Павлу Автономовичу Пильгуну

и его поколению посвящается

 

Уверуй, что все было не зря:

наши песни, наши неимоверной тяжести победы, наши страдания —

не отдавай всего этого за понюх табаку…

Мы умели жить.

Василий Шукшин

Кто полагает, что писать о близком человеке легко, — пусть попробует.

Любовь к герою не только мешает объективности повествования, она чревата и мучительным косноязычием. Поэтому начну просто.

Папе — 94 года. Так долго в его роду не жил никто: ни отец, что завершил Вторую мировую войну на Тихом океане, ни дед, который воевал в Первую мировую на Западном фронте, ни прадед, который со своей большой семьей переселился из Киевской губернии в Приморье в 1905 году.

У кого еще и спросить о смысле жизни:

— Папа, умение жить — в чем оно?

— В согласии.

— В согласии с чем?..

Он неспешно, как все долгожители, переводит на меня взгляд.

— Я же сказал: с совестью.

 

Глава первая

МАЛЬЧИШ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ

Перебирая родительский бордово-бархатный альбом, всегда задерживаюсь на двух фотографиях. Первая — год 1949-й: папа — курсант Владивостокского высшего мореходного училища. Маленький, чернявый, худой, больше похожий на юнгу в морской парадной форме. И такой счастливый! Вот так, светясь от макушки до пяток, улыбался артист Петр Алейников, незаходящая звезда советских фильмов.

Вторая — год 1953-й: они с мамой только сыграли свадьбу. Никаких костюмов с бутоньерками в петлицах: июль, жара, на молодом муже — летняя рубашка и полотняные брюки. И опять такой — «в сто сорок солнц» — свет во всем облике, такая молодая страсть и гордость, такая сила жизни… Понимаешь, что это и есть счастье, которое переполняет. Такое не сыграешь никогда.

Я к чему? Вот эти улыбки, которые мы помним по плакатам и фильмам советской эпохи, — они в самом деле были. Не одна я родилась в стране «героев, мечтателей и ученых». Не одна я читала «Сказку о Военной тайне, Мальчише-Кибальчише и его твердом слове». Не одна я гордилась своей страной и верила в будущее. Верила во многом благодаря отцу.

Потому что его вера не была слепой: она оплачена, выстрадана всем детством и юностью. Всей жизнью, которая ставила перед ним задачи, казалось, невыполнимые.

 

Задача 1: стать главой семьи в десять лет

 

Деда моего, Автонома Сильверстовича Пильгуна, в июле 1941 года призвали в пограничные войска. Папа как раз окончил третий класс, их вывезли всей школой на прополку овощей. Там, на поле, и застала война…

— Отец меня Пашей всегда называл, а тут привез домой и на крыльце сурово так говорит: «Павел, оставляю семью на тебя. Ты теперь старший. Постарайся всех сберечь». И в глаза мне смотрит. А мне страшно до слез. Но понимаю: плакать нельзя, уже взрослый.

Есть поговорка: «На войне детей не бывает». Это верно, ибо само сближение этих слов противоестественно. Те, чье детство пришлось на военные годы, должны были расстаться с ним в полном смысле слова: с игрушками, сказками, шалостями, смехом и праздниками.

Вот и мой папа, только перешедший в четвертый класс, стал главой семьи, где кроме него была больная мама, старенькая бабушка, старшая сестра и трое малолетних братьев. Володьке, самому младшему, еще года не было. А сестру, четырнадцатилетнюю Люсю, которая могла бы стать опорой и помощницей, забрали в город учиться на токаря. Домой она не приезжала: всю войну проработала на станкостроительном заводе без отпусков.

Хозяйство — огород в пятнадцать соток, дом на две комнаты с кухней и корова — легло на детские, еще такие узкие и угловатые плечи… За один день хозяином быть не научишься, а времени на раскачку не было. Начинают с братом-первоклассником Серегой пилить дрова. Пила длинная и тупая, наточить некому. Она извивается, визжит, как пойманный поросенок, не идет ни в какую. Брат тянет ее к себе, папа — к себе, ругаются. Сережка плачет. С трудом распилят чурку, а как поколоть? Опять силенок не хватает. Но топить печь надо, варить еду надо. Мама с утра до ночи на работе в совхозе.

Ну, это все ладно: главное, крыша над головой есть, картошка в подполе, молоко свое. Только вот корову надо сеном обеспечить.

— Коса в два раза выше меня. Тяжелющая… В первый раз поехал я на островок среди реки, накосил хорошей сочной травы, так радовался. С мамой сгребли ее, сложили стожок. А когда река замерзла, я запряг корову и поехал за сеном. Глядь — а его нет. Потом сказали, что соседний совхоз забрал. Его земля, он и забрал.

— Да как так?! — я даже диктофон роняю от неожиданности. — И что ты сделал?

— Ну что? Пошел к директору нашего совхоза. Он развел руками: ничем не могу помочь, все по закону. Но адрес записал и пару саней сена нам привезли. Кое-как до весны перебились. Потом я стал уже возле Медвежьей сопки косить.

— Это далеко?

— В один конец километров двенадцать.

Значит, в оба — двадцать четыре.

«Коса меня в два раза выше»… Помню я эти косы, что висели в дедовом сарае. Мне они казались неподъемными. И опасными. Трогать их ребятне запрещалось: острые, как жало. Пытаюсь представить, как мой папа волок ее на рассвете до лодки, потом греб на островок, потом мучился, пытаясь управиться с косой и высокой — в его рост — травой. И как радовался, что стожок таки накосил, корову сеном обеспечил: мужик!

Всю войну ели суп из картошки. Без мяса, понятно. Еще из лебеды и крапивы бабушка варила борщ, приговаривая: «Тештеся, що не беженцы, що у своий хати» (Радуйтесь, что не беженцы, что в своем доме).

А бывали дни, когда на одной лебеде сидели.

Выручала рыбалка. Едва сходил лед, папа с близнецами-соседями, Яшкой и Сашкой, запрыгивал в лодку-плоскодонку. Гребли вдоль берега и на мелководье, неподалеку от омутов, ставили переметы. Налимы по весне шли дружно, косяками. А когда вода прогревалась, в окрестных озерах ловили на удочку карасей и бычков.

— Бычка, его просто так не поймаешь. Надо удочку все время подергивать, дразнить его, чтоб хватанул. Пока крючком по голове не стукнешь — не схватит. Они ловятся, когда вода тихая и дно видно. Вкусная рыбка, бабушка ее на печке сушила, и мы грызли, как сухари.

— А сладости? Хоть какие-то были?

— Сахара не видели всю войну. А вместо конфет бабушка сушила кусочки тыквы, морковки, свеклы. Самые полезные витамины! Только они быстро кончались, после Нового года уже ничего не было.

Хлеб в поселок привозили утром и давали по 250 грамм на человека. Чтобы отоварить карточки, папа вставал в три часа ночи. В очереди стоял часов пять в среднем. Как раз до школы.

— До сих пор помню, как хлеб в магазине нарезали. Аккуратно, острой ножерезкой, чтобы не было крошек… А больше ничего и не было. Смотришь на голые полки и вспоминаешь: «Вот тут до войны батоны укладывали поленницей, вон там стояли деревянные лотки с кусковым сахаром и конфетами, а здесь, в центре, — пирамиды сгущенки…» И так все четыре года.

По выходным он с Яшкой подрабатывал в пекарне, дрова заготавливал. На лодке поднимались вверх по течению километров на шесть, потому что ближе не было ничего подходящего.

— Подходящее — это что?

— Коряги. Лес и даже бревна на берегу трогать было нельзя. Вот мы с ним коряги ловили в воде, затаскивали на лодку. Потом надо было их поколоть, нарубить и сложить в кубы. Потом грузили на подводы. Нам давали по булке хлеба за кубометр.

Еще раз: двое детей ловят мокрые скользкие неподъемные коряги за несколько километров от дома. Одолевая течение своенравной таежной реки. Эти коряги затаскивают в лодку, спускаются до поселка. Сушат, рубят (кто-нибудь пробовал рубить всю в узлах корягу — она же каменная!), потом складывают в кубы. Грузят на подводу, везут в пекарню. Два худых голодных пацаненка, потому что в подростковый возраст они войдут через несколько лет.

Так вот: за пару дней каторжных работ получают они по булке хлеба. Который семья съедает, даже не почувствовав.

— А еще я табак выращивал, — папа вдруг заходится клокочущим кашлем. Одолев приступ, еле слышно продолжает: — Он как помидор высотой, а листья — как у подсолнуха. До осени рос, потом я его срезал, мелко рубил в корыте, высушивал и делал махорку. И бегал продавать на станцию. Там военные эшелоны останавливались, солдаты охотно брали.

Летом всей семьей собирали ягоды. Понятно, не для себя — для заготовительного пункта. Все шло на фронт. Папа еще подрабатывал на заготовках дикого лука, черемухи, шиповника.

Два лета отработал пастухом.

— Это я уже маленько постарше стал, тринадцать мне стукнуло.

— Трудно быть пастухом?

— Трудно… — Папа опять надолго уходит в себя. — В любую погоду, едва рассвело, надо стадо собрать по дворам. Сорок коров. И до самой ночи с ними. Вся деревня вскладчину нанимала пастуха с мая по октябрь. Его по очереди кормили. Вечером мои малые, Витька с Володькой, всегда встречали у околицы вопросом: «Поисть принес»? Их голодные глаза и сегодня помню… Без своей коровы, наверное, не подняли бы мелкоту. Все-таки молоко было, а пару раз она телят принесла.

Вспоминаю теленка из своего лесозаводского детства: большеглазого, широколобого, с длинными белыми ресницами и мордочкой, вымазанной в молоке.

— Телят сдавали в совхоз?

— Зачем? Сами забивали.

Растерянно молчу. Жалко…

— «Сами» — это как? Кого-то звали?..

— Пастух приходил. А я на подхвате.

— А-а…

— Ну что? — хмурится папа. — Я один мужик в семье. А есть хотели все. Надо было… — И после долгой паузы признается: — Я сперва не мог ни куска проглотить: рвало.

Опять молчим долго и трудно. Я все понимаю, но состыковать не могу. Ну не умещаются в кадре эти двое: теленок и папа. Да, дети войны рано обретали жестокий взрослый опыт. Да, на войне им случалось и людей убивать. Но то — врагов. А тут — ребенок коровий. С белыми ресницами и мордочкой в молоке. С другой стороны — свои братья. Трое с одним вопросом: «Поисть принес»? Вот как?.. Никто в семье не задумывался.

Вздохнув, перевожу разговор.

— А вот эта история с сеном — самое обидное, что случилось за войну? Или были моменты еще горше? Какой день войны стал для тебя самым черным?

— Когда я в школе руку сломал. На лестнице мальчишки толкнули, я упал. Это в шестом классе было. С Яшкой пешком дошел от школы до больницы. Не помню, километра два. Врач позвал истопника, велел принести два тонких полена. Наложил мне шину, примотал. Около месяца я так ходил. Оказалось — срослось неправильно. Снова руку ломали и шину накладывали. А рука-то правая. Рабочая… Было больно. А главное — тяжело, что помогать маме не мог.

— Расскажи про маму.

— Мама… Любовь Ивановна ее звали. Родом с Полтавской губернии. Семья была казачья, зажиточная, по нашим меркам. Но учиться маме не пришлось, осталась неграмотной.

— Каким человеком она была?

— Надежным. Душевным. Много трудилась. Чуть не померла в войну.

Да, об этом мне рассказывали. Бабушка страдала астмой и стенокардией — или, как ее в народе называли, грудной жабой. Лечилась травами, но приступы мучили часто. А к концу войны начала отекать. Называлось это — пухнуть от голода. Ноги у нее стали стеклянными: видно было, как кровь по жилам течет. В обмороки падала прямо на работе. Да только в войну этим кого удивишь? Приходила в себя, пила воду и — снова работала. То в пчелосовхозе, то в плодоовощном колхозе. С темна и до темна. Сегодня понимаю, как сжималось и рвалось из груди больное сердце моей бабушки. Особенно после смерти ее мамы, которая присматривала за младшими, варила еду, доила корову, копошилась на огороде. И вдруг тихо слегла осенью 1942 года — и через день ее не стало. Что дальше делать? Как, работая от рассвета до заката, накормить, уберечь от болезней и напастей четверых детей?

Не оттого ли всю жизнь бабушка Люба относилась к своему старшему сыну по-особому: любовно, гордо, уважительно и даже как-то трепетно?

Слушая папу, не сразу замечаю, что старый и очень больной человек рядом со мной исчезает. Я вижу мальчика в отцовских рыжих кирзачах, натянутых на три пары портянок и все равно хлябающих. В коротком пальтишке, купленном еще в довоенную счастливую пору, когда он пошел в первый класс. В бесформенной ушанке, пережившей все снега и дожди военного лихолетья, спадающей то на правый глаз, то на левый. Худого, семижильного, бесстрашного и улыбчивого мальчишку, который каждый день ложился за полночь и через пару-тройку часов просыпался, чтобы начать труды нового дня. И как нестерпимо хочется по-матерински его обнять и шепнуть: «Спи, мой хороший, спи… еще рано».

Помню время, когда в Лесозаводске за большим столом в летние вечера собиралось двенадцать человек: бабушка с дедушкой, мои родители, тетя Люся с мужем, папины братья со своими женами. А мы, девять двоюродных братьев и сестер, крутились рядом, как мальки на мелководье. Было шумно, весело, сытно, дружно.

Сберег-таки папа всех…

А какой ценой — знал только он один.

 

Задача 2: быть отличником и… бросить школу

 

Слушаю его, слушаю… Все-таки дети войны — не возрастная категория, а нравственная. Дети, которые стремительно взрослели, сжимались в недетском горе от «похоронок», а значение слов «Все — для фронта, все — для победы» открывали раньше, чем тайну первых слогов в букваре. И учились, поражая взрослыми вопросами своих учителей.

— Пап… когда ты успевал учиться?

— По ночам.

Вот! Эту фразу я слышу от него, сколько себя помню. Начальную школу папа окончил с похвальной грамотой. Да, у него была светлая голова, и он все хватал на лету. Но как учиться с вечным недосыпом и лютой усталостью, от которой и взрослые валятся с ног? Ведь после смерти маминой мамы к его бесчисленным делам добавились и уборка, и варка, и стирка, и дойка коровы… Раскисшие от дождя грядки, пахучий навоз, покосившаяся изгородь, тяжелые чугуны… Какая тут учеба, хоть бы до конца дня дотянуть.

И вообще учиться в войну — это как? Ведь ничего не было. Ни-че-го. Учебники только в начальных классах, а дальше — лови и запоминай слова учительницы. При этом она — одна на четыре класса, которые учатся одновременно, только сидят за партами в разных углах большой комнаты. По три-четыре парты на угол. Не было не то что тетрадок — даже серой оберточной бумаги: она закончилась к концу первого года войны. Писали диктанты и контрольные на довоенных пожелтевших газетах, между строк. Кляксы из чернильниц-непроливаек сажали часто: то перо засорилось, то чернила жидкие. Эти кляксы убирали пальцами, так что все руки были в диковинных разводах. Такое вот «тату» образца 1941–45 годов… Иногда чернила делали сами из сажи, которую разводили теплой водой. Главное, объяснял папа, чтобы воды много не было, а то снова клякса сядет. Еще писали химическими карандашами, которые старательно слюнили. Естественно, языки тоже были в синих «татуировках».

Электричества не было. Делали коптилки из консервных банок и при них учились. Керосин экономили. Просили у военных бензин и старательно солили его.

— Солили?!

— Да, чтобы не взрывался. Но при коптилках мы сидели только зимой, когда дни совсем короткие. А так в школе была одна смена.

День Победы папа встретил в седьмом классе. Во время урока заглянул директор, позвал учительницу. И вдруг она, такая строгая и сдержанная, закричала за дверью тонким девчачьим голосом: «Ура-а!» И вернулась в класс, помолодев лет на двадцать. А директор, опершись единственной рукой на спинку стула, сказал негромко, но очень четко, словно диктуя предложения:

— Ребята! Война закончилась…

Конечно, все подскочили. Конечно, тоже кричали «ура», свесившись в распахнутые окна. А потом под весенним коротким дождем побежали на площадь. На митинг пришли все, кто мог ходить. Выступали руководители района. Директор МТС на трибуну вышел, но говорить не мог: плакал… У него оба сына погибли на фронте, а его на войну не отпустили: на броне был, комбайнеров из девчат готовил.

— А твой отец? Когда он вернулся?

— Через год, в 1946-м. Он всю войну на границе служил, в Гродековском погранотряде. Там и схлестнулся в боях с самураями в июле 45-го года.

В августе уцелевших пограничников высадили с моряками-десантниками на Южном Сахалине. После войны дед Автоном остался на острове еще на год: надо было поднимать леспромхоз в Тоехаре. Это будущий город Южно-Сахалинск. Только в апреле сорок шестого вернулся он в Приморье за семьей.

— Я в то время не учился, поехал его встречать.

— А не учился почему?

— Очень тяжело было в семье.

Служил старшина пограничных войск Автоном Пильгун, как и тысячи других солдат, по призыву, который затянулся из-за войны. Офицерам пособие платили, а сержантам и старшинам — нет. Так что помочь жене и детям он ничем не мог. На Сахалине зарплату ему тоже задержали почти на полгода.

Вот и пришлось моему папе бросить школу. Летом пас коров, а зимой в пекарне работал. К этому времени и своей коровы не стало. Самый тяжелый был год из всех, самый голодный…

— Что отец привез из гостинцев?

— Что-то привез малым… петушков сахарных, по-моему.

По воспоминаниям тети и бабушки, дед привез чемодан с… патефоном, купленным на зарплату. И грампластинки к нему. Для большой голодной семьи это был шок. Смотрели на чемодан. Дед так загадочно улыбался. Гадали робко: наверное, тушенка, печенье, даже, может быть, сахар… А там — шеллаковые пластинки. Бабушка потом смотреть на них не могла до конца жизни.

 

Задача 3: мечтать… и действовать

 

На Сахалин уехали той же осенью. Собрались, наконец, всей семьей, даже сестра уволилась с завода. Приехала домой — худенькая, прозрачная, одни глаза на лице. Мама плакала, глядя на нее.

Сели они, семь человек, во Владивостоке на пароход. Сказано было взять продуктов на трое суток, а шли до Сахалина неделю: судно старое, в дороге каждый день случались поломки.

Ну что, не впервой было голодать…

Зато этот рейс стал поворотным моментом в судьбе папы: он впервые увидел море. Каждый день приходил на мостик, чтобы смотреть, как работают штурмана. Часами стоял у порога, как завороженный. Говорят, призвание не находят, его вспоминают. Душа перестает искать и метаться, обретая цель, ради которой воплотилась на земле. Верно сказал Валентин Распутин: «Призвание — это задание на жизнь».

Капитан и старпом заметили, что подросток не просто любопытствует, а тянется к штурвалу, как стрелка компаса к северу. Разрешили находиться на мостике, хотя это было и против правил. Отвечали на его вопросы, сами интересовались, кто да откуда. Так неделя и прошла.

В Корсакове на прощанье капитан подарил ему газету «Красное знамя» с объявлением о наборе во Владивостокское высшее мореходное училище:

— Смотри, Паша, у нас во Владивостоке высшую мореходку открыли. Учись как следует — может, и судьба тебе стать моряком.

Так у мальчишки, вчерашнего пастуха, который мечтал досыта наесться и вволю выспаться, появилась еще одна мечта: стать капитаном.

Из Корсакова на поезде отправились в Южно-Сахалинск. Дорога шла вдоль берега, заваленного рыбой. Красной! Крупной! Еще живой! Была пора нереста, поэтому рыбы в магазине и на рынке было навалом. Да и консервов полно на полках, не то что в голодной Кировке. Зарабатывал дед по тем временам прилично, и жить сразу стало легче.

Квартиру Пильгунам дали в бывшем японском доме. Он был одноэтажный, на две квартиры. Какой-то нерусский и непрочный даже с виду: сколочен из старых досок, обшит фанерой. Когда наступили холода, температура в доме упала до десяти градусов. Печка-буржуйка стояла прямо в комнате, но почти не грела. Спали на большом самодельном топчане всемером, малышей укладывая в центре и укрываясь всем, что было в доме. «Как на фронте», — коротко оценил дед.

— А многоэтажные дома на Сахалине были?

— У нас в поселке — нет. Сугробы были многоэтажные, выше домов.

Пурга заметала улицы по самые крыши. Папе по утрам то и дело приходилось вылезать через форточку, чтобы откопать дверь. Он нырял с головой в рыхлую снежную глубину, брат подавал из окна лопату. Когда дверь, наконец, открывалась, они с отцом прорубали в снегу коридор на улицу. Он был выше человеческого роста. Зато за водой ходить не надо: зачерпнул полное ведро чистейшего снега, растопил на печке — и ставь чайник. Еще один плюс: когда дом заметало, по комнатам переставали гулять сквозняки, и в квартире теплело. А уж младшим братьям было раздолье: какие только тоннели и пещеры они не прорывали в снегах! Один раз младшего, Володю, даже потеряли в этом лабиринте, еле нашли.

Пытаюсь представить, как в узкую форточку ныряет подросток, одетый в свитер и толстые шаровары. Это ж каким худым надо было быть в пятнадцать лет?

— Долго вы жили на Сахалине?

— Ровно год. Летом 1947-го возвратились в Приморье, в Лесозаводск, там отец нашел работу и жилье.

— А школа? Ты два года пропустил?

— Почему? Восьмой класс я окончил на Сахалине.

Там же он вступил в комсомол. Учиться было намного легче: в доме — электричество, в школьной библиотеке — учебники. С материка привезли новые карты, тетради, таблицы всякие, даже глобус. Да и времени на учебу больше появилось. Восьмой класс окончил без троек. Сначала, правда, были проблемы с английским. До этого немецкий язык учили, а тут пришлось штурмовать другую речь. Папа готовился по учебнику и ходил на консультации в школу. В первой четверти у него был «неуд», а в конце года — «пятерка».

Сахалинские вьюги, из-за которых сегодня занятия отменяют на неделю, папа в расчет не брал: выбрался на улицу — значит, можно в школу идти. Всего-то пару километров…

В Лесозаводске он пошел уже в девятый класс и вскоре был избран комсоргом школы. Тогда в моде были соревнования на лучшего ученика и… он опять «штурмовал».

— Зачем? Ты же и так хорошо учился.

— Мне нравилось быть первым.

— Это я поняла… А вот скажи: драться тебе приходилось?

— Ну а как же! Подростки и парни в деревнях ходили «стенка на стенку». И я с ними.

— А когда стал взрослым, дрался?

— Нет. Разводил драчунов. Мне удавалось уговорить.

Природа не наделила папу громким «командным» голосом. Но его отличала особая тихая сила, тот стержень, который с малых лет делает мальчика мужчиной и чувствуется без слов. А умение прекращать дикий ор и заставить себя слушать в моем отце отмечали самые разные люди.

Но откуда в нем неукротимое стремление победить?

— Папа, ты успевал что-нибудь читать, кроме учебников?

— Как же без книг?! Успевал… «Как закалялась сталь» перечитал дважды. Гордился, что герой книги — мой тезка. Еще «Повесть о настоящем человеке», «Тараса Бульбу». Суворова читал: «Науку побеждать».

…Выучить за полгода незнакомый язык на «отлично». Поставить цель стать капитаном — и добиваться ее, учить морские термины на английском по маленькому разговорнику, привезенному отцом из Владивостока. Делать специальную японскую гимнастику, чтобы развить ловкость и выносливость… ну и чтобы подрасти хоть немного, потому что испытания, перенесенные в детстве, давали знать о себе.

К семнадцати годам мой папа умел все: чинить обувь, драить полы, делать табуретки, доить корову, варить борщ, разжигать костер одной спичкой, лечить обмороженные руки, успокаивать младенцев и разговаривать с огромными злыми псами…

Его поколение нарекли детьми войны. На самом деле они были детьми Победы и гордились своими отцами, завоевавшими право на будущее. Теперь это будущее предстояло построить.

 

Глава 2

ПАРОЛЬ ПОКОЛЕНИЯ: НАДО!

Школу он окончил в 1949 году с золотой медалью. Все советовали учиться дальше. Но как учиться, если денег нет ни на проезд, ни на жилье, ни на питание? Единственный выход — поступить в вуз на полное государственное обеспечение. Во Владивостоке таких было два: Тихоокеанское высшее военно-морское училище и Владивостокское высшее мореходное. Папа выбрал второе.

— Какой рост у тебя был в годы войны?

— 155 сантиметров. Это когда я поступал, измерили.

— Так ты поступал, тебе уже 18 лет было!

— Ну да.

— А до этого какой рост был?

— А я откуда знаю? Поменьше, конечно.

 

Задача 4: стать с фронтовиками наравне

 

Поступление началось с катастрофы: папа не прошел медкомиссию. При малом росте обнаружили еще и дефицит веса.

Всю войну не плакал, а тут…

Но, видно, были у судьбы на него свои особые планы: в коридоре столкнулся с Александром Борисовым, начальником училища.

— А, медалист! Что, задробили? — сразу догадался рослый и басовитый Борисов.

Папа кивнул, опустив голову.

— Ну, я тебя предупреждал: могут. Ладно, пойдем.

Главный врач медсанчасти развел руками:

— Александр Владимирович, вы же сами видите… не потянет он наши нагрузки. Не по-тя-нет!

— Еще ка-ак потянет, — в тон врачу протянул Борисов с высоты своего роста. — Берем. Под мою ответственность. — Обернувшись, он подмигнул замершему абитуриенту. — Ну что, Пильгун, не подведешь меня?

— Ни за что! — заверил папа.

У молодого морского вуза, курсантом которого он стал, история была не очень долгая, но корни — крепкими, уходящими в дореволюционные времена. Владивостокское высшее мореходное училище появилось на карте Приморья в марте 1944 года по решению Государственного Комитета Обороны. До этого в белокаменном здании на Эгершельде располагался Владивостокский морской техникум. А он, в свою очередь, был продолжением Александровских мореходных классов, основанных указом царя Александра III в 1890 году.

Именно Александровские классы, а затем Александровское училище дальнего плавания проложили курс Дальневосточному торговому флоту России вокруг всего земного шара.

Ибо «плавать по морю необходимо». При любой власти.

Обратите внимание на год создания ВВМУ: 1944-й.

До конца великой войны оставалось более года — а советское правительство уже думало о будущем. Было решено создать три морских вуза: в Ленинграде, Одессе и Владивостоке.

Так думают — и действуют, — когда уверены в победе…

Папа приехал во Владивосток с шестью одноклассниками. Поселили их в самом центре, в старинном краснокирпичном здании. Питались абитуриенты за свой счет, то есть в основном хлебом. Им к такому рациону было не привыкать. Зато исходили весь город, не похожий ни на один другой. Дышали морем, благо оно открывалось с любой сопки. Все равно готовиться условий не было. Ни учебников, ни пособий…

— Это как? Все в голове держали?

— Если было что держать. Жили мы в зале на пятьдесят человек. Какая тут подготовка?

— Ну а ты? Помогал?

— Конечно. Ко мне многие обращались.

Между тем вступительные экзамены были непростыми. Сдавали русский, английский, математику, физику и географию. Папа и еще два медалиста, пока шли вступительные экзамены, работали «репетиторами» до глубокой ночи. Особенно часто обращались к ним взрослые парни, которые поступали после армии. Были и те, кто воевал.

Золотая медаль давала право поступления в высшие учебные заведения без экзаменов. Но отец решил сдавать наравне со всеми.

— Почему?!

— Поспорил с одним… местным. Здоровый был, черт, и наглый. Слонялся по залу и от скуки задирал всех, кто меньше его и младше. Ко мне тоже привязался: «Какой ты медалист, деревня? Посдавал экзамены безграмотным теткам и строишь из себя отличника». Меня взяла обида за моих учителей. А он стоит ухмыляется… «Ладно, — говорю. — Завтра вместе идем сочинение писать. Посмотрим, кто из нас безграмотный».

— Ты даешь… Ну и? Сдал сочинение?

— Я все экзамены сдал. А как по-другому? Все следили за нашим поединком: абитуриенты, экзаменаторы и сам Борисов. Все я сдал на «пятерки», только за сочинение «четыре» поставили.

— А этот?..

— Срезался на математике.

После мандатной комиссии первокурсников оставили в том же зале. Только остригли наголо, выдали обмундирование и сводили в баню.

Училище хоть и готовило торговых моряков, но распорядок дня был военный, жесткий: подъем в шесть утра, построение в семь-тридцать. Потом строем по любой погоде шли в училище. Километра четыре, может, чуть больше. Ну а что такого? Особенно для мальчишки, который бегал косить траву за двенадцать километров от дома.

— Все же трудно было: режим, наряды, построения?

— Да нормально все, — чистосердечно отвечает папа. — Режим мы воспринимали как должное: так надо. К тому же нам интересно было.

Допустим, зубы им тоже приходилось стискивать. На втором курсе роту переселили в другое общежитие, возле порта. Оно было ближе к училищу, но зимой почти не отапливалось. Курсанты спали в шинелях, бывало, утром волосы примерзали к подушке… Но разве на Сахалине было теплее?

Интересно другое: при всех бытовых неурядицах процент успеваемости у папиной роты был не просто хорошим — очень высоким. Четыре целых шесть десятых балла. И это тоже понятно: для большинства курсантов, детей рабочих и крестьян, учеба в училище была единственным шансом получить высшее образование и увидеть мир. Так что агитировать или наказывать было некого: все они, говоря современным языком, были отлично мотивированы.

С особым удовольствием и забавной обстоятельностью папа рассказывал, как их кормили. Ведь не только у него, у каждого второго первокурсника был дефицит веса.

— Обед всегда из трех блюд. На первое — флотский борщ. Потом макароны по-флотски, картошка, рыба жареная. Реже — котлеты. Еще масло сливочное на завтрак выдавали: 25 граммов. Его дежурный по столовой развешивал. Готовили нам гражданские повара. А все остальное делали курсанты: накрывали и убирали, посуду мыли, картошку чистили. Еще нам рыбий жир давали. Дежурный получал трехлитровую банку у начальника медсанчасти, и мы в кубриках выпивали по полстакана утром и вечером. Борисов следил за нашим питанием лично.

Об Александре Борисове стоит сказать особо. Главного «отца-командира» курсанты за глаза называли Саша. В этом обращении сквозило искреннее уважение и непоказная мальчишеская любовь. Некоторые курсанты, пришедшие с фронта, были даже старше начальника. Но заботился он о них как отец, и авторитет его был непререкаем. Борисов, последний директор Морского техникума и первый начальник Владивостокского высшего мореходного училища, принял командование в самое трудное время, военное и послевоенное. Все давалось-добывалось с великим трудом: учебники и оборудование, мастерские и кабинеты, организация плавательной практики и многое другое. В том числе — теплое обмундирование и нормальное питание для курсантов.

Все требовало нечеловеческих сил и нервов. А еще — педагогического таланта, интуиции и… любви к этим подранкам войны, безотцовщине в обносках, из которой предстояло вырастить капитанов, старших механиков, руководителей портов и пароходств. К чести молодого начальника, он со всеми задачами справился.

Придет время, и мой отец во многом повторит судьбу наставника. Даже в том, что первые курсанты Владивостокского мореходного училища будут за глаза называть его Пашей. С непоказной мальчишеской любовью…

— Чем тебе запомнился Борисов?

— Он был настоящим человеком. А еще — отличным преподавателем, вел у нас теорию устройства судна. Занят был круглосуточно, мы даже не знали, когда он спит. Вот и экзамены ему у нас порой приходилось принимать ночью.

— Ночью?!

— Да, с полуночи до трех часов, а то и до утра. Другого времени у него просто не было. Очень переживал за курсантов, но виду не подавал.

— Правда, что он всех вас знал по фамилиям и именам?

— Всех он не мог знать. Нас несколько сотен было. Но знал многих.

— Что тебе хотелось перенять у него?

— Решительность и неутомимость. Требовательность и знание дела. Внимание к людям и особенно — к курсантам. Чтобы справедливость была на всех уровнях.

Здесь ключевое слово — справедливость…

 

Известно, что учителей не выбирают: «Когда созреет ученик — учителя найдутся сами». Папа всегда подчеркивал, что ему везло на учителей. И в школе, и в училище, и в жизни.

Да, учителей не выбирают. Другое дело — умеют ли их слышать.

— Курсанты старше вас в роте были?

— Были ребята после армии, даже фронтовики.

— Как они относились к вам? Дедовщины не было?

— Да мы слова такого не знали: «дедовщина»! — фыркает папа. — Нормальные были отношения. Армейцы нас опекали, учили. Могли, конечно, и подзатыльник дать, если заслужил. Поэтому обид не было.

— Ты за себя говоришь? Или за всех?

— За себя, в первую очередь. Хотя мне подзатыльников не давали. Я никогда не комплексовал, что физически кого-то слабее и ниже ростом. Настоящая сила человека в другом.

— В чем?

— Например, в отказе делать то, что ты считаешь несправедливым. Или нечестным.

Все ему нравилось в училище. А особенно — курсантское братство и то, что он, младший по возрасту, был на равных с фронтовиками. Видно, что-то они в нем чувствовали такое…

 

Задача 5: даешь интересную жизнь!

 

Свободного времени не было совершенно. Его и на учебу-то едва хватало. Строевые занятия, наряды, строительные работы… И плюс — работа общественная, которая отнимала времени больше, чем вся учеба вместе взятая. Но вот что интересно: отец никогда не говорил о рутине и усталости. Значит, это нечеловеческое напряжение не воспринималось им как обязаловка. Значит, что-то давало душе взамен…

— В чем суть работы комсомольского организатора? Если кратко…

— Если кратко, — усмехается папа, — в том, чтобы убедить курсантов делать что-то, кроме учебы.

Ну конечно.

«Курсант — это Колоссальная Универсальная Рабочая Сила, Абсолютно Не желающая Трудиться». Сколько поколений «курсачей» заучивало эту бурсацкую истину прежде, чем основные положения Устава? Честно говоря, я и сегодня не имею понятия, как доказать курсанту, что времени, которого нет, на самом деле хватит на все. Но… у папы получалось.

Скажем, не хотела его рота пополнять училищный хор. Наотрез. Но в кубриках-то парни пели под гармошку. И папа с ними пел. Голос и слух у него были хорошие, перенял от мамы-украинки. Так, между «спевками», по одному, по двое уговаривал ребят пойти на репетицию — просто послушать, как другие поют. В том же русле действовали и его коллеги с других факультетов. «Заговор комсоргов» имел успех: год спустя училищный хор гремел на весь край, а через пять лет стал академическим. Сто человек пело на сцене!

Песни из хорового репертуара мы часто слышали дома: за каким-нибудь делом отец напевал «Темную ночь», или «Вечер на рейде», или «Заветный камень»… много всего. К песням мы еще вернемся.

Спорт, конечно, всегда был в чести: гребцы, пловцы и яхтсмены занимали призовые места не только на краевых соревнованиях, но и на всесоюзных. Только вот нюанс: льгот в учебе им не полагалось, даже чемпионам СССР. Пропустил занятия — наверстывай…

По выходным курсанты половину дня отрабатывали на строительстве училища. С каждым годом все острее была нужда в новых общежитиях и учебных корпусах. Но денег, как всегда, выделяли мало, а строительных кадров не давали вообще: дефицит! Поэтому командование решило возводить новые здания методом «народной стройки», силами преподавателей и курсантов. В народе этот метод пахоты после рабочего дня либо в выходные называли «горьким» или «горьковским», поскольку инициатива пошла по всей стране из города Горького. Хотя в нашем случае мне ближе кадры из «Педагогической поэмы» Макаренко, где веселые чумазые колонисты-горьковцы строят светлое будущее на территории бывшего монастыря…

Зимой чистили городские улицы после снежных буранов. Это километра два дорог от училища до вокзала. Осенью помогали собирать урожай в подшефных совхозах. Докерам весь год помогали разгружать пароходы в торговом порту. Все эти бесчисленные «помощи» находились в зоне ответственности комсоргов. Которые, повторим, выступали не только организаторами, но и активными участниками всех «внеучебных» дел.

Со второго курса папа стал Сталинским стипендиатом и оставался им до самого выпуска. Размер его стипендии в шесть раз превышал обычный. И все, включая однокурсников, признавали, что это справедливо: попробуй на деле совместить отличную учебу с активной общественной работой…

Ясно море, дневного времени ему не хватало, приходилось готовиться к семинарам и зачетам после отбоя.

— Пап… вот смотри: у тебя все пять лет были сверхнагрузки. Что помогало с ними справляться? Закалка военного детства или азарт молодого самолюбия?

— Все вместе, — пожимает плечами отец. — Просто спать приходилось меньше.

— Сколько? — смеюсь я. — Часа три-четыре?

— По-разному было… Если надо — совсем не спал. И потом, я был не один такой.

— Но ведь нельзя только учиться и работать, работать и учиться. Танцы-то у вас были?

— А как же! — на лице папы мелькает улыбка. — Был портовый клуб имени Авраменко. Там каждый выходной наши факультеты проводили вечера по очереди. Играл духовой оркестр училища, каждый факультет готовил свою развлекательную программу… Но! Главной задачей всегда оставалась учеба. Да, мы были молодые-горячие, но уже знали, что море не терпит лентяев, трусов и нытиков. Нас учили настоящие капитаны, участники «огненных рейсов». И не только основам судовождения, но и смелости, выдержке, находчивости…

— А чувству юмора?

— Ну, это само собой.

 

Задача 6: пройти «ходовые испытания»

 

Главным событием курсантских лет отец назвал плавательную практику. У будущих штурманов она началась сразу после зачисления. На учебном судне «Полюс» неделями ходили по Японскому и Охотскому морям. Занимались судовыми работами, проводили шлюпочные занятия, стояли вахты… Все «как у больших».

Стирку на судне устраивали тоже по-морскому: грязную робу обматывали веревкой и выбрасывали в иллюминатор. Судно идет, одежда стирается. Опять же экономия пресной воды.

— И очень хорошо отстирывалась, — заверяет папа. — Если, конечно, достать ее вовремя. А то одни клочки могли остаться…

Жили в кубрике на двадцать пять человек. Сменялись через восемь часов, отстояв четырехчасовую вахту. Вообще-то для практикантов предусмотрено было другое расписание, полегче. А на деле их нагружали так, что даже отец признавал: было тяжело. Приходили с вахты, падали и спали как убитые.

Не раз попадали в многодневные жестокие штормы, узнали, что такое килевая и бортовая качка. По возвращении во Владивосток шесть человек подали рапорты об отчислении: морская болезнь не пощадила даже отличников.

— А были минуты веселые? Или одни авралы запомнились?

— Все было. Под конец практики на судне кончилась вода. Умыться было нечем, не то что душ принять. Июль, жара. Море кругом, куда ни глянь… и безводье. Хорошо, Владивосток уже был рядом. Курсантам разрешили искупаться. Встали мы на рейде возле Русского острова. Парни выскочили на раскаленную палубу и попрыгали в море.

Да… Вот оно, счастье.

После третьего курса случилась еще одна «история с географией». Точнее, с практикой. На Сахалине папу и двоих однокурсников списали. Они сели на пароход до Владивостока. Денег при себе ни копейки, но парни хранили спокойствие: старпом должен был поставить их на довольствие. А он… забыл. Трое суток пришлось питаться хлебом и «профсоюзным маслом». Так горчицу в те годы называли, она свободно стояла на всех столах. Вот ее ребята намазывали на хлеб и кипятком эти бутерброды запивали.

Можно, конечно, опять помянуть «закалку голодного детства», но…

— Это же был косяк старпома. Почему он не разобрался, не поделился, в конце концов, своим пайком с вами?

— У него срочная погрузка была в Корсакове, — спокойно поясняет «потерпевший». — Двое суток не спал, замотался. Он извинился потом. Ну а мы что? Добрались.

— Вот ты всегда так. А если бы это случилось с твоими курсантами?

— Не случилось, — парирует отец. — Когда я стал начальником, держал этот вопрос на контроле.

Он не любит громких слов. По нему главное — быть нормальным надежным человеком. Мужиком. Хотя сам в душе романтик. То есть, по определению психологов, — «личность со сбалансированной, здоровой психикой». Та самая личность, которая легко выходит из зоны комфорта, чтобы «сказку сделать былью». Может, поэтому романтикам интересно жить?

— Ты ведь пошел в училище не только за профессией и деньгами?

— Я мечтал посмотреть мир.

Он действительно многое увидел: Европу, Азию, Африку, Север… почти полмира. Ему было интересно узнавать новые страны и новых людей.

— А себя? Древние греки говорили, что «познавая море, познаешь себя».

— И это тоже. Вот после второго курса пошли мы в Анадырь. Глубокой ночью вахтенный помощник решил провести судно между двумя льдинами. А оказалось, что это два горба одной большой льдины. Когда судно перебило форштевнем перемычку между ними, льдина справа вынырнула и пробила борт судна. Хлынула вода, объявили тревогу, завели пластырь, потом поставили на пробоину цементный ящик и пошли в бухту Провидения. Там большую рваную дыру наконец заварили.

— Страшно было, когда пробоину увидел?

— Ну а как ты думаешь? Но в море бояться некогда, иначе точно утонешь. Просто мы делали все, чтобы спасти судно и себя.

Они напоролись на льдину. А их однокурсники — на мину в проливе Лаперуза. Только благодаря опыту и хладнокровию капитана удалось разойтись с нею буквально в полуметре…

Да, война оставалась рядом. В мире было тревожно, нашей стране угрожали то ядерным оружием, то созданием военного блока НАТО.

В 1949 году, когда папа поступил в ВВМУ, Советский Союз провел первое испытание атомной бомбы. Ядерный щит для страны был создан. Но эта тяжелейшая победа одновременно стала стартом гонки вооружений. Когда отец получал диплом, на Семипалатинском полигоне была взорвана двухступенчатая термоядерная бомба. Незадолго до этого испытали бомбу водородную. Со дня капитуляции Германии и Японии миновало уже десять лет, а судьба планеты продолжала висеть на волоске…

Неудивительно, что в училище, которое готовило инженеров торгового флота, была военная кафедра и строгая дисциплина. С каждого курсанта брали подписку о неразглашении тайны, допуская к изучению боевой техники кораблей Тихоокеанского флота. На третьем курсе парни принимали военную присягу. Уже после защиты дипломов полгода служили мичманами на крейсере, а потом сдавали экзамены военной экзаменационной комиссии.

И дипломы инженеров-судоводителей выпускникам вручали вместе с удостоверениями офицеров запаса Военно-морского флота.

Свой диплом с отличием папа получил в 1955 году. Почти все его однокашники вскоре стали капитанами, и первым — лучший друг Юра Улькин: красавец, эрудит, художник.

Никаких особых торжеств не было: 5 марта вручили дипломы на собрании в Доме культуры моряков. Все.

— Папа… — пытаюсь подвести итог, — ты сам говоришь: из вашего выпуска стали капитанами почти все. Именно твое поколение дало стране рекордный процент академиков, генералов, руководителей крупных предприятий. В чем причина? Может, именно в нагрузках, которые не снились вашим детям и внукам?

— Вот ты все: «нагрузки, нагрузки»… — ворчит папа. — А как иначе испытать на прочность? Это же закон: построили мост — надо обязательно проверить, сколько он сможет выдержать. Портовый кран собрали — сколько он сможет поднять? Новое судно во время ходовых испытаний протестируют по полной программе, от главных двигателей до палубных устройств. И человека проверяют смолоду: чего он стоит, сумеет ли выстоять, когда надо.

Тут не поспоришь.

«Надо»! — это пароль его поколения. Им надо было, во-первых, выжить, а во-вторых — выстоять. При этом все успеть, построить и выполнить, даже невыполнимое.

И главное — они справились.

Недаром Россию называют «страной невозможных возможностей».

 

Глава 3

СВОБОДА ПРИНИМАТЬ СУДЬБУ

Курс обучения морским наукам был завершен, началась прокладка собственного курса в жизненном море.

С пятнадцати лет мой отец мечтал стать капитаном. Военное детство и учеба в мореходном училище приучили его к дисциплине и выносливости, умению терпеть и ждать. А еще — к ответственности за каждый поступок и каждое слово.

— Отвечать за себя — это одно… — Папа медленно вертит в руках свою молодую фотографию на капитанском мостике. — Брать ответственность за людей — совсем другое. Эту разницу я понял, еще когда был комсоргом. И, конечно, работая на судах. Стоишь на вахте, капитан отдыхает, а судно идет. В эти часы чувствуешь себя в ответе за всех людей на борту. Наверное, это у меня с детства. Считаю, что главное качество любого руководителя даже не опыт и знания, а именно ответственность.

 

Задача 7: на решающий выбор — сутки

 

Первым судном, на котором он пошел третьим помощником капитана, был «Декабрист». Сухогруз американской постройки типа «либерти». Первый самостоятельный рейс запомнился первым ЧП.

Пришли с грузом угля в Петропавловск-Камчатский. Там их месяц держали на рейде, а уголь был сырой и начал дымиться. Возникла угроза самовозгорания. А что может быть страшнее пожара на судне? Поэтому срочно пришвартовались и своими силами стали высыпать его на причал. Вымазались и устали как черти, но угрозу пожара ликвидировали. В следующем рейсе пошли в Арктику с грузом авиационного бензина. Ни ледокола, ни каравана: шли сами, маневрируя между огромными льдинами. Потом на мысе Шмидта опять силами экипажа выгрузили бочки с бензином на плакшоуты. Обошлось без происшествий.

За этими скупыми рассказами — как раз понимание, что беда могла случиться в любой момент. И неоднократно. Но обошлось…

А кто сказал, что будет легко? Тем более в море, «на северах»?

На «Декабристе» он ходил в Китай, Японию, Сингапур, Судан, Грецию, Индию, Германию, Польшу…

К русским везде относились по-разному. Китайцы были очень улыбчивы и дружелюбны. Мальчишки бежали толпой за советскими моряками и оглушительно кричали по-китайски «старший брат!». Немцы, наоборот, держались сухо официально и при первой возможности забрасывали судно листовками антисоветского содержания. Каждое утро отец вместе с замполитом обходил палубу и собирал их. С лицевой стороны листовки выглядели как наши сторублевки, а на обороте был напечатан какой-нибудь короткий текст. Например: «Волнения студентов во Владивостоке жестоко подавлены». Провокаций, внезапных и подлых, в послевоенной Европе хватало. Поэтому совсем не смешно, что на берег наши моряки сходили даже не «тройками», а «пятерками».

За год папа втянулся в рабочий ритм, набрался опыта, все шло по плану. И вдруг… В Лесозаводск во время отпуска из политотдела Дальневосточного пароходства пришла телеграмма с приказом срочно явиться. Его вызывал Фрунзенский райком партии. С предложением возглавить Фрунзенский райком комсомола.

— Назначение на должность первого секретаря райкома ВЛКСМ происходило в приказном порядке?

— Почему? Мне дали время подумать: один день.

Очень не хотел отец уходить из пароходства: уже была семья, родился ребенок, а зарплата у секретаря намного меньше, чем в море. И нагрузка — выше в разы. Опять же — мечта стать капитаном…

Но когда дают на раздумье аж целый день, то, видимо, не предполагают отказа.

Свобода принимать свою судьбу — труднейшая наука жизни. Она включает отказ от нереализованных надежд, амбиций и, конечно же, «заботу о себе после всех». Парадоксально звучит, но этот осознанный выбор, по словам психологов, — и есть высшая степень свободы. Которая, добавляют они, дается труднее, чем смиренная покорность жертвы.

Но если ответственность, добровольно принятая человеком, — это высшая степень свободы, тогда и совесть — высшая степень ответственности? Ведь в конечном итоге речь не столько о других, сколько о тебе, твоей судьбе и предназначении. Именно с ответственности начинается самотворение человека.

Папа согласие дал.

 

Задача 8: аврал как норма жизни

 

Началась работа, которую можно было сравнить с непрерывным судовым авралом. Чего стоил один обмен комсомольских билетов! Со времен войны учет комсомольцев в районе никто не проводил. А район — огромный, учебных заведений и производственных объектов — десятки. Тут и торговый порт, и высшее мореходное училище, и педагогический институт… Плюс судоремонтные заводы и Дальневосточное пароходство. А моряки на берегу не сидят. Попробуй их «переучти», эти тысячи людей. Да еще оформи на всех личные дела, удостоверения, учетные карточки. И все это — вручную.

— Какой штат у тебя был?

— Пять человек.

— А комсомольцев в районе?

— Больше пятнадцати тысяч…

Вторым авралом, в дополнение к первому, стала подготовка к Всемирному фестивалю молодежи в Москве. В годы «оттепели» международные фестивали были одним из способов борьбы за мир — и весьма действенным. Первый фестиваль молодежи прошел в Праге. Советские, да и европейские города еще лежали в руинах, но с какой надеждой звучали в златой Праге песни на всех языках мира! Вот и сейчас надо было организовать художественную самодеятельность, выбрать лучших солистов и ансамбли на всех уровнях: институтских, районных, городских, краевых. Лучшие из лучших в наступающем 1957 году получали главную награду: путевку в Москву.

— Ну а потом мы начали борьбу со стилягами… — вздыхает папа.

— Они что, после фестиваля появились?

— Нет. Были и раньше, когда я еще учился. Но после фестиваля их стало больше, это точно.

— И как вы боролись?

— На танцы в ДВВИМУ не пускали однозначно. Да и по городу гоняли. Город-то морской, на барахолке можно было купить все: длинные пиджаки, «гавайские» рубашки, брюки-дудочки. Молодежь смотрела, как стиляги «хиляют» по Ленинской, и думала: вот это короли! А на поверку ничего королевского: обычные паразиты, высокомерные и трусоватые. Удивляло другое: откуда столько пены взялось в послевоенной голодной стране?

Формально, по возрасту, моего молодого папу можно отнести к «шестидесятникам». Но у него и близко не было модной в столицах ироничности, изысканного стеба и взгляда на собственную Родину — «эту страну» — со стороны. Потому что это была его страна, и сам он не просто вышел из народа — он был этим самым народом. Всю жизнь.

Комсомольцы, конечно, вели со стилягами воспитательную работу, но чаще, по словам папы, просто «гоняли». Был при райкоме комсомола такой отряд из спортсменов, серьезных и бесстрашных парней, у которых отцы погибли на фронте. С ними, конечно, беседовали перед рейдом для профилактики, убеждая соблюдать правовые нормы. Но когда «короли Ленинской» вели себя на танцплощадке по-хамски, комсомольский патруль выхватывал из толпы самых наглых и в ближайшем подъезде отстригал им налакированные «коки», взбитые надо лбом, как у Элвиса Пресли. Что-то было в этом радикализме от эпохи Петра Первого, только вектор сменился с западного на отечественный. Интересно, что спустя пару лет все это «стиляжничество» прошло само собой. Вроде как ветрянкой переболели…

В перестройку о стилягах начнут штамповать слезливые легенды: как страдала от репрессий «свободолюбивая» молодежь, как задыхалась в «тоталитарной» стране. Как выражала свой протест с помощью яркой заграничной одежды, забугорной музыки и вызывающего поведения. А по мнению папы, пережившего войну, оттепель, застой и перестройку, появление стиляг было спланированной идеологической диверсией, первой пробой сил будущих перестроечных «прорабов». Мина замедленного действия уже тикала в СССР, но ее, увы, не услышали…

— Ты возглавил райком комсомола в 1956-м году, когда состоялся ХХ съезд КПСС. Как комсомольцы отнеслись к разоблачению «культа личности» Сталина? Было потрясение?

— Нет. Мы о многом знали.

— Знали?! И молчали?

— Молчать тоже можно по-разному. Сейчас с утра до ночи громко обличают и разоблачают — а что меняется? Мы верили, что можно все исправить делом, а не криком.

В богатом на события 1957 году стартовало и строительство Большого Владивостока. В город прибыли два эшелона комсомольцев со всего Советского Союза. Один остановился на южном краю города, другой — на северном. А главное управление строительства находилось аккурат в центральном Фрунзенском районе. Поэтому вся работа с молодыми строителями легла на плечи секретаря райкома ВЛКСМ. Что только не приходилось отцу разруливать: от задержки зарплаты до жилищных проблем и бытовых конфликтов. Служебного транспорта не было, все сотрудники, включая секретаря, мотались в любую погоду из одного конца города в другой на автобусах или на электричке.

— А еще мы поднимали целину, — буднично добавляет папа.

— Целину?!

— Да. Нашу, дальневосточную. В Хасанском районе. Там новый совхоз так и назвали «Целинный»…

Вот так. Комсомольцы, оказывается, осваивали целинные земли не только в казахстанских степях, но и в Хасанской долине Приморья. Те же палатки, те же костры, тот же бесстрашный юный энтузиазм: «Едут новоселы по земле целинной, песня молодая далеко звучит…»

А через пару месяцев над Землей прозвучал сигнал первого советского спутника, и началась космическая эра.

Вспоминая об этом времени, папа говорит, что его сверстники были счастливыми людьми: гордились своей страной и верили в будущее. И никто не считал, что приносит себя в жертву. Наоборот:

— Мы всегда помнили, что живем потому, что другие погибли за нас. Миллионы таких же молодых… Мы отвечали за страну перед ними.

Два года отец работал без отпусков. От вечного перегруза поесть было некогда, вместо обеда и ужина выкуривал по пачке «Беломора». Старое здание райкома продувалось насквозь, стены зимой промерзали, но было не до ремонта. Сам не заметил, что кашель стал мучить нещадно, никакое лечение не помогало. Наконец, в приказном порядке райком партии отправил его на обследование. Обнаружили туберкулез в открытой форме. Пролежал он в диспансере два месяца, а после выписки комиссия признала его негодным к работе в море: рубцы в легких остались на всю жизнь.

Была и хорошая новость: дали, наконец, квартиру. В деревянном двухэтажном доме «барачного типа», с удобствами на улице. Эта улица носила имя писателя Арсеньева и располагалась у подножия Тигровой сопки. Там, на Тигровой, я родилась и росла вместе с Большим Владивостоком…

Если честно, папы не хватало всегда. Мамы тоже, но она хоть иногда брала меня в школу, где я сидела на последней парте и рисовала разноцветные кораблики. А обычно дни проходили в круглосуточной группе детского сада. И, пожалуй, самое первое воспоминание — это папа несет меня, закутанную до самых глаз, куда-то сквозь пургу. В ясли, наверное. Под шерстяным колючим платком тяжело дышать, он липкий и влажный внутри и остро-ледяной снаружи. Сквозь иней, быстро нарастающий на вязаной кромке платка возле глаз, я вижу, как огромные волны снега катятся по крутой улице вниз, к океану. Сквозь уханье и завывания ветра слышу тяжелое дыхание отца, одолевающего подъем.

В саду я частенько простывала и сидела целыми днями дома на подоконнике второго этажа. Одна… Напротив загадочно улыбался Володя, вечный мой визави, немецкая кукла, привезенная папой из рейса. Когда темнело, становились видны огни порта — и начинался «сеанс связи» с кораблями. Они гудели, передавали мне привет от папы, говорили, что дочь моряка должна быть смелой и терпеливой. В конце концов, научившись справляться со страхами, я полюбила одиночество. Моим собеседником и другом стал Город.

Все это не в упрек родителям: мое послевоенное поколение, как ранее послереволюционное, без всяких слов понимало, что ненормированная работа наших пап и мам имела цель простую и понятную: возрождение огромной страны из пепла. Работая как ненормальные, они стремились сделать наше детство нормальным, таким, какого у них не было.

Это самозабвенное упорство вскоре вернуло нам детские театры, новогодние утренники, музыкальные школы, спортивные секции и пионерские лагеря. Папы и мамы рядом с нами тоже становились детьми, разделяя наши маленькие радости. Я помню, как светились глаза отца, когда он приносил домой подписные издания «Детской энциклопедии» и «Библиотеки приключений»…

Врачи настойчиво рекомендовали папе сменить работу на «более спокойную». После отпуска отец вернулся в родное училище, где его ждала быстрая карьера: от лаборанта до заместителя декана судоводительского факультета.

Он никогда не читал книг знаменитого австрийского психолога Виктора Франкла, но, похоже, всю жизнь следовал его рекомендациям. Например, этой: «Внутренне человек всегда сильнее своих внешних обстоятельств. Потому что у него есть свобода отнестись к ним так, а не иначе. И этой свободы у него отнять нельзя».

 

Глава 4

ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ

Начальником Владивостокского мореходного училища Министерства морского флота моего отца назначили в январе 1964-го. Было ему тогда 33 года. И тридцать три года он возглавлял училище, которое стало даже не делом его жизни, а просто всей жизнью.

 

Задача 9: ничем из ничего созидать

 

Евгений Бурачек, командир военного поста Владивосток и один из его первостроителей, был еще моложе папы, когда получил назначение на свою хлопотную должность. Он родился в морской семье и с детства мечтал стать морским офицером. Но в первом своем кругосветном плавании едва не погиб от морской болезни. На приморский берег его вынесли с корабля на носилках. Пришлось расстаться с мечтой о морях…

В это же время военный губернатор Приморья искал толкового офицера, чтобы назначить его командиром поста Владивосток. Столичное начальство требовало, чтобы на берегах Тихого океана как можно скорее появился торговый порт и база российского военного флота. Правда, какими силами все это строить, начальство не уточняло. Тогда и родилась знаменитая фраза Евгения Степановича Бурачка: «Ну что, братцы… будем ничем из ничего созидать».

Эти слова очень созвучны советской эпохе. Что из того, что они прозвучали на полстолетия раньше? Зато претворялись в жизнь русским народом, похоже, испокон веков. Сложный рельеф и климат Владивостока, его удаленность от центра России (и от всех больших городов вообще), катастрофическая нехватка людей и строительных материалов, отвратительное снабжение и финансирование, постоянные нападения китайских бандитов-хунхузов… Что говорить, условия задачки были не для слабых. Будущая столица Дальневосточного региона рождалась в муках. Все ее заводы, железнодорожные пути, причалы и порты, школы и храмы — это те самые, по Шукшину, «неимоверной тяжести победы».

А уж каким тернистым был путь морского образования! Александровские мореходные классы и Александровское училище дальнего плавания так и не обрели до революции своего угла, скитаясь и ютясь, где придется. Не было его и у Техникума водных путей сообщения, появившегося на базе училища в советское время. Собственный трехэтажный корпус построили для Владивостокского морского техникума только в 1940 году.

Что касается финансирования — денег не хватало даже на учебники и форму. Та же история повторилась в 1944 году, когда родилось первое на Дальнем Востоке высшее мореходное училище.

И, конечно, Владивостокское мореходное училище Министерства морского флота не было исключением. В 1962 году, когда оно появилось на бумаге, его разместили на правах факультета в стенах высшей мореходки, а финансировали как бедного родственника, отрывая крохи от скудного бюджета вуза. Штатных преподавателей предстояло еще набрать. Первый начальник, Вениамин Уфимцев, офицер-фронтовик, полтора года пытался изменить ситуацию. Не срослось. Тогда назначили моего отца…

— Не было чувства неуверенности в себе, когда предложили возглавить училище?

— Да нет. Опыт уже был. Очень пригодилась работа в райкоме.

Опыт опытом, но в первые годы работы папа вспоминал Борисова почти ежедневно. Александра Владимировича к этому времени перевели в Москву, в министерство. Он как никто другой понимал своего ученика и старался помочь ему словом и делом, но…

Ох это французское «дежавю», переведенное на язык родных осин! Опять все начиналось с нуля, с неразрешимых вопросов. Как наладить учебный процесс при отсутствии учебников, где искать квалифицированных наставников при невысокой зарплате, чем оснащать лаборатории и кабинеты специальной подготовки? Тем более что радистов и электромехаников никто в Приморье не готовил: ни базы, ни преподавателей. Приборы добывали в ДОСААФе, в пароходстве, в радиошколе на Русском острове. Финансирование… ну тут все было традиционно.

К середине 1964 года в ВМУ перевели заочников с запада. Дипломников!.. А руководить дипломными работами было некому. Приглашали на работу даже штатных судовых радистов из пароходства. Из того же пароходства и высшего училища взяли специалистов по электротехнике. Выписали из Ленинграда и Одессы нескольких выпускников-радистов. Главное, что обещали молодым специалистам, — жилье. Но… не дали. И они жили в курсантском общежитии по нескольку лет. А отцу было стыдно.

— Но это же не твоя вина.

— Ну так что? Самое трудное — отвечать за то, в чем не виноват.

Отпуска родители проводили со мной в Лесозаводске. Ночью в городке было тихо, как в барокамере. Звезды трепетали в небесной немыслимой глубине, словно тропические рыбки. Папа выводил меня на середину спящей улицы и рассказывал о созвездиях Лебедя, Орла, Большой Медведицы, Лиры, Пегаса. Вечерами на теплом деревянном крыльце учил играть в шахматы и петь морские песни, по утрам — нырять в парную реку с шаткого мостка и делать удилища из ракиты, в дождливый день — разводить костер, в знойный — складывать треуголку из газеты. Лето было бесконечным, но пролетало быстро.

Вернувшись в город, отец становился суховато-строгим и очень занятым. Здесь, во Владивостоке, мне не было поблажек. Чаще всего звучали слова «должна» и «надо»…

Вот пытаюсь вспомнить что-то самое памятное из школьных лет. И первое, что приходит на ум, это снова… метель. Папа меня, второклассницу, ведет в школу сквозь снежный буран. Ветер — 30 метров в секунду — смешивает небо с землей, и кажется, что я лечу вслед за отцом в самую глубину космической мглистой воронки. Все мои одноклассники блаженствуют дома, а мне «прогуливать» не позволено: до школы всего минут двадцать ходу… по хорошей погоде.

 

Задача 10: стать частью «русского чуда»

 

«Дело не в том, чего мы ждем от жизни, а в том, что она ждет от нас», — это опять Виктор Франкл. Врач с мировым именем, который знание человеческой психологии оттачивал, будучи узником Освенцима…

О чем он говорил, опираясь на собственный опыт? «Спросите свою судьбу, что она ждет от вас, и тогда есть шанс найти смысл жизни…»

— Если бы тебя спросили, где труднее: в штурманской рубке или в кресле начальника училища, — что бы ты ответил?

— Нигде не легче. Начальник училища — он, в какой-то мере, тоже капитан.

Опять не поспоришь: порой в его кабинете «штормило» так, что палуба уходила из-под ног. Непредсказуемые ситуации возникали ежедневно. А решения надо было принимать быстро, как на капитанском мостике. Даже не пытаюсь представить, чего стоили моему отцу эти годы…

Между тем, время было интересное. 1960-е годы в Дальневосточном морском пароходстве не зря называли «золотым веком». Только за одну пятилетку ввели в строй почти сотню новых теплоходов. Понятно, что при таком приросте судов срочно требовались кадры. Причем грамотные и в большом количестве. Потому и возникла острая необходимость в специалистах среднего звена, морских техниках. Единственное в регионе Сахалинское мореходное училище справиться с этой задачей не могло. Поэтому было создано Владивостокское. И, как показало время, основная нагрузка легла именно на него.

Самым трудным вопросом, конечно, был кадровый. Как в короткий срок сформировать сильный и стабильный преподавательский состав? Не просто укомплектованный штат, а коллектив единомышленников, соратников, которые четко будут выполнять требования, как экипаж на корабле? Отец сделал ставку на выпускников своей альма-матер: училище называлось теперь Дальневосточным высшим инженерно-морским и носило имя адмирала Геннадия Невельского.

Забегая вперед, скажу, что он не прогадал: главным капиталом Владивостокского мореходного училища, залогом его всесоюзного авторитета стал именно коллектив: преподаватели, офицеры и сотрудники.

— Папа… а было такое, что офицеры держались отдельно, преподаватели — отдельно, сотрудники — тоже?

— Нет, все вместе держались. Даже в семидесятые годы, когда коллектив стал большим и курсантов на дневном отделении училось больше тысячи.

— Сколько человек тогда работало в училище?

— В штате было около ста пятидесяти.

В новой мореходке все делали вместе: и на субботники шли, и общежития перестраивали, и кабинеты оборудовали, и лаборатории оснащали списанной с пароходов техникой, порой неподъемной. И уговаривать никого не надо было. Почерк послевоенного поколения еще во многом был похож на тот, что выработали дети войны: НАДО!

Папа рассказывает, а я вдруг вспоминаю свое: 12 апреля 1961 года. Мне еще нет четырех лет, я иду на поправку в детской больнице. Родители приходят меня проведать. Мы гуляем в городском парке, погода отличная: солнце, расцветающий багульник, первая травка… весна! И вдруг по аллеям начинает бежать народ. Самый разный — но в основном, молодой. С плакатами, которые я, понятно, прочитать не могу. Папа подхватывает меня на руки: «Ура! Мы в космосе!» Я сижу у него на плечах и кричу во все горло: «Ура-а! Полетели!» Мама смеется, и так интересно смотреть на нее сверху…

А все-таки: почему в «космическом» соревновании двух сверхдержав победил Советский Союз? Ведь стартовые условия были далеко не в нашу пользу. Американцы опирались на знания, опыт и практически готовые технологии немецких ученых, которых вывезли в США как трофей после войны. Наши конструкторы в основном полагались на собственные силы. Америке война принесла баснословную прибыль, а людей она потеряла в разы меньше, чем страны Европы, не говоря об СССР. Страна Советов была обескровлена, лежала в руинах, ее заводы, фабрики, энергетический комплекс и научные лаборатории надо было возрождать с нуля.

На Западе никто и не сомневался, что США — безоговорочный фаворит в космической гонке. Еще 1 октября 1957 года газета «Вашингтон пост» опубликовала статью о лидерстве американцев, их готовности к выходу в космос. А 4 октября первый искусственный спутник Земли — советский! — приветствовал человечество.

Может, главная загадка «русского чуда» заключалась в том, что еще до войны удалось сформировать в сознании людей новое отношение к труду? Когда для большей части молодежи, строящей Магнитку, Днепрогэс, Метрострой, труд стал не просто способом зарабатывания денег, а служением стране. Когда с удивительной силой раскрылся творческий потенциал человека и его сила духа, даря чувство новизны и осмысленности каждого мгновения жизни.

Такое отношение к труду действительно позволяло творить чудеса. Космонавт Георгий Гречко вспоминал в своей книге: «Люди после войны работали так, будто молились».

Наверное, детей войны можно без оговорок назвать «космическим поколением». И наоборот. Ведь Юрий Гагарин и почти все его товарищи из первого отряда космонавтов были родом из военного детства.

Я даже не удивилась, узнав, что любимая песня у первого космонавта и у моего отца была одна: «Я люблю тебя, жизнь».

 

Задача 11: создать экипаж

 

В годы моего детства весь Советский Союз вместе с ансамблем «Самоцветы» пел: «Нам экипаж — семья». Но когда коллектив становится экипажем, а экипаж — семьей? И почему именно последнее слово чаще всего звучало в рассказах моих собеседников?

Самое первое, что вспоминают ветераны и выпускники ВМУ, — «семейная» атмосфера училища. Она объединяла командование и преподавателей, офицеров и курсантов, десятки и сотни людей в одно целое, помогая решать почти невыполнимые задачи и подчиняя их жизнь главному закону моря: «один за всех и все — за одного». Ведь его не мушкетеры придумали, а моряки. Когда человек оторван от земли, в нем обостряется тяга к единению с другими людьми, сознание долга, ответственности и… любви. Самой сильной любви — к жизни. Люди, объединенные в экипаж, будь он корабельный, авиационный или космический, это подтверждают.

Оттого и работалось легко, что коллектив был единым целым: у самых истоков Владивостокского мореходного училища стояли энтузиасты, влюбленные в свое дело, инициативные и легкие на подъем. В это трудно поверить, но за два года, не прерывая учебный процесс, практически ежедневно оставаясь после работы, они сделали невозможное: своими руками отремонтировали и переоборудовали неприспособленные помещения трех кирпичных пятиэтажек. Это были общежития, переданные среднему училищу приказом министра морского флота СССР. Первые два этажа в каждом из них стали учебными классами, кабинетами и лабораториями. А еще появились библиотека с читальным залом, актовый зал, административные и хозяйственные помещения.

«Субботник длиною в два года?! И никто не возмутился? Не спросил: “Почему мы?”»

— Было всякое, — отвечает на мои мысли папа. — Были такие, что возмущались и увольнялись. Что тут сделаешь? Силой совесть в человеке не разбудишь. Если она есть — он подойдет и будет помогать. Молча. Если ее нет, никакие уговоры и выговоры не помогут. Но большинство людей понимало, что по-другому нельзя. Всем трудно, и стране трудно. Работали…

 

Летчик-аристократ, автор «Маленького принца» Антуан де Сент-Экзюпери, оказывается, тоже бился над «русской загадкой». И пришел к любопытным выводам:

«В России за великим неуважением к отдельному человеку стоит великое уважение к человеку вообще, длящееся из века в век… В повседневной жизни человек, как правило, не стоит на первом месте — его проблемы, чувства и сама судьба могут игнорироваться. Но при этом существует огромное уважение к человеку как к представителю идеи, народа, истории, будущего. Чему-то большему, чем одна жизнь».

Именно этим объясняет писатель поразительную готовность русских жертвовать личным благом ради общей великой цели, терпеть трудности и ставить коллектив выше себя. То, что человеку западной цивилизации кажется жестокостью, несправедливостью и равнодушием, внутри системы Русского мира воспринимается как естественное стремление служить чему-то большему.

«Большему, чем одна жизнь…»

К слову, первые курсанты ВМУ тоже активно участвовали в создании училища. Многое делалось ими по преподавательским эскизам и чертежам. Заниматься приходилось всем одновременно: и ремонтом, и наглядными пособиями, и мебелью для аудиторий. Те же табуретки, к примеру, ребята сделали настолько прочные, что они прослужили три десятка лет, дотянув до перестройки.

Сейчас самодельные пособия смотрятся, возможно, смешно. Но в них, сделанных собственными руками после отбоя, в ущерб личному времени, была подлинность. Та частица души, которая действовала на курсантов сильнее, чем любой самый навороченный современный компьютер. У этих самодельных кабинетов была совсем иная энергетика и закладывалась в них не виртуальная — реальная основа знаний.

Еще одна особенность: большинство преподавателей и сотрудников работали в училище десятилетиями, текучки не было. Многие как пришли в шестидесятые годы, так и трудились до самой реорганизации.

А какие были праздничные вечера! Встречали вместе Новый год, и 23 Февраля, и 8 Марта. Все подразделения, каждая специальность готовила втайне от других свой номер. Неожиданно расцвел женский клуб «Гавань»: здесь устраивали вечера русского романса, приглашали «на огонек» известных приморских бардов и владивостокских поэтов. Для молодых жен открыли «Школу молодой хозяйки», где учили готовить, делясь фирменными рецептами и просто житейским опытом. После Нового года устраивали походы на лыжах, летом — поездки на катере за грибами и на рыбалку.

Лучше всех сказала об этой удивительной эпохе ветеран училища, преподаватель экономики морского транспорта Лариса Боярко: «Мы были очень молоды, когда начиналась наша мореходка. За пару лет подобрался редкостный коллектив: квалифицированный, новаторский и дружный. Молодежь в нем преобладала, от этого и настрой был мажорный, весенний: все по плечу!»

Да, в училище приходили с институтской, а то и со школьной скамьи. Здесь знакомились, играли свадьбы, сообща присматривали за детьми, когда детсады были на карантине или школы — на каникулах.

За мной, помню, тоже присматривали. Правда, во время одного субботника потеряли. Мне просто надоело сидеть в песочнице, и я пошла смотреть корабли. Порт шумел неподалеку, слышно было, как перекликались пароходы и буксиры. Правда, требовалось пересечь пару оживленных улиц и вокзальную площадь — но в этом я проблемы не видела… Нашли меня через пару часов в детской комнате милиции. Она находилась в здании железнодорожного вокзала. Я сидела на широченном старинном подоконнике, пила чай с пряниками и с упоением наблюдала, как швартуется за огромным окном пассажирский лайнер. Папа так обрадовался, увидев меня, что даже забыл отругать.

Спустя много лет ветераны повторяли, что самым редким и ценным качеством отца было уважительное, ровное отношение к людям. Любимчиков не было. Начальник всегда удивлял бесконечной выдержкой, справедливостью и, несмотря на молодость, — житейской мудростью. Поэтому к нему тянулись.

Сотрудников он берег, особенно преподавателей. Беречь было нелегко, потому что приходилось почти ежегодно перестраиваться. Москва меняла требования и учебные планы: вводились новые специальности, объявлялись наборы то на базе восьми, то на базе десяти классов. Преподавателей школьных дисциплин, едва набрав, снова увольняли. А за этими увольнениями всякий раз вздымался девятый вал эмоций, обид, стрессов…

— Бывал и у тебя бунт на корабле? Роптали?

— Ну как не роптать? Люди и вслух возмущались, и жалобы друг на друга писали. «Сигналы», как тогда говорили. Были такие специалисты по «сигнализации», что до министерства доходили. Приезжали комиссии разбираться, проверять мою работу и всего училища. А это отражалось на главном: учебном процессе. Приходилось объяснять, что все не совсем так, как написано в жалобе. Или совсем не так.

— Ты разочаровывался в людях?

— Бывало…

— И что делал в этом случае?

— Разрывал отношения.

— Пап… а ты никогда не молился? В какой-нибудь безвыходной ситуации?

— Нет.

— Но вера должна быть у человека. Иначе как жить?

— Прежде всего, у человека должна быть совесть. Тогда и вера будет. Я всегда верил в людей, которые держат слово. Если кто творил чудеса — это они.

Я не стала углубляться в тонкости старославянского языка, из которого «совесть» заимствована. Зачем? Отец был всегда последователен и не менял убеждений…

Но все же интересно, что слова «совесть» и «совет» находятся в близких родственных отношениях: у них общий корень. Только совет — это совместное знание людей. Советы депутатов, советы директоров… да вся наша Советская власть держалась на этом общем опыте и знании. А совесть — это, образно говоря, — совет Бога. Весть, поданная свыше и услышанная душой…

 

Задача 11: стать отцом для сотен мальчишек

 

«Не пищать!» — это слова, если помнит читатель, из «Педагогической поэмы» Антона Макаренко. Дома у нас она стояла на видном месте: одна из любимых книг отца, двухтомник цвета морской волны. Обе книги были в закладках. И во Владивостокском мореходном училище с первых лет соблюдался главный воспитательный принцип Антона Семеновича: «Как можно больше требования к человеку и как можно больше уважения к нему».

Уклад жизни мореходного училища всегда диктовался жесткой спецификой морского дела. Он держался на уставе и режиме, а также на особой организации обучения и воспитания курсантов, основы которой были заложены еще Петром I. На корабле — свои законы: здесь испокон веков царит единоначалие. Замкнутое пространство, долгая разлука с землей и близкими людьми требуют уравновешенной психики, а сама работа — умения принимать единственно верные решения в критических ситуациях.

Поэтому курсанты живут по военному расписанию. Учеба закончилась, начались строевые занятия, а там пора заступать в наряд либо готовиться к семинарам. И так круглые сутки. Все по минутам расписано: завтрак, лекции, обед, строевые, самоподготовка, ужин…

— Желание ребят учиться в таких условиях, наверное, во многом зависит от офицеров, их отношения к курсантам?

— Конечно, — кивает отец. — Учти и то, что у нас училось немало курсантов, которые были старше своих наставников. Просто им при большом практическом опыте не хватало теоретических знаний. Учились они с поразительной ответственностью: им эти знания были важнее самого диплома.

Но кроме взрослых, прошедших «Крым и рым», армию и море парней, были еще подростки. И те, что поступали в училище, меньше всего напоминали пай-мальчиков. В основном это были мальчишки из неполных семей: безотцовщина продолжала оставаться острейшей проблемой послевоенной страны. Были и круглые сироты, воспитанники детских домов. Помимо крыши над головой, бесплатного обучения, обмундирования и питания для них не менее, а может, и более важным было общение с командирами рот и офицерами-преподавателями. Многие пацаны до мореходки вообще не имели представления о морской дисциплине и мужском воспитании. Малые и большие ЧП фигурировали в рапортах начальника ОРСО (организационно-строевого отдела) ежедневно: что-то разбито, своровано или сломано, в общежитие привели девушек, задержаны в самоволке, подрались с «гражданскими», плавали во время ледохода на льдинах по бухте Федорова…

Пятнадцать лет — возраст взрывоопасный, непредсказуемый. Столь гремучую гормонально-адреналиновую смесь ни на миг нельзя было оставлять без контроля.

Но попробуй справься с этой вольницей, приучи ее к общему строю, подъему и отбою, распорядку дня, неукоснительному выполнению команд… Да что там! Даже к простому соблюдению гигиены. Иных приходилось силой тащить в баню, потому что они были не приучены мыться и спать норовили улечься одетыми. Баня находилась довольно далеко, и многие наотрез отказывались идти «на мойку» — особенно зимой, по морозу. Один из командиров возмущался на планерке:

— Вот приведешь такого после бани, пытаешься перестроить сознание: «Ну, хорошо ведь тебе чистым быть? Ну?!.» Молчит.

— Папа, а почему твои курсанты ходили в столовую с песней?

— Это был воспитательный прием. Жители соседних домов жаловались, что курсанты идут и матюгаются на всю улицу. Поэтому решено было водить их под строевые песни.

…Листаю «Поэму» Макаренко с папиными закладками. Что отмечал он своей любимой трехцветной японской ручкой?

«Для всякого здравомыслящего человека в словах “сознательная дисциплина” заключается понимание ее необходимости. Дисциплина должна вырастать из коллективного товарищеского воздействия и личного опыта».

«Человек не может жить, если нет у него впереди ничего радостного. Истинным стимулом человеческой жизни является завтрашняя радость. Нужно только претворять простые виды радости в более значительные. Скажем так: от примитивного пряника до глубочайшего чувства гордости при виде воплощенной тобою мечты».

«Воспитать человека — значит, воспитать у него чувство будущего, дать увидеть свою завтрашнюю радость. Тогда это будут люди высокой себестоимости».

«Этих новых людей отличает всепроникающая бодрость, немногословие, отвращение к штампам. Веселая и безграничная работоспособность без жертвенной мины и ханжества. Постоянное знание о больших и всеобщих целях, знание без доктринерства и пустого вяканья».

Да… Определенно, Сент-Экзюпери и Макаренко нашли бы общие темы для разговора. А если бы в нем принял участие папа, то обязательно помянул бы недобрым словом «ханжество и доктринерство».

Дело в том, что моему молодому отцу, как и Антону Макаренко, трудней всего было находить общий язык с властями. Все из-за барского нежелания слышать любые его доводы и постоянных срывов учебного процесса. Чем только ребята ни занимались во время лекций: сельскохозяйственными работами, строительными объектами, уборкой улиц. Даже столбы линии электропередач устанавливали. Курсантов хватало на все, кроме учебы. Приходилось идти на обострение отношений.

— Но ведь ты сам прошел через это!

— Вот потому и пытался донести до руководства, что нельзя так издеваться над подростками. Нельзя! Далеко не все они эти нагрузки выдержат.

А заместитель отца, Владимир Авдюшкин, который оставался за начальника во время его отпусков, признался честно:

— Все эти вызовы на райкомовский «ковер» были для меня русской рулеткой. И согласиться с требованиями было невозможно, и — попробуй откажись. Ведь вызывали в основном, чтобы «нагрузить»: либо экскаватор давай, либо ребят. Когда начальник был на месте, он шел и сам все разруливал. А я иду — у меня душа разрывается. Когда Павел Автономович выходил из отпуска, я, атеист, говорил про себя: «Слава богу…»

Неожиданный «штрих к портрету» добавил капитан первого ранга Иван Леонов, начальник военно-морского цикла ВМУ. До прихода в училище он геройски служил на минных тральщиках и чудом выжил после взрыва на одном из них.

— Начальника училища я старался своими заботами не грузить, у него их без того хватало. Павлу Автономовичу приходилось принимать на себя удары по всем линиям: и по партийной, и по хозяйственной, и по организационной. Проблем было столько, что у меня не хватало совести идти еще о чем-то просить… Но вот из-за отчисления курсантов мы с ним, буду прямо говорить, ругались. Принимаем по рапорту командира решение отчислить провинившегося курсанта. И тут начинается: мамы-папы-бабушки… Ведь парня после отчисления сразу в армию призовут. А Павел Автономович — он всегда как-то болезненно переживал неудачу каждого лоботряса: «Иван Кузьмич, давайте дадим ему еще месяц: он справится!» В конце концов, сработались мы отлично. Могли поругаться один на один, но на людях никогда себе этого не позволяли. Сегодня могу с гордостью сказать, что наша мореходка поставила на ноги сотни сорвиголов, единственным «воспитателем» которых до этого была улица.

А Лариса Боярко поделилась со мной училищной байкой про курсанта по прозвищу Баобаб. Тоже легенда… В историю он вошел благодаря тому, что умудрился дважды завалить выпускной государственный экзамен. После первого фиаско перенесли сдачу «главного экзамена» на следующий год. И Баобаб… снова завалил. Чтобы допустить выпускника к сдаче в третий раз, пришлось писать министру морского флота. Министр ответил с юмором: «Если есть такая тяга к знаниям и воля к победе — пусть сдает».

— Когда он с третьей попытки экзамен сдал, то мчался по коридорам училища, как торпеда, и прыгал до потолка, как Тарзан, — смеется Лариса Дмитриевна. — Недавно встретила его на улице: едет на шикарном авто. А я по гололеду тороплюсь на занятия. Ну что… остановился, подвез.

Я очень любила минуты, когда папа с училищем возвращался с парада. Музыку было слышно с вокзальной площади, колонна сворачивала с широкой Верхне-Портовой на маленькую боковую улицу с деревянными домишками, потом распрямлялась на улице Станюковича и двигалась к нашему дому при полном параде: с оркестром, четкими «коробками» курсантов и папой впереди. Я свешивалась с балкона и кричала мальчишкам на улице: «Уходите с дороги! Папа идет!»

Интересно, помнят ли эти парады выпускники? И не только парады… О чем они вспоминают, спустя десятилетия?

Василий Конфедератов, генеральный директор ООО «ДальИнвестСтрой»:

— Мы действительно любили ходить на парады. Наглаживались, чистились весь вечер, а наутро надевали парадную форму и шли строем через весь город, по главным улицам с оркестром. Это такое чувство… как полет. Белые перчатки, форма сидит как влитая, трубы блестят ярче солнца, сотни ног печатают шаг, начальник идет впереди. Мне всегда нравилось, как Павел Автономович к нам обращался на построении. По сути, он был нам отцом, а не начальником. Хотя сам был тогда молодым, немного за тридцать. Никогда я не видел, чтобы он накричал на кого-то, стукнул кулаком. Всегда сдержанный, спокойный, корректный. Сегодня думаю: какой ценой ему это давалось?

Анатолий Сидоренко, капитан дальнего плавания, капитан порта Владивосток, начальник отдела безопасности мореплавания компании «Феско»:

— Поступить в училище было трудно. В 60-е годы конкурс в ВМУ был шесть человек на место. Тогда гордились морской профессией. Мы, еще абитуриенты, пока готовились к экзаменам, месяц жили в общежитии училища, стояли вахты. Обращались друг к другу по-морскому, говорили не «шесть вечера», а «восемнадцать ноль-ноль». Уже на том, самом первом этапе, была гордость за то, что мы здесь. А Павел Автономович вообще был для нас авторитет непререкаемый — как наставник и начальник училища. К нам относились без поблажек, но уважали в нас личность, и мы этим очень дорожили. Никогда не наказывали за то, в чем мы не были виноваты. Это очень важно, особенно для подростков. Ведь если ты виновен и понес наказание, оно и воспринимается нормально.

Михаил Робканов, генеральный директор, президент Владивостокского морского торгового порта. Почетный гражданин города Владивостока:

— Слова Павла Автономовича, сказанные в напутствие нашему выпуску, я запомнил на всю жизнь. И потом сам их много раз повторял своим молодым сотрудникам: «Первые годы вы работаете на авторитет. А всю остальную жизнь авторитет будет работать на вас». Я ведь потом в высшем мореходном училище учился заочно и диплом получил за три года — благодаря знаниям, которые дала средняя мореходка. Сегодня могу сказать, что в ВМУ было мощнейшее базовое образование, блестящий преподавательский состав. Плюс мое личное желание учиться. И знаете, что еще скажу? Человеку для жизни на самом деле много денег не надо. И зарабатывать интересно именно своим трудом, смекалкой и умениями. Имидж, престиж — это волнует людей состоятельных. А я говорю о людях состоявшихся, самодостаточных. Для них важны другие ценности: трудолюбие, культура, интеллект, профессионализм, верность слову.

То есть — ответственность, мысленно улыбаюсь я. А еще — стремление быть, а не казаться. Ведь лидером притвориться нельзя. Можно занять не свое кресло, но не имея настоящего авторитета, людей за собой не поведешь.

 

Задача 12: уйти в «автономное плавание»… на двадцать два года

 

Училище быстро вписалось в жизнь Владивостока и закрепилось на его карте. Аборигены города называли его «мореходкой на Эгершельде», а кадровики Дальневосточного пароходства — и того короче: «пильгуновкой».

В 1967 году Министерство морского флота по настоянию начальников пароходств снова увеличило план приема во Владивостокское мореходное училище.

Контингент и без того рос стремительно, а в течение двух последующих лет ВМУ стало самым крупным средним морским учебным заведением в СССР. На стационарном и заочном отделениях его по шести специальностям обучалось свыше трех тысяч человек одновременно. Выпускники шли нарасхват и трудоустраивались на судах и предприятиях, едва получив дипломы.

Поэтому в 1969 году, спустя пять лет, как папа стал начальником, приказом Министра морского флота СССР Владивостокское мореходное училище преобразовали в самостоятельное учебное заведение.

Всего через пять лет…

В этом же году начальником Дальневосточного морского пароходства стал Валентин Петрович Бянкин, опытный капитан, талантливый организатор и руководитель, опередивший свое время. Он видел вперед на десятилетия, и с его приходом началась новая эра в истории дальневосточного флота. По инициативе Бянкина было создано первое в стране управление международных линий и отдел контейнерных перевозок. Работа этих подразделений, оснащенных современными судами, была очень эффективной и резко подняла авторитет ДВМП на международном рынке.

Именно Валентин Петрович в торжественной обстановке вручил Владивостокскому мореходному училищу бархатное знамя.

Начался самостоятельный рейс в бурном житейском море. Понятно, что в эти годы стояние отца на «капитанском мостике» не назвал бы спокойным даже лютый оптимист. «Форточка» в учебно-лабораторную базу ДВВИМУ, которая раньше была приоткрыта, теперь бесповоротно захлопнулась. Училищу, только что получившему независимость, понадобилась своя бухгалтерия. Нужны были «школьные» кабинеты физики, химии, литературы, не считая кабинетов и лабораторий общетехнических и специальных дисциплин. Необходима была библиотека — причем не только учебники, но и художественная литература. Нужен был и свой военно-морской цикл: училище готовило младших лейтенантов-подводников.

Вопрос о своем здании был ключевым, «болевым» для Владивостокского мореходного училища с первых лет существования. Поэтому день, когда министерство Морфлота дало добро на строительство, стал если не всенародным, то всеучилищным праздником точно.

В 1972 году в Ленинграде подготовили великолепный проект. Папа привез его из командировки, красиво упакованный, словно новогодний подарок.

Картина будущего училища, которую торжественно повесили в кабинете отца над рабочим столом, выглядела, на мой взгляд, фантастически. Я до сих пор ее помню: белые изящные корпуса-паруса парили над сопкой, к лодочно-яхтенной станции спускалась шикарная белокаменная лестница, по набережной на фоне заката и парусников прогуливались курсанты с девушками…

Но прежде чем воплотить эту красоту в жизнь, надо было перенести с вершины соседней сопки торпедные мастерские. Невелика вроде задача. С Министерством обороны все согласовали. Вопрос планировали закрыть за пару лет.

А потом началось… Долго не могли найти рабочих на стройку. Все деньги, выделенные Министерством морского флота, исчезали, как в черной дыре, в пресловутом «военном объекте», словно строили не скромные мастерские, а суперзавод всесоюзного значения.

Когда я пошла в первый класс, слова «училище» и «мореходка» звучали в нашем доме чаще всех остальных. И еще слово «Москва». Папа звонил в министерство по разным вопросам. А на связь выходил почти в полночь. Поэтому и запомнился его голос среди ночной тишины: «Алло, Москва? Пильгун говорит, начальник Владивостокского мореходного училища».

Год за годом папа звонил в Москву, и молчание его становилось все более тягостным. Но сегодня я понимаю, что это молчание было не слабым, а стальным. Отец не искал оправдания в безнадежной ситуации, просто сохранял достоинство. Можно только догадываться, насколько сильным было давление со стороны министерства и крайкома. Ему неоднократно говорили прямым текстом, что можно жить спокойнее, проще и выгоднее. Но папа никогда не выбирал, как «лучше». Он жил так, как считал правильным. Хотя, конечно, пытался найти компромисс. Помню его слова после очередного совещания в крайкоме партии, полные горечи и усталости:

— Не помогают — хоть бы не мешали…

Ах, папа… Из века в век те же самые слова произносили Леонтий Магницкий, директор Навигацкой школы в Москве, Иван Крузенштерн, директор Морского кадетского корпуса в Санкт-Петербурге, Владимир Неупокоев, начальник Александровского училища дальнего плавания во Владивостоке — и еще сотни подвижников по всей России. Чем беззаветнее и глубже человек предан своему делу, тем неизбежней и беспощаднее проверка его на прочность. И это уже не «ходовые испытания», а схватка на пределе сил, попытка сохранить экипаж и корабль в нарастающем реве шторма. Ведь за спиной капитана в море нет никого…

И остается повторять бессмертную фразу Марка Аврелия: «Делай что должно — и будь что будет».

Военные год за годом выдвигали все новые требования. Место строительства несколько раз переносили. Кончилось тем, что полтора десятка лет спустя, уже по новому проекту, на месте снесенного портового клуба имени Авраменко решили построить другое здание. И опять волокита… плюс доносы в Москву, что целевые деньги расходуются не по адресу. И новые проверяющие комиссии.

Судя по всему, это была игра «больших» людей и больших денег. И компромисс, который предлагали отцу, был для него неприемлем:

— Седой я уже. Перестраиваться не буду.

Первую седину я увидела у него лет в тридцать с небольшим. Папа повел меня в кино на… балет. Правда, кинотеатр «Океан» был не простым — широкоформатным. С необъятным экраном во всю необъятную стену, глядя на который, более тысячи зрителей погружались в события с головой и сами виртуально становились их участниками. Такого на Дальнем Востоке еще не было. А одной из премьер «Океана» стал фильм-балет «Лебединое озеро». До этого я видела его только по телевизору, но любила беззаветно, сама не зная, почему. Может, потому что любила Чайковского. Его музыка была напрямую связана с появлением в нашей квартире новенького ленинградского пианино и старенького еще «довоенного» настройщика. Сдавая свою работу, он сыграл нам с мамой несколько пьес из «Времен года» и завершил «Танцем маленьких лебедей».

Мама любила балет, но в том памятном году уехала в Свердловск на повышение квалификации. И мы с отцом несли вахту: на мне была младшая сестра, кот и уборка квартиры. На папе — все остальное. Балетоманом он никогда не был, но моим просьбам, несмотря на всю занятость, уступил. Когда снял фуражку в кинозале, стало заметно, что виски у него искрятся и вспыхивают в лучах софитов.

— Па-ап! Ты как елка!

— Почему?

— Блестишь… вот здесь… и здесь!

Он невесело улыбнулся:

— Это не елка, это… елки-палки.

Не мог он мне объяснить, сколько раз бывал на грани нервного срыва после разговоров с краевым и столичным начальством. Люди, которым он верил, постепенно уходили, их места занимали другие. И с этими, другими, находить общий язык становилось все труднее: у них были свои критерии, своя логика и… что-то от «королей Ленинской».

— Тебя предавали? — спрашиваю его сегодня.

— Да. Много раз.

— А не было желания ответить той же монетой? На удар — ударом, на подлость — подлостью?

— Зачем? Когда человек сознательно идет на подлость — он сам себя убивает.

— Ты прощал предательство?

— Нет. С теми, кто предал, нельзя иметь дело. Если у совести предохранитель полетел, его не заменишь.

— Твое отношение к людям после этого изменилось?

— Нет. Людей надежных больше.

Наконец в 1983 году в Москве состоялось большое совещание с разбором полетов. Вроде все утрясли. Но построить здание так и не удалось:

началась перестройка… Вопрос о строительстве был снят с повестки дня. Более того, оказалось, что три пятиэтажных корпуса, в которых располагалось ВМУ, надлежит вернуть… высшему мореходному училищу, переименованному в 1991 году в Морскую академию.

И это было еще не самым страшным. Вместе с рухнувшей мечтой о собственном здании началось разрушение самой системы морского образования.

…Но ведь не может быть, чтобы все было зря? Неимоверная цена побед, самозабвенное подвижничество «экипажа», гордость от невероятных темпов роста? Не имея своего здания и достойной материально-технической базы, училище умудрилось стать самым крупным средним морским учебным заведением в СССР и подготовить более десяти тысяч техников-специалистов для морского флота. Потом подсчитают, что эти специалисты могли бы полностью укомплектовать пять крупных пароходств страны.

А тысячи бывших «трудных» подростков, которые во взрослой жизни ни разу не подвели своего начальника, — это результат? Или наставники, которые вкладывали душу в свою работу и в каждого из курсантов? Или тот факт, что курсантами ВМУ становились с годами целые династии: отцы приводили сюда своих сыновей, а деды — внуков?

Алексей Дрожников, бессменный начальник отдела кадров Дальневосточного пароходства, сказал мне на юбилейной встрече: «За все 50 лет работы не помню ни одного провала, ни одного серьезного нарекания в адрес выпускников Владивостокского мореходного училища».

То есть полвека из невзрачных бывших общежитий выходили в жизнь высококлассные специалисты, которые работали потом по всему миру. Те, кого Макаренко называл «людьми высокой себестоимости». И, конечно, говоря о цене, он имел в виду не белокаменную лестницу и шикарный кампус.

Да, красивую картину, что висела над папиным столом, в конце концов, пришлось снять. Но ведь главное — суть, а не картинка.

 

Задача 13: выстоять любой ценой

 

Кажется, эти годы совсем рядом. А ведь тридцать с лишним лет миновало с тех пор, как мы проснулись в другом государстве и в другой эпохе. И началась она задолго до смены тысячелетий. Первые годы, действительно, были интересными. Время на дворе еще советское, а разговоры, книги, телепередачи резко изменили тональность. Перезагрузка шла у всех на глазах, но с такой скоростью, что ее даже не успевали осознавать. И большинство взрослых людей воспринимало перемены с горящими глазами подростков, проникших на киносеанс, куда «дети до шестнадцати не допускаются».

Сейчас, десятки лет спустя, невозможно понять, как вообще устояла Россия в 90-е годы под напором девятого вала клеветы и вранья. Такой масштабной, продуманной (и щедро оплаченной) идеологической диверсии вряд ли был удостоен какой-либо другой народ. Великие достижения СССР огульно отрицались, победы переоценивались, армия, освободившая мир от фашизма, изображалась бандой насильников, а солдаты, прошедшие от Москвы до Берлина, — тупым и бессловесным пушечным мясом. Это время можно было бы назвать эпохой абсурда, которая частенько напоминала бездарную комедию: ваучеризация, кооперация, всероссийская барахолка, «МММ», Леня Голубков, не сходящий с телеэкрана… Но за комично-истеричными телесюжетами вставало столько порушенных человеческих судеб, и такой непомерной ценой была оплачена «шоковая терапия», что даже сегодня вспомнить страшно…

— Папа, по-твоему, что произошло в 90-е годы? Мы проиграли?

— Нет. Мы отступили. Воевали с нами всегда. Но на поле боя русских не победить. И тогда Америка с Европой пошли другим путем: обманули. Пообещали мир и дружбу…

— Наших правителей тоже обманули?

— Думаю, да. Но кого-то одного я не стал бы винить. Развал страны — наша общая вина.

В августе 1991 года Ельцин своим указом запретил Коммунистическую партию Советского Союза. Коммунистов решили сделать крайними. Но, конечно, они никуда не исчезли. Те, кто перекрасился в демократов, сдали или порвали свои партбилеты, превратившись в «новых русских». А остальные затянули ремни и продолжали плыть в море новой реальности, пытаясь как-то выжить.

Папа билет не сдал.

— Ты сейчас можешь сказать, почему?

— Я и тогда, в девяносто первом, мог сказать. Мне этот билет вручали, когда я еще курсантом был. Вручал капитан, фронтовик, легенда. Я работал с настоящими коммунистами и всегда старался на них походить.

— Ты считаешь, что настоящих было больше?

— Да. Иначе мы бы войну не выиграли и страну не подняли.

Сегодня я точно знаю, что фраза «Русские не сдаются!» имеет несколько смыслов. И один из них в том, что мы не сдаемся не только врагу, но и самим себе. Иногда сердце сдавит и руки опускаются: «Ну все, конец…» Но вдруг пробежит по хребту острый холодок — и поднимается к горлу что-то азартное, вековое, бесстрашное: «Не возьмете! Пробьемся!»

В 1993 году здание Верховного Совета РФ окружили войска. В Москве ввели чрезвычайное положение и… расстреляли Белый дом из танков. На Тихоокеанском флоте обстановка тоже была критической: в мае 1992 года загорелись артиллерийские склады во Владивостоке: город трясло два дня. Затем загремели взрывы на других военных объектах по всему Приморью. Резко упала дисциплина, появились бандитские группировки, которые нападали на офицеров и оружейные склады. В 1998 году гордость флота, тяжелые авианесущие крейсеры «Минск» и «Новороссийск» были проданы за бесценок Китаю. В августе того же года грянул дефолт, по сравнению с которым все другие проблемы экономики показались легким недомоганием. Все деньги, отложенные людьми на старость и «на черный день», моментально обесценились. Настали годы беспросветные в прямом и переносном смысле: постоянные отключения света, воды, тепла. Многомесячные задержки зарплаты, повальная безработица, чуть не ежедневные перестрелки «братков» в разных районах города…

— В перестройку что угнетало тебя больше всего?

— Туман. Исчезла уверенность в завтрашнем дне, было неясно, кому верить и чего ждать. Все могло случиться в любой момент. Человеку без семьи и родителей трудно. Без чувства Родины ему еще труднее. Больно было наблюдать, как губят нашу гордость, память, культуру…

— И образование…

— Да. Образование старались уничтожить в первую очередь. Самое страшное — разрушали веру молодежи в будущее страны.

Судьба морского образования на Дальнем Востоке решалась в те годы, по свидетельству ветеранов, «на пределе возможностей». Скажем, обучение курсанта на полном обеспечении стоило почти восемь тысяч долларов в год. А государство не оплачивало даже четверть. На питание будущим капитанам выделялось 6 рублей в сутки, тогда как одна булка хлеба стоила 25 рублей.

Ректор Морского университета Вячеслав Седых полетел в Москву на встречу со всемогущим Анатолием Чубайсом.

— А зачем на Дальнем Востоке морское образование? — хмыкнул Чубайс, перебив ректора. — Если нам понадобится пароход, мы зафрахтуем его у немцев.

Москва была настроена высокомерно и категорично: ни флот, ни морское образование Дальнему Востоку не нужны…

В том недоброй памяти 1991 году денег на папину «мореходку» не дали совсем. Набор отменили, учебную базу велели ликвидировать. Крен был очень серьезный. Правда, вскоре в московских Главкадрах победило другое мнение: сделать училище структурным подразделением Дальневосточной государственной морской академии.

Отец боролся за то, чтобы сохранить училище. Боролся, понимая, что помощи и поддержки не будет. Теперь нельзя было воззвать: «Вставай, страна огромная!» — потому что не стало той страны. Он оказался, как когда-то его отец, в полном окружении, но продолжал оборону. Потому что за его спиной стояли люди, которые верили в него и которым верил он: его учителя, его ученики, его друзья и соратники. Его Родина…

Аркадий Гайдар — один из самых оболганных либералами советских писателей, все предвидел в своей сказке о Мальчише. И невиданную информационную войну, и предательство «плохишей», которые организуют взрыв в тылу. И неимоверно тяжкую, но неотвратимую победу, когда «в страхе бежит разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну (слышите? Вот когда, в 1933 году, прозвучало: «Эта страна»!) с ее удивительным народом, с ее непобедимой армией и с ее неразгаданной Военной Тайной».

 

Задача 14: остаться человеком…

 

Да, история развивается по спирали. Если в 1962 году ВМУ возникло на базе высшего мореходного училища, то спустя десятилетия оно снова «вернулось в гавань». Так появился Владивостокский морской колледж. А папа несколько лет спустя перенес обширный инфаркт и клиническую смерть. Но все-таки выжил…

Когда он наконец вернулся домой, стало заметно, как постарели и обострились черты лица. А главное, появилась невероятная для папы неуверенность в движениях. И такая глубокая, горькая тяжесть во взгляде, почти растерянность…

Чтобы отвлечь его, я протянула приглашение на юбилей морского образования. Отца, как всегда, приглашали на торжественное собрание, посвященное… ну и так далее.

Прочитал. Улыбнулся невесело. И попросил:

— Принеси-ка мою парадную тужурку… — так он называл свой форменный китель с наградами.

Папа рассматривал его отстраненно, внимательно, словно чужой. Орден «Знак Почета», орден Трудового Красного Знамени, знаки почетного работника морского флота СССР, заслуженного учителя Российской Федерации, отличника среднего профессионального образования, медали…

Наконец вздохнул:

— Наверное, снять надо все. Сейчас уже так не носят…

У меня даже горло перехватило:

— Па-па!.. Ты чего?!

— У нас в палате летчик лежал. Фронтовик… Он сказал, что мы все сейчас — эмигранты. Хотя никуда не уезжали. И наши награды ничего не значат: их давала другая страна. А мы пели — помнишь? — «Жила бы страна родная, и нету других забот…». Никогда не думал, что мне доведется ее пережить…

Я видела его слезы, но не нашла тогда слов утешения. Не приведи Господь никому обнимать своего отца с таким чувством бессилия, горечи, вины и гнева…

Уже по дороге домой я дала себе слово написать книгу о папе и его «экипаже». Чтобы помнили. К 50-летию училища книга «Волны времени и берег памяти» увидела свет. И главной наградой стали сияющие глаза отца, его соратников и выпускников, собравшихся на юбилейных торжествах.

Очень глубоко и больно отозвалась в его душе война с Украиной. Поначалу я наивно старалась успокоить:

— Пап, ну это не война даже, так… военная операция. Это ненадолго. Помню его тяжелый взгляд и тихие слова:

— Это беда… и надолго. Нет страшней врага, чем свои же братья. Эти самые лютые: что в Гражданскую войну, что в Отечественную. Мне батька говорил: никогда не связывайся с бандеровцами, а напали — бей сразу, не раздумывай. Они тебя не пожалеют. Я ж бывал на Украине, сталкивался. Вроде кровь одна, язык один, фамилии одни и те же. Но нутро… черт их знает. Аж задыхаются от ненависти к русским. А почему — и сами не скажут.

Не скажут… Помню разговор отца с соседом на лесозаводской лавочке. Я домывала пол на летней кухне и беспокойно поглядывала через штакетник на папу, который пытался урезонить наседающего дядьку: горластого, гладкого, круглого, с глазами навыкате.

— Нет, ты скажи: что тебе дали твои коммуняки? Чем отблагодарили? Вот я — простой прораб, да. У меня хата на пять комнат, «жигуль» в гараже, сын в Москве. А у тебя? Два ордена и два инфаркта?

Разговор шел по кругу. Сосед был поддатый и явно хотел «срезать» бывшего одноклассника, который выбился в «городские», да еще в начальники.

Папа, поднимаясь, устало сказал:

— Если все у тебя хорошо, чего ж ты злобишься? Живи и радуйся.

— Так понять хочу…

— Поня-ять?.. — глаза отца вспыхнули, он вдруг заговорил так, что развалившийся собеседник сел прямо и поджался, как нашкодивший пес: — О чем с тобой говорить? О том, как доносы в войну писал? Молчи! Я их видел. Батька твой диктовал, а ты писал… грамотей! Вы даже на детей стучали: кто не там траву косил, кто бревно на отмели подобрал, кто кулек ягод принес малым… Ты ведь не голодал? Нет? Что молчишь? Отца твоего ненавидели и боялись, а ты гордился… вылупок.

Что орал, уходя, дядька, уже не помню. Но взгляд его — выпуклый, налитой — не оставлял сомнений в самой искренней ненависти.

Видимо, правы те, кто говорит, что Советских Союзов было два. Для одних это была лучшая в мире Родина с лучшим в мире детством. Там жила я, мои друзья и родные, трудился мой отец и его соратники. Но были другие. Они называли СССР тюрьмой. Там то тише, то громче тикала мина, которая взорвалась с приходом Горбачева. Масштаб державной трагедии стал особенно ясен, когда в Беловежской пуще распалось главное звено, непобедимая Троица славянских республик. Самой слабой и податливой в этом звене оказалась Украина. «Вылупки» вышли на Майдан…

После Октябрьской революции русский народ раскололся на «красных» и «белых». Но те и другие, в большинстве своем, любили родину и готовы были умереть за нее. А в перестройку в России уже четко проявились два народа, глубоко чуждых друг другу. Один их них, поменьше, с радостью рванул за границу, а та его часть, что осталась, начала мстительно крушить основы, ломать традиции и вырывать корни. Другой народ, глубинный, по обычаю выживал и молчал. И только после Майдана, после вспыхнувшей Одессы начался медленный, но неудержимый разворот русского национально-освободительного движения. Крым, вернувшийся в родную гавань, стал для России — и для папы — гораздо большим, чем стратегически важная территория. Так же как СВО значила больше, чем любая «локальная война». Америка и Европа окончательно сбросили маски, а Украина… она давно уже не скрывала свои чувства к «русне».

— Это что же такое? — спрашивала мама у отца 9 мая 2015 года, глядя на телевизор, где Бессмертный полк бесконечным мощным потоком стремился по наклонной Тверской улице, чтобы разлиться во всю ширь Красной площади. — Ты смотри: это же не сотни и не тысячи… миллионы!

— Антимайдан, — коротко ответил папа.

Да, это был Антимайдан. Лавина, хлынувшая с востока на запад, без слов подтверждала, что есть у нас в стране «тайные ходы, которые не завалить, не заложить и не засыпать». Инстинкт самосохранения нации родил глубинный, «низовой» протест против беспамятства, а его эхо разнеслось по всей планете. Раньше мое поколение и все последующие были в тени, за спинами ветеранов Великой Отечественной и детей войны. Они-то помнили эту войну каждой клеткой, а мы — учили правильные слова: «Никто не забыт и ничто не забыто». Росли под мирным небом и не подозревали, насколько слова эти были важными и насколько глубоко они вросли в нас. А теперь возмущенная генетическая память и вековая жажда справедливости восстала. Потому что пришла наша очередь защитить эту память и саму страну. Все просто.

Что думает папа о пережитом сегодня? Я не успеваю спросить, как получаю ответ:

— Конечно, времена другие. Но оставаться человеком надо в любом времени. Делать свое дело честно и до конца.

— Если бы снова вернуться в середину 60-х, принял бы предложение стать начальником?

— Да.

 

Задача 15: передать в наследство

 

Девяностые… Самый разгар перестройки, когда во Владивостокском морском колледже остались считанные преподаватели. Когда в общежитиях отключали свет, воду и отопление, а качество питания в столовой не выдерживало никакой критики. Когда отменили военную подготовку, убрали ОРСО, и дисциплина упала «ниже ватерлинии» по определению самих курсантов. Когда «братки» пытались диктовать преподавателям, офицерам и даже начальнику свои условия учебы.

Именно тогда, в 1995 году, курсантом Владивостокского морского колледжа стал Геннадий Якунин, мой старший сын. Год спустя к нему присоединился Павел, младший.

В те годы, когда наша семья, как большинство семей России, боролась за выживание, я ушла из мореходки и работала на другом конце города, даже не представляя, насколько тяжелой была ситуация в колледже. Узнала потом, да и то не все.

Низкий мой материнский поклон папе за то, что в годы державного разлома, на кровавом гребне эпох он помог сберечь и поднять моих сыновей, как в годы войны — своих братьев… Благодаря его поддержке они выучились, получили дипломы Владивостокского морского колледжа, а потом — Морского университета.

Сегодня оба — капитаны дальнего плавания, водят по мировому океану контейнеровозы, настолько огромные, что я даже не могу представить их реальные размеры по фотографиям.

Им слово…

— То, что ваш дед был начальником Морского колледжа, влияло на отношение к вам?

Геннадий: Да. Там трудностей было больше, чем привилегий.

Павел: За все годы нашей учебы в колледже, а потом — в Морском университете, это, быть может, и было главной трудностью…

— Можете объяснить, почему?

Геннадий: А что непонятно? Ты все время на виду, ты должен быть на высоте, тебе постоянно напоминают, что твой дедушка был отличником и в школе, и в училище, всем пример подавал… А если я — самый обычный курсант? Не отличник, не активист, не образец примерного поведения? И должен чуть не каждый день слышать от разных людей: вот, если бы не дед…

— Но разве вместе с вами не учились дети и внуки других сотрудников колледжа?

Павел: Учились. Но все же им было проще. Трудно быть обыкновенными внуками необыкновенного деда.

— Какие качества, необходимые человеку в жизни, воспитала в вас «мореходка»?

Геннадий: Ответственность. Чувство долга.

Павел: Умение принимать решение. И отвечать за него.

Все на земле идет по кругу… Мои сыновья не только воплотили мечту своего «необыкновенного деда», но и унаследовали главное лидерское качество: умение делать выбор и нести ответственность.

А ведь эпоху потребления, в которую они росли, не зря назвали «эпохой истребления». У молодежи сносило крышу от вседозволенности и пресыщенности. Выросло целое поколение «высокомерных паразитов», с которым папа боролся еще в своей комсомольской юности. И это поколение все громче называли «потерянным»: оно стремилось уехать за границу и называло Россию «рашкой».

Вот в эти годы отец не только сохранил свои убеждения и жизненные принципы. Вместе с образованием он передал внукам в наследство самое главное — умение жить.

В согласии с совестью.

 

Глава 4

ЛЮБОВЬЮ ДОРОЖИТЬ УМЕЙТЕ…

Да, любовь… О ней нельзя не сказать. Примером удивительной любви, пронесенной через всю жизнь, были для меня мои родители. Папа и мама, Павел Автономович и Александра Ивановна. Они прожили вместе 72 года. Поднимали детей, нянчили внуков, гладили головы правнуков…

Им выпала редкая судьба: увидеть четыре поколения своей семьи.

 

Задача 16: беречь друг друга

 

История папы и мамы — яркая, хоть кино снимай. Познакомились они еще в Лесозаводске, когда учились в школе. Потом встретились во Владивостоке, когда папа учился в высшем мореходном училище, а мама — в педагогическом институте. Наконец их пути пересеклись в переполненном общем вагоне, когда ехали домой на каникулы. Вагоны в 50-е годы студенты штурмовали, как беженцы в войну. Маленькую и худенькую маму все время отжимали от железного вагонного «трапа». Она уже плакала, когда какой-то курсант подхватил ее под мышки и поставил впереди себя на ступень. Уже в тамбуре она узнала в нем своего земляка, бывшего комсорга школы.

Разговорились и… больше уже не расставались.

— Папа, почему семью надо хранить, а не менять партнеров, как советуют психологи?

— Поэт сказал: «Любовью дорожить умейте».

— Я помню. «Любовь — не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». Но что тогда?

— Дорога. Очень трудная. Долгая. Ее надо пройти вместе. Сохранить уважение и доверие. И еще — благодарность за прожитое и преодоленное.

— А жалость?

— Нет. Это не любовь.

Зачем было юной панночке Станиславе, единственной дочке польского магната, полюбить нищего скрипача Дементия, вдвое ее старше? И сбежать к нему, не убоявшись отцовского проклятья… Год спустя с первенцем на руках она вернется к родному порогу, но гордый пан не примет дочь и внука. И все свои богатства отпишет монастырям.

Так в середине позапрошлого века начался род Пильгунов. Опять же, согласно семейной легенде, внук Сильвестр, едва оперившись, повторил бросок матери «за край» привычной реальности: увел из табора цыганку, женился на ней и в 1905 году с женой, родителями и шестью маленькими братьями-сестрами из-под Белой Церкви устремился к Тихому океану…

Долог и тяжек был путь моих предков на край России: до Москвы — на телегах, запряженных волами, далее — в «столыпинских» вагонах до Владивостока, а там — на плотах по Уссури. С собой помимо необходимого скарба (включая бочки для засола капусты и гнет — вдруг в Приморье булыжников нужного размера не окажется?) везли они скрипку Дементия, которая перешла ему еще от деда, и бархатную тетрадь со стихами бывшей панночки.

Сегодня думаю: может, папа настоял на покупке пианино, подсознательно повинуясь «музыкальным генам» своего прадеда-скрипача? Тем самым генам, которые заставили деда Автонома ухнуть всю зарплату на патефон?

Первая мировая война серьезно покалечила Сильверста Пильгуна. Вернувшись домой израненным, с отравленными легкими, он пытался поставить дом вместе со старшим сыном, но надорвался и упал, придавленный бревном. Месяц спустя его не стало. Дом долго стоял недостроенным, а семья так и осталась жить в землянке. Ее главой стал тринадцатилетний Автоном, мой дед. Достигнув восемнадцати лет, он влюбился в казачку Любу из соседской семьи. Опять край на край, коса на камень: зажиточные родители невесты не хотели отдавать дочь за «голодранца». И моя шестнадцатилетняя бабушка бросилась в омут…

Вытащили. Откачали. Согласились отдать.

Вот так и шла эта жизнь — из омута в омут. Мужья пропадали то на войне, то на заработках, а жены тянули лямку.

Панночка, цыганка да казачка вместе пережили Первую мировую войну, революцию, лихолетье войны гражданской — и подняли-таки несколько поколений нашего рода…

Да, любовь — это не жалость. И не жертва. Но именно ее самозабвенный тихий огонь, переходя по наследству, сохранял нашу большую семью.

Папа влюбился на третьем курсе. Да так сильно, что за год подрос на десять сантиметров! Еще через год в Лесозаводске звездным летним вечером сделал маме предложение. Когда она ответила согласием, папа вприсядку прошел половину улицы, где стоял дом невесты. А это метров двести будет…

Расписались они во Владивостоке 17 июня 1953 года, встретившись у дверей загса в перерыве между занятиями. Свидетелей привести не догадались. Да что там! Папа пришел в курсантской форме, мама — в темном шерстяном платье. У нее даже цветов не было. Заведующая загсом сделала жениху замечание. Выйдя из загса, он постарался исправиться. Но тогда в центре города не было ни одного цветочного магазина: просто их не было во Владивостоке вообще. С трудом нашел возле вокзала бабушку с привядшим букетом сирени…

Свадьбу, конечно, играли в Лесозаводске. Папа сдал сессию, как всегда, досрочно, и уехал готовить торжество. А маме оставалось еще два экзамена. Она прибыла в самый канун свадьбы вместе с веселой толпой курсантов, папиных однокашников. Они с ходу оценили ситуацию и начали торговаться с женихом, когда он подошел к вагону. Не отдавали невесту ни в какую! Проводники хохотали, пока не начали нервничать: стоянка заканчивалась, а торг и кутерьма у вагона не стихали. Наконец маму кто-то из пассажиров тайком высадил в окно. Прямо на руки папе.

И это было только начало. Свадьба «пела и плясала» неделю.

Так совпало, что много лет спустя один из этих «свадебных» июльских дней был объявлен в России Днем семьи, любви и верности. Но ведь случайных совпадений не бывает…

Когда мы стали взрослыми, то поздравляли родителей 17 июня и 5 июля. С днем регистрации и годовщиной свадьбы. Потом к этой семейной традиции присоединились внуки.

Папа и мама справили золотую, изумрудную, бриллиантовую свадьбы… Отметили и свадьбу благодатную: 70-летие совместной жизни. Дума города Владивостока наградила их знаком «Семейная доблесть».

— Папа, что самое главное в семейной жизни?

— Беречь друг друга.

Честно говоря, я не видела человека, который так берег бы свою жену, так старался ее порадовать. Со всех концов планеты слал радиограммы, находясь в рейсе. Списавшись на берег, помогал во всех домашних делах, несмотря на постоянную загруженность. Когда мама в преклонном возрасте упала на каменной лестнице, ударившись затылком, и после сильной контузии начала терять связь с окружающим миром, отец взял все домашние хлопоты на себя. Удивительная мамина память стремительно слабела, а когда они с папой заболели ковидом и попали в госпиталь для ветеранов, мама окончательно превратилась в ребенка. Папа ночами сидел у ее изголовья с кислородной подушкой, следил за дыханием, уговаривал поесть и выпить лекарства, подбадривал и смешил. Когда маму выписали, его оставили в госпитале еще на неделю: оказалось, что состояние здоровья у него значительно хуже, чем у жены… Любовь — это не жалость? Точно?

— Пап… а можно любить человека, который только берет от любви?

— Во-первых, в любви такого не бывает: только брать. А во-вторых… любовь ничего и не требует взамен.

Глядя на папу, я понимаю, что любовь — это желание дарить себя. И получать от этого радость. Пока мог ходить, он без конца покупал жене обновки, цветы и любимые «вкусняшки»: малосольную нерку, говяжью колбасу, мармелад… А еще старался «наловить» парной рыбки на ближайшем рынке. Вообще рыбалка — это была их общая страсть с детства. Забавно и трогательно было наблюдать, как мама, запутав в азарте свою удочку, сдавала ее папе и забирала снасти у него. Она продолжала ловить, а папа терпеливо, узелок за узелком, распутывал леску.

Мама была человеком по-своему незаурядным, ярким, увлекающимся. Истинная «львица» по гороскопу, она не признавала слово «нельзя». Отшучивалась любимой фразой: «Если нельзя, но очень хочется, — то можно». Из-за этого несколько раз попадала в опасные ситуации, особенно на зимней рыбалке, когда ее со льдины ледоколом снимали. Мама не терпела скандалов, но умела добиваться своего. Не признавала врачей, увлекалась бегом, лыжами и «тихой» грибной охотой.

Но главным и любимым ее делом после выхода на пенсию была дача. В любую погоду, едва светало, они с папой шли на электричку. Возвращались затемно. Простой деревянный дом, построенный отцом на пару с зятем Виктором, сад и огород стали средоточием их жизни на четыре десятилетия. Папа однажды, когда я подарила ему очередную свою книгу, серьезно сказал:

— А у нас поэзия — это дача. — И, словно удивившись сам себе, повторил: — Да, поэзия… Знаешь, как там птицы по утрам поют!

— А вечером — лягушки, — добавила мама.

— Что самое трудное, когда любишь?

— Терпение. Вот посадил абрикос или яблоню — и помогаешь им войти в рост, ждешь, когда они расцветут. То же самое с любимым человеком. Надо помочь ему расцвести…

Нашу семью называли «педагогическо-морской»: мама из школы перешла на работу в ДВВИМУ, где двадцать лет преподавала историю коммунистической партии. На пенсию ушла удачно: как раз накануне распада СССР и приостановки деятельности партии коммунистов. А папа работал до восьмидесяти лет, более полувека посвятив делу морского образования.

То, что мама была командиром в доме, отца ничуть не смущало. Нет, он не был подкаблучником. Просто сильным и любящим человеком, за которым жена воистину была как за каменной стеной.

«Маленького принца» Сент-Экзюпери папа, конечно, не читал. Но его забота, терпение и мягкий юмор напоминали отношение Принца к Розе, у которой было всего-то четыре шипа. Не оттого ли мама всю свою жизнь выглядела моложе лет на десять, а то и двадцать?

Папина родня относилась к маме неоднозначно. Если коротко выразить женскую точку зрения, то она стара, как мир: ну за что ей такая любовь? Чем она лучше других?

А она — не лучше. Она просто лучшая. Любимая…

Может, в этой его тихой стойкости и верности женщине, которой посвятил всю жизнь, и заключалось подлинное величие? Без фанфар и бронзы. Просто любовь, прожитая честно.

Она не была идеальной, но она была настоящей. Со слабостями, ошибками и размолвками. С гордостью и упрямством, болью и молчанием. Но именно потому — живой.

«Любовь долготерпит и милосердствует, — сказал апостол Павел. — Любовь никогда не перестает».

В последние годы родители ходили всюду вместе: на прогулку, в поликлинику, на берег моря. Опираясь на трости и держась за руки…

Я всегда буду помнить букет хризантем, похожий на сказочное облако — белое, розовое, бирюзовое: последний его букет, подаренный маме.

Незадолго до этого — в последний свой день рождения — он признался ей в любви. За столом была вся семья: дети, внуки, подросшие правнуки. Все говорили добрые слова, желали здоровья и долголетия. А папа вдруг тихо спросил меня:

— Ты дашь мне слово?

Я поняла, что он очень волнуется и поздравления не слушает, пребывая в своем мире.

— Конечно. Ты хочешь сказать прямо сейчас?

Папа встал.

— Я хочу сказать вам спасибо, что пришли и поздравили. Но прежде всего я хочу сказать спасибо моей любимой жене. Это друг всей моей жизни. Благодаря ее любви и поддержке я живу так долго. И я счастлив, потому что она рядом. Это она ждала меня со всех морей. Это она растила моих детей. Понимала меня, как никто другой. И это к ней я спешил домой…

Сам того не замечая, папа заговорил стихами. Большая семья замерла. За столом стало тихо, как никогда.

— В жизни человека есть многое, что приносит радость и счастье, — голос папы срывался и был еле слышен. — Любимая работа, верные друзья, рождение детей, путешествия по миру. Но с годами остается все меньше здоровья и поводов для радости. С работы уходишь сам, друзья уходят из жизни, дети вырастают и уходят в свою жизнь… Что остается? Любовь. Родная земля и родная женщина. Одна на всю жизнь… Вот ей я говорю сегодня спасибо…

После этой речи папа не сел — он рухнул на стул. Видно было, что все силы отданы им без остатка.

Придя в себя, мы быстро убрали со стола и засобирались домой. Папа дремал на диване. В прихожей слышались тихие голоса:

— Вот это признание!.. Хоть кто-нибудь записал его на телефон?

— Да где там! Я просто к стулу приросла, когда он начал говорить.

— И я… пока в себя пришла, он все сказал.

Одна мама сохраняла спокойствие: сидела рядом с папой на диване и допивала чай.

Его любимое стихотворение завершалось словами: «Любовь с хорошей песней схожа. А песню нелегко сложить».

Вопреки утверждению классика, счастливые семьи не похожи друг на друга. И «сложить песню» длиной в семьдесят с лишним лет очень трудно. Но если она звучит — значит, долгий путь стоил всех ошибок.

 

Задача 17: сложить песню…

 

У папы был мягкий теплый баритон, не очень мощный, но проникновенный. В день рождения мамы он всегда пел за столом: «Не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить…»

А в день рождения папы мы пели его любимую: «Я люблю тебя, жизнь».

Советский Союз когда-то называли самой читающей страной в мире. Но эта страна была еще и самой поющей. Ее песни рассказывали о «буднях великих строек», о «стране мечтателей и ученых», о том, как «на Марсе будут яблони цвести» и молодые капитаны поведут корабли «штурмовать далеко море»… Песня-мечта, песня-порыв, песня-сказка, ставшая былью. Слова этих песен, написанные лучшими поэтами страны, своей сумасшедшей энергетикой опровергали все перестроечные мифы о «показухе и заказухе».

— Пап… что, по-твоему, главное в этих песнях?

— На них душа откликалась.

Песни были центром любого застолья. Вспоминая многолюдные праздники в нашей малогабаритной небогатой квартире, я думаю о том, это «домашнее» любительское пение было уникально тем, что требовало от каждого человека не только присутствия, но сотворчества. Поддерживая песню, мы становились не просто частью хора, но и частью истории, частицей тех, кто пел их много лет, а то и веков назад. Так наша поющая родня приобщала нас, детей, к чувству вечности.

Вот и любимая песня папы… Стихи поэта-фронтовика Константина Ваншенкина однажды прочел артист Марк Бернес. И отнес их композитору Колмановскому, одному из самых любимых в Советском Союзе. Родилась песня, которая стала настоящим гимном новому человеку. Песня-символ, песня-программа, личное знамя веры и стойкости. Даже сегодня в интернете можно найти десятки историй о том, как эта песня помогала людям в отчаянных ситуациях. А многих просто спасала. Все сплелось в ее простом, но глубоком по смыслу тексте: жизнь, любовь, Родина… Троица, на которой всегда держался и возрастал дух человеческий.

И совсем не случайно эта песня прозвучала на борту корабля «Восток» апрельским утром 1961 года. Юрий Гагарин настоял, чтобы она сопровождала его в первом космическом полете человечества.

Слушая ее, я думаю о том, что кодом советской эпохи могли быть самые разные слова. И одно из них — «высота». Разве нет?

«Самая заветная мечта: высота, высота…», «На безымянной высоте», «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц…». Да в каждой третьей песне, если не в каждой второй, был этот «звезд ночных полет». Стремление подняться к вершинам было знаковым в культуре, на которой выросли поколения советских людей. Неугомонный дух человеческий тянулся к звездам, мечтал о странствиях и подвигах, обретал великую любовь и делал вселенские открытия.

Все, что потом объявили авангардом, на самом деле уводило зрителей и читателей «вниз», сужало горизонты души. Неудивительно, что перестроечная власть отменила все советское: литературу, театр, живопись, кино. И песни — в первую очередь.

…Пишу эти строчки, а перед глазами — отец. Ему оставалось жить две недели, но мы еще не знали об этом. Я включила магнитофон с записями его любимых песен. Он слушал лежа, глядел в окно на весенние облака… И вдруг зазвучал голос Марка Бернеса: «Я люблю тебя, жизнь!»

И папа, который не поднимался уже много дней, сел на диване. Подтянул к себе ходунки… Встал. Надо было видеть, чего ему стоил этот рывок. Но песня звучала, звала, и еле дышащий, легкий, как тень, человек бросал под напором музыки свое тело по комнате вперед и вперед. Я следила за ним с изумлением, тревогой и… надеждой. В этих рывках так виден был несгибаемый характер отца, его желание победить. Один круг, другой… на третьем песня угасла. И папа упал на диван, весь в испарине.

— Давай поставлю ее еще раз? — спросила я, помогая ему сесть поудобнее.

— Нет… пора.

— Папа! Ты о чем?!

— Хорошо пожил. Долго. А теперь — пора…

 

Эпилог…

 

И снова Шукшин. Он всего на три года старше папы. У него было полное право сказать от имени поколения детей войны: «Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, возвел в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту… Мы умели жить. Помни это. Будь человеком».

— Папа, что тебе в жизни далось труднее всего? Война, учеба, твое училище, семья?

— Неправильно ставишь вопрос.

— Почему?

— Потому. Все, что человеку дано в жизни, — это условия задачи. Как в учебниках пишут: ДАНО. Поняла? А дальше — требуется доказать.

— Допустим… И что доказываем? Ответ-то какой?

— Ответ в том, как человек эти задачи решает. Какой путь выбрал — это и ответ.

Выбор… Никуда от него.

Ученые удрученно констатируют, что расчеловечивание мира идет под знаменем «прав человека». В либеральном понимании человек — это идеальный потребитель, который «всегда прав». То есть единица, замкнутая сама на себя. Если воплотить идеологию потребления в жизнь — а она уже воплощается, — то вместо «героев, мечтателей и ученых» получим миллионы аутистов, которые любым прорывам и подвигам предпочитают уютные «норки», одиночные камеры со всеми удобствами. Это же такой удобный выбор: жить для себя. Никого не любить, ни за что не отвечать, только ныть и требовать… Какая там высота, какая тяга к звездам, когда homo-масса — это нечто среднее между туристической мошкарой и офисным планктоном?

А все же интересный парадокс: если погоня за удовольствиями действительно дает смысл и радость жизни, то почему у тех, кто выигрывает гонку, не сходит с лиц унылая жертвенная мина?

Снова смотрю на улыбку моего молодого отца. Так улыбаются люди влюбленные. А он был влюблен в Жизнь. И умел жить талантливо, ярко, во всю силу души. Это мало кому удается.

Меня всегда удивляла его вера в людей — без надрыва, без позы. Времена менялись: уходило поколение его родителей и учителей; затем — поколение друзей и соратников; наконец — поколение его младших братьев и первых учеников; а он оставался все тем же — человеком, который не предает себя и других. Именно в этом была его сила — в молчаливой верности простым истинам.

Первым в большом роду получив высшее образование, отец всегда чувствовал ответственность перед своими предками и учителями. Он был звеном огромной цепи времен, огромной русской истории. Он, коренной украинец. И держал эту трудную вахту до последнего вздоха.

Да, мой папа был из новых людей — тех, кто родился и вырос в Стране Советов. За свой недолгий век страна вошла в историю человечества двумя планетарными подвигами. Мы редко задумываемся, а ведь они тесно связаны: победа над фашизмом и прорыв во Вселенную. Потому что оплатить их могли только эти люди, которые совершенно не щадили себя. И жертвы, которые они принесли на алтарь Победы и Космоса, не воспринимались ими как жертвы. «Мы всегда помнили, что живем потому, что другие погибли за нас, — повторял мне отец. — Мы отвечали перед ними за будущее».

Кому-то нравится называть нашу Родину уходящей… Но если в мире все идет по кругу, то любой уход знаменует возвращение, а любое поражение становится началом победы. Вся наша долгая, яркая и яростная история — это летопись осажденной крепости. Можно только изумляться стойкости и беззаветной жертвенности наших предков, их непреклонной вере в великое будущее России.

Да, Россия — это не только то, что сейчас. Это обязательно вчера и завтра. Это те, кто жил до нас и придет вслед за нами. И пока на эти «вчера» и «завтра» опираются мосты нашей веры, любви и памяти, Россия будет жить.

Мой город весь состоит из лестниц: деревянных, каменных, железных, бетонных… Стоптанные ступени тысяч человеческих судеб помнят тяжелые шаги истории. Но даже если эти ступени сменить другими — память останется в земле, которая столько лет их держала. И Владивостокская крепость никуда не исчезла, она держит на себе весь город, который пытаются огламурить и причесать под общую гребенку… Не дождутся.

Не дождутся еще и потому, что у таких, как мой отец, и у тех, кто сейчас на его исторической родине ведет смертный бой за будущее, в самые беспросветные минуты встает, охраняя душу, другая крепость — Брестская. Символ несокрушимости, любви и боли. Эта крепость, кажется, построена одна на всех. Но она и очень личная, своя. Всей тяжестью выбора и невероятной ценой за победу, которую нельзя отдать никому. И всегда будут у этой незримой крепости свои глубокие тайные ходы и секреты, не дающие нашим противникам покоя ни в светлый день, ни в темную ночь…

— Папа, что такое счастье?

— Когда знаешь, что прожил не зря.

 


Галина Павловна Якунина — поэт, критик, эссеист. Родилась во Владивостоке, окончила Дальневосточный государственный университет, филолог. Много лет проработала в сфере морского профессионального образования и социальной защиты населения. Публиковалась в журналах и альманахах: «Москва», «Подъём», «Невский альманах», «Литературен свят» (Болгария), «Дальний Восток» и др. Автор девяти книг. Лауреат и дипломант форума «Золотой Витязь», конкурсов «Преображение России», «Патриот России», им. П. Комарова и др. Член Союза писателей России и Русского географического общества. Живет во Владивостоке.