Приехав в родной городок, я остановился в новой, с рестораном, гостинице около краеведческого музея. Частично по той причине, что на одном из музейных стендов была выставлена моя фотография с биографической справкой, а рядом с нею — несколько моих книг на русском, английском и китайском языках. Это философские труды. В зале выдающихся земляков я самолюбиво хотел поглядеть, кто влился в наш немногочисленный клуб. Что ж, и философы честолюбивы. И, конечно, хотелось мне повидаться с директором музея, кандидатом исторических наук, художником и моим испытанным другом Андреем Владимировичем Никитиным.

Была у этой поездки еще одна цель. Еще одно дело хотел я сделать. Еще один человек ждал меня.

Стоп. Не ждал.

Я вернусь к Люсе незваный. Музей манил наглядным методом погружения в состоявшуюся историю мира, которой я всегда интересовался не менее жадно, чем современностью. Конечно, история ми­ра — это широко сказано. Но в историко-художественном учреждении, отслеживающем местное время от расцвета поселения Костенки, которое мировые палеонтологи считают начальной точкой европейской цивилизации, — в этом музее я всегда думал о вечности. Постепенно, но неотвратимо приближаясь к старости, я сам ухожу в историю. Напоследок следует прибраться в душе.

Рассуждая столь возвышенно, я усмехаюсь над собой: я ведь мужчина.

 

После ковидного московского заточения я с наслаждением, хотя иногда и болезненным, погружаюсь в сохранившееся в здешнем мире мое прошлое. Я вернулся искать последние недостающие камни для мозаики, по-любому стремящейся к итогу судьбы. Я, как и всякий человек, люблю рассматривать эту мозаику. Это чаще всего особый взгляд как бы с сослагательным наклонением, с перебором возможных (нет, уже невозможных) вариантов. Ведь все могло сложиться иначе, лучше, прекраснее, думаем мы. Приняв с дороги душ и одевшись для прогулки, я смотрел в окно гостиничного номера на площадь, образованную административным зданием, новым собором, музеем и гостиницей. На мой вкус, следовало бы назвать ее Соборной, или Музейной, но называлась она Железнодорожной. Перед административным зданием тянул в небо кепку Ленин с навсегда открытым в крике ртом. Он уцелел в пыльных демократических бурях по той очевидной причине, что был похож не на горластого трибуна, а на городского дачника, отчаянно вопящего «Ау!» и машущего зажатой в руке кепкой.

Какой с такого исторический спрос. Пусть уж скрашивает жизнь старым большевикам на своем беззвучном и безлюдном митинге. Да и, как я думаю, уже вволю наиронизировались над Лениным и не менее того навозвеличивали вождя, так что пора по чести и без неправильных акцентов разобраться с учением.

В центре площади стояла колонна, увенчанная скульптурой ангела. Она опиралась… да неужели!

Я пригляделся. Основанием колоны был с детства знакомый мне гранитный валун, впаянный в бетонный диск. Вкруговую охватывала его якорная цепь на каменных столбиках.

Горячий камень! Это же мой Горячий камень!

У меня от волнения сердце зашлось. Недаром я сюда приехал. Ради одной этой встречи можно было возвращаться домой.

А ведь грезилась и другая. С Люсей. С нею.

Я сел в кресло, достал из сумки бутылку коньяка, серебряную рюмку и термос с горячим, как я надеялся, кофе. Включил ноутбук. Коньяк оказался не намного холоднее остывшего термосного напитка. Но когда я их начал попеременно пригубливать, мысли мои оживились. Я думал, что возвращение неизбежно. Только куда, в какую часть жизни, в какое состояние — вопрос лишь в этом. В самую первую детскую любовь, которая, крылатая, поющая, мне теперь недоступна? Я ведь даже выразить ее не могу. Да никакими словами любовь и невозможно выразить. Только одному человеку это однажды гениально удалось.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

Надежда на все это, Александр Сергеевич, это последняя, трепетная, на самом деле, почти иллюзорная, возможность продолжить собирать камни для мозаики любви. Иногда надежда исполняется.

Во сне. Или в дальней поездке домой.

Но возвращаться следует в начало. В детство. Это трудно, но, впрочем, можно осторожно попробовать.

Я закрыл глаза. Я увидел Горячий камень. Но сначала травянистый, в ромашках, берег реки, узкую тропу, натоптанную босыми детскими ступнями. Первые сандалии у меня появились через год после того лета, когда я впервые переплыл нашу реку. Мы бедно жили. Один плыть я боялся: река у нас широкая. Рядом в тот первый раз отмерял сопроводительные саженки взрослый старший брат. Ему целых одиннадцать лет.

Тропа огибает крошечный, питаемый родничком, овальный прудик с желтым песочным дном. Зеленый ножи осоки стерегут малахитовых черноглазых лягушечек. Они изящны. Я в детстве не знал этого слова, потому что кроме девочек, звездной алмазной россыпи да произведений родной природы ничего изящного тогда не было. У этих «дождевых лягушек», порода такая, черные глазки. А на болоте глаза у зелено-серых лягушек золотистые. Один раз видел даже красноглазую. Вспомнил об этом, посмотрел во всезнающей сети: да, есть и такие. Тропа за прудиком распрямляется и заканчивается на песчаном берегу. В десяти метрах от берега, возвышаясь над водой на две ладони, покоится большой, плоский сверху, гранитный валун. Горячий камень. Метрах в пятнадцати дальше лежит его невидимый родной брат, чуть-чуть, на ладонь, покрытый водой.

Мокрый камень.

Приезжие городские удивлялись, завидев с гостеприимного берега, как, склонив головы набок, мы с Люсей сидим в позе лотоса как бы прямо на воде (Мокрого камня-то не видно) и по-индийски складываем руки перед собой. Люся, ей тринадцать лет, прыскает смехом, вскакивает и грациозно, в чувственно-неистовом латиноамериканском темпе, танцует то ли румбу, то ли самбу, а может, и терпкую сальсу. Крутясь и быстро перебирая ногами в такт воображаемой музыке, она танцует на месте, но все равно как бы движется по воде. Вокруг ее быстрых ступней и тонких лодыжек расцветает блистающий серебряными брызгами водяной цветок. Еще до поклона зрителям с берега раздаются их не густые, но энергичные аплодисменты. Дачники нас фотографируют.

Никто никогда нам ни одной фотографии не подарил. Мы с Люсей бросаемся в воду и уплываем в речную даль. На другой берег, там тоже пляж, но он совсем дикий, никого никогда там нет.

За пляжем, на обрыве, начинается лес, а в нем манит нас Черное озеро. Оно так называется по двум причинам, первая из которых в том, что озеро имеет очертаниями своего замкнутого берега форму Черного моря. И даже есть тут свой полуостров Крым, размером двенадцать шагов справа налево. Вторая причина в том, что, когда начинается гроза, озеро делается черным. А грозы у нас внезапные, сильные. Темные тучи встают стеной, а по стене быстро чиркают маленькие белые молнии. Потом полыхнет огромная молния-мать, похожая на карту Волги. И потом грохочет адский гром, и дерзкий ветер опасно раскачивает деревья вокруг пруда. И даже ужи как-то особенно быстро и энергично снуют по воде, посвечивая своими желтыми опознавательными короночками на зеленых узорчатых головках. Когда видишь эти змеиные метания, делается на секунду-другую страшно — до первобытного, от пращуров, ужаса.

А потом легкие наполняет послегрозовой живой озон, которым, я думаю, ангелы дышат. После грозы мы дышали им.

На Черное озеро я еще вернусь. За белыми лилиями. Ночью, после дневных забот, о которых рассказ впереди, на зыбкой грани гостиничного сна, я вижу тонкие, длинные, детские танцующие Люсины ножки. Я сижу на мокром камне, она танцует рядом…

Этот сон со мною всю жизнь. Предыдущий раз я видел его меньше суток назад, ночью в поезде из Москвы домой.

Откуда и когда появились у нас эти гранитные камни, понять невозможно. Неизвестно, ледник ли их сюда притащил, или они из земли сами собой вылезли. Этого тоже нельзя категорически исключить. Ближний валун — Горячий камень — и впрямь бывал в летний полуденный час горячий от солнца. Накупавшись до синих губ, мы с Люсей любили обсыхать, лежа на нем. Я однажды решил проверить, нет ли под валуном рачьих нор. Хотел Люсю раками угостить. Глуп был, какие раки на пляже, но геройствовал в чаянии натаскать их из нор. Сделал глубокий вдох, перевернулся пятками к солнцу, головой ко дну, задержал дыхание и стал, пока в ушах не зазвенело, шарить по линии основания камня, но рачьих нор не обнаружил. Зато небольшой, с маленькое яблоко не осеннего, не полного, размера, камень мне попался. Удобно лег в ладонь. Я вынырнул, хватил чистого воздуха полной грудью, взглянул на свою добычу. Это был кусок золота. Не гладкий, а с острыми гранями, кристаллическими пирамидками и остриями. Золото ацтеков, мелькнуло в бедовой голове начитанного ребенка.

Я спрятал самородок. Только Люся о нем знала да мама, брату я сначала не сказал. Я решил поменять золото на деньги и неожиданно купить маме сиреневое осеннее пальто, о котором, я знал, она мечтала, а брату и себе по взрослому велосипеду «Урал». Половины денег бы хватило, я так думал. В книжках читал, что золото очень дорогое. Люсе я хотел купить бриллиантовую брошку. Дороже маминого пальто она не могла стоить. Школьницы всех классов носили тогда пластмассовые брошки, а она носила бы бриллиантовую. Мама хотела сдать золото в милицию. Я соврал, что потерял его.

Первого сентября после школьной линейки тайком показал самородок учительнице географии Лидии Николаевне. Она его долго с интересом разглядывала, потом сказала:

— Витя, это не золото. Это пирит. Начнете химию проходить, узнаешь. Не красней, не ты первый обманулся. И еще одно: когда услышишь, как его иногда называют, не принимай на себя.

— А как его называют, Лидия Николаевна? Она помолчала.

— Золото дураков. Я помолчал, потом прошептал:

— Спасибо.

Кусок пирита я показал брату. Сказал, что это не золото. Брат ответил мне, что я полный дурак, а учительница меня обманула. У нас, он нажал на это «у нас», в руках сокровище. Он поклялся молчать. Клятва его, я это скоро узнал, ничего не стоила. Разболтал, кому попало, про золото. Общественность возбудилась. Через неделю мама сказала, что мой гранитный валун хотят вытащить на берег. Я побежал к реке. Два могучих экскаватора ревели там моторами. Один заехал в реку и зубастым ковшом на оранжевой суставчатой стреле толкал валун к берегу. Второй тащил валун на берег за петлю стального троса. Приехал огромный самосвал, и через час погрузочной возни, сопровождаемой матом и криками, уехал пустой. А еще через два часа еще один мощный экскаватор притащил прицепленный тросами за наваренные стальные ушки громадный стальной лист. Прокат в сантиметр толщиной. Гранит технично затолкали на этот лист и экскаватор, надрываясь, уволок его. Горячего камня не стало, не стало и прудика с золотистым песчаным дном. По нему, уродуя и убивая все живое, проехала беспощадная гусеничная техника. Ее повелители не заметили ни родничка, ни осоки, ни лягушечек.

Все убили из-за меня, дурака. Так разбрасывают камни. Лучше было бы собирать их. Никакой идиот от власти, а их в райцентрах и до власти-то не допускают, и подумать никогда не мог, что мой Горячий камень золотой. Но еще долго в смиренном по виду городочке не затихали шуршащие золотые слухи.

Невероятным образом я столкнулся с ними в музее.

Еще до ловли раков и самородков я тайком взял дома нож, он у нас один был, хотел процарапать на валуне два имени. Смог только две начальных буквы каждого, В и Л. Нож сломался. Сей петрограф XX века был почти неразличим. Мама долго искала нож, думала, что где-то забыла его, а где там у нас было забывать нужную вещь? В единственном столе был единственный ящик, а в нем деревянных ложки, три вилки и три чайных ложки их алюминия, этот наш единственный нож и складной железный метр. Я любил им играть, хотя мама мне это запрещала, говоря как будто «про себя»: «Его инструмент». Кого его, я не знал. Степан его звали, по моему отчеству, только это мама и сказала, добавив: «Большой вырастешь, все расскажу». Я вырос, она рассказала. Отца у меня, я считаю, нет. И я не жалею об этом.

Я в 2018 году поехал летом в Измайлово побродить по тамошним развалам якобы антикварной всячины. Купил там, причем с искренней к нему нежностью, стальной складной метр. Родом из 1963 года. Моего сломанного ножа не нашел — драгоценными вещами здесь не торгуют. Зато я приобрел у ветхого старика такой же нож, какой в детстве сломал. Я в Измайлово вспомнил изречение Диогена, произнесенное им на рынке: «Как много всего, без чего можно прожить». И поехал домой смотреть на мировом футболе подвиги Дзюбы-футболиста, чемпионат мира был. А нож и метр положил под монитором компьютера. Они всегда теперь передо мной, когда я пишу. Они вернулись.

Золото дураков всегда с нами.

Это не о ноже и метре, это о суете и ошибках, которых можно было избежать. Для каждого из нас в этом не только горечь, но и особая прелесть не пустой жизни. А на вечерней заре бытия дух свободен, и только светлая грусть сопровождает обесценивание кое-каких нажитых и сберегаемых иллюзий. А нож, метр и тяжелый пирит не иллюзорны. А так много чего надо выбрасывать, да рука не поднимается.

Так женщина любого возраста никогда не выбрасывает ни одну старую сумочку из своей обширной, уже не используемой, коллекции. Так хронические больные не позволяют выбросить некогда целебные, но давно просроченные лекарства.

Так, невзирая на ворчание жен, хозяйственные мужья хранят ненужные старые инструменты и всякие провода и розетки.

Так я помню стихотворения из букваря и всю школьную поэзию. Прочитаю, хоть ночью разбуди.

Помню Люсю.

Она постоянно жила в сознании и подсознании, и даже на измайловском базаре я ее вспоминал, когда увидел копеечную, советского года выпуска, совершенно теперь никчемную маску для ныряния. Почти ровесница мне. Я там про раков вспомнил, как я решил их наловить в Черном озере и искал для этой подводной охоты маску. Тогда после многолетней паузы повторно вышел на экраны фильм «Человек-амфибия». Он кружил головы следующему поколению мальчиков и девочек, но независимо от этого маску купить было негде. «Дьявола морского Ихтиандром звать», — пела на экране лихая девица. Я был Ихтиандр, Люся была Гуттиэре. В кино мы с ней крепко держались за руки.

Натешившись в очередной раз танцем на Мокром камне, мы с Люсей однажды переплыли реку и вышли к Черному озеру. Оно было прекрасно, а огорчало нас одно: пиявок, в отличие от раков, тут было в изобилии. Люся поэтому никогда в него не входила, а я, изображая бесстрашие и небрезгливость, заходил в воду ближе к зарослям осоки и безымянных озерных трав, и рвал роскошные лилии. Я это сделал и в этот раз. Церемонно преподнес их Люсе. Потом я отодрал трех насосавшихся моей крови пиявок с левой ноги, где сразу же появились три фиолетовых круглых синячка.

Вдруг Люся поцеловала меня. Это было так невероятно прекрасно: ее теплые губы, глаза близко-близко, руки вокруг моей шеи, на миг прижавшееся ко мне тонкое девичье тело и, уже в секунды поцелуя, как бы женское, как бы предвкушаемое, осязаемое и все же недоступное. Она отпрянула от меня, покраснев. И я покраснел, наверное, но вдруг нам стало неудержимо радостно. День рассиялся, душа распелась, безбольно и мгновенно выросли у нас крылья. Мы полетели… Милая земля с городком, рекой, лесом и озером медленно проворачивалась под нами, и маленькие люди, увлеченные своими наземными мелочами, не видели нас, парящих в зените, зато мы видели все и, наверное, всех. Медного цвета сухой Горячий камень. Видели даже и Мокрый, он просвечивал из воды темным пятном. Видели желтые коронки ужей на Черном озере. Руины старой церкви. Самолетик, опыляющий кукурузное поле. Летчик помахал нам рукой. Мы дышали живым озоном, хотя гроза в тот день даже не собиралась. Высокий был полет. Вот за ним, оказывается, я и вернулся в родной городок. За первой любовью. Здесь, под этим памятливым звездопадным небом, она еще жива.

А ведь я ее не один год убивал.

Я в конце детства стал быстро взрослеть. У меня глаза стали особым образом блестеть, когда я видел красивых женщин, настоящих, как я, противопоставляя Люсе, их называл, потому что Люся была высокая, и даже, от слишком быстро пришедшего большого роста, сутулая девочка. Некрасивая. Она стеснялась себя, мучилась, но тянулась ко мне по-прежнему. Звала на пляж, на Черное озеро, а я отнекивался, глупо-назидательно говорил, что надо теперь про институт думать. Перед выпускными экзаменами я пришел к ней за какой-то книжкой. Уединение бросило нас друг к другу. Мы начали целоваться, как-то по-другому, чем раньше, и мы долго целовались, потом неловко, судорожно и разом, освободились от того немногого, что на нас было. И стали едины плотью. Я несколько дней тайно гордился собой, но вскоре навалилась на меня юношеская злая тоска, понять которую я не мог. Просто бежал от нее. И не к брошенной мною Люсе, а от тоски к новой тоске, вновь прикатывавшей по утрам.

Утром после выпускного вечера Люся пришла ко мне, а я, злой от нескладицы наших отношений и унизительно раздраженный подростковым похмельем, сказал ей: «Уходи и не приходи». Она ушла. Я валялся на кровати, потом побежал к ней домой, но ее дома не было, стал обходить ее лучших подруг, но не у одной из них ее не нашел. И тогда я понял, что моя золотая танцовщица оскорбилась и, гордая, спряталась от меня, не желая меня ни видеть, ни слышать, ни снова принадлежать мне.

Я вскоре стал московским студентом, Люся поступила в областной медицинский институт. Через одноклассников я передавал ей приветы, и однажды, приехав домой на студенческие каникулы, мы встретились с нею. Она была снова прекрасна, у меня будто глаза открылась. Я знал, что у нее есть парень, она знала, что у меня есть девушка. Мы знали, что знаем это друг о друге.

Шли потом годы. Я в Москве женился и развелся, и у меня нет ни сына, ни дочери, и вспоминать о жене я не хочу и не буду. Плевать мне!

Это я с ней развелся, и она знает настоящую причину, и кто виноват в разводе. Слишком старая и слишком пошлая история. Люся от обиды на меня вышла замуж за человека по имени Геннадий. Все до самой брачной ночи было у них целомудренно и тонко по чувствам, а утром муж лежал черный от злобы и молчал.

Она не оправдывалась, не просила прощения за то, что, получилось, обманула его, не сказав, что он не первый.

Она не назвала мое имя. Он и не спрашивал. Потом время все между ними загладило. Главное, четыре года назад он ушел от Люси к тайной жене, с которой нажил ребенка. О своей брачной ночи Люся сама мне потом и в особых обстоятельствах рассказала, но много чего произошло до этого.

 

Сидя в гостиничном номере и успокаивая сердце, я вдруг внезапно остро почувствовал, что Люся меня ждет. У меня был ее телефонный номер, с того времени, когда много лет назад она с мужем приехала в Москву ко мне, ее знаменитому однокласснику. Мой телефон она добыла через Академию наук, где я числился членом-корреспондентом. Я тогда не дерзал выйти в полные академики, да и сейчас пренебрегаю попытками обрести генеральское научное звание по той самолюбивой причине, что Кант, например, или наш философ-космист Федоров никакими академиками не были. Ну да ладно. Посмотрим. Еще, может быть, не вечер. Люся со своим Геннадием приехали тогда просить меня за его племянницу Наташу, которая грезила Московским университетом, в котором я трудился на философском факультете. Как было не помочь, хотя Наташа и сама отлично справилась с поступлением на исторический факультет. Я просто страховал, в то добродушное время это было возможно. И я допускал, что Наташа была для Люси удобным поводом встретиться со мной.

Люся с мужем жили с Наташей, пока она сдавала экзамены, в недорогой гостинице на ВДНХ. Я царствовал в великолепной двушке, 53,3 кв. метра, на углу улицы Горького и Тверского бульвара. В сталинском доме с башней, на вершине которой красовалась фигура хрупкой танцующей балерины. Так я видел снизу. Когда я по квоте президиума Академии наук получил эту квартиру, то, заселившись, забрался на крышу башни, желая испытать те яркие чувства, которые были, когда я сидел на Мокром камне у ног танцующей Люси. «Танцующая на башне», как я ей поначалу прозвал, была громадна и не была балерина, а была гордая советская женщина. С серпом и молотом.

Теперь ее на башне нет (сгоряча снесли), а я живу на другой улице, в неисторическом новом доме, и мне видна из окна двухкомнатной квартиры Москва-река. Один живу.

Чертог на Тверской я продал в 2024 году за сорок восемь миллионов рублей. Рынок! Деньгами я дорожу как мощным концентратом социальной энергии. Деньги вещь философская. Часть из них я уже потратил на одну вещь, которую привез с собой.

Когда Люся с мужем и Наташей были в Москве, в Алмазном фонде проходила закрытая, для дипкорпуса, кажется, выставка драгоценностей Дома Романовых. Попасть на нее было невозможно, но я был хорошо знаком и даже дружен с Еленой Юрьевной Гагариной. Я поехал к ней, мы поговорили, я рассказал хозяйке кремлевских музеев о семье из моего городка, такого же, как бывший Гжатск, давно уже Гагарин. О Люсе, очень коротко, но, видно, голос дрогнул. Елена Юрьевна посмотрела на меня и, кажется, все поняла. Через два дня мы по спецпропускам, чем я несколько гордился, пришли в Алмазный фонд. Из огромного собрания чудес нас одновременно и особенно поразили две броши Елизаветы Петровны — «Большой букет» и «Малый букет». До сих пор я не могу решить, какой из них прелестнее. Выбор Люси, я в этом совершенно уверен, пришелся, конечно, на «Малый». Но я так же твердо уверен, что на «Большой». Кто знает женское сердце, тот меня поймет. Женщины дружны с красотой, но так уж повелось издавна, что бриллианты достаются царицам, а пластмасса девчонкам.

Желая понять, почему броши так понравились мне, я решил, что из-за вделанного в «Большой букет» редчайшего фиолетового бриллианта. Пятнадцать с половиной карат, но для меня дело не в этом. Я люблю фиолетовый цвет. Много раз ходил в Третьяковскую галерею любоваться «Сиренью» Врубеля. Там, рядом, экспонируется его «Демон», и на этом гениальном полотне господствует эта фиолетово-сиреневая гамма. А ведь в Священном Писании фиолетовый, иначе пурпурный, цвет символизирует величие и святость. Думаю, что своеобразное величие у Демона есть, а святость ему недоступна, потому он и страдает столь ужасно. У человеков, за редчайшими исключениями, под которые я не попадаю, нет истинного величия, не говоря уж о святости. Мы искупаем нищету нашего духа нашим страданием. Маме я хотел, да не смог, купить сиреневое пальто. Никогда ничего кроме лилий не дарил я Люсе. Я думал обо всем этом, думал…

Меня разбудил телефонный звонок. — Что ж ты, надменный Витя, не звонишь мне? — спросил директор, ученый, художник и друг.

— Андрюша, родной, да как раз хотел. Ночью в поезде не спал, а на постоялом дворе у тебя рядом сморило. А ты от кого узнал, что я тут стою? — Девчонкам за стойкой на рецепции давно еще сказал, чтобы сразу звонили, если такой-то, то есть ты, на постой станешь. Они и позвонили. Давай ко мне! Если, конечно, других дел нет.

— Других не планировал. Сейчас явлюсь. Мы обнялись на пороге музея. Зная мой интерес к прославленным землякам, он сразу же провел меня к ним. Новых не прибавилось, а у меня не было с собой новой книги, чтобы положить ее в экспозицию. Ее и вообще не было, новой. Андрей (как мысли прочитал) спросил: — Не пишется тебе, философ?

— Зато пока думается, — ответил я.

— Вот тебе для подпитки мысли, — он подал мне изящно изданную книжку под названием «Предания родной земли». Я открыл ее ближе к концу, чтобы взглянуть на оглавление, и увидел название главы. «Золотой валун». Набранное курсивом вступление сообщало, что нижеследующий миф является таковым условно, это, на самом деле, ложный миф, свидетельствующий, однако, о творческом потенциале городского населения. Я начал читать стилизованную под миф чепуху.

С румяной фольклорной гордостью за родимый край и с острой краеведческой прозорливостью сообщалось, что по легенде, опирающейся на факты, валун был отлит из золота, награбленного Степаном Разиным у богачей далекой Персии. После изъятия из реки, сообщала пресса, попал этот золотой валун прямиком в Алмазный фонд СССР. В бронированный подвал, под охрану ФСБ, бдительно стоящего на страже национального достояния.

 

— Нелепо же, Андрей, — сказал я. — Историков интересуют нелепости и их огромное влияние на современность. Философов разве не волнует сия материя?

— Хотелось бы, чтобы не волновала. Особенно, когда нелепость является частью трагедии.

— Взаимопонимание сторон было успешно достигнуто, — заключил Саша. — Пройдемте, господин философ, я вас кое-чем утешу. У меня тут выставка фотохудожников развешена в конференц-зале. На выставке он подвел меня к одной среднего размера черно-белой фотографии. Я увидел тоненькую девочку-подростка, танцующую в серебристо распустившемся вокруг ее маленьких ступней и изящных лодыжек цветке воды.

Я увидел сидящего на воде юношу со склоненной головой и сложенными на груди руками. На переднем плане, как на авансцене в театре, красовался гранитный валун.

Сердце у меня оборвалось и стучало слишком уж часто. Саша что-то заметил, спросил:

— Фотография понравилась? Я тебе подарю, у меня есть другой отпечаток… Милая, принеси.

Милая, это была молоденькая и маленькая, как птичка, девушка-экскурсовод, мгновенно принесла заключенный в рамку снимок.

— Что-то ты разволновался, — сказал Андрей.

— Хорошая фотография, — ответил я. — Я мастеру заплачу.

— Не надо. Мой подарок — моя забота.

— Знаешь что интересно? — я вопросительно посмотрел на него. — Я ведь знаю, где этот валун.

— И где же?

— На нем колонна с ангелом стоит.

— Нет, не на нем. Поедем покажу, заодно проветримся. Он в другом месте, цел, никому не нужен. Тут недалеко. Музейный водитель отвез нас в вымершую промзону, где старое железо постепенно сдавалось медленной злой ржавчине. Посреди бывшего заводского двора лежал, как всегда тут был, мой гранитный валун. Высокая трава выросла вокруг, два подсолнуха стояли по бокам, как конвоиры. Или как почетный караул.

Да, это был мой Горячий камень. Ну, здравствуй! Мы из одной реки.

— Хотели под постамент его использовать, под нового Ленина, — рассказывал Андрей. — Верх сточить, выровнять, запросто можно было. Хорошего Ленина скульптор сделал, из самой Москвы статую привезли. Гранит! Но тут отменили Ленина! Мы старые памятники решили не ломать, я резко был против, а новый решили не ставить. Скульптор озлобился и голову Ленину кувалдой расколол. Долго бил… Истерика!

— Взгляни-ка — сказал я. Показал ему на две буквы. Они все еще была видны. Я вообразил рядом с ними кусочек пирита, но тотчас его смахнул. Положил фиолетовый бриллиант, но он как будто растаял.

— Буква «В» понятно чья, про букву «Л», если это начало имени, не спрашиваю. — сказал Андрей. Я отмолчался.

— Это первая буква имени той девочки, которая на воде танцует. А я рядом сижу на воде.

Захотелось выпить, и мы поехали в музей, оставили там машину, а сами засели сначала в ресторане в гостинице, а потом поднялись в мой номер и там всласть навспоминались и наговорились. Проводив Андрея, я лег спать, но уснуть не мог. Так, кружила иной раз полудрема. Коллега Кант в нее заходил, и я видел, как он смотрит на звездное, небо. Прикатился уютно устроившийся в бочке коллега Диоген. Коллега Федоров, похожий на иконного Нила Саровского, читал при свече старую книгу. Все при деле. Себя самого я увидел со стороны лежащим на гостиничной койке.

Я встал, включил свет, взял в руки фотографию. Я стал вспоминать. После экскурсии в Алмазный фонд мы решили ее отпраздновать. В моей восхитившей Люсю и Наташу квартире мы расположились в гостиной. Пили немного, Люся шампанское, Наташа тоже лизнула бокальчик, я и Геннадий занимались коньяком. Когда мы смотрели на памятник Пушкину на другой стороне Тверской. Наташа восхитилась тем, что Пушкин когда-то смотрел на магазин «Наташа» и кафе «Лира» через Тверскую. Она даже прочитала наизусть, и неплохо, стихотворение «Exegi­monumentum», начинающееся словами «Я памятник себе воздвиг…». Закончив чтение, неожиданно сказала:

— Я в Москве хочу жить. Люся вздохнула. Геннадий спросил, можно ли закурить. Мы вышли на кухню, закурили. Люся, я заметил, с тревогой посмотрела на нас. Мы трое все ведь понимали.

— Это ты у нее первый был? — прямо спросил Геннадий.

— Я, — прямо ответил я.

— Отделать бы тебя, — процедил он. — Да стыдно перед Наташкой. — Не рискуй, — бросил я. — Не советую.

— Да и ты мне, если приедешь, не попадайся.

И они уехали в свою гостиницу, а вскоре и домой, но Наташа потом вернулась в Москву и превесело зажила в общежитии. Один раз позвонила мне…

 

После этого воспоминания я надежно уснул. Утром привел себя в порядок, собрался с духом и позвонил Люсе. Спросил после нескольких неловких, но содержащих все главное слов, можно ли мне к ней приехать. Она помедлила. Спросила:

— А это правда ты, Витя, приедешь?

— Я. У меня для тебя подарок из юной юности.

— А ты знаешь, где я живу? Я ведь в разводе, у меня теперь вся жизнь в новом доме. Она назвала адрес, это был дом на новой улице в новом микрорайоне. Я положил в пакет фотографию в рамке, собрал свои вещи, рассчитался внизу за номер и заказал такси.

— В музей сообщить, что вы уезжаете? — спросила администратор.

— Не надо, я Андрею Владимировичу сам сообщу.

Я приехал к Люсе, позвонил, она открыла дверь. Будто молния полыхнула мне в лицо. Нет, зарница. Люся смотрела на меня мучительно внимательно, потом сказала:

— Входи, Витя. Входи. Я вошел, сел, не приглашенный, за стол. Не знал, с чего начать. Люся решила, наверное, мне помочь. Прекрасна она была в женском ягодном возрасте. Я глаз оторвать не мог. И она спросила, прервав встречное слияние взоров:

— Ты, Витя, о подарке говорил. — Да, прости, я волнуюсь, — спохватился я. — Вот, прими и смотри. Я вынул из пакета и отдал фотографию Люсе. Она долго смотрела, засмеялась, задохнулась, прижалась ко мне. Поцеловала. Это было так невероятно прекрасно: эти ее теплые губы, глаза близко-близко, руки вокруг моей шеи, на миг прижавшееся ко мне сильное женское тело и, уже в секунды поцелуя, как бы девичье, тонкое и предвкушающее. Ровно через неделю мы навсегда уехали в Москву. Иногда она любуется маленькой брошью с фиолетовым бриллиантом, а по утрам любит стоять у окна и смотреть на реку.

 


Виктор Степанович Перегудов родился в 1949 году в селе Песковатка Лискинского района Воронежской области. Окончил отделение журналистики Воронежского государственного университета. Работал в воронежской газете «Молодой коммунар», журналах «Политическая работа», «Сельская молодежь», издательстве «Молодая гвардия». Занимал ответственные должности в ЦК ВЛКСМ, политических структурах, Совете Федерации РФ, мэрии Москвы. Публиковался во многих федеральных газетах и журналах. Автор семи книг прозы, в том числе «Великие сосны», «Семь тетрадей», «Сад золотой». Член Союза писателей России. Живет в Москве.