Ноябрьский день, коты и яблоки…
- 17.11.2026
Это началось внезапно и так же внезапно кончилось, и я не знаю, что это было.
Я проснулся поздно, но раньше, чем наступили сумерки. Следовало беречь светлое время суток для прогулок, ведь в темноте я плохо вижу. Позавтракав пельменями, я окунулся в сырую ноябрьскую серость. Снега все не было, несмотря на самый конец осени: что поделаешь, глобальное потепление. Но я люблю и бесснежный ноябрь: видны засохшие и вновь промокшие травы — разноцветные в зависимости от породы — и яблоки в траве, красные и желтые. Можно просто надеть сапоги и переть напропалую по лужам и грязи, как в скафандре, не смотря под ноги и любуясь отсыревшим пейзажем. А запасясь фатализмом, можно так делать и в обычных ботинках.
Выйдя со двора, я встретил юного солдата в зимней форме. Встреча не неожиданная, ведь рядом — воинская часть. Глядя на его новую с иголочки форму, я вспомнил, как снимался в массовке в роли советского бойца. Нам велели прочесывать лес с винтовками (настоящими, на них стояло клеймо сорок третьего года). Идти строго вперед, и я шел через кусты и поваленные стволы, а потом провалился в овраг. Интересные были съемки.
— Съемки вышли интересные, — сообщил мне солдат, проходя мимо.
Что? Мы знакомы? Я обернулся, но солдат быстрым шагом шел прочь. А! Он, наверное, по телефону говорит. Какие, интересно, съемки могут быть у солдат? Я пожал плечами и пошел дальше.
Мое внимание привлекло интересное граффити на стене бойлерной. Я жил здесь всего третий день и не успел изучить окрестности. На кирпичной стене темнел большой квадрат серой краской, а рядом — желтый квадрат поменьше. Я понял, что этими квадратами коммунальщики закрасили старые надписи. На фоне желтого квадрата шла свеженарисованная девушка, а на вершине серого квадрата, будто на крыше, был изображен парень, протягивающий ей цветы. Нежности картине добавляли два розовых кота, пририсованные внизу. Я остановился сфотографировать шедевр и решил, что это, наверное, не два кота, а кот с кошкой.
— Это, наверное, котик и кошечка, а не два кота, — услышал я сзади и увидел двух старушек, ковылявших мимо. «Надо же, совпадение», — подумалось мне.
— Надо же, совпадение какое! — сказала одна старушка другой, удаляясь.
Ну, ничего себе «рифма»! Меня, как поэта, забавляют всякие рифмы, а особенно необычные. Миновав этот двор, я срезал путь по газону и перешел дорогу в неположенном месте, а затем двинул вдоль сквера с ржавым забором и кустами, на которых росли белые ягоды. Если сорвать такую ягоду и наступить на нее, то она лопается со щелчком. Раньше я такого не знал, поскольку жил в другой местности, где не растут эти ягоды. Фокус показала мне Ариадна. К кустам подошла белая, как ягоды собака и пенсионер, плетущийся за поводком.
— Там, где я жил, эти ягоды не растут. Я и не знал, что они лопаются со щелчком, — неторопливо рассказывал он собаке.
Собака помахивала хвостом в ответ, а я оторопел и остановился.
— Этот фокус показала мне Ариадна, — продолжил старик. Потом он поднял выцветший взгляд на меня и спросил: — Это как вообще?!
— Что как? — не нашелся я.
Старик с немым вопросом прошел мимо.
Мне стало жутко. Когда мне снятся кошмары, я начинаю читать молитву или кричать и тогда просыпаюсь. Кричать посреди улицы я не решился и стал читать «Отче наш» мысленно. Меня обогнал мальчик с рюкзаком, напевая слова той же самой молитвы! Я почувствовал, будто проглотил мороженого минтая. Подумал, не пойти ли домой, и обернулся, но увидел сзади женщину. Она смотрела на меня и что-то говорила, неслышимое пока. Я отвернулся от нее и ускорил шаг.
«Ну, вот и все, дожили до седин мы», — вспомнил я песню моего друга Александра Лепинских и стал напевать ее вполголоса, машинально и чтобы побороть страх. До последнего куплета и до моста через речку Черемуху я дошел одновременно:
Ну что с того, что подступила старость,
И я — как ты, и тоже нелюдим?..
«Мы доживем, что нам еще осталось! Давай-ка молча, что ли, посидим!» — хором допела за меня группка студентов, переходя мост. Я в очередной раз заметил, что студенты с некоторых пор кажутся мне детьми.
— Мне кажется, что мы дети! — крикнул один.
А, ну все понятно. Это кризис среднего возраста. У некоторых он начинается раньше, вот и меня нагнал. Надо было уезжать не на Волгу, а в Сербию, как планировал, там моего языка не знают и не смогли бы меня передразнивать. Или мыслить в унисон? Во всяком случае, открытие объясняет странности с точки зрения науки.
С кризисом среднего возраста, как известно, борются при помощи алкогольных напитков. А я туда и иду: у местных поэтов сегодня был фестиваль, и Ариадна пригласила меня посидеть с ними за столом. Я ускорил шаг, стараясь не обращать внимания на болтливых прохожих. По пути к центру города я наслушался, о чем говорят мужчины среднего возраста.
Посиделка проходила в литературном музее. Меня увидели еще за стеклянной дверью, и поэт Арсений радостно закричал и представил меня остальным поэтам. Все издали приветственные возгласы, с Арсением мы обнялись, и я поскорее схватил протянутый стаканчик виски и опустошил его еще до объявления тоста.
— Ничего себе, сколько их собралось. Ариадна, привет! — произнесла сидящая ближе всех Ариадна.
Арсений сразу потащил меня показывать экспонаты, выставленные в соседнем зале. Я увидел фотографии литераторов, бывавших в городе (некоторые — не по своей воле, а благодаря построенному на другом берегу ГУЛАГу), визитки, автографы, коллекцию билетов разных писательских союзов.
— Здесь бы хорошо смотрелись корочки союза писателей Крыма, из которого тебя исключили за неуплату взносов, — заметил Арсений.
— И медаль с фестиваля «Собака Керуака», которой тебя наградила президент фестиваля Маша, — добавила Ариадна.
— А ты в свою очередь наградил Машу такой же медалью как председатель жюри, — закончил мысль Арсений, причем они недоуменно переглянулись и добавили хором:
— Ох-ох-ох…
Вернувшись за стол, я старался пить и слушать, но незаметно погрузился в сочинение рассказа. Сюжет о том, как прохожие озвучивают мысли героя, сами не замечая того. А что, надо же пользу извлекать из моей ситуации. Вдруг Арсений взял слово и объявил:
— Предлагаю для следующего семинара написать всем нам рассказы на одну тему. Вот представьте, выходите вы на улицу, а там посторонние люди говорят вашими мыслями вслух! Самыми потаенными! Давайте, посмотрим, как каждый из нас по-своему разработает этот сюжет!
— О Господи, — пробормотала Ариадна. — Когда уже виски начнет помогать!
Литераторы приняли идею с восторгом, а я испугался за судьбу другого рассказа, который обдумывал с тех пор, как приехал на Волгу. Молодая поэтесса слева от меня — имени я, естественно, не запомнил — вдруг вскочила и объявила во всеуслышание:
— А мне только что такая пришла идея для рассказа, закачаетесь! Сначала в пиццерии сидит компания друзей, и они обсуждают, что мы невнимательны к незнакомцам: прохожим, пассажирам в метро. Потом они расходятся, и главный герой начинает приглядываться к людям в метро, и внезапно в соседнем вагоне сквозь стекло замечает себя! На остановке он бежит в соседний вагон, но войдя, обнаруживает, что там вообще не то, что он видел сквозь двери, и все пассажиры другие, а его двойник — или это он сам — остается в первом вагоне! Он бегает туда-сюда и, в конце концов, не успевает заскочить в поезд, и поезд уходит! И герой видит, как ему прощально машет слепой старик, оказавшийся к последнему вагону зрячим! Хоть я рассказов и не сочиняю, но напишу теперь обязательно!
— А ведь у нас в городе нет метро, и как тебе в голову пришла такая замечательная идея! — воскликнул Арсений.
— О Господи, — подумал я, прощаясь со своим рассказом.
Потом мы шли по вечерней улице, тут я не очень помню, ведь виски стал действовать, и нас стало намного меньше. Со мной были только Арсений с женой, Ариадна и Костя-филолог, и мы шли в гости, куда был приглашен Арсений на какое-то празднество. В гостях оказались молодые женщины, мужчины и еще более молодые дети, играла музыка, телевизор показывал клипы, стол уставлен выпивкой и сухариками. Один парень завел со мной разговор о преимуществах комиксов «Марвел» над комиксами «ДиСи», но мы быстро запутались, кому из нас какие реплики принадлежат, к тому же я не фанат комиксов и вообще в них не разбираюсь. А не ушел я из гостей до тех пор, пока каждый не продекламировал наизусть мои стихи, что шокировало Арсения, решившего, что я известный поэт.
Мы с Ариадной шли по ночной улице трудно, шаг вперед — два назад, но в речку не упали, а я еще пытался толковать ей о своем могуществе по управлению массами. Устав ворочать языком, я стал просто громко думать, и почти трезвая Ариадна озвучивала все за меня.
— Настоящий поэт даже кота может заставить лаять! — сказала она, когда я кинулся на подвального жителя, вышедшего, должно быть, на ночную охоту — задушить парочку-другую птиц перед сном. Думать в голову кота оказалось трудно, потому что зверь яростно извивался, не желая осваивать новые языки. Наконец я удобно схватил его за излишек шкуры, и тут он вцепился мне в лицо. От неожиданности я поскользнулся на ноябрьской грязи и грохнулся навзничь, больно ударившись затылком. В голове звенело, и в такт звону мерцали звезды над моей головой. Потом они исчезли, и небо вновь стало пасмурным, а Ариадна подняла меня из лужи. Наконец-то она молчала.
«Где котопес?» — мысленно спросил я, но не услышал ответа. «Кот где?» — попробовал я еще. На всякий случай я громко подумал: «Жопка бобра!» — не знаю, откуда я взял эту фразу, но Ариадна осталась равнодушна и к ней. Она меня больше не слышала!
Похоже, что вместо синиц кот сцапал мою сверхспособность. Я даже взгрустнул немного.
— Не грусти, пошли яблоки рвать! — Ариадна потащила меня к яблоне на газоне — совсем облетевшей, но с огромными желтыми яблоками. За отсутствием луны они вполне заменяли ее своим сиянием в черноте. Я потряс самую нижнюю ветку, но яблоки висели на верхних и не хотели падать. Тогда я поднял длиннющую жердь — наверняка она оказалась под яблоней не случайно, кто-то уже проделывал это! — и стал размахивать ей, попадая иногда и по яблокам, но они крепко держались, и немногие удалось сбить. Что ж, без способностей, зато с яблоками и веселым настроением мы возвращались домой. Вдруг Ариадна продекламировала:
А в ноябре нам хочется присесть
И слушать между звездами и чаем,
Как ветка яблоки качает, расточая
На ледяную кровельную жесть, —
Детей к дождям холодным приучает,
Какие повторятся ли — бог весть…
— Эй, я не думал сейчас стихами, ты что?! — испугался я.
— Ты не думал, что я тебя раскусила в гостях. А наизусть твои стихи из всей компании знаю только я!
Утром яблоки оказались полусгнившими и исклеванными синицами, все в черных пятнах, они наводили на мысль о трупах. Я выбросил их в ведро на кухне и тут заметил, что за окном падает снег.
НЕУСЛЫШАННЫЕ СТИХИ
Арсений шел на поэтический вечер. Он выскочил в узкий двор, загроможденный машинами и кустами, как всегда проскользнул мимо магазина пакетов и двинул по Енотаевской. Улица эта с одной стороны ограничена немецкими трехэтажными домиками, такими же, из какого вышел Арсений, а слева — трамвайным кольцом и сопутствующим ему сквером. Тротуар здесь неширок, с толчеей вокруг рыбных и овощных ларьков. Слева потянулись серые казарменного вида торговые павильоны, затем они оборвались пустырем, засыпанным крупным щебнем. Павильоны здесь недавно снесли. Арсений перешел мост через Черемуху, нырнул в арку большого здания конструктивистской архитектуры и срезал путь просторным зеленым двором.
В зале уже собрались поэты. Зрители стояли, подпирая стены — наряженные и нарумяненные. Выступающих вместе с Арсением собралось семь человек — значит, все в сборе; зрителей — немногим больше: для скромного помещения — в самый раз. В широко открытое окно залетал птичий гомон и тополиный шелест; сильно пахло духами. Выступали без микрофона: имеющий уши да услышит.
Взяла слово возвышенная поэтесса Аксинья, своим цветастым платьем с преобладанием синих тонов она гармонировала с нарядностью зрителей.
— Приветствую вас на нашем традиционном вечере «Неуслышанных стихов»! Я прочитаю вам стихотворение о нашем любимом городе! — Дирижируя руками и ослепительно улыбаясь, Аксинья отчетливо продекламировала стихи о городе, заключив выступление словами: — Эти стихи — для вас!
По улице проехала машина, занеся в окно песню группы «Гражданская оборона», а затем вдалеке пропела сирена, при которой Хозяин поморщился и заерзал.
На импровизированную сцену вышел ветеран труда Григорий Александрович:
— Первым делом хочу сказать, что ненавижу верлибры! — его тут же прервали доброжелательными возгласами в том смысле, что никто и не собирался читать верлибры. Слегка смутившись, ветеран продолжил: — Я просто хотел сразу это отметить. Вот такое у меня к ним неприятие, от души.
Заручившись моральной поддержкой, он прочитал стихи о золотой осени, от которых повеяло Пушкиным; а потом еще о рыбалке, и Арсений вспомнил, как в детстве раскрашивал черно-белых рыб в отцовском журнале «Рыболов».
Переводчица Марина рассказала, что в Европе и обеих Америках такая же ситуация, как и в России: общеизвестных современных поэтов нет, а есть много неизвестных, но и их никто не читает. Она показала каталог китайского издательства, с интересом пролистанный поэтами, несмотря на полностью иероглифическую письменность, и осевший в бесстрастных руках зрительницы. Марина прочитала стихи, подобные такому:
Большая рама, тонкое стекло
С набором черно-белых фотографий.
Как будто все семейство собралось
На праздник из далеких географий.
Бледнеют старики, их светлый взгляд
За рамку устремлен наполовину…
И так далее.
— Ирина, как вам удается писать такие стихи? — воскликнул Арсений.
— У меня свой метод, — загадочно улыбнулась поэтесса. — Чтобы настроиться, я начинаю читать сборник каких-нибудь слабых поэтов провинциального лито. Хорошие стихи не подходят: они подавляют меня, я пугаюсь, что никогда не смогу написать так же, и просто ничего не пишу. А вот начитавшись слабых стихов, я думаю: ах, да неужели не напишу то же самое? И пишу, отталкиваясь от какой-нибудь мысли, почерпнутой в этом же слабом сборнике.
Очарованный дамской непосредственностью, вскочил Григорий Александрович:
— Друзья, мы должны понимать, что почва из слабых поэтов необходима для того, чтобы на ней появлялись новые Пушкины и Есенины! Без таковой почвы в лице слабых поэтов гении никогда не появятся!
Поэты согласно закивали, готовя себя к роли новых Пушкиных.
На сцену выплыла Полислава, в изящной шляпке и платье с оборками. Арсению показалось, что деревья из окна заняли весь фон, а в руках поэтессы закачалась корзинка с боровиками. Усиливая сказочную атмосферу, Полислава пропела изящное стихотворение, плавными движениями руки отмахиваясь от воображаемых бабочек и птичек. Слезы навернулись на глаза поэтов, и ветеран труда вынужден был объявить перерыв.
Хозяин убежал на улицу вести дела по телефону, зрители не покинули своих мест, а поэты скучковались. Арсений завел светскую беседу:
— Товарищ Константинов, видел ваши фотографии с бала, где вы в смокинге танцуете с дамой. Что это за мероприятие?
— А это в литературном музее регулярно проходят балы, можно купить билет и участвовать. Там даже костюмы дают напрокат!
— А что там насчет дам?
— Увы, товарищ, в основном они старше нас в два раза. Но некоторые приходят с дочерьми.
— Что ж, я все равно не умею танцевать.
— Нет ничего проще! Сейчас я вас научу! — Константинов подлетел к ближайшей зрительнице в бусах и протянул ей руку: — Мадам!
— Фу, Костя, как можно! — вскрикнула Полислава.
— Ну ладно, ладно, не будем смущать дам! — согласился танцор и вцепился в Арсения. — Покажу прямо на вас. Главное, правильно ставить ноги и считать! Раз, два, три! Раз, два, три! — Поэты сделали три кружка, после чего Арсений вывернулся, отговорившись узостью помещения.
— И они меня из второго тура выкинули! А ничего, что мои стихи печатаются в журналах Союза писателей? Как вообще можно пьяным зрителям давать выбирать победителя? — горячилась Элина.
— А ты, наверное, опять верлибры читала?
— Да, верлибр — это квинтэссенция поэзии! Поэзия в чистом виде, без лишних атрибутов в виде ритма и рифмы!
— Так со сцены-то их читать нет никакого смысла! И так слушателю приходится разбираться в метафорах и аллегориях, а тут еще и рифмы нет, зачем его мучить? Верлибр — для вдумчивого одинокого чтения.
— А на фестивале верлибров «Фигурные стихи» все читают только верлибры!
— А кто из зрителей слушает?
Солнце переместилось, и комнату накрыла тень тополя. Зажгли свет.
— Друзья мои, давайте начнем! — провозгласил ветеран труда.
Элина надела шарфик-аксессуар и артистически прочитала стихи о могиле Волошина.
— А вы знаете, — включился ветеран, — что поэт Волошин, несмотря на свой грузный вид, весь Крым исколесил на велосипеде? Он был очень подвижен. В его доме в Крыму побывали все главные поэты Серебряного века, кроме Ахматовой, которая обиделась на Волошина за его дуэль с Гумилевым, на которой никто не погиб! А дом свой в Коктебеле завещал писателям! Арсений, вы были в Коктебеле?
— Нет, не был, только в Ялте и в Севастополе был.
— Ну, тогда сейчас Арсений, который не был в Коктебеле, прочтет нам свои стихи!
Арсений застегнул пиджак, чтобы не выпирал живот, и хорошо поставленным голосом произнес приблизительно такие стихи:
В библиотеку, будто в улицу, вхожу,
Дома-тома горят…
— Арсений, это ты вспомнил про свой перформанс, когда вы с Марией жгли книги? — пошутил ветеран труда.
— Не жгли книги, а читали стихи из собственных горящих книг, это было красиво и символично! Самое ценное искусство — это мимолетное и незафиксированное! Справедливо было бы уничтожать стихи сразу после первого прочтения или единственной публикации, а лучше — мгновенно уничтожать, после написания!
— Ну, Арсений у нас известный виртуоз хитросплетенной рифмы и перформанса, а что нам скажет товарищ Констанинов?
Константинов вышел к окну с жестяными банками в каждой руке.
— Товарищи, я сделал новый мерч! Всем давно надоели закладки, пакеты и футболки! Я придумал полезную и брутальную вещь! Это — банка для болтов! За основу я взял банку из-под растворимого кофе! У каждого мужика в гараже стоит такая с болтами, гайками или гвоздями. Вот и на моей банке крупно напечатано: «Банка с болтами поэта Константинова». А внизу — стихи! Вот послушайте! — и поэт прокричал стихотворение о превосходстве болтов над гайками.
— Молодец, братан! — воскликнул Хозяин, — беру две! Почем? — Тут состоялся небольшой торг, и банки сменили хозяина.
— Вот на этой лирической ноте наш вечер подходит к концу! На вечерах «Неуслышанной поэзии» мы заполняем пустоту банки-помещения металлом звонких рифм и резьбой поэтических образов! Спасибо нашим прекрасным поэтессам и поэтам и замечательным зрителям, самым честным в нашем литературном городе! До новых встреч! — Григорий Александрович поклонился, а слово взял Хозяин:
— Спасибо, пацаны и пацанессы, спасибо, что поддержали мой проект, я понимаю, что не всякий бы согласился, но что-то ведь в этом есть, да? Я сам не понимаю, что, но ведь что-то есть. Буду рад, если в следующий раз у нас получится снова, ну и, конечно, никому ни слова, да?
— Да!
— Да, конечно!
— Могила! — участники засмеялись и, воодушевленные, устремились на улицу, где солнце светило горизонтально, очерчивая золотой кромкой почерневшие дома на другой стороне проспекта.
Хозяин командовал в телефон:
— Димон, а холодос подъехал уже? Давайте, грузите мертвяков, коробки-то новые взяли? Давай, лучше в новые, они крепче. И да, в другой раз внимательнее, пожалуйста: у меня старуха чуть не упала, я понимаю, что не стоят, ну прислоняйте друг к другу тогда. Все, отбой.
Хозяин оглядел мертвецов вдоль стен, разряженных к похоронам, цокнул языком и задумчиво замурлыкал какую-то песню.
УЕХАЛ В ТАГИЛ
По случаю моего приезда зашли с Шаманом и Юрой в магазин тагильского пивзавода. Я не из тех, кто познает новые места через местную кухню. Я люблю путешествовать, но в поездках становлюсь глазами и ушами, а не желудком. Изучение архитектуры, живописи и нравов кажется мне возвышеннее, чем познание кухни. Питаться я вообще могу одними пельменями.
Хотя магазин и продавал продукцию всего одного завода, но там обнаружились десятки сортов пива. Я никогда не думал, что одно и то же предприятие может выпускать столько разных марок одного и того же продукта. Шаман знал, что брать, и мы не задержались в магазине. Но ни он, ни Юра почему-то не знали, где выпить купленное.
— Да тут везде менты ходят.
Я помнил, как пятнадцать лет назад мы с однокурсником пили пиво за ДОСААФом. Идти было всего ничего, и местечко не изменилось, только здание теперь оказалось заброшенным, с выбитыми окнами и дверьми. Зато за ним, как и прежде, росли кусты, образуя сквер — не сквер, а, в общем, «зеленку» на самом берегу пруда. Тагильский пруд велик — конечно, не Финский залив и не Московское море, да и Рыбинскому водохранилищу уступает, но хотя бы напрашивается на сравнение с ними. Я подобрал доску и установил ее на два кирпича. Получилась лавочка с видом на водную гладь. По глади плавала утка. Солнце пекло, несмотря на середину сентября, и мы скинули куртки. Тогда Шаман и рассказал историю о любви.
Как литератор, я не знаю, что делать с услышанными историями. Тем более, когда друзья говорят: «Послушай, может быть, пригодится для рассказа» — и делятся байками, в самом деле занимательными. Но чтобы превратить историю в литературный текст, необходима фактура — мелкие неровности жизни, которые в истории с чужих слов не домыслить никак. Например, на днях я наткнулся на старое кладбище. Оно было заброшено очень давно, стало просто пустырем, заросшим бурьяном выше роста человека, и лишь кое-где неожиданно можно было наткнуться на каменное надгробие. Осенью травы засохли и поредели, заросли стали проходимы. Стояла тишина и экзистенциальный покой, штрихи сухих стеблей создавали рябь, похожую на телепомехи. Под серым небом я шел через поле, как сквозь посмертие. Этого не придумать, если просто услышать слова «заброшенное кладбище». Это и есть фактура.
Тем не менее, Шаман ловко открыл пиво зубами (мне пришлось воспользоваться ключом) и рассказал:
— В тюрьме вкусно кормят. Я с тех пор так ни разу не отдыхал.
Шаман с Юрой работают на пилораме. За десять лет они сменили пилорамы в Тагиле, Кушве, Качканаре, заброшенном поселке Баяновка. А я когда-то учился с Юрой и потому знаком с ними. Шаман продолжал:
— Была у меня такая Оля. Я тогда жил в Петрокаменском, учился на тракториста. А она в Тагиле, в педе. Приезжал к ней почти каждый вечер, на выходные тоже. Автобус ходит.
— Ага, каждый день он ездил! Не чеши, раз в неделю, может, а остальное — бухал каждый день, — включился Юра.
Юра уже несколько лет не покупает одежду: он находит ее возле мусорки или присылает сестра, живущая в Калининграде. Говорят, там копеечный секонд-хенд.
Шаман одевается там же, их одежды — модного размера «оверсайз», то есть висят мешком:
— Каждый день! Мы с тобой и знакомы не были тогда, я и не пил еще… А она мне все мозги компостировала, что мы редко видимся, что я не хочу в Тагил переезжать.
— Я и говорю, бухал.
— А куда я в Тагил? Где жить? — Шаман отхлебывает пиво, и я знаю, что ему вкусно, потому что у меня такое же. — И вот звонит она мне, — (Шаман говорит звонит), — как сейчас помню, четверг был. Начала опять балалайку: ты меня не любишь, иначе был бы здесь сейчас, а не на поселке. Лучше б у меня телефон тогда разрядился. Приезжай, говорит, сейчас же, не приедешь — расстанемся! А времени — двенадцатый час! Автобус ходит до восьми!
— А ты и рад сорваться, — допив бутылку, Юра швыряет ее в кусты.
— Ты… Ты что делаешь?! Иди поднимай! — подскочил я. Летом я познакомился с девушкой, которая каждое утро совершала «мусорные забеги»: выходила на пробежку с пакетом и на обратном пути собирала мусор вдоль дороги. Я заразился и при каждом походе в лес стал брать с собой лишний пакет.
— Да ладно, брось… — Юра махнул рукой в сторону пруда.
— Поднимай, давай! Мы вот сидим в живописном месте, красиво тебе тут сидеть, утки плавают, а ты тут же и нагадил! Это все равно, что пришел в ресторан, покормили тебя там вкусно, все понравилось, а потом ты залез и на стол навалил!
— Во, Димка, молодец, так и есть! — вдохновился Шаман.
Юра, кряхтя, потянулся в кусты и завалился на бок. Шаман помог ему встать. Я подобрал пакет, плавающий в осоке, и кинул туда Юрину бутылку и мусор, валявшийся вокруг. Что ж, экологическое мышление пока дошло не везде.
— На, понесешь на мусорку на обратном пути.
— Гуси вы, — согласно кивнул Юра и сел обратно на лавочку.
— Ну и вот, а как я к ней ночью поеду? И, главное, на чем? А у нас тогда пацан приехал на лето к тетке. И родаки купили ему мотоцикл. Такой, легкий, типа гоночного, но просто дешевый. Он у них в ограде стоял. Китайский какой-то, фиг знает, импортный. Ну, я думал, возьму и сгоняю, умею же, у меня в детстве мопед был.
— И угнал?!
— Я же говорю: гусь.
— Слушай дальше. Мы с товарищем, помнишь, Юр, Телемастер с поселка?
— Помню, такой же гусь, как ты.
— Ну вот, я ж не один бухал. С ним и пошли мотоцикл воровать. Думали, по-тихому выйдет. Перелезли, Телемастер калитку открыл, я пока — к мотоциклу. Соединил там что надо, хоть японский там, хоть «Урал».
Юра встал и, отвернувшись от нас, стал расстегивать ширинку.
— Юра, блин, давай не здесь, тут мы сидим! Да, блин, отойди в кусты!
Юра, покачиваясь, двинул в кусты, но там оказалась канава с водой, какой-то сток в пруд из-под дороги, и Юра туда повалился боком. Мы вскочили, Шаман стал вытаскивать его из воды, Юра ругался. Я открыл бутылку ключом и ободрал палец.
Наконец, все были спасены. На глади пруда показался катер.
— Это туристов катают по кругу, недавно появилось. Дорого.
Мы философски посмотрели на катер. На дальнем берегу возвышалась Лисья гора, похожая на холм, с каланчой на вершине. Против солнца она казалась асфальтовой. Гору обрамляли старые тополя, они пронзительно и тоскливо зияли поредевшими кронами.
Тополя облетают поэтично, каждый раз — будто в последний, в отличие от лип, которые сбрасывают листву с какой-то деловитостью, будто раздеваются перед процедурами. Березы тоже тоскливые, но в легкой степени, как женские стихи по сравнению со стихами Есенина. Есенин — любимый поэт Шамана.
— И тут его мать на крыльцо выходит! И давай орать! А Телемастер достал пистолет!
— Гуси.
— Не настоящий, понятно, «духовка», но нам за него срок накинули, как за настоящий! А она все равно орет, и в руль вцепилась — сама, что ли, ехать собралась? Но никого, видать, дома нет, не прибежал никто. Телемастер схватил тут же скоч — вот Димка, объясни мне, на какой фиг держать в ограде скотч? У тебя скотч не лежит в ограде?
— У меня и ограды нет, 7-й этаж.
— Ну вот, а у нее лежал этот скотч проклятый, и Телемастер давай ее всю обматывать, прикинь, всю! Ну, свяжи ты руки ей и отстань — нет, всю ее обмотал, блин. И я уехал.
— Так и оставил ее на крыльце?
— Не на крыльце, возле. Ну, там лето, чего ей будет. Если только комары накусают. И уехал в Тагил.
— А потом они поженились! — Юра театрально развел руками.
— И поженились, да! В тюрьме и расписались, мне все завидовали!
— Ну, не зря, значит, все было. Пойдемте к тополю?
Выяснилось, что Шаман и не знает, какой такой тополь, он же с нами не учился. А тополь был тоже на берегу пруда, за общежитием. На краю пустыря с беговой дорожкой росли несколько тополей, а один был повален. Студенты любили сидеть на нем, попивая тагильское пиво. Можно было при этом любоваться прудом или вечерней пробежкой тех, кто не пил. Мы пошли к тополю.
— Да тут минут двадцать идти.
Идти Шаман не мог. Его мотало из стороны в сторону, мы пробовали его вести, но он сопротивлялся. Достигнув металлического забора вдоль тротуара, он стал опираться на него, точнее, ползти по забору. На газоне валялась груда спиленных веток, я приметил одну — готовый посох! Как самый стойкий я отломал от нее лишние части и вручил Шаману. Теперь Шаман путался не только в ногах, но и в палке, размахивая ею во все стороны. Опираться на посох у него почему-то не получалось. Он шел походкой ковбоя, потому что на работе ему отдавило бревнами обе ноги. С горем пополам дошли до магазина, оставили Шамана сидеть на остановке. Выходим — он спит, раскрыв рот, посох прислонен к лавочке, телефон наполовину торчит из кармана на груди. Телефоны ребята теряют по несколько за год.
Пустырь зарос настолько, что беговая дорожка исчезла. Но к тополю по-прежнему вела тропинка. Пивные посиделки оказались долговечнее бега. Шаман с посохом казался в этих дебрях покорителем джунглей. Поваленного тополя уже не существовало, но под деревьями нашелся очаг, сложенный из бетонной плитки с мраморной крошкой, и лавочки из обломков от мебели. Шаман сразу завалился на одну из них и уснул. Кто-то привез к костру спиленные ветки черемухи, мы развели огонь и пожарили сосиски. Путь к пруду совсем зарос, воды не было видно.
Я смотрел на огонь и вспоминал, как чуть не утопился после расставания с девушкой. Думал оставить паспорт и карточки на столе и прыгнуть с моста в Неву, никому ничего не сказав. И не было бы в моей жизни Абхазии, Беларуси, Сибири, Донбасса, двух книжек, съемок в любительских клипах и фильмах, литературных форумов, любовей и тагильского пива.
Шаман заворочался и разломал лавку, свалившись с нее вверх ногами. Оля развелась с Шаманом через год, когда ему оставалось отсидеть еще пять лет. Больше они не виделись. Шамана называют так потому, что он видит зеленые лучи и умеет останавливать ветер (так он сам говорит). Когда-то он умел играть на синтезаторе.
Когда стемнело, мы разъехались на разных такси. Ребята уехали в промзону, они жили прямо на производстве в бывшем кабинете завода, заткнув дыры в стене от спиленных батарей.
В такси я думал о тагильском пиве, тополе и любви. Я никогда не был способен на сильные поступки.
ВЕЧЕР ВСТРЕЧИ
Костя начал утро с песни «До скорой встреч, до скорой встречи! Моя любовь к тебе — наве-ечно!». Песню орал будильник. За завтраком Костя традиционно читал истории наркоманов и алкоголиков, чтобы порадоваться, что он не такой — по крайней мере, пока, хотя за плечами уже треть жизни, если не половина. Вот одному мужику жена запрещала пить, он заперся в туалете и ввел себе виски клизмой в зад, чтобы не пахло изо рта. Непонятно, правда, почему не водку, раз вкуса все равно не почувствовал. Сразу умер от передозировки, потому что из зада алкоголь всасывается на сто процентов.
На улице летел тополиный пух, лез в глаза, собирался в лужах. Это коммунальщики вместо того, чтобы раз и навсегда выпилить тополя, каждый год кронировали их, чтобы заработать на них побольше. Для защиты от этой заразы Костя надел очки.
В метро пахло баней, охранник выцепил Костю из редкой толпы и попросил пройти досмотровые процедуры.
— Что, террориста нашел? — огрызнулся Костя, охранник смолчал. Рассердившись, выйдя из зоны досмотра, Костя бросил в лицо охраннику: «Дармоеды!» — и перепрыгнул через турникет, не заплатив.
Вагон метро изнутри был изгажен рекламой, Костя стоял посередине, уставившись в рекламу недвижимости. Обещалась городская прописка, хотя от крайней станции метро до новостроек нужно было ехать еще час через поля. Народу прибывало, рюкзак Костя сместил подмышку. Сбоку возмутился мужик:
— Встаньте туда или сюда, чего вы на весь вагон растопырились?
— Не надо мне говорить, где стоять! — взвился Костя, зная, что открытого конфликта все боятся. — Я сам знаю, где мне стоять! — мужик стушевался, Костя не сдвинулся ни на шаг.
У дверей кафе Костя столкнулся со старостой Настей. Обнялись, с прошлой встречи прошло пять лет. У гардероба перед зеркалом Костя поправил значок литературного слета на пиджаке, но Настя не обратила на него внимания. Сели у огромного окна, полностью открытого в честь жаркой погоды — стены как будто и нет.
— Завтра у детей многоборье, будут соревноваться по разным дисциплинам, и это с десяти утра и до шести вечера. Буду сидеть на вахте весь день, хоть и воскресенье. Я тоже сдала на синий пояс. Хожу там в две секции. А Александра Серафимовича спрашиваю, тренера, почему у меня тут сверху накачано, а внизу живот толстый? А он говорит: «Ну, наверное, ты там накачала пресс, проверять не буду, а чтобы внизу накачать, это надо виснуть на турнике и ноги поднимать». И я начала во вторую секцию там ходить. А Александр Серафимович говорит: «Если тяжело, можешь ноги согнуть и так поднимать». А я говорю: «Нет, не тяжело!». Костя, я потолстела?
— Нет, ты чего? С чего бы тебе толстеть?
— Вот и Денис тоже так говорит, а мне все кажется, что я толстая стала.
— Я тут читаю Прямкову, тагильскую писательницу, так там…
Подошла Оля, обнялись, заказывать пока ничего не стали, дожидаясь остальных.
— Костя, ты чего уже седеешь?
— Это в городе так все солью засыпают, что и на волосы хватает, — пошутил Костя. — А я только что с литературного фестиваля в Петрокаменском.
— Молодец! — Оля по-хозяйски разместилась за столом. — А я в этом году в Ивдель ездила на ярмарку. Там такая организация! Я в прошлом году одна ездила, а нынче и мужа с малой потащила. Сняли квартиру в доме рядом с ярмаркой, только свернула во двор, уже тут! Они-то днем заселились, а я до десяти часов тусила на ярмарке. Сразу говорят: «Вот вам талон на обед!» Я в том году говорю, а как я отойду, я же одна приехала. А они: «Тут за вас волонтер постоит!» Ну, я быстро сгоняла, поела. И как раз, что напродавала, перекрыла и съем квартиры, и дорогу. А на закрытии всем подарили «сувениры» — настенные часы!
— Оль, это ты украшения по-прежнему делаешь? С ними на ярмарку ездишь? — включилась Настя.
— С ними, там даже за аренду не надо платить на ярмарке.
— Нас тоже в Петрокаменске кормили по талонам, да еще и чай был весь день с печеньками, — начал Костя.
— Всем привет! — это подошли Марина с Леной. Переобнимавшись со всеми, стали листать меню.
— Костя, ты чего уже седеешь?
— Экология.
— Давайте пить пиво, помните, каждый зачет отмечали в «наливайке»?
— Ага, и на берегу, когда летняя сессия была. А Сему помните, тогда обманули? Он в посиделках никогда не участвовал, и мы ему сказали, что сейчас зачет будет, и он пришел!
— А, сидеть-то все равно с нами не стал, обиделся.
— На обиженных воду возят, — довольно отметил Костя, сам не пропускавший ни одних посиделок. — В Челябинске в этом году тоже после книжной ярмарки как завалились мы в бар с местными поэтами, еле потом на поезд успел.
— Надя сегодня вся в делах, а про Галю кто-нибудь что-то слышал?
— Я ее случайно на улице встретила пару лет назад, но она энтузиазма не проявила, привет-привет, и все.
— Я с ней встретилась как-то раз лет шесть назад, посидели в пекарне, а с тех пор тоже ничего не слышала.
Пиво оказалось дорогое, но какое-то кислое. «Как бы не пронесло с него», — подумал Костя.
— Я раньше не боялась с тумбочки прыгать в бассейне, а теперь боюсь — может, это старость, как думаете? А с бортика теперь прыгать не разрешают. В детстве-то я с бортика заныривала, там, где неглубоко, метр семьдесят глубина. Да и с тумбочки не боялась.
— А я со своими ездила в аквапарк в Екатеринбург. Но там такие цены! И билет дорогущий, и еда дорогущая — все дорогущее! Надо как-то на что-то одно цены завышать, я считаю. Вот на базу мы ездили в том году, там прокат лыж, ватрушек совсем дешевый, а еда дорогая — ну ладно, на одном сэкономишь, так на другом можно и заплатить.
— А у нас на той неделе детей эвакуировали с кружка! Там электробудка загорелась, слышали? Во дворце свет помигал и погас. И детей выводили по каким-то запасным лестницам, потому что у меня муж поднялся за ней, а там никого — разминулись где-то. Тренер давай сразу звонить родителям: «Забирайте детей!» Думаю вот, не будет ли ей это травмой, забоится теперь на кружок ходить.
— А я был тут на концерте туристической песни в музее, так оказывается, есть походные песни, которые идут от песен Великой Отечественной. Там сначала был текст о военных альпинистах, сбросивших с Эльбруса немецкий флаг, а уж потом слова поменялись, и стало просто про альпинистов.
— Вам повторить? — неожиданно спросила официантка, забирая бокал.
— Повторить, — автоматически сказал Костя. «Им что, дети и бассейн интересней литературы? И это — филфак?!»
— Встретила тут коллегу, она до сих пор думала, что я в декрете и вернусь в администрацию. Я говорю: «Аня, четыре года прошло! Я уволилась!» Еле до декрета-то дотянула в этом женском коллективе. Хотя пропуск у меня до сих пор работает, его не забрали и не отключили. Я потом в столовую по нему ходила еще пару раз.
— А Надя в обходчики путей подалась, Старая Деревня, Речка Черемуха, надеется сдать экзамен и получать стабильную зарплату. Пока на больничном, ногу потянула где-то на набережных. Говорила, днем и ночью работает на фрилансе. Сидели в странном баре, липкие столы, запах туалета, полное отсутствие кофе. Надя заказала большой бургер, так и не принесли.
— Втроем мы теперь живем, с отцом мужа. Мама ему разрешила переехать к нам. А он готовить умеет только суп на обед, а завтрак и ужин ему его сестра готовила. Там, в поселке Новоасбест они жили. Ну и надоело ей, она-то ему сестра, а Сережа-то ему сын, вот и должен заботиться. Вот и готовит теперь, на работу ему нельзя, а я работаю. Он ест по часам строго: в восемь, потом в час и в семь.
— Марина, стихи пишешь? — обратился Костя к соседке справа.
— Нет.
— Давно?
— Давно.
— А чего так?
— Костя, помнишь, ты мне говорил написать мемуары, про наши похождения тогда, я вот все хочу, да все некогда. Как тогда весело было! Вот бы вернуть это все.
— А сейчас не весело?
— Некогда как-то все, я вела дневник, а потом он куда-то делся, пока ремонт делали. И портрет мой, помнишь, Денис нарисовал, и он у меня на шкафе висел? Я мужа спрашиваю: «Где портрет?» А он говорит: «Ты сказала, что ты на него не похожа, и выкинула». А помнишь, на фестиваль ездили в Североуральск? В электричке познакомились с бардом Богдановым, а он спал с открытым ртом…
Марина задумалась и устремила взгляд в окно, откуда медленно вплывали пушинки.
— Так Иванов-то в запое, мне мама сказала удалить его номер вообще, и заблокировать. Ну, они не живут вместе, а так, дружат. Ему ведь обещали зарплату в сто тысяч заплатить на стройке, а он получил часть — двадцать тысяч. И не часть это даже, а аванс, и ушел в запой. И никто ему теперь сто тысяч платить не станет, уволят, и все.
Костя залез в телефон. В ватсапе* — открытка «Ангела-хранителя в новом дне!» от пожилой поэтессы. В «телеге» — смешное видео от поэта-песенника Валюхи. Такие видео Костя никогда не смотрел, потому что они глупые и только разжижают мозги. Зашел в карты «Яндекса», поставил низкую оценку центральной библиотеке за отсутствие там буккроссинга.
— А после экскурсии была дегустация вина. И я смотрю, Таня пробует вино, а первые там кислые были такие, и незаметно так обратно в бокал выплевывает. А какой-то мужик рядом сидел, он раз — сначала свой бокал выпивает, а потом берет — и ее! Она снова выплевывает — он опять выпивает! Таня потом оборачивается, а бокалы пустые, и понять ничего не может, а мне так смешно!
На почте жирнело новое письмо. «Рабочая группа Дома творчества Переделкино рассмотрела все заявки на пребывание в индивидуальной резиденции в августе/сентябре 2025 года. С сожалением сообщаем, что в этот раз мы не сможем пригласить вас в резиденцию. Мы благодарим вас за участие и интерес к нашему проекту и ждем ваших заявок в 2026 году».
Подали новый бокал, из него выглянул критик с давнишним текстом: «А ведь у человека уже лермонтовский возраст — двадцать семь лет, и его развитие застопорилось из-за самолюбования и нетерпимости к критике. Стало грустно — куда мы плывем с таким уровнем творчества и куда нам плыть?»
Потянуло ветром, и в окно, сгущаясь, вползло облако пуха. Оно затянуло лица бывших однокурсниц, виднелась только книжка на краю стола, которую Костя хотел показать девчонкам, да не пришлось к слову. Он встал и пошел сквозь пух. Нащупав ногой низкий подоконник, Костя встал на него и стал мочиться в облако. Звенели трамваи, лаяла собака, но ни звука не донеслось из кафе за спиной. Спустившись с подоконника, как со ступеньки, Костя ушел в пургу.
ПО ДОРОГЕ В ПИКАЛЕВО
Хорошо, что встал рано: нет комаров. Из-за аномально теплой зимы гнуса в этом году больше в пять раз, так сказала бабушка Мама Люся. В пять, не в пять, а после шести вечера в лес лучше не соваться: на мошек не действуют ни пшикалки, ни даже костровой дым. Выхожу на мостки, оглядываю берега — нет ли кого? Никого нет. Все время чудится лось, про которого рассказывал Сосед Вован. Раздеваюсь в кустах, на мостки беру только мыло. Спускаюсь сбоку, стараясь не ободрать живот о доски, здесь вода мне по грудь. Вода теплая. Быстро намыливаюсь розовым мылом, ногам мягко от ила. Жужжит кусачая муха. Мыло выскальзывает и, покачиваясь из стороны в сторону, опускается вглубь, теряется в торфяной темноте дна. Чернота сгущается, поглощая сначала цвет, а потом и светлое пятно. Я нагибаюсь в воду, вода почему-то проходит сквозь нос, от нее холодно горлу.
— Всех линей потравил! — слышу крик Соседа Вована. Слышу топот его сапог по тропке, пытаюсь спрятаться под мостками, из-под них прыскает утка с утятами. Они почему-то серые, хотя вчера были желтые. О ноги по-кошачьи трутся лини, у них гладкие мягкие бока.
— Где он, где? Он обещал поехать со мной в Пикалево! — кричит вслед Соседу Вовану Дед Вольдемар. — Он должен мне за поездку 160 рублей! — Дед Вольдемар стучит по столу стаканом, пиво расплескивается, заливая рубли. «Только бы не напиться, только бы не напиться, только бы не напиться», — стучит в голове.
— Хорошо заехал, наш человек, — приговаривает Сосед Вован, укрывая меня рваной шкурой. Ноги мерзнут, шкура короткая, дойти до одеяла нет сил.
— Да он меньше пол-литры выдул, чего его так, — разводит руками Дед Вольдемар. Будто я каждый день выпиваю пол-литру!
— Не спеши ногами скакать, — говорит кому-то Дед Вольдемар, но я не вижу его: все лицо залеплено лентой от ос, или мух, как их называет Дед Вольдемар, он не верит, что это осы. Мухо-осы живут за досками, в потолке веранды, все время ползают по потолку. Там, где у досок сучки, сквозь побелку проступают желтые смолистые пятна. Лента, струясь с потолка, закрывает мне весь обзор, я машу руками и опрокидываю пиво Деда Вольдемара, отчего деньги совсем размокают и превращаются в открытки с видами Пикалева.
— Начали они с клуба — закрыли. Библиотеку — закрыли. Потом здание вокзала снесли, там можно было греться, да и электрички поотменяли все. Я прихожу в библиотеку, а там у печки книжки лежат, и во всех вырвана 17-я страница с библиотечным штампом. Я себе набрал их, запрещенных книг, ими печку собирались топить. Вот под ними и спишь ты.
Я пугаюсь, что книги размокнут в озерной воде и начинаю скорей искать мыло, но тут подплывает лодка, а в ней Мама Люся, Сосед Вован и Дед Вольдемар. У Мамы Люси в руках винтовка.
— Не слышал, что ли, Израиль бомбит Иран! Поплыли срочно!
— Откуда слышать, интернета же нет.
— Мне зять сказал.
Пиво ползет по столу, в нем тонут осы, а открытки с Пикалевом превращаются в иранские деньги. Изображена на них голова Ленина на постаменте, памятник некрасивый и неуклюжий. Я собираю деньги, чтобы успеть в Иран, и нахожу мыло. Но оно размокло и падает кусками из моих рук.
— Лучшая наживка для линя! — хвалит Сосед Вован и ловко насаживает мыло на тройной крючок.
— Оно же земляничное, — сомневаюсь я.
— Земляничное — самое то, хозяйственное им уже надоело, а у Мамы Люси только хозяйственное. Пошли скорее, вон она чешет с винтовкой. — И правда, с высоты веранды видно, как Мама Люся ковыляет по свежескошенному продолу, опираясь на палки в каждой руке. «Хорошо, что вчера сгреб траву», — вспоминаю я. Еще вспоминаю, как сгребая траву, хотел рассказать об этом Оле, но не было сотовой связи.
— Я не могу, мне надо Оле позвонить, — говорю я и карабкаюсь на чердак. На чердаке сохнет белье, постиранное еще в мае, зачем-то отдельные снопы с колосками, а у стены — груда книг. Книги мне интересны, но все они оказываются о Ленине и Пикалеве. «Разве Ленин бывал в Пикалеве?» — сомневаюсь я и вижу, как свозь обильные щели в стене проникает дождь. «Как же там Мама Люся в траве?». Дождь капает на книги, из них вываливаются листы с видами Пикалева, но нигде нет 17-й страницы. Я должен найти ее, ведь без нее меня в лодку не пустят. Вдруг слышу плеск и сквозь треснувшее чердачное окно вижу, как Сосед Вован выпускает линей в озеро.
— Большая работа предстоит, это тебе не траву сгребать, — замечает он мне. В самом деле, рядом с Соседом Вованом — полная лодка линей, а Дед Вольдемар, сидящий в ней, с трудом удерживает линей подмышками. Сосед Вован берет рыб по одной и опускает в пруд. Вокруг них — обильная мыльная пена.
— Весь пруд потравил своими линями, — бранит Соседа Вована Дед Вольдемар. — Я уплываю в Пикалево! — И залпом махнув граненый стакан пива, Дед Вольдемар вдруг бросается в озеро. Зажатые подмышками лини бьют хвостами и быстро уносят его в сторону Ирана. Вода проникает подмышки, роба намокает, я боюсь, что промокнет телефон, и я не смогу позвонить Оле. Но, может быть, на том берегу озера есть связь? Я подгребаю ногами, чтобы быстрее доплыть до берега, но мешает земляничная пена, которой Сосед Вован потравил озеро. С дальнего берега в воду неуклюже плюхается русалка. «Надо же, как бревно, — удивляюсь я. — Надо запомнить, рассказать об этом Оле». У русалки, однако, оказывается лицо Оли, и я уже не уверен, что ей стоит об этом рассказывать. Русалка начинает петь гимн Пикалева. А, это не она, это, наконец, телефон поймал сеть прямо на середине озера! Надо вернуть Маме Люсе 160 рублей, думаю я в последний момент, и просыпаюсь…
Будильник поет голосом простуженной русалки: «…Какой же отстой, постой! Можно, я с тобой?».
— Я рыбу пожарила, — сообщает Оля, входя в комнату. — Во сколько твой пикалевский автобус.
ЮБИЛЕЙ
Федя пришел послушать стихи. Полный зал сидел, как обычно, за столиками, но сегодня было отличие: вдоль стены стоял еще один длинный стол с закусками и водкой. Чествовали пожилого поэта, к его юбилею и приурочили поэтический вечер. Федя сел поближе к закускам и стал ждать стихов. Вскоре на сцену вышла некая дама и начала произносить поздравления.
— С юбилеем, дорогой наш Федор Автономович! Желаем здоровья, счастья, новых ярких впечатлений и вдохновения во всех делах и увлечениях. Пусть каждый день приносит радость и тепло родных и коллег! — сказала она. Юбиляр смотрел добрым взглядом, прищурясь.
На сцену поднялась еще одна дама, помладше первой, и произнесла:
— Спасибо вам, Федор Автономович, за большой личный вклад в формирование культурного и нравственного развития подрастающего поколения, сохранение поэтических традиций. Здоровья, долголетия, вдохновения и творческих успехов! — дама вручила сувенир, и все захлопали.
Следующая дама тоже вручила подарок и цветы, и продекламировала:
— Долгих лет вам, здоровья, множества чудесных моментов, приятных подарков и теплых слов от близких и родных. Неиссякаемой энергии и дальнейших успехов в благородном деле. Низкий поклон! — дама поклонилась, присутствующие выпили.
— Извините, а стихи сегодня будут? — спросил Федя соседа по столу, на что сосед довольно покивал рукой:
— Будут, будут.
Со сцены вещали:
— Крепкого здоровья, понимания близких, больше радости и удовольствий, которые вы так заслужили. Гордимся дружбой с вами. Пусть ваш труд и дальше приносит вам удовлетворение и заслуженное признание.
Федя стал разглядывать присутствующих. Все здесь были старше него, кроме разве что девушки у сцены. Девушка неожиданно напомнила ему ту, давнюю, из другого вообще города. Она как завороженная смотрела на знаменитого юбиляра. Юбиляр стал снимать пиджак.
— …Замечательного человека и уважаемого именинника. Пусть каждый новый год жизни приносит здоровье, радость, вдохновение и любовь близких!
Все снова выпили. Выпил и Федя.
Как говорила ему та, в другом городе, в позапрошлом десятилетии? Она говорила, что в Феде есть свет.
— Юбилей у самого прекрасного, любимого, дорогого человека. На пути было много трудностей, но ваша жажда жизни, неуемная энергия помогли преодолеть все невзгоды! Восхищаюсь вашей самоотверженностью! — это впервые за вечер на сцену поднялся мужчина, собрат по перу.
Она говорила: «Доброе утро, хороший!» — и утро становилось добрым.
— Позвольте, товарищи, зачитать телеграмму от самого главы! «Уважаемый Федор Автономович! От души поздравляю вас с самым важным праздником — вашим юбилеем. Желаю вам больше радости и счастья, здоровья и отличного самочувствия. Пусть в вашем доме всегда царят спокойствие, любовь и доброта». Так выпьем же за эти золотые слова!
— А это не он в девяностых сжигал книги в ведре? На Соборной площади в Вологде? — спросил Федя, но сосед не услышал, потому что все аплодировали.
Стихи все не начинались.
— Удивительный человек. Желаю долгих лет жизни, тепла и радости в кругу любимой семьи! Крепкого здоровья, долголетия, счастья и душевного спокойствия!
«Рядом с такими людьми, как ты, самое черствое сердце хоть немножко потянется к свету, хоть чуть-чуть встрепенется, засомневается, захочет стать лучше. Я смотрю на тебя снизу вверх», — говорила она в полутемной комнате, где свет фонаря путался в тюле. Из этого черно-белого света она и вспоминалась теперь, растрепанная и юная.
— Я, конечно же, не поэт, как вы, Федор Автономович! Но я тоже сочинила стихи и посвятила их вам! — очередная дама прочла стихи о золотой осени. — Вы спросите, а где же здесь о поэте? А это акростих, и если прочитать только первые буквы каждой строки, то получится «Автономович ван лав!»
Все восторженно выпили.
— Интересно, ему не стыдно? — спросил Федя в пустоту, но соседи сделали вид, что не услышали.
— Федор Автономович, я должна сделать признание, камин-аут, да-да! Я начала сочинять стихи после того, как почитала ваши! И не будет преувеличением, если я скажу, что и Валюх, и Константинов, и Полислава стали поэтами только благодаря вам! Вы стали родоначальником нового направления, позвольте его назвать «манифестирующая поэзия!»
«Родоначальник» сидел, откинувшись, выпятив живот.
Черно-белая девушка говорила: «Я ни одного мига короткой жизни не могу быть с тобой в ссоре или холодности. Я боюсь сказать или сделать что-то, что отдалит тебя сильнее».
— …Верность своему делу, милосердию и настоящему подвижничеству!..
«Пожалуйста, не отдаляйся сильнее. Я не жду и не прошу от тебя ничего, что ты не хочешь или не можешь дать», — говорила она.
— От лица нашей партии я уполномочен наградить вас, дорогой Федор Автономович, нашей медалью «105 лет Комсомолу»! Вы ведь были комсомольцем? Я уверен, что вы и на этом поприще внесли свой большой вклад!
«Ты умеешь делать скучное и обычное приятным и интересным, а я умею делать сложное простым или зачем-то наоборот».
— Любимый наш юбиляр, я написала ваш величественный портрет в костюме короля! Я уверена, что такой образ подходит вам больше всего — образ короля всех поэтов!
Алкоголь убывал, читать стихи не хотелось.
— Я тоже должна признаться! У меня тоже есть камин-аут! — прямо с места провозгласила нетрезвая дама. — Я назвала своего первого сына в честь вас, Федором!
«Делиться такими вещами мне хочется только с тобой…»
— Да знаете ли вы, кого вы сегодня чествуете?! — Федя вдруг обнаружил себя на качающейся, как палуба, сцене. — Этот самый человек пятнадцать лет назад был на одной вечеринке, на квартире друзей. В Челябинске! И там к нему подошла фанатка, вдвое младше его! Она повисла на нем, и он — воспользовался! Несмотря на разницу в возрасте! А она потом — спилась! У нее сломана жизнь!
Воцарилась тишина, только слышно было, как кто-то скребет ножом по тарелке, безуспешно пытаясь перерезать что-то.
Из-за столика у сцены встала девушка, похожая на ту — спившуюся, со сломанной жизнью — но другая, нормальная версия девушки — и в тишине спросила:
— Федя, а хорошего ты ничего не хочешь сказать?
Ветер зашевелил тюль, черно-белая комната стала черной.
Федя обнаружил себя на пустой улице, без пиджака. В боку кололо от бега. Ладонь колола зажатая в ней медаль. Федор Автономович положил медаль на подоконник ближайшего окна и пошел медленнее. Никто его не преследовал.
НА ПОРОГЕ ЗИМЫ
— Коля, здравствуй! Сегодня как раз в газетке про тебя читали. В «Гуле толпы», на последней странице. Сейчас Саша показывал, говорит, что-то Коля приехал в город, а не звонит. Вот эту курточку к двери перевесь туда. Тут как раз звонок вон от домофона. У нас в квартире у кого-то тепла нету уже третью зиму. Там трубу заварили, что-то в квартире делали, чтоб пошла. Комиссия вчера приходила, вроде все починили.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Коля, здравствуй. Садись сразу за стол. Ты в Сибирь ездил, да?
— Да, был в Сибири в этот раз. Был в Абхазии, ну и по центру России покатался.
— Мы так и подумали, с десятого ноября, да?
— Третьего числа приехал вечером.
В подъезде заменили окна, но трещину вдоль потолка не стали замазывать. И понятно вроде, что это не их дело — но разве трудно? Вторую дверь тоже сняли вместе с коробкой, новой пока что нет. Зато ящики — новые, маленькие, узенькие. Нет больше тех, которые снятся мне до сих пор, будто бы я достаю из них журналы с моими стихами. Площадку перед подъездом заасфальтировали, а раньше была бетонная плитка. Но она стала разрушаться еще при мне. Тропинка через двор заросла, потому что ее перегородили детской лесенкой и кустом сирени. Куст вполне взрослый, но в просторном дворе кажется карликовым, как и все остальные посадки: болезненные, замученные.
— Что у нас было в начале этого месяца! В начале четвертого ноября, день-то этого, праздника, нам звонят: «Вам пришла посылка».
— Это он один был дома.
— Какая посылка? В двенадцатом часу дня. Вот, номер называйте, а я говорю: «Я не знаю номера». Ну, в общем, «мы вам дадим сейчас номер. Включите, выключите телефон. Вот какой там номер? Называйте нам». Три девятки. Я говорю: «Кто посылку посылал?» — «Серова Анастасия посылала». Так она со мной рядом, не должна посылать ничего. С этих слов можно догадаться, да? Я говорю: «Ну, ладно. А откуда послали? С какого региона?» — «А мы не знаем, мы уже посылку погрузили на машину, сейчас привезем». Ну, ладно, ждем час, ждем два. В общем, где-то в шестнадцать уже опять звонит звонок. Какая-то баба звонит, говорит, ну, такая представительная — чувствуется по голосу-то: «Вы зачем дали свои паспортные данные?» Я говорю: «Я никому не давал». — «Вы зачем дали паспортные данные? На вас уже заключили, как это называется, доверенность? Генеральную доверенность, да. Генеральную доверенность на три года уже сделали». — «Я никому не заключал».
Дорожка заросла, а вторая стала едва заметной. Неужели теперь никто не срезает через двор? А ведь раньше ее отсыпали шлаком. Или все теперь на машинах ездят? Дорога тоже густо покрыта шлаком, который сыплют здесь в гололед. Оттого непонятно, где — осколки асфальта, а где — посыпка. Дорога — одни колдобины.
— Ну ладно, в общем, это звонил, как она сказала, «РосФинансМониторинг» какой-то, а теперь с вами будет разговаривать ФСБ. На вас завели уже уголовное дело, мы за вами наблюдали, уже два дня перед этим следили». И начали вот меня вертеть. Первый день вертели, второй, говорят: «Обыск будет у вас проходить, у вас будут деньги искать». Так у меня есть деньги, но они мои! В общем, на второй день говорит: «Давайте, собирайте деньги, будем отправлять их на экспертизу какую-то в Екатеринбург». Туда-сюда, говорит, обратно — за шесть часов. Я говорю: «Как так? У нас только в одну сторону шесть часов иногда едет автобус. Тем более вот тут снег шел, погода скользкая». Тогда говорит: «Ну, ладно, тогда до завтра деньги. Завтра или послезавтра даже, может быть, задержка будет».
— Он представился капитаном.
— Капитан ФСБ, Углов Григорий Владимирович, ты представляешь?
Лужи замерзли, и было бы удобно ходить, если бы я не купил ботинки на скользкой подошве. Ловлю себя на мысли, что город перестал быть для меня музеем. Раньше я приезжал и хотел посетить места, связанные с воспоминаниями, и людей, с которыми был знаком много лет. В прошлый приезд даже увильнул от встречи с молодой писательницей потому, что познакомился с ней недавно, на фестивале в Екатеринбурге. Не вязалось у меня представление о городе с жизнью, современной мне. А теперь, когда город встал в один ряд с другими в моем путешествии, воспоминания не довлеют над моими маршрутами. На гараже, на уровне детского роста начертано маркером: «Брат за брата, как волк за стаю». Не знают детки, что стая сжирает раненого волка, предпочитая его сильной добыче.
— И речь такая русская, без акцента.
— Ну и что, мы собрали посылку. «Никому не говорите и не надо ничего на ней писать — ни адрес, ничего». Я говорю: «Может, звонить кому-нибудь надо?» — «Ничего не надо звонить. Мы по нашей линии отследим». Ну и все, Настя сделала посылку.
— С деньгами, что ли?
— Да, двести семьдесят тысяч положили.
— Двести семьдесят тысяч?!
— Ну. Он говорит: «Возьмите книги, между книг положите». Я говорю: «Как я их между книг умещу, это ж такая толстая пачка!» Таксист приехал. Говорит: «Я работаю официально, с вас сто восемьдесят рублей». Ну, я ему — две сотки, он мне — сдачу, я говорю: «Да не надо».
— Я говорю: «Ваши фамилия, имя, отчество». Он сказал, я все записала.
— Это было в полпятого. Ну, мы успокоились, доложили этому полковнику… капитану. На телефоне держал весь день, чтоб не сбрасывали. Сам отходил куда-то, то в дежурку, то по начальству, то какое-то заседание у них — мы телефон не отключали. В полседьмого кто-то стучит. Я на диване лежу, Настя пошла открывать…
Монотонный забор из профлиста цвета зеленки. Здесь я вчера пытался сфотографировать рябину, но искусственный фон убил всю поэзию. Рядом — напиленный горбыль в поленнице, к нему прислонены несколько больших мешков из-под муки с обрезками досок. Вчера они стояли прямо в большой луже, теперь их убрали повыше, и вовремя: вмерзли бы в лед. У домика напротив вместо ворот — узорчатая деревянная дверь, выкрашенная вместе с забором в теплый зеленый цвет. Почему-то навевает мысли о Франции. Из-за поворота выскакивает свора собак — поднимаю с газона сухой стебель борщевика: серьезных палок не видно.
— Настырно так в дверь кулаками: «Полиция, открывайте!» — «Я никого не вызывала, вы что!» Открываю, там стоят такие бабы здоровые, две: «Куда деньги посылали?»
— В форме прямо?
— В форме, ну. Я говорю: «Мы послали, это по линии ФСБ. Вы срываете операцию, нам надо деньги проверить в этом, каком-то, управлении финансов». Они говорят: «Это же мошенники!» Они уже на главной почте, видно, сканировали посылки. и увидели. Показывают нам фото распечатанное: «Это ваши деньги?» А я вижу: мои тряпки, я у тельняшки Сашиной старой рукава обрезала и так в коробку и обернула ей.
— Деньги-то вернули вам?
— Вернули, через неделю…
Рыжий пушистый пес, увидев палку в моей руке, отшатывается и лает издали. Хорошо бы всю эту свору отправить в Америку, чтобы там бардака стало больше, а у нас меньше. Это у меня, похоже, такой невроз: хожу и фантазирую, что и куда переместить, чтобы лучше стало в родном отечестве. Вот эту бетонную плиту на обочине хорошо б измельчить и отсыпать ей тропинку через двор. А вон там, где под проводами спилили ивовые кусты, пересадить их на улицу Каляева на пустые газоны. Уродливые коробки гаражей вокруг котельной можно в Прибалтику, все равно они заброшенные. Только если внутри нет машин. А дырку в моем зубе хорошо бы переместить в рот какого-нибудь злодея — какого, я укажу. «Перейди на Федота…»
— Вам повезло, конечно. Обычно все, с концами.
— Повезло. А она сидит тут, пишет, и у меня телефон звонит. Она так: раз, и кнопочку нажимает «Сбросить». Он снова звонить, она опять сбрасывает. И так несколько раз. На другой день опять полиция пришла и телефон забрала наш. А я по нему соцпомощь заказываю раз в неделю! Звоню в полицию, говорю: «Работница с других номеров не берет трубку, дайте мне позвонить. Принесли. А звонили-то мошенники из Костромы.
— Да, первые звонки-то были с Украины, какая-то сеть «Телевик» или «Теленик», ой, забыл, где-то записано в телефоне-то. А другие были уже из Костромы. Наша полиция нас здесь сберегла. Я потом говорю: «Можно вам вопросы задать?» Капитану-то этому липовому. Он говорит: «Пожалуйста». Я говорю: «Сколько вам годков?» Он сразу как-то заерепенил что-то. Говорит, сорок.
— Без сучка, без задоринки работал, ой! Хорошо работают, артисты. Полиция говорит, на Украине половину города нашего знают уже и телефоны, и адреса.
— Он ведь, капитан-то, тоже весь день заставлял заявления писать. То одно, то другое, начальнику ФСБ. И на следующий день тоже.
— Вы же читаете газету, чего же вы?
— Ну, Коль, если говорит человек, мол, к вам придут с обыском. ФСБ тем более. Я думаю: «Ну, полы-то, наверное, не будут вскрывать». А он еще говорит: «Я, может быть, к вам приеду, потихонечку сделаем обыск». Здорово он сыграл.
— Ты когда ездил в Сибирь-то?..
Очень живописно смотрится дом со старым забором. Весь из серого дерева, и забор такой же. А почему — живописно? Потому что растут перед ним большие березы и лиственницы. И сам он как будто тянется ввысь за ними. Дом с чувством собственного достоинства. Какое-то изменение произошло в психологии людей. Раньше сажали деревья, чтобы город был красивым и уютным, и чтобы не дышать пылью. А теперь всюду их вырубают. В Серове спилили лиственницы перед главпочтамтом. В Омске после реконструкции парка от него ничего не осталось. В Дубне по всему городу пилят сосны, которые старше города. Там — кронировали аллею, оставив одни пеньки, тут — обрезали старые липы. Это не точечно, это системно, если посмотреть новости. Деревья в городах превратились во врагов человека. Их уничтожают по любому поводу. И эти перемены страшны не гибелью деревьев, а вот этим психическим переломом. Я не принадлежу к этим новым людям, и не знаю, чего от них ждать.
— Мы теперь что, неходячие, лежачие. Третий год пошел, как машина стоит, никуда не ездим. Саша теперь даже сидеть не может. Вот я его тут лежа, в постели, побрила бритвой.
— Да, давление скачет, и никто не лечит. Во-первых, некому лечить, а во-вторых, не хотят. А что может социальная помощь? Так что все, приплыл я.
— Эти лекарства пьем сами, покупаем за свои деньги. Как у тебя братик живет?
— Да у него все без изменений, все так же.
— Женился, нет?
— Нет.
— Ой, надо жениться.
— Да он трудоголик, ему только работа интересна.
— Работай, работай, но надо быть своим образом.
— Ох, скорее бы снег выпал, хоть светло было бы. А вчера такая темень в полшестого… То замерзнет, то растает. Сегодня вроде бы все замерзшее было.
— Ну, снега-то не было хорошего, да.
Каждый раз, когда я приезжаю в этот город, у меня в голове стоит вопрос: «Неужели нельзя сделать НОРМАЛЬНО?» Захожу в магазин, а там газета местная продается, и на первой полосе крупно: «Полная разруха и бесхозяйственность». Они-то имели в виду рабочее общежитие, но это ж девиз всего города! Сел по старой памяти на автовокзале на лавочку выпить кофе. Летом, на улице. Так такая поднялась пылевая буря, что чуть не занесло меня! А потому, что на весь город нет ни одного трактора-пылесоса! Спрашиваю брата: «А что здесь столько мусора на газонах?» Так, говорит, субботника еще не было в этом году! А без субботника так и должно валяться? Друзья местные, с кем я общаюсь дистанционно, все или в пьянстве, или в депрессии. Когда я собирался в путешествие, москвичи мне так и говорили: «Ты же сопьешься там». Я после недели пребывания здесь в тоску впадаю.
— Коля, ты в библиотеку-то ходил, Оксана Николаевна у нас живая, нет? Про нее ничего не говорят?
— Оксана Николаевна жива, а муж у нее умер.
— Вот мы и читали в газете.
— А было, да? Прямо на праздновании юбилея.
— Нет, просто объявление было в конце…
— Короче, она решила отпраздновать юбилей своей… шестьдесят пять, по-моему, у них было… совместной жизни. Ну, уже все заказано в кафе «Театральном» было, уже гости приглашены. Приехали они, значит, кто-то их привез, или такси, она-то не ходит, на коляске. Ее вкатили в зал, а мужу стало плохо, он присел в фойе. И ему все хуже и хуже, вызвали скорую, а он тут-то как раз и умер. А она в зале сидит за столом, и гости там, а половина в курсе и не знают, что делать. Так и решили ей не говорить, сказали, что ему плохо стало и его увезли в больницу. И продолжили праздновать юбилей их совместной жизни. А только на следующий день сказали ей.
— А где дети были?
— Не знаю. Вот сорок дней было позавчера.
Неожиданно вышел к дороге на карьеры. Справа грохочет манипулятор, перекладывая металлолом из кучи в кучу. От железок поднимается пыль. Раньше забор был прозрачный, из каких-то гнутых труб, похожих на те, что на задней спинке у холодильника. Наверное, и назначение было то же самое. А теперь обычный профнастил, мало что видно. Поднялся на насыпь, отсюда видны места, описанные мной в рассказе «Аглофабрика». Можно сфотографировать для иллюстрации. Здесь были грядки по обеим сторонам, теперь даже и не догадаешься: просто дикое поле. Болотистое озерцо справа засыпали строительным мусором. Это и не поле, и не свалка, а не пойми что. Непонятно, как трактовать и что здесь на своем месте, а что — нет. Но вид харизматичный. На уровне глаз пролетела утка.
— Жили в Казахстане, оттуда убежали. Они только успели получку посчитать, и поперли их. Вадик мотоцикл продал за наличку. И сервант один. Остальное, что в квартире было, все это оставили. Только пожитки смотали, и приехали. Дали им домишко ветхий какой-то, под Кировом, вот там жили. Хоть целые остались. Сосед им дал, сколько надо, картошки на посадку — потом, мол, рассчитаетесь. А в сарайке нашел целый мешок перловой крупы. И вот ели они эту перловку, пока получку не получили. Ее, говорит, в рот толкаешь, она — обратно: приелась. Мать говорит — хоть бы письмо написал, послали бы денег. А он: нет, мать, я должен сам себя, свою семью обеспечивать, все делать, все такое. А потом он там устроился в Кирове на автобус работать. Потом уже устроились в Сибае, это Башкирия, где-то рядом с Магнитогорском. Там через границу — Магнитогорск, это Челябинская, тут — Башкирия, вот тут где-то. На «БЕЛАЗе» работал там, пенсию зарабатывал.
Я иду по дороге, хруща шлаковой посыпкой. Скрип машин тоже слышен издалека: все на зимней резине. Лают собаки, и надо быть начеку. Пахнет гарью с аглофабрики. На улице просторно благодаря отсутствию листьев и снега. Подхожу к мемориалу погибшим революционерам. Колчаковцы расстреляли их в девятнадцатом, а когда мы учились в школе, то приходили сюда убирать мусор и стоять на торжественных линейках. Между квадратных плит перед памятником выросло столько травы, будто это газон такой в виде сетки. От гаражей идет мужчина, он приближается и говорит, что знает меня. Я смотрю в его старое лицо…
— Ладно, давайте, выздоравливайте!
— Давай, тебе всего хорошего. Самое главное — держи ум, пусть голова будет на плечах, а остальное приложишь. Само собой. Спасибо за книгу.
— Он ничего не видит, я буду читать ему. Спасибо, Коленька, что пришел… — В прихожей, шепотом: — Врачи сказали, его не вытащить. Ноги согнуты — это связки, если он умрет, видишь, связки разрежут и ноги-то вытянут. И правая нога у него уже все сохнет и рука. Он раньше печенье держал или там белый хлеб, когда я кормила. Вот так вот, этими пальцами крепко держал. А сейчас они у него сцепленные. Вот такая история. Рассказывали мне, что кто-то лежал девять лет, и я думала — это что-то глупое, а теперь вот ухаживаю сама. Сейчас в подъезде свету не будет — топай ногой.
— До свидания.
Идущий от гаражей приближается:
— Обознался я, или нет? Кажись, нет. Или обознался?..
Теперь и я его узнаю. Вот и те, кого мы считали нестарыми, умирают. Да и нам-то уже по сколько?!
— Обознались, — говорю я и до глаз поднимаю шарф.
* Принадлежит компании Meta, признанной на территории РФ экстремистской.
Дмитрий Викторович Бобылев родился в 1987 году в г. Серове. Окончил филологический факультет Нижнетагильской государственной социально-педагогической академии, степень магистра. С 2014 года живет в Санкт-Петербурге. Член Санкт-Петербургского союза литераторов. Публикации в журналах «Дружба народов», «Знамя», «Наш современник», «Нева», «Плавучий мост», «Ротонда», «Урал» и др. Автор книг стихов «Флажки на карте» (Екатеринбург, 2017) и «Улица Бобылева» (СПб, 2023); сборника рассказов «Ксякся».






