ВОЛОКОВАЯ

 

Черны чугунки, и старинные живы ухваты,

И угли в золе полыхают, как звезды в ночи.

Ты крестишь порог, и гостей приглашаешь у хату,

И ставишь картоху в остывшем горшке на печи.

 

И шепчешь устало, по углям былое читая,

А Каспля шумит и как щуку хранит твою весть,

Что волок лежал за деревнею Волоковая,

Ведь тысячу лет простояла над озером весь.

 

Ты многое помнишь о веке жестоком и грубом.

Твой парус серел, и была тебе смерть нипочем.

Но сжег твои всходы литвинин по имени Ругор

И жар разбросал в твоей печке тяжелым мечом.

 

Ты дровы бросала — ни бед, ни годов не считая.

Но вилы взяла и ушла в партизаны родня.

Под свисты шрапнели ты выпекла хлеб для Барклая.

А пленный французик дрожал и дрожал у огня.

 

Пришла немчура — старой бабой, от горя горбатой,

Кричала: «Уйди!» — и внучка заслоняла собой.

Корову убили. Сожгли твою вечную хату.

Осталась лишь печка с дымящею гневно трубой.

 

И сколько жила ты — войной полыхала равнина,

И вечные всходы болезнью сжигала роса.

А ты все ждала в партизаны сбежавшего сына

И Бога молила, чтоб дочку хранили леса.

 

Ты черные руки положишь на белую скатерть.

Кто был здесь в гостях — позавяжешь на память узлы.

Разломишь картоху — великая вечная Матерь,

Вся в черных морщинах чернее земли и золы.

 

Зарю над деревней твоей повернуло на полночь,

И звезды над Касплей на волок идут посолонь.

Ты смотришь во мрак и, беззубая, шамкаешь: «Помню!»

И в старой печи поднимается Вечный огонь.

 

* * *

Ни зги не видно в глубях ночи темной.

Лишь гул шоссе и дальний лай собак.

И снова беспредельную огромность

Земного мира — выявляет мрак.

 

А в кронах сосен, в черноту воздетых,

Еще громадней всей земли обочь,

Летят планеты, движутся кометы,

Мерцая, звезды шествуют сквозь ночь.

 

Равнины спят. Материи унылой

Уже не встать над смертным в полный рост:

Ты, Космос, — Царь. Но беспредельной силой

Связал тебя спасающий Христос.

 

И потому над речкою и полем

В разумной, шевелящей звезды мгле

Огромною безбрежной Божьей волей

Все движется на небе и земле.

 

А я — песчинка — говорю с Тобою

Сквозь шелест крон над далью вековой,

И благодать прощенья надо мною

Сильнее смертных звезд над головой.

 

Ты дал нам дар дерзанья и свободы,

Чтобы смогли мы, жизнь пройдя и смерть,

Преодолеть земную власть природы

И вечным словом — звездам повелеть.

 

ГЖАТСК

 

Летел Гагарин в небе над страною.

Жила в прибрежном яворе звезда.

У кладбища за Гжатью под луною

Цвела зеленоватая вода.

 

А в церкви, уцелевшей от разрухи,

Качая ив могильных корабли,

О Боге пели древние старухи

И раскрывали Небо для Земли.

 

Мы, дети, затаясь в речных ракитах,

Желали знать неведомое нам:

Как в звездах свечек гроб плывет открытый

И, словно космос, дышит светом храм?

 

Но в голосах, дрожащих перед Богом,

Такая вера била током слез,

Что смерть ушла. И в дальнюю дорогу

Живою взял почившую Христос.

 

Истерлась плоть в горниле превращений.

Истерло время вкус земной беды.

Старуха, Марьей званная в крещенье,

С какой пришла, с какой ушла звезды?

 

…А Гжать за храмом делалась все тише,

И говорил со звезд могучий Дух,

Что всех орбит и всех планет превыше

Вот это пенье скорбное старух.

 

Что где-то там, причастный тайнам Духа,

Летит Гагарин в вечной звездной мгле,

Пока поет последняя старуха

В забытой церкви Богу — о Земле.

 

* * *

Людмиле Воробьевой

 

Темное небо. Провал в неизведанный мрак.

Мысль неземная таинственно напряжена.

Над косогором качается огненный мак.

Думают сосны. Тревожная светится мгла.

 

Что там стряслось? За леском закричала желна?

Что там случилось с таинственной жизнью моей?

Дизель прошел? Одинокая зрелость пришла?

Встану на темном крыльце посредине скорбей.

 

Чутко услышу, как падают капли на жесть,

И приучив к неземному простору печаль,

Хвои вдохну и отвечу вселенной — я есть! —

Вечному небу раскрыв соразмерную даль.

 

Дышится вольно на звездной околице трасс.

Каждой былинке написано здесь житие.

Снова ты думаешь, сильное Небо, за нас,

Быть иль не быть нам? — и властно диктуешь свое.

 

Верно, что ты, наделяя судьбой свою дочь,

Чувствуешь то же, что люди Земли искони?

Гляну с крыльца — во всю древнюю долгую ночь

Звездной Психеи горят роковые огни.

 

Знаю тебя, как себя, вечный морок души.

Кто ты там — хаос иль космос за облаком хвой,

Милуй, карай — только звезды гасить не спеши.

Вся я раскрылась — и молча стою пред тобой.

 

* * *

Отведи меня, дедушка, в детство за белой горой

По тропинке из вечного снега, что лег между нами.

Там летят рысаки в алых лентах сквозь парк городской

И с лотков расписных бабы в шубах торгуют блинами.

 

Там дымят самовары. В аллеях стоят терема.

Праздник Русской зимы — и лепные фигуры из снега.

Там царевич и волк, а на ветке жар-птица сама.

И герой-космонавт рядом с пушкинским вещим Олегом.

 

Повернулся к концу с середины двадцатый наш век.

Сказка с космосом спорит в пространстве зимы небывалом.

Кто такое слепил? Кто раскрасил сияющий снег

Золотым, голубым, полыхающим синим и алым?!

 

Стар и мал — мы стоим, счет седым временам потеряв.

Два ребенка извечных — большие глаза проглядели!

Посмотри, посмотри, как веселый Петрушка лукав!

Как на печке летит, обгоняя ракету, Емеля!

 

Фонари среди хвой. Снегопад. Хорошо-хорошо.

А волшебный фонарь и в метель доведет до ночлега.

Где ты, дедушка? Поздно. Куда ты тихонько ушел

По аллее седой, по тропинке из вечного снега?

 

А с тобою ушел век двадцатый — кровавый наш век,

Век, разрушивший просто и заново создавший мифы.

А в столетье другом сам себя подменил человек —

Снежный сказочный ком не втащили на гору Сизифы!

 

А в столетье другом — одиноко замерзшей душе.

Нету Русской зимы. И в сугробы не прыгнешь с разбега.

Нету снежных фигур на оттаявшей черной меже

Пограничных времен. Да и нету почти уже снега.

 

Мне идти за тобой. Но еще я не верю тому.

Я играю еще на снегу у проталины черной.

Я еще запускаю снежок в лихолетье и тьму,

Неизвестно зачем покоряясь мечте непокорной.

 

ПРАДЕД

Ивану Ефимовичу Ефимову,

священнику деревни Ельша

Поречского уезда Смоленской

губернии, расстрелянному за веру

в 1938 году

 

Где ты, прадед, русский поп усталый,

В святцах Неба — мученик простой.

Вновь горит на черной рясе алым

Крест церковный, чисто золотой.

 

Под распевы древней Литургии

Бьется грудкой ласточка о склеп.

И выносишь ты Дары Святые

Из алтарных врат — вино и хлеб.

 

Благодать земли — твоя работа.

Пахарь духа, вставший от сохи,

Не ленясь, поклоны бил до пота,

Пел псалмы, замаливал грехи.

 

И, смеясь, цвела твоя округа

От молитвы древней и простой

Синей-синей васильковой вьюгой —

Осиянной Богом красотой.

 

Мы до сей поры не знаем точно,

Где искать твой неотпетый прах.

Увели тебя чекисты ночью,

Расстреляли в заполярных льдах.

 

Век мы ждали вести. Век искали

След твоей судьбы — да не нашли.

Лишь сиял над вымершею далью

Светлый столп от неба до земли.

 

Где ты, Русь? Колодец сгнил у стога.

Черны избы. Луч зари угас.

Только ангел посреди острога

Все поет: «Помилуй, Боже, нас!»

 

* * *

Дочь поколений, выросших во тьме,

В безбожном, холодящем сердце мраке,

Я всей душою приросла к земле,

В земной глуши Небес читая знаки.

 

Восходит страсть земная надо мной —

Вплетать цветы в слова и слушать лиру.

Но с посохом и нищею сумой

Забросив мир, мне не пойти по миру.

 

Придут другие — новых нив посев,

И не прельстятся лирой голосистой,

А к Богу, от неправды уцелев,

Легко пойдут душой простой и чистой.

 

Но мне, что делать мне средь этой тьмы —

Среди земных оставленных колосьев?

Любовь земную взявши не взаймы,

Я не могу их позабыть и бросить.

 

Не знавших с роду, что такое Бог,

Прошедших жизнь усталою толпою.

Их множество — в безбожии эпох

Не говоривших никогда с Тобою.

 

А я — из них. Их вечное дитя,

Их порожденье, кара и награда —

Такой же точно выплеск бытия

В таких же точно тьмах земного ада.

 

И знаю я, поживши на земле,

Легко и зло судившая когда-то,

Что, заблуждаясь и в добре, и в зле,

Они, Господь, ни в чем не виноваты.

 

А даже если дашь Ты рай взаймы,

Захочет ли душа такого света,

Покуда в тьме кромешной — тьмы и тьмы

Обманутых, родных — томятся где-то?

 

Пусть такова спасения цена —

Но можно ли такой платить ценою?

Как видно, слишком велика вина

Застывших между Небом и Землею.

 

* * *

Анатолию Аврутину

 

Понимаешь ли, птица,

на ветке сидеть и молчать —

это вовсе не то, что к чему стоило в жизни стремиться.

Надо ветку качнуть, да получше листву раскачать,

надо мир раскачать —

пусть округа летит и кружится!

 

Надо мысль раскачать —

чтоб летела, звеня и паря,

чтоб качала леса, заполняла долины и воды —

вот тогда запоешь

лучше лучшего соловья,

подчиняя сознанью

веселые смыслы свободы.

 

Ты на ветке сидишь —

тише тихого. Не шелохнешь

ни резного листа,

ни лежащую в дреме окрестность.

Понимаешь ли, птица,

звенит мне твоя высота

и свистит по ночам

твой пернатый секрет неизвестный.

 

Ведь когда ты поешь —

ходит громом в лесу тишина,

и с росою глаза

золотые цветы раскрывают.

Перезвона и трелей угрюмая чаща полна.

И сиянья.

И жизни.

Но видишь ли…

Так не бывает.

 

Будто смысл,

что петлею сужает пространство вокруг,

отлетел от души —

и очнулась душа в укоризне,

засвистала, защелкала юным восторгом — и вдруг

ощутила струенье-течение-пение жизни!

 

И звучат над землей —

выше смыслов усталой земли,

выше гроз естества,

выше заданной временем темы

все лишенные смысла пернатые птичьи слова,

все рулады твои,

все твои золотые фонемы.

 


Наталья Николаевна Егорова родилась в городе Смоленске. После окончания Смоленского педагогического института работала в областной библиотеке, издательстве «Современник», газетах «День», «Завтра». Стихотворения и критические статьи печатались в журналах «Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия», «Новая Немига литературная», «Берега», других литературных изданиях и на писательских сайтах. Автор нескольких поэтических книг. Лауреат премии им. Александра Невского, нескольких годовых премий журнала «Наш современник». Член Союза писателей России. Живет в Смоленске.