Джаз в сельском клубе

Когда и куда уходит детство? Кто-то видел его уход? А если видел, рассказывал, как выглядит детство? Может, это солнечный зайчик, который быстро пробежал по свежевыкрашенному полу комнаты, задержался на несколько секунд на стене, подрагивая желтым, размытым пятном, и… исчез. Как будто его никогда и не было. Почему солнечный зайчик? Потому что образ детства только радостный и светлый!

А отчего печаль, когда детство уходит? Печаль, отложенная на долгие годы…

Теперь я не молод и, что греха таить, все чаще и чаще грущу об ушедшем детстве. Иногда я представляю его уход в образе странника: одинокого и незаметного до прозрачности. Он, угостившись у добрых и приветливых хозяев чаем с вишневым вареньем и поблагодарив их за приют и лакомства — то ли улыбкой, то ли поклоном, — молча и незаметно ступив за порог, уйдет, навсегда растворившись в мареве летнего жаркого дня или в темноте морозной ночи…

А может, детство уезжает на поездах за дальние горизонты с синеватой дымкой, и на вагонах нет обозначения станций отправления и прибытия? Поезд дает прощальные гудки. И мы смотрим на уходящий поезд, но ничего не видим, хотя точно знаем, что по рельсам, которым нет конца, что-то родное уехало от нас. Навсегда… Потому что подошел срок, потому что по-другому нельзя, потому что придумали люди понятие «время», и, говорят, оно не возвращается в реальности, а только в памяти и в снах…

Рано или поздно детство куда-то уходит, но мы этого не замечаем и спешим жить дальше. Дальше-то, как нам тогда, в юности, казалось, жить все интереснее и острее. А детство, оказывается, никуда не уходит. Оно рядышком, да так близко, что даже руки протягивать не надо. Потому что оно в нас: в нашей памяти, в наших снах. И потому так коротка дорога в детство! И сколько тропинок! Порой зацепишься за пустяк какой-нибудь — и ты уже там: где каждый день — открытие, каждый человек интересен и неповторим, каждая победа — первая, в череде твоих бесконечных «только побед»…

Было время в моей жизни, в жизни моей семьи: ютились вчетвером — мы с женой и двумя детьми — в однокомнатной квартирке. Мечтали о просторном и красивом жилье, и чтобы мечта стала явью, работали не щадя сил, копили средства. Но понимали, что кроме работы надо и еще чем-то жить, питать душу новыми впечатлениями, какими-то радостями — вот и устраивали себе развлечения каждый, как может. Я купил пару наушников, чтобы детям не мешать уроки делать, провода длинные к ним: жена телевизор смотрела, а я магнитофон слушал. На работе я уставал и физически, и морально, и чтобы расслабиться и забыть перипетии рабочего дня, надевал наушники, включал магнитофон, почти без сил валился на диван и… — джаз!

Люблю мягкий джаз, чтобы саксофон не визжал, а теплым человечьим голосом касался нежно души и убаюкивал ее; контрабас глухим, исходящим из самого нутра инструмента звуком все пространство словно спрессовывал, делал его подвижным; и возникало такое ощущение, что отрываешься от земли, не чувствуешь ее тверди — тебя поднимает волна мягких и в то же время упругих звуков.

Слушаю такой джаз, закрою глаза — и всякие картины воображаются. И среди многих образов и видений, например, зеленый высокий берег небольшой речки и несколько невысоких деревьев на нем. Лето. Солнце. Я — двенадцатилетний мальчишка — лежу на берегу реки и смотрю на воду, на обрывистый берег. Этот берег подмыт водой. На берегу небольшие деревья, и часть их корней свисают по воздуху прямо в речку. И картинку эту навеяла легкая, слегка тягучая мелодия духового джаза. Странно, вроде бы сельские просторы, деревенский мальчик из теперь уже далеких шестидесятых и… джаз.

Когда я сочинял эту историю, мой друг, прочитав черновик, сказал:

— Не верю — не складывается у меня: джаз и деревенский мальчишка.

И я засомневался — может, друг прав? Действительно, я любил тогда другие песни. Но и джаз, который часто звучал в нашем сельском клубе, мне тоже понравился, и я насвистывал джазовые мелодии с большим удовольствием. И еще вспомнил — чуть глубже по времени: у моей двоюродной бабки, что жила с нами по соседству, был патефон и большая стопа грампластинок. Это все было увлечением ее мужа. Но муж к тому времени развелся с бабкой, жил в городе и, надо полагать, слушал музыку, включая хорошую радиолу. А я слушал все пластинки подряд, не успевая затачивать абразивным бруском затупившиеся иголки. На пластинках было много джазовых мелодий — так, наверное, и запали в меня эти звуки. Отложились в памяти, в чувствах.

Теперь вспоминаю себя почти пятидесятилетнего: я лежу после работы на диване, в своей тесной однокомнатной квартирке, и по наушникам слушаю музыку — джаз. А потом пройдет еще лет десять-двенадцать, и мы будет жить в большой просторной квартире, и я не буду слушать джаз по наушникам — я вообще не буду слушать музыку… Что тут поделаешь!

Но сейчас мне еще нет пятидесяти лет, и я лежу усталый, с закрытыми глазам на диване. Слушаю мягкий говорок саксофона, и в моем воображении — берег небольшой речки, что протекала через наше село и устремлялась дальше к большой реке мимо лесистых гор и зерновых полей…

Это та самая тропинка в детство — одна из многих…

 

…Слушаю кассету с записями джазового саксофониста Бена Уэбстера. Удивителен его саксофон, мягко и душевно звучит — поглаживает душу. И не грустно, и не радостно становится, а задумчиво и неясно, как будто потерял реальность: нет ни пространства, ни времени, только данный откуда-то свыше — или, наоборот, изнутри — звук…

 

В нашем селе был клуб: большой, сложенный из толстых ровных бревен, с высокими потолками и железной крышей. В соседних селах клубы были скорее похожи на большие деревенские избы: низкие потолки, деревянные лавки для зрителей. А наш клуб выгодно отличался от них: в нем даже запахи были как в городских кинотеатрах: от дерматиновых новых стульев, от плотного сукна, которым занавешивали большие окна и из которого был сделан раздвижной занавес перед сценой. И сцена имелась большая: по бокам сцены — кулисы; большое закулисное пространство, где хранилась всякая бутафория. Зимой в клубе пахло краской от раскаленных, обитых железными листами голландок, что стояли по обеим сторонам от сцены и топились строго углем. А летом!

Летом в сельском клубе краской от раскаленных голландок не пахло, зато прибавлялись запахи дорогих духов и одеколонов. Летом с городских заводов приезжала молодежь помочь селу в уборке урожая. Была в те годы такая «общественная практика» — шефствовали городские предприятия над колхозами.

Молодые энергичные люди разом меняли атмосферу в селе.

Едва увидев около правления колхоза большой городской автобус и рядом толпу веселых и по-хорошему раскованных молодых людей, сельские мальчишки с криком «Шефы приехали!» гоняли на велосипедах по селу, разнося это радостное известие.

Организовывались конкурсы, концерты, спортивные состязания. (Конечно, не в ущерб работе.) А на амурном фронте! Бог знает какая передислокация! Говор и приглушенный смех в ночном саду около клуба, обеспокоенные родители молодых девушек: как бы чего не вышло. И, конечно, средоточием всех событий, всех страстей и ожиданий был сельский клуб. Городские и «продвинутые» сельские парни приходили в клуб одетые по новой моде: туфли лодочкой, брюки дудочкой (середина шестидесятых). Девушки — и приезжие, и местные — в ярких платьях, на высоких каблуках; «цок-цок», отмечая свое присутствие, стучали шпильками по клубному полу. Перед сеансом кино — танцы под радиолу. Слушали пластинки с отечественной музыкой: Мулерман, Бюль-Бюль Оглы. Но хотелось чего-то особенного, неординарного, стильного. Чтобы танцевать чарльстон, буги-вуги и твист под «забугорную» музыку. И удивлялись необычному и неприятному на их слух звуку уже немолодые деревенские люди, что приходили посмотреть кино, а заодно и поглядеть на приезжих, — на полную громкость включенный «Рекорд» наполнял зал ритмами джаза. Старались духовые и ударные инструменты — звучал джаз.

Под эту музыку танцевали твист и шейк, но это было перед самым сеансом кино, а задолго до кино парни под эту музыку соревновались в настольный теннис.

В такт ритму музыки стучал шарик. К этим состязаниям допускались, в виде исключения, и кое-кто из подростков, уже прилично игравших. Несмотря на свои двенадцать лет, я играл хорошо: мой дядя, тогда еще молодой мужчина, был «предсовета» и помимо прочего курировал сельский клуб. Он и привез из райцентра теннисный стол и все принадлежности для игры. От дяди я получил первые уроки игры в теннис: как держать ракетку, как подкручивать шарик…

Играли на «вылет», однако, если кто-то два раза подряд выигрывал — уступал место очередникам. За игрой наблюдали девушки, они садились на первый ряд, ждали танцев и «болели» за своих избранников или приглянувшихся парней. Надо ли говорить, что и мы, мальчишки, тоже старались вовсю и на свой счет принимали и эти взгляды, и возгласы одобрения.

…Шарик отскочил под стулья, где сидели приезжие девушки. Я подбежал, чтобы достать его, но на полпути осекся. Шарик лежал под ногами привлекательной девушки. Обе ноги она отвела вбок, слегка приподняв их, чтобы я смог достать шарик. Все произошло очень быстро, в течении нескольких секунд. Я посмотрел на ноги, и что-то еще неведомое, непонятное колыхнулось внутри меня. Перед тем как кинуться за шариком, я поймал ее взгляд. Вот если бы не посмотрела она на меня так, ничего особенного и не произошло бы… Она не кокетничала, не кривлялась — упаси бог! Взгляд ее был быстрый, с мягкой улыбкой. И… мне остро и нестерпимо захотелось провести ладонями по ее ногам. И это был еще не зов пола, а что-то выше и вне его. А я уже знал, что поглаживание женских ног есть нечто взрослое, вожделенное, срамное. И невольную паузу, и мой взгляд, быстрый, скользящий, на ее ноги подметила и она, и сидевшие рядом подруги. Я остановился и попросил девушку:

— Подайте, пожалуйста, шарик!

Девушка достала шарик и, держа его в руках, повернула голову сначала в одну, потом в другую сторону — посмотрев на подруг с загадочной полуулыбкой: смотрите, мол, какие в деревне деликатные и стеснительные мальчишки есть. Потом какое-то время она и ее подруги о чем-то разговаривали и улыбались. Я не влюбился и тем более не страдал — эти чувства были еще неведомы мне. И то, что какой-то рубеж в своей жизни я тогда прошел, я, конечно, тоже не заметил.

Это сейчас, слушая музыку с закрытыми глазами и вспоминая тот эпизод, я понимаю, что тогда-то и началась моя еще не взрослая, но какая-то уже совсем другая жизнь.

…А моя мальчишеская жизнь продолжала идти своим чередом: на первый взгляд все было, как и год, и два назад. Но что-то изменилось: приезжие городские парни порой здоровались со мной за руку, девушки называли по имени, а не «эй, мальчик!» Мы, сельские мальчишки, часто крутились около городских, знали их по именам. Девушку, что подала мне шарик, звали Лида. Сейчас ее образ исчез из моей памяти, но когда в клубе показывали «Кавказскую пленницу», я приметил, что она похожа на главную героиню фильма.

В начале августа прошли дожди. Работы по уборке зерна прекратились на какое-то время, и чтобы чем-то занять молодых и энергичных людей, правление колхоза стало выдумывать всякие занятия для них. Например, послали несколько девушек, в том числе и Лиду, перевозить библиотечные книжки. На другое место переезжала библиотека. И я тоже помогал носить и сортировать книги: во-первых, я был активным читателем, а во-вторых, моя тетя работала библиотекарем. В детстве у меня было две страсти: рыбалка и книги. Что важнее, я так и не решил, а просто разделил эти два занятия календарным образом: летом — рыбалка, осенью и зимой — книги; весна — особый период, время созерцания, радости, игр. Не буду хвалиться, но прочитал я к тому времени почти половину библиотечных книг — сельская библиотека была небольшой.

Девушки брали книги, читали их названия или автора и спрашивали друг у дружки:

— А кто такой Альфонс Доде? — смеясь почему-то при этом.

И без смеха:

— Тань, а не знаешь ли ты писателя Теккерея?

Чувствовалось, что не были они книголюбами. Дожить до, наверное, двадцати лет и не знать Альфонса Доде? И почему-то смеяться при этом? Как я понял через много лет, книги — это страсть в основном мужская (почему? Разговор долгий и не к месту), а женщины играют с раннего детства в куклы — и потом мечты, мечты, фантазии всякие — не до книг. А уж взрослые все они «в семье»: в детях, внуках — какие там книги!

Я не утерпел и стал подсказывать девушкам, кто такой, например, Альфонс Доде и о чем его книжка «Набоб». Лида тут же все превратила в игру: она наобум брала книгу, а я рассказывал, о чем эта книга и кто ее написал. Это продолжалось довольно долго, пока она со смехом, держа в каждой руке по книге и немного потрясая ими, воскликнула:

— Да ты что, все книги здесь перечитал?!

— Почти, — немного, на полбиблиотеки, соврал я.

— А книги про любовь ты тоже читаешь? — спросила бойкая подруга Лиды.

Я смутился, но после таких компетентных моих объяснений было негоже отступать:

— Во многих книгах есть про любовь, но мне больше нравятся книги, где написано о приключениях и путешествиях.

— И все же, если ты читал про любовь, что такое, по-твоему, любовь? — не унималась подруга.

Я сказал то, что пришло на ум, правда, потом долго переваривал, что же я сказал:

— Любовь — это когда мужчина и женщина любят друг друга так, как хорошие люди любят своих детей; мужчина всегда должен защищать свою женщину и любоваться ее красотой…

Что должна делать женщина, если она любит мужчину, мне не дала договорить Лида:

— Ну ты и молодец! Мне бы такого мужа!

Вечером тетя зашла к нам в гости и в разговоре с мамой сказала:

— Шефы сегодня библиотеку помогали перевозить. Димка (это я) там тоже был, а Лида после уж говорит мне: «Я влюбилась в вашего племянника!»

Я был очень смущен от того, что тетя сказала это маме. А потом подумал: ведь ясно же, что в слово «влюбилась» Лида вложила иной смысл. То есть речь никак, по моему мнению, не шла о «взрослой» любви. Тем более если бы она действительно влюбилась, разве стала бы она говорить об этом моей тете — посторонней женщине. Долго я прокручивал в голове эти соображения, пока не успокоился — ничего особенного не произошло.

Одна зацепка все же так и осталась у меня в голове: Лида после слов, что она влюбилась (а я это все тоже слышал, там — в библиотеке), добавила: «Жаль, что он такой молоденький!» А тетя эту фразу либо не запомнила, либо специально не сказала маме.

К сожалению, некоторое время спустя стало происходить нечто мне совсем не понравившееся.

Эта вечная проблема и загадка: почему хорошие девушки сходятся с подлецами, а хорошим парням достаются вздорные женщины?

В селе были хорошие парни, и среди приезжих их было немало деликатных, спортивных, начитанных — интересных парней. Но за Лидой стал ухаживать местный разгильдяй. Звали его Шура Лапин. Высокий, статный, темноволосый кудрявый брюнет лет двадцати пяти. Вырос он в селе; какое-то время после окончания школы жил в городе, но вот уже с полгода болтался без дела по селу, жил с родителями. От него были одни неприятности: хулиганил, задирался и устраивал драки; грязным матом «оскорблял общественную нравственность села». Девушкам и молодым женщинам не давал проходу, у некоторых, правда, имел успех: он носил длинные бакенбарды и под гармонь пел негероические песни Высоцкого, прилично одевался. Так как мой дядя представлял власть в селе, у него с Лапиным были проблемы, о чем в нашем доме иногда шли разговоры.

Моя мама, учительница в школе, вспоминая Лапина-школьника, несмотря на свою деликатность, называла его «дубиной стоеросовой». Лапин учился плохо, на уроках хулиганил, мелко подличал, подставляя своих товарищей.

По словам моего деда, человека с юмором, у Лапина «был брачок» — не выговаривал он букву «р». Катего…ически. Вместо «р» у него получались разные гласные: Е, Ю, Я. Дед, изображая его речь — мой дед был еще и замечательным актером, — доводил этот дефект до абсурда: он неправильно произносил все проблемные звуки: «шипящие», Л, Р… Шуру Лапина дед называл ну просто нецензурно: «…уя Япин».

И надо же было случиться — стал этот Япин приударять за Лидой! Она, конечно, сначала не знала, что это за человек. Тем более для достижения успеха Лапин вдруг стал воспитанным и вежливым. Из его уст неожиданно стали звучать слова «пожалуйста», «разрешите», «будьте любезны». Люди, знавшие его, при этом с удивлением на него оглядывались. Что бы ему не выбрать объект для ухаживаний подоступней и попроще? Но тут психология — видно, надоели «охотнику» легкие добычи. Со стороны видно было, что отношения Лиды и Лапина находились в затянувшейся начальной стадии: Лида или из любопытства, или по какой-то другой причине принимала его ухаживания, однако держала Лапина, что называется, на расстоянии. Лапин терял терпение. Проигрывать он не любил.

 

…Кончилась кассета с Беном Уэбстером. Поставлю кассету с записями Маклафлина. Джаз-рок. Великолепная игра на гитаре, диссонансы, импровизации, какофония, доводящая до забытья; иногда жесткий пульсирующий ритм, бьющий по нервам…

 

Лето подходило к концу. Шла вторая половина августа. Скоро должны были уехать городские помощники. Почти неделю каждый день после обеда накрапывал дождь. Вот и в тот вечер дождик загодя загнал молодежь в клуб — это вместо курения на улице и игры в волейбол. Завели радиолу, стали играть в теннис. И выпало мне играть партию с Лапиным. Не могу сказать, как Лапин ко мне относился. Да наверное, никак: кто я для него? Пацан, школьник, недостойный его внимания. Он и играть-то со мной начал вразвалку: сейчас, наверное, думал, разделаюсь с этим сопляком, а потом уж возьмусь громить серьезных соперников на глазах у изумленной публики. Игра, на удивление Лапина, пошла на равных.

Лида вместе с подругами смотрела на игру и радовалась: скорее не моим успехам, а неуспехам Лапина, незлобно посмеиваясь над ним.

Первый успех окрылил меня — я завелся. И музыка подхлестывала: мелодию и жесткий ритм задавали духовые инструменты джазового ансамбля, хотелось быть упругим и динамичным, сконцентрироваться и не сдаваться.

— Подожди, пиджачок сниму! — в азарте крикнул я, на несколько секунд прервав игру.

— Давай быстрей! Ждать тебя!.. — огрызнулся Лапин, стуча в нетерпении ракеткой по теннисному столу.

Игра пошла на «два очка». Шарик, посланный моей ракеткой, чиркнул по краю стола на стороне Лапина. Победа!

— Нет! — Лапин стал спорить, что шарик не задел стола.

— Да задел же! — со смехом, хлопая в ладоши, кричала Лида.

Лапин упорствовал. Мы продолжили игру — он все же проиграл. Однако не уступил место очереднику, а потребовал, чтобы я отдал ракетку:

— Маленький еще! Старшим надо уступать!

— Нечестно! Я один раз выиграл! Ты должен уйти!

Лапин после этих слов рассердился, схватил мою ракетку и пытался силой ее отнять.

— Что, с мальчишкой справился? — уже серьезно и с видимым укором твердо сказала Лида. Лапин оставил и меня, и ракетку, и сделал попытку превратить все в шутку:

— Да пусть играет. Пошутил я… — Но было видно, что Лида сильно огорчена его выходкой.

После окончания фильма в зале включили свет, зрители потянулись к выходу. У помещения клуба был пристенок, что-то вроде сеней: ни окон, ни лампочки там не было, а потом крыльцо на улицу — три высокие деревянные ступеньки. Когда я вошел в полутемноту пристенка, кто-то схватил меня за руку, вывернул ее за спину и резко приподнял. При этом мое туловище наклонилось вперед — я стал похож на собирателя грибов или ягод. Это был такой приемчик: потом коленкой давали под зад. Я почувствовал, что рука была сильная, большая и влажная. Корчась от боли, я оглянулся и увидел обидчика — это был Лапин.

— Пусти! — крикнул я ему. Он больно ударил меня ногой, и я слетел с крыльца.

Если бы это сделал не Лапин, а кто-нибудь другой — или сверстник, или даже взрослый — бывает, стрельнет человеку в голову дурь, задумает он пошутить и «пошутит» таким вот образом, — я отреагировал бы: ровеснику дал сдачи, не со зла что-нибудь крикнул взрослому. Но тогда я посчитал себя страшно униженным.

Лапин выходил на крыльцо клуба с самодовольной, наглой ухмылкой: знай, мол, свое место, сопляк зеленый. Я схватил в кулак несколько камней — под ногами лежал шлак — и бросил в обидчика. Он, как зверь, рванулся ко мне. Ухватившись за его руку, крича: «Не смей!» — пыталась остановить Лапина Лида.

Слезы обиды и горечи обжигали мне все нутро. В бессильной ярости я крикнул:

— Дубина стоеросовая! …уя Япин! — с ударением на первое слово. И, не переводя дыхание, Лиде: — А ты с ним не ходи! Он бабник и подонок!

Мой дядя выходил из-за спины Лапина и что-то с серьезным видом говорил ему…

Я быстрым шагом пошел домой.

Глубокие сумерки опускались на деревенскую улицу. Ветер по небу гнал темно-серые рваные тучи, все чаще показывалась луна. Я шел по обочине дороги, по траве. Трава была еще мокрая после дождя, и я пинал ее ногами, сбивая нависшие капли резиновыми сапогами. И обида жгла душу, но и злая радость была: не испугался сказать Лапину, что о нем думаю, и, главное, предупредил Лиду, с кем она связалась. Только поймет ли она, а может, подумает, что от обиды сорвались мои слова?

Я почти дошел до дома, как услышал, что меня кто-то догоняет. Вздрогнул — не Лапин ли! В сумерках едва разглядел — Лида.

— Дима, подожди! — крикнула она, и, услышав ее голос, я почувствовал, что она взволнована и расстроена.

Я остановился. Она поравнялась со мной, взяла меня вдруг за плечи и развернула к себе. И я увидел, что она плачет, тихо плачет. Так плачут только для себя, пытаясь выплакать боль, разочарование, неудачу… И сквозь слезы, через дрожащие губы и комок в горле:

— Ты, пожалуйста, не обижайся! Не расстраивайся! Забудь… все!

Я привык видеть ее красивой, радостной, открытой для жизни. А уходила в темноту сырых холодных сумерек уже засыпающей деревни одинокая, беззащитная, в теперь казавшемся нелепым наряде — красивое платье и черные резиновые сапоги на ногах — разочарованная жизнью девушка. Пока она не скрылась в темноте, я видел: ветер трепал ее платье, кофту, прическу в разные стороны. В одной руке она держала платок, в другой — сумку: наверное, там были туфли для танцев. И сердцу стало холодно-холодно, и так остро захотелось, чтобы у этой девушки все было в жизни хорошо и чтобы она была счастлива и не одинока…

Я долго не засыпал в ту ночь: все представлял, как в сложных драматических ситуациях, когда решался вопрос о жизни, смерти, достоинстве, я выручал Лиду. Я был — кем только я не был? — моряком, солдатом, мушкетером, рыцарем в железных доспехах… Лапин олицетворял вселенское зло, и я дрался с ним на кулаках, на шпагах, душил его, бил головой о каменную стену…

А когда уснул, привиделось мне совсем иное: омерзительный и дурной сон. Пьяный Лапин, играя на гармони, рвал меха. Он пел что-то грязное, нецензурное, а рядом, бесстыже болтая голыми ногами, обнимая Лапина и вызывающе смеясь, сидела Лида. Она обращалась ко мне и сквозь безобразный, базарный смех, кричала:

— Забудь все! Забудь ВСЁ, мальчик!

 

Невозможно уже слушать Маклафлина! Его диссонансы совсем взбудоражили нервы, надо что-то поспокойнее. Ага, вот трио Билла Эванса. Загадочные, тихие фортепианные аккорды Эванса уводят мысли вдаль, в бесконечность, в ничто, в гипноз… Тишина музыки Эванса неповторима, нереальна.

 

Утром я ушел на рыбалку. Один, без товарищей. Ушел, чтобы не слышать вопросов своих домашних: почему грустный, что случилось? Погода разведрилась, кое-где по небу еще плыли клочки темных облачков, осколки вчерашней дождевой тучи, но солнце светило вовсю. И потом, с каждым днем будет все теплее и теплее, и лето — я хорошо помню то лето — продлится до середины октября. На всю жизнь запомнил: купался в нашей речке десятого октября, жара была под тридцать градусов…

Я ушел далеко вниз по реке — начинались земли соседнего колхоза. Я остановился там, где река делала крутой поворот. На моем берегу мелкие камешки, и сначала мелководье — хорошо видно каменистое дно, но к середине реки дна уже не видно, а у другого берега совсем глубоко. Другой берег — это крутой обрыв. В половодье вода бьет в этот берег, осыпая его, и корни невысоких деревьев, что стоят на берегу, уже висят в воздухе и, как темно-серые змеи, пьют воду из реки. Удочки я даже не разматывал, сел на берег и стал смотреть на течение реки. И окружала меня тишина, только спокойно и убаюкивающе шумели каменистые перекаты. За моей спиной недалеко — лес. Дубы и клены скрывали вершины высоких гор, что тянулись вдоль реки, и стояли зеленые, еще в силе. Посреди пойменных лугов, скошенных и нескошенных зерновых полей, лесов, родников и ясного неба я был совсем один. Вдруг я услышал, как говорит река. В омут, что у обрыва, вода стала стекать неравномерно: то больше воды, то почему-то меньше; и от этих перепадов масса воды переворачивалась в русле, как человек ворочается, лежа в огромных, мягких перинах. В этот момент возникал глухой звук, похожий на человеческий говор. Послышалось: «Забудь, забудь…» Как будто кто-то сидел в глубине омута под корнями, что свешивались в воду, и говорил глухим невнятным голосом слова, услышанные мной на темной сельской улице: «Забудь… всё!» А что «всё»? Всю мою пока такую короткую и такую счастливую жизнь? Нет, конечно, не это имела в виду Лида. А может, забыть все то, что было у меня связано именно с ней?

…Вопросы кружились в голове, и то одна, то другая мысль наплывала и отталкивала другую — совсем как вода в реке. От долгого смотрения на текущую воду, на медленный водоворот в омуте у меня стала кружиться голова.

Чтобы вырваться из этого наваждения, я начал действовать: размотал леску, насадил червя и стал ловить рыбу, забрасывая снасть в глубину реки. Поплавок повело в сторону свисающих в воду корней, я сделал подсечку, и крючок за что-то зацепился. В другое время я нырнул бы и отцепил крючок, но сейчас испугался. По-видимому, удочка зацепилась за один из свисающих корней в глубине реки, и когда я стал тянуть леску, то мне показалось, что кто-то очень большой и страшный слегка подается. В моем воображении возникла огромная черная змея с большой пастью — свисающие в воду корни были похожи на змей, — которая, высунув голову из глубокого темного омута, со словами: «Ах, ты не хотел забыть все!» — вот-вот проглотит меня. Я оборвал леску, взял удилище и быстро, не оглядываясь, пошел от таинственного и загадочного места.

…Несколько дней в клуб я не ходил. Лапина боялся? Да! Что греха таить. Но самое главное: я не знал, как себя вести при встрече с Лидой. До этого, во всяком случае, до библиотечного переезда, я с ней даже не здоровался, да и после здоровался мимоходом — так, для порядка. А теперь после «забудь все» на темной сельской улице, нас — так я думал — что-то уже связывало, что-то глубокое и только наше. И поздороваться мимоходом значило бы разорвать эту связь, но это было уже невозможно, это было уже в глубине чувств, сознания, души. А как по-другому вести себя при встрече, я просто не знал.

Но в клуб привезли фильм, который все сельские мальчишки ждали давно: «Фантомас». И, осмелев, перед самым началом сеанса я зашел в зал и сел с краю на последний ряд.

Играла радиола, звучала веселая танцевальная мелодия джаза, но никто не танцевал. Лидины подруги сидели и о чем-то, не грустно и не весело, разговаривали. Лиды вместе с ними не было. Может, уехала, подумал я, или заболела? Лапин активно клеился уже к другой девушке. Девушка сидела на стуле, а он, стоя, наваливаясь на нее всем телом, что-то говорил ей почти в лицо. Девушка, ладонями упиралась ему в грудь, пыталась его отодвинуть — и это ей удавалось, но он снова напирал.

«Дубина стоеросовая», — подумал я.

 

На следующий день шефы покидали наш колхоз, уезжали в город.

Всегда к началу сентября село заметно пустело: уезжали шефы, уезжали многочисленные «мнучата», которые целое лето жили у деревенских бабушек; родители их, сами в недавнем прошлом жители села, в большинстве своем просторных жилищ в городе не имевшие, отправляли своих чад на три месяца в деревню подышать вольным воздухом.

Осенью жизнь в селе замирала — отдыхала от весны и бурного лета.

Осенью и зимой в клуб я ходил не каждый день. Если крутили фильм «не очень», зрителей было немного: от силы человек десять. Мужики постарше за задними рядами у стенки шумно играли в домино. Случалось, молодежь заводила джазовые пластинки — городские их оставили, — и вспоминалось сразу лето, да и разве можно «все забыть». Но кто-то из солидных доминошников с укоризной и требовательностью кричал:

— Да выключите вы эту …!

Приходилось подчиняться: слово взрослого человека тогда еще уважали в селе, каким бы нелепым и несправедливым оно ни было.

…Но все это будет потом: в сырые, стылые ноябрьские вечера. А в тот день, последний день августа, большой запыленный бело-синий автобус еще стоял у колхозного правления. А я недалеко от него читал объявление, прибитое на телеграфный столб: что сегодня будет в клубе.

Дверь автобуса уже закрыта, но вдруг она снова открылась, и показалась Лида. Одета как положено, по-дорожному: джинсы, клетчатая мужская рубашка с длинными рукавами. Она побежала ко мне. Она бежала и улыбалась, и этот факт меня сразу обрадовал, снял душевное оцепенение и тревогу последних нескольких дней. И еще я видел, что пассажиры автобуса смотрят, как Лида бежит ко мне, и тоже улыбаются. Как и на ночной улице, она взяла меня за плечи, но не напряженными руками, не судорожно, а мягко, по-хорошему. И… неожиданно поцеловала меня в щеку. Она в упор смотрела на меня, и глаза ее смеялись и лучились, отражая голубое-голубое предосеннее небо.

— До свидания, Димка! Будь счастлив!

И когда автобус тронулся, она, уткнув лицо в оконное стекло, продолжала улыбаться и махала мне рукой на прощание. Я смешался и, не зная, что делать, снял фуражку. Нелепо и смешно со стороны.

Наверное, по житейской логике мне бы надо было загрустить, но меня охватил вдруг такой прилив сил и радости, что я чуть не задохнулся. Я понял, я поверил с абсолютной убежденностью, что у этой девушки, уезжающей навсегда из нашего села, будет в жизни все хорошо, она будет счастлива и любима!

И я тоже буду счастлив, а как же иначе: раз такая красивая и радостная молодая женщина пожелала мне это счастье!

И от этой внезапной радости я ударил по педалям своего велосипеда, помчался вслед за автобусом, который был уже далеко. И я помчался не догонять его — просто не хотелось упускать его из виду. И еще хотелось выплеснуть внезапно возникшую душевную радость через радость движения, преодоления пространства.

Когда автобус стал подниматься на высокий пологий холм, налетел порыв сильного ветра. Было видно, как он поднимает клубы пыли из-под колес. Вскоре ветер уже гнал пыль по улицам села, срывал с заборов и плетней кур, поднимая их высоко над землей, и те, испуганно кудахча, сложив крылья, камнями падали в густую траву или картофельную ботву на огородах.

Откуда примчался этот ветер? Из каких далей и времен? И для чего? Чтобы унести всю грязь и пыль, очистить и пространство, и души?..

Порыв ветра ослаб так же неожиданно, как и возник. Автобус, взобравшись на холм, скрылся из виду…

 

На кассете заканчивалась композиция Билла Эванса. Звуки таинственных и загадочных аккордов утонули в тишине.

И почему-то подумалось: записывал Билл Эванс этот музыкальный альбом как раз в середине шестидесятых. Совпадение?..

 

---

Николай Дмитриевич Крупин родился в 1954 году в селе Смольково Куйбышевской области. Окончил Куйбышевский политехнический институт и Куйбышевский государственный университет. Работал инженером, преподавателем, был частным предпринимателем. Рассказы печатались в журналах «Русское эхо», «Наш современник», «Смена», «Урал», «Дальний Восток», «Волга — XXI век» и других. Автор нескольких книг прозы. Член Союза писателей России. Живет в Самаре.