«А мальчишкой зовут меня…»
- 11.09.2026
Я БУДУ ЖИТЬ!
Александр Снесарев (1917–1941)
Впервые это имя пришло ко мне много лет назад вместе с уникальной книгой Виктора Будакова «Честь имею. Геополитик Снесарев: на полях войны и мира». А недавно, читая не менее значимую книгу Дмитрия Шеварова «До свидания, мальчики», в разделе «Поминальные записки» натолкнулся на крохотную заметку, посвященную Саше. Не откладывая, попытался найти в интернете еще какую-нибудь информацию — и смог отыскать лишь «Стихи о последнем выстреле». И — маленькую биографическую справочку…
А ведь Александр Снесарев не только одаренный поэт, не только юноша, добровольно вступивший в ряды ополчения и отдавший жизнь во имя Великой Победы, но и сын выдающегося военачальника, ученого Андрея Евгеньевича Снесарева1, потомок известного историка, митрополита Галицкого и Киевского Евгения (Болховитинова)! А еще он — крестник генерала Лавра Корнилова, как свидетельствует выписка из метрической книги Богоявленской церкви города Острогожска Воронежской губернии. В конце концов, он мой земляк… Как же можно было забыть о Саше, выбросить его из сердца? И он все чаще являлся, все настойчивей напоминал о себе…
И вот настал миг — и мечта моя сбылась. Сложными путями судьба свела меня с Андреем Андреевичем Снесаревым, внуком Андрея Евгеньевича. Он тоже видный ученый, соавтор большого числа научных работ, ведущий инженер-электроник, более сорока лет работает в области физики высоких энергий (Физический институт академии наук, Объединенный институт ядерных исследований, г. Дубна)… И завязалось наше общение, наша переписка.
У Андрея Андреевича оказалось отзывчивое, семейное сердце. Он с радостью поделился со мной материалами из бережно хранимого архива Снесаревых. Так в основу глубокого знакомства с Сашей было положено «Литинститутское дело», в свое время полученное по запросу Снесаревых (к слову, на мемориальной доске этого учебного заведения значится имя нашего поэта). Тогда искали информацию об Александре, поэтому и обращались в Литинститут (да, кстати говоря, и в Подольский архив Министерства обороны тоже обращались). Надеялись, что обнаружится индивидуальное фото последних лет в литинститутской зачетной книжке или в студенческом билете — увы…
Но — обо всем по порядку. В этот раз позволю себе отказаться от традиционного вступительного слова и, в первую очередь ориентируясь на столь ценные и волнующие документы литинститутского дела, буду руководствоваться их очередностью, пусть даже в ущерб динамике событий и красоте стиля. Да, где-то возможны небольшие повторы, разрывы, но тем яснее от документа к документу будет вырисовываться личность молодого Снесарева — словно через увеличительные стекла все большей кратности.
Итак, 18 июля 1938 года в дирекцию Литинститута поступило заявление Александра Андреевича Снесарева: «Прошу допустить меня к вступительным экзаменам в Ваш институт на отделение поэзии. Необходимое прилагаю». Следующий документ — личная карточка. Год рождения в ней указан (неверно): 1918. Место рождения — Острогожск Воронежской губернии. Еще указано, что по национальности Александр — русский, происхождение имеет дворянское, холост, находится на иждивении; что он выбыл из 10-го класса по болезни. Далее абитуриент скромно пишет, что немного знает французский и немецкий; что поступлению предшествовали временные работы по рисованию, работа в газете; что состоит в литкружке молодых поэтов при издательстве «Советский писатель»; что проживает на станции Кусково (ж.д. им. Дзержинского); что публиковал в 1937 году в крымских газетах стихи — короткие, часто без названия.
Из следующего документа, автобиографии, становится ясно, что вскоре после рождения Саши семья Снесаревых перебирается в Москву. «Отец был профессором востоковедения, — пишет Александр, — мать же занималась детьми, в чем ей усердно помогала француженка» (вот откуда знание французского). Оказывается, в школу он поступил сразу в пятую группу, в 1930 году. Сначала Саша, как он признается, учился хорошо, но после «увлекся рисованием, драмкружком, стенгазетами и т.д.». Юношу настигла чахотка, и он был вынужден бросить школу, не доучившись три-четыре месяца (забегая вперед, отмечу, что от туберкулеза ранее умерли его братья — Кирилл и Евгений). Александр лечился в тубинституте, а после незамедлительно отправился в Крым, где прожил два года. «В Крыму жил совершенно один… Поэтому серьезно и занялся литературой и начал слегка печататься, — немного иронизируя, сообщает он. — В Москву вернулся в 38 году и в продолжение всего года строил дом (семью по реконструкции выселили)». И снова упоминает он о литкружке…
Что же по разным причинам не вошло в автобиографию? То, что Снесарев родился на год раньше — в первой половине октября 1917 года, одновременно с Георгием (по-домашнему Юрой); что имя Георгию выбрал папа, а Александру — мама; что крестили детей 17 октября; что «при крещении их одним из восприемников (заочно) был Лавр Георгиевич Корнилов. Возможно, этот факт стал позже причиной изменения года рождения. Я не уверен, что дядя Саша знал об этом», — предполагает в письме Андрей Андреевич Снесарев. Бросается в глаза и многозначительное многоточие после Сашиных слов «в Крыму жил совершенно один…». Это еще один повод для размышления… К тому же Александр (домашние ласково называли его то Сюся, то Шура) недавно лишился отца, который после возвращения из лагерей сильно болел… Что такое тяжелый, нахмуренный дом, «опасный» для друзей, дом, полный страха и тревог, Саша знал давно и не понаслышке.
Перелистываю справку, выданную Александру 61-й школой Киевского района Москвы (Плотников переулок, 19) и подтверждающую его обучение. Далее идет заявление студента II курса А. Снесарева с просьбой «зачислить на стипендию», так как нигде не работает, на иждивении не состоит и задолженностей по учебе не имеет. Следующая бумага — характеристика в Ухтомский райвоенкомат, подтверждающая, что Александр — «отличник учебы… способный и дисциплинированный товарищ». Отличия в учебе подтверждает и оценочный лист — там одни пятерки. В конце декабря 1940 года Снесарев освобождается от платы за I полугодие — как отличник; в конце января 1941 года — премируется двухнедельной путевкой в дом отдыха; в начале февраля ему была назначена стипендия 160 рублей; и через несколько дней он освобождается от платы за II полугодие.
Все эти данные весьма далеки от поэзии. Но без этих уникальных документов, без этих анкетных данных, кажущихся на первый взгляд такими сухими, сегодня обойтись нельзя, потому что это немаловажные штрихи к первому словесному портрету Александра Снесарева. К земному портрету. А без изучения человеческого, обыденного выражения лица нельзя постичь и творческий облик. Но до самого творчества мы обязательно доберемся. Да мы уже совсем близко! Вот перед глазами — заявление студента II курса Снесарева зав. учебной частью Аниксту: «Я работаю в семинаре поэзии тов. Кирсанова. Но по условию своей творческой работы я бы хотел одновременно работать и в семинаре драматургическом тов. Ромашова. Так как семинар тов. Кирсанова занимается по субботам, а семинар тов. Ромашова — по вторникам, то я смог бы свободно работать в обоих. 5.X.<1940 г.> А. Снесарев». Через два дня заявление было рассмотрено, и просьба студента была удовлетворена.
Каковы стремления, работоспособность, ответственность! Наверняка в лице Александра погиб не только незаурядный поэт, но и замечательный драматург. (Надо сказать, что Снесарев-младший, чтобы материально помочь семье, неоднократно пытался устроить свои пьесы. Так, сохранилось заявление начинающего автора в Главрепертком по поводу лирической комедии в 4 действиях, 6 картинах «…Жить хорошо!»; а к пьесе в 4 действиях, 6 картинах «Выпускники» приложены рецензии А. Бородина и Г. Штайна.) Касаемо стремлений, ответственности и работоспособности, стоит только посмотреть варианты поэтических текстов юного Снесарева…
Да, до творчества мы уже совсем добрались, потому что следующий документ — рецензия на представленные в Литинститут стихи Александра Снесарева. Автор рецензии — О. Карпова. Документ, в начальной его части, особенно интересен — как прижизненный (а вполне возможно, что и единственный сохранившийся) отзыв профессионального литератора о снесаревской поэзии. Вот что пишет Карпова: «Творчество Снесарева безусловно интересно. Им стоит всерьез заняться». Далее она бегло прослеживает этапы его развития, отмечает неизбежную подражательность первых поэтических опытов, увлечение Гумилевым, Блоком и Брюсовым. «Все это совершенно естественно и закономерно, — констатирует рецензент. — Снесарев начал работу над стихом с того же, с чего начинает большинство “молодых”. Поэтому особенно отрадно видеть, как Снесарев, без посторонней помощи, преодолевает инерцию подражательности, как у него постепенно начинает появляться, а потом и крепнуть его собственный поэтический голос». Далее О. Карпова приводит ряд стихотворений, имеющих, по ее мнению, собственную поэтическую интонацию. Особенно пришлись ей по душе «Стихи о последнем выстреле»: «Все оно (стихотворение. — С.Л.) написано “глубоким поэтическим дыханьем”, в нем просто и законченно рассказано о дружбе, о мужестве… Эта суровая, мужественная интонация мелькает и в других стихах Снесарева».
Можно многое добавить к этому отзыву. Это и напряженная работа Снесарева над стихами; и широта взгляда юного поэта; и непринужденный, глубокий, хотя порой еще срывающийся голос; и потаенные, но от этого не менее ощутимые нежность и боль; и смелые подходы к теме, к ее воплощению; и гармоничное разнообразие ритмов и рифм… Хотя Снесарев использует современные ритмы, нередко применяет лестничную разбивку стиха, но все же он явный приверженец классической поэзии — мировидение его кристально ясное, можно сказать, песенное. И это, думается, большой плюс…
Надо сказать, что Евгения Васильевна, мама Саши, очень любила поэзию — в доме было много и классики, и современных на ту пору поэтических сборников. Этот интерес передался сыну.
Говоря о жизни и творчестве Александра, для полноты картины нельзя не воспользоваться и другими источниками, любезно предоставленными семьей Снесаревых. Предо мной — неопубликованные мемуары Евгении Андреевны, дочери А.Е. Снесарева. Из богатейших эпохальных, семейных воспоминаний, от которых поистине трудно оторваться, приходится выбирать самые значимые факты, касающиеся жизни Саши. Итак…
1930 год. В доме на Воздвиженке, где, ожидая выселения, живут Снесаревы, производится ремонт. Начали долбить стены внизу — обрушились балки. Пол в большой розовой комнате близнецов вдруг на полметра отделился от стены, мебель заскользила, что-то полетело вниз. После внезапного исчезновения отца это было новое серьезное потрясение для Саши-подростка. А дальше — больше: спешное и трудное переселение, и не одно — на Зубовскую площадь, в Кусково, что, безусловно, сказывалось на тонкой организации мальчика.
1931 год, 28 сентября. Свидание с папой в Бутырском изоляторе. На улице ужасная погода, проливной дождь, слякоть. Внутри — двойная решетка, между решетками ходят два охранника. Очень много народу, дикий шум. Андрей Евгеньевич страшно волнуется. Почти ничего не слышно. Всего-то 15–20 минут, чтобы посмотреть друг на друга…
1932 год, 23 января. Лагерь, Важино. Андрей Евгеньевич перебирает привезенные женой, Евгенией Васильевной, школьные сочинения сыновей, их контрольные работы, рисунки, чертежи, слушает рассказы об их увлечениях, интересах, склонностях. Перед его глазами оживают «их мордочки, движения, улыбки, причуды». В этот день Снесарев-старший пишет сыновьям: «Вы уже большие, вам уже многое становится яснее — положение наше — семьи, мое, мамино, ваше, для вас теперь открытая книга… Скорее становитесь на ноги, учитесь прилежно, работайте упорно… Вы не дети генерала, путь которых был усеян розами… Ваш путь должен быть усеян трудом и потом… Каждый ваш шаг вперед несет мне покой и надежды… Папа». Саша читает, внимательно слушает маму, думает об отце — и все это глубоко западает в его сердце.
1932 год, июнь. «Дни уюта и ласки» — первые за три года. В лагерь приехали женушка и трое мальчишек. Теплые, почти жаркие дни. Прогулки с семьей в лесу — травы, цветы… Июль — Александр с братьями две недели в Ленинграде, осматривает город. И — 14 числа пишет папе в лагерь открытку…
1933 год, июнь. Тяжело умирает Евгений — Геня, брат Саши (а до того смерть приходила за Кириллом — Кирой). Мама разрывается душой между Москвой и Кемью, где в это время находится тяжело больной Андрей Евгеньевич. Она не успевает на похороны сына. А как только приезжает, сразу начинает собирать детей — сестру Женю и брата Сашу к отцу: это было необходимо для улучшения его состояния. 23 июня родные приезжают, а на третий день их неожиданно и бесповоротно выселяют. Снова — разлука…
1934 год, июнь. Андрей Евгеньевич наконец вернулся из лагеря. Но он тяжело болен и пока находится на лечении в Ленинграде, в больнице имени доктора Гааза. В конце июня к папе приезжает Саша. «Он много заработал на плакатах, объявлениях и оформлении, и мама решила, что лучше всего на эти деньги поехать в Ленинград». Юноша несколько раз бывает на свидании с папой, делает много зарисовок, пишет несколько картин. К началу учебного года сын возвращается в Москву.
Близнецы учатся в 17-й школе. Они уже почти взрослые, вовсю помогают маме бороться с нуждой. Александр, в частности, оформляет мероприятия, делает плакаты. Иногда заработки ребят даже превышают мамины, чем они очень гордятся. Но — постоянное безденежье не отпускает, и Александр с Георгием вынуждены обходиться короткими штанишками. Длинные брюки — мечта. Пока же залатали чужие белые теннисные брюки, и Саша-Сюся радостно «щеголяет» в них.
«Сюся все больше отдается рисованию, литературе, театру». Учитель рисования, сулит ему большие успехи и связывает с ним свои надежды (тут нельзя не сказать, что автопортрет, портреты брата Андрея и знакомых весьма выразительны, а особенно — портреты отца…). Помимо того, с 1934 по 1936 годы драмкружковцами, близнецами Сашей и Юрой в школе были поставлены «Интервенция», «Сестры Жерар», отрывки из пьесы «На дне».
Огромная радость: 5 октября 1934 года домой, в Москву возвращается папа. В поезде дочь Женя, будущий автор мемуаров, поит его валерьянкой, чтобы ослабить нервное напряжение и предотвратить новый удар. В машине, по пути домой, растерянный, очень постаревший отец плачет и все время гладит Сюсю и Юру по голове. Дома Саша все время находится на расстоянии вытянутой руки от папы — так Андрею Евгеньевичу легче, он очень боится одиночества.
У Андрея Евгеньевича — второй инсульт. Он постепенно отходит от его последствий, и очень переживает, что стал обузой семье. Свои знания по математике и физике он передает Саше и Юре, решает с ними задачи.
1935 год, июнь. У Александра вспыхивает туберкулез, идет горлом кровь. Состояние угрожающее. Его помещают в туберкулезный институт в Сокольниках. Он почти не ест. Измученный болезнью папа очень беспокоится о Саше, страшно тоскует, плачет. Все переживают за Сюсю, мама разрывается между двумя тяжелобольными…
Середина 1936 года. Александр отправлен в Старый Крым, его состояние много лучше. Показания рентгена хорошие, вернулся аппетит. «Стихи текли легко и свободно, и результат радовал». От поэзии он то и дело переходит к драматургии.
1937, январь. Очередной удар судьбы. Тяжело заболевает мама, сильно сдает бабушка, на которой держалась вся семья. А тут еще по генеральной реконструкции Москвы сносится дом, где проживают Снесаревы. Опять — выселение, переезд. Андрея Евгеньевича в бессознательном состоянии увозят в клинику профессора Сеппа. Семья физически разъединяется: все ищут приют, где могут. Саша с братьями и мамой живет у своего тезки-дяди в Аптекарском переулке. Продолжаются поиски участка для строительства (вот откуда в литинститутской анкете появляется — Кусково: там семье отводят треугольный участок), поиски материалов, обманы хитрых, пронырливых людей…
Но все меркнет перед предсказуемой, но оттого не менее ужасной бедой: 4 декабря 1937 года умирает Андрей Евгеньевич. Можно только представить, какой силы удар испытал больной, ранимый Саша. Но он — не сдался, об этом свидетельствуют анкеты поступающего в Литературный институт. Свидетельствуют стихи, пьесы. Он все время твердил завет отца: «Скорее становитесь на ноги, учитесь прилежно, работайте упорно… Вы не дети генерала, путь которых был усеян розами…».
А впереди — через два года — смерть мамы. И — война, война!.. И Бог весть какая страшная гибель… Да подари ему судьба еще десять-пятнадцать лет, он поднялся бы на самые высокие поэтические, драматургические, художнические вершины! Но, увы…
В литинститутском деле есть неброская карандашная запись о том, что Александр Снесарев был призван в действующую армию 21.VII.1941 года. (Здесь требуется уточнение-напоминание: Саша отправился на фронт добровольцем. Сын выдающегося военачальника Андрея Евгеньевича Снесарева не мог поступить иначе!).
Его последний этап жизни теряется в неизвестности. «Я даже не совсем понимаю, ушел ли он в армию по месту жительства или по месту учебы, — признается Андрей Андреевич. — По месту жительства — Ухтомский райвоенкомат, я просмотрел ныне опубликованные списки за июнь-июль-август 1941 г. — его в этих списках нет. По месту учебы дело осложняется тем, что нет понимания, в какую дивизию народного ополчения он попал — Свердловский район Москвы, где был Литинститут, невелик, и его призывников присоединяли к другим, более крупным районам, на базе которых и формировались дивизии. Можно пробовать проследить лишь по боевому пути дивизий — однополчанин дяди Саши, видевший его в окружении, вышел из него в районе Наро-Фоминска, в тех краях выходили остатки 2–3 ополченческих дивизий. Я пытался найти что-то в этом направлении, но не удалось. Время идет, оцифровываются и выкладываются новые документы, так что надежд не теряю и через некоторое время думаю вновь этим серьезно заняться».
Выходит, ныне ясно одно: Александр Снесарев пропал без вести в конце 1941 года в районе Наро-Фоминска. Об обстоятельствах гибели, о месте упокоения Саши пока остается только гадать…
Ах, если бы еще лет десять-пятнадцать жизни! Однако, сколько не сетуй, уже ничего изменить нельзя. Да, его земная жизнь завершена. Но поэтическая судьба продолжается — и во времени, и в пространстве. Сегодня, спустя 85 лет после гибели Александра Снесарева, мы благоговейно входим в его духовный, творческий мир, приобщаемся к тайне его жизни. И можно ли предугадать, где и как отзовется этот молодой и глубокий голос, можно ли предугадать, что случится дальше…
Сергей ЛУЦЕНКО
* * *
Ночь морозна… Тишина
Без конца, без края…
Только тихая луна
Над степью гадает…
А быть может, в эту гладь
Полечу я вскоре
Или счастье догонять,
Иль бежать от горя…
Январь 1937 г.
* * *
Не знакомь меня ты с нею,
Милый, не своди…
Понапрасну клен синеет,
Гнется у воды.
Ну и пусть она похожа
На другую… ту…
Для меня она — прохожий…
Гляну — и пройду.
Не знакомь, желанья нету,
Нету ни черта!
Знаю, знаю, любит эта,
Да не любит та…
Январь 1937 г.
ДЕВУШКЕ ИЗ КИОСКА
Дорогие друзья, не надо,
Не дивите напрасно бровь…
Вместе с нежным девичьим взглядом
И ко мне подошла любовь.
Квас давала, смеялась, как с братом:
«Очень дешево… Лишь для вас…».
Рупь… И сердце взяла в уплату…
Я не знал, что так дорог квас!
Вечер был… Зажигались звезды…
Серебрилась луной вода…
Я сказал себе: «Лучше поздно,
Лучше поздно, чем никогда!»
И ушел по ночной дороге,
Вспоминая лучистость глаз…
Мною сделано глупостей много,
Но такая вот — в первый раз!
Январь 1938 г.
УТРО
Солнце пухлой лапкой провело
По моим небуженным ресницам…
Утро, утро, свежее тепло,
Утро, утро, с чем тебе сравниться?!
От тебя и силой не уйдешь…
И пока сиянье не остыло,
Я не верю, что вчера был дождь
И что ночью солнце не светило.
Март 1939 г.
НЯНЕ
Няня старенькая, неприметная,
Хочешь, я тебе песню спою?
Ты так много вложила светлого
В беспросветную душу мою.
И всегда неспешливо, ласково,
Каждый вечер все вновь и вновь
Ты меня провожала сказкою
В несказанное царство снов.
От восторга я только жмурился…
Так удобней, закрыв глаза,
Перепрыгивать с Ильей Муромцем
Через Муромские леса…
Так удобней, под речь напевную,
Под шуршанье вязальных спиц,
От колдуньи спасать царевну,
Караулить в саду жар-птиц,
Видеть, как с препротивным лепетом
Змей Горыныч лежит предо мной,
Как на крыльях гуси-лебеди
Нас с царевной несут домой,
Как на свадьбе веселой в пляску
Ноги сами идут у всех!
…Расскажи еще, няня, сказку,
Я ведь спать не хочу совсем!
Я задремывал… Шепот спицы
Тихо-тихо в сознании гас…
Мне и нынче порою снится
Лучшей сказкою нянин сказ.
Апрель 1939 г.
СТИХИ О ПОСЛЕДНЕМ ВЫСТРЕЛЕ
Лишь к ночи стихнул бой.
Кольцо прорвав,
Отряды красных откатились к Дону
И толпами сошлись у переправ,
У чуть синеющих прогнивших плоскодонок.
Их прикрывал туман…
Костров не жгли…
Продрогнув, глухо матюкались люди…
Лишь два бойца прорваться не смогли,
Остались там, где было их орудие.
Прикрыв собой отход, весь день оно,
Порывно вздрогнув, харкало железом…
И как узнать, что за спиной
Шоссе противник
перерезал!
Их было шесть… Теперь их только два.
Один здоров. Другой перекалеченный…
Пустые гильзы трогает трава…
Ползет к остывшему орудью вечер…
И нет коней, чтоб ускакать к своим!
И не были свои еще им так желанны…
Лишь три руки осталось на двоих,
На три руки осталось два нагана.
Стрелял один…
Вокруг кончалось все.
Закат уплыл за реку, стерлись тени…
Он все стрелял, держась за колесо,
В бегущие навстречу привидения.
Но пулям где-то свой ведется счет.
И вот последняя… Невырванное жало…
Но нервно передернулось плечо,
И пуля, тоже вздрогнув, промолчала…
Последняя…
За ней не разглядеть —
Попала или нет… А может, лучше
Последнюю — себе… и умереть,
Врагу не дав себя ни спрашивать, ни мучить?..
Так лучше… И наган к виску подполз…
Но что-то враз остановило руку!..
То ветер горе по траве пронес —
Тяжелый бред израненного друга.
И вспомнилось родимое село…
И детство их… и дружба всплыли быстро…
Коль друг, так другу уступают все —
И первый ломоть, и последний выстрел!
Спустя два дня свои пришли назад.
Безрукий труп сгибался у орудия.
Другого не было… И лишь у крайних хат,
В селе, нашли с рассеченною грудью
Еще какой-то труп… А рядом выл
Облезлый пес, тоскливо и ненужно.
Бойцы не плакали…
Вперед ушли отряды…
Вы
Поняли теперь, что значит слово
дружба?..
Апрель 1939 г.
ЭПИЗОД
День, как мысли,
был чист и ясен…
Четвертый этаж…
Весна…
Я качался на мягком матрасе
У невыставленного окна.
Как случилось,
того не знаю.
Только выбил окно — и
вниз!
Еле-еле схватился у края
За какой-то лепной карниз…
Сразу длинный,
глубокий до жути
Переулок
внизу
привстал!
И прижатые к камню люди
Что-то громко завыли там!
Только мне не понять,
что сделалось?
И висел я
лишь с думой одной —
Вниз
под ноги
смотреть не хотелось,
И хотелось
наверх,
домой!
Я не знаю,
не помню сроду,
Чтобы по дому так тосковал!
Только ум затуманила
одурь…
Только память мне
сон сковал…
…Как-то вытащили обратно.
Кто-то вовремя смог помочь…
Помню…
голову… чем-то приятным…
…И ночь.
Вот,
может, на этом карнизе
Впервые
ко мне подошла
Дума о ней,
о жизни,
О том,
как она хороша!
Апрель 1939 г.
* * *
Помню, помню, на взрослых глядя,
Я до боли не мог понять,
Почему вон они —
дяди,
А мальчишкой
зовут меня.
Я проскакивал класс за классом
И светлые видел сны,
Что, как дяди, здороваюсь басом,
Что мне длинные гладят штаны!
Это было…
А нынче не сладить
Мне с тоскливою думой такой,
Что я навсегда уже
дядя,
Что мальчишкой — теперь
другой.
Май 1939 г.
ВЕЛИКИЙ ГОД
В военных сводках
тесно от непрерывных атак…
Враг лезет, как хочется льду
долезть, дотянуться до мая.
Да, мы сжимаемся…
Но так, как сжимают кулак,
Как перед выстрелом
пружину затвора сжимают!
Ведь нам не впервые
встречать боевые года.
Опасность не раз
над Родиной злобно кружилась.
Я знаю, победа
с нами была не всегда,
Но все расшибались всегда
о русскую непобедимость!!..
Пусть в нас танки бросают,
как бросают последние козыри…
Но где-то врага
поджидает уже все равно
Маленькое местечко
у нового Чудского озера,
Маленькое местечко,
похожее на Бородино!
Там небо закроют
разрывов смертельные вспулохи.
И против нашего гнева,
против нашего злого свинца
У вас, враги,
никакого не хватит пороха —
Ни в ваших танках,
ни в ваших сердцах!
И вы побежите
при всем при честном народе
С наполеоновской скоростью
по наполеоновскому пути!
Но вы не уйдете,
как ночь от восхода уходит, —
Вам от нас не уйти —
как граду, с земли не уйти!!
Мы врага будем помнить,
но как запомнили Герострата,
Как помнят Атиллу,
как столетиями помнят чуму!
И если сегодня ему не уйти от расплаты,
Так и завтра от ненависти
никуда не укрыться ему!
Мы смело расскажем
о наших потерях и бедах —
Пусть узнает лишь Родина,
что нет на ней больше врага.
Наши внуки поймут,
сколько стоила эта победа,
Как дорого стоила! —
и потому — как дорога!!
Наши внуки узнают, как умели терпеть мы и драться!
Мы знаменем станем,
что только к победе зовет!
И будет поэмой —
как поэма для нас
«Двенадцать» —
Сорок Первый
Великий Год!
<Июнь-октябрь 1941 г.>
Подготовка текста и публикация Сергея ЛУЦЕНКО
1 Снесарев А.Е. (1865, Старая Калитва, Острогожский уезд, Воронежская губерния — 1937, Москва) — русский, советский военачальник, военный теоретик, публицист, педагог, военный географ и востоковед. В 1930 году арестован по сфабрикованному делу. Посмертно реабилитирован.
