Наши правофланговые
- 11.09.2026
Меня всегда поражало, особенно когда я работал на телевидении, что юбилейные, так называемые победные года завершались календарно 9 мая, на 5-м месяце года. Прошел парад Победы в честь очередного …-летия и — как отрезало!
Почему? — совершенно алогично. Во-первых, продолжалась Вторая мировая война до полного разгрома милитаристской Японии в сентябре, но и дальше громыхали сражения, гибли наши защитники. Например, в поселках Дальнего Востока расположены воинские захоронения, где покоится немало солдат Красной армии, павших уже после окончания Второй мировой войны, в октябре 1945-го — феврале 1946 года, в Маньчжурии — в боях с различного рода бандами и военными формированиями, которые в большом количестве возникали на освобожденной территории. А на Западной Украине еще десять лет нашим военным, пограничникам, сотрудникам органов госбезопасности и милиции пришлось бороться с бандеровским подпольем. Советской власти противостояла хорошо организованная и разветвленная сеть Украинской повстанческой армии ОУН-УПА*, более известной в народе как бандеровцы. Костяк оуновцев (ОУН — Организация украинских националистов*) составляли легионеры расформированных националистических батальонов, разгромленной дивизии СС «Галичина» и карательных, полицейских отрядов. Постоянная численность УПА*, по разным оценкам, составляла до 100 000 человек. Имелась своя служба безопасности, разведка, прокуратура, следственный аппарат и тюрьмы. Могучая смертоносная армия…
Для писателей, особенно тех, кто помнит своих наставников-фронтовиков, старших товарищей, тема защитников Отечества — бессрочна и заглавна. Они — наши правофланговые в новых идейно-информационных битвах!
МЛАДШИЙ ФРОНТОВИК: ЕГОР ИСАЕВ
Не устаревают слова великого немецкого поэта — знакомца Федора Тютчева и других русских гениев: «Чтобы лучше узнать поэта, надо побывать на его родине». Так сказал Иоганн Гете в сравнительно небольшой и однообразной Германии. А уж у нас в России — это аксиома.
Очень хотел побывать в городе-тезке Боброве и в селе Коршеве на реке Битюг, чтобы ко дню рождения Егора Александровича 2 мая написать наконец-то законченный очерк о наставнике и старшем друге, да врачи не пустили до операции: зрение резко отказало — доработался… Но решил, не дожидаясь неведомых новых напастей, написать о любимом поэте-фронтовике.
МЛАДШИЙ ФРОНТОВИК
Егор Исаев — младший фронтовик
Из тех — в 20-х пламенных — рожденный.
Все, что постиг, узнал он не из книг,
А на полях войны,
На черноземах —
Воронежских, родных, где град Бобров,
Где Коршево село и резкий ветер,
И я, как младший друг его — Бобров,
Даль памяти храню,
Где он — бессмертен.
Георгий Исаев родился в крестьянской и учительской семье. «Мать моя, Фекла Ефимовна, — вспоминает Егор Александрович, — из рода Новиковых. Она рано осталась без матери, была старшая из детей, досматривала братьев-сестер, потому и звали ее в семье Нянька… Лицом я вышел в мать, а характером — в отца. Мать ладная, росточка среднего, но кряжистая, никакой крестьянской работы не чуралась. Особой ласки мы с братом Михаилом от нее не знали. Не то, чтобы она очень суровая была, — хотя и это присутствовало, — но антимонии не разводила. Человек, которого жизнь приучила к труду, порядку, того же требовал от других.
Отец же мой был учителем. Один на всю хуторскую четырехлетку.
Учил он, помню, в две смены: первый и второй классы — с утра до обеда, третий и четвертый — с обеда до вечера. Учил родной речи, арифметике и, конечно, географии, истории. А это значит пространству и времени учил. Учил природе. А это значит — Родине. Родине — России… Бывало, подойдет к карте, поведет по ней самодельной указкой, и аж дух захватывает от своего же собственного воображения — простор-то какой! В глазах и в сердце».
Это чувство простора — Родины и русского языка — он сумел передать и сыну. Если охарактеризовать его одним словом, то я бы сказал о Исаеве-словотворце так: размашистый поэт. В года очернения всей советской классики и многих значимых фигур стало общим местом у либеральных критиков, приравнивать Исаева к эпигонам Александра Твардовского, будто тот сам вырос на смоленском хуторе и пустом месте, а не на фольклорной почве и кольцовско-некрасовской традиции. Нет, у Егора, как велел он мне себя называть и решительно перейти на ты, свой удалой замах, своя неповторимая интонация, до озноба усиливаемая неповторимым чтением.
Например, мерзкий тип Олег Кашин — журналист, который провоцировал всех и дописался до того, что его ударили прутом в букете хризантем, еще до отвала в Англию поехал брать интервью у Егора Исаева для журнала «Русская жизнь». Название хорошее, а жизнь на его страницах — наизнанку вывернутая и какая-то нерусская. Вот и Егора Александровича Кашин оболгал и пробовал оглупить: «Егор Исаев — очень странный поэт. Влюбленные не декламируют его стихи друг другу, романтические особы не переписывают их в тетрадочки. На стихи Исаева не было песен, их не включали в школьные хрестоматии. При этом он, может быть, самый титулованный советский поэт, кавалер и лауреат… Вероятно, все дело в том, что Егор Исаев был не поэтом, а символом советской поэзии». Во-первых, и включали в хрестоматии, и декламировали, а, во-вторых, стихи нынешних поэтов-лауреатов букеров не то что влюбленным, а просто вслух читать стыдно.
Еще почему-то журналист назвал Егора Исаева «фронтовиком, который не воевал». Очередная ложь. Ведь тот еще парнишкой под Смоленском рыл окопы. В армию Исаев ушел осенью 1943 года. Служил сначала в войсках НКВД — охранял особо важные промышленные объекты, а затем был направлен на Кавказ в помощь пограничникам, заступал в наряды на границе с Турцией. Там же по неосторожности упал в ущелье, шесть месяцев пролежал в госпитале. После выздоровления был направлен в действующую армию. На фронт попал после освобождения Варшавы — еще дымились ее развалины. Эта жуткая картина станет потом темой для его баллады о польской столице. Участвовал в боях под Котбусом, а затем в составе 13-й гвардейской дивизии освобождал Прагу. Разве мы не знаем, сколько ребят пало в эти самые последние дни войны за неблагодарную сегодня Прагу?
А дальше — пятилетняя служба в составе Центральной группы войск: Чехословакия, Австрия, Венгрия. Первые его стихи и заметки были опубликованы в дивизионке «На разгром врага». Автор был замечен и приказом Политуправления переведен в газету бывшего 1-го Украинского фронта «За честь Родины». Там он, корректор и гвардии младший сержант, подружился с капитаном Михаилом Николаевичем Алексеевым, который читал ему первые главы своего романа «Солдаты». В Литинститут ему помог поступить лейтенант Юрий Бондарев, который встретил во дворе нашей альма-матер расстроенного сержантика, опоздавшего с подачей документов. Уходящее великое поколение было дружным и монолитным…
Как родилась самая знаменитая поэма «Суд памяти»? Сразу после войны Исаев попал на огромное немецкое стрельбище, от которого с фашистской стороны пошли все чудовищные по числу могил кладбища Второй мировой войны — пошли на запад, на юг, на север и восток. Потом оно, это стрельбище, стало мертвым, пустынным. Оно уже не готовило убийц, было безработным, но не безлюдным. Что же делали люди, которые, как муравьи, копошились на высоких откосах пулезаградительного вала? Оказалось, что они добывали здесь пули — пули всех калибров и систем, начиная от примитивного мушкета, их тут — миллиарды и миллиарды. Пол-лопаты песку, пол-лопаты пуль. Свинец был в большой цене. Это потрясло Исаева, и об этом он потом рассказал в Литинституте Паустовскому.
Константин Георгиевич внимательно выслушал молодого поэта и, подслеповато глядя сквозь очки, сказал ровно, без пафоса: «Молодой человек, вы нашли главный философский ключ от войны. И не только той и этой — мировой, а вообще от любой. Пишите, но только прозой. Поэзия вряд ли поднимет этот замысел». Но он поднял в самой трудной поэтической форме и написал эпическое плотно. Его «Суд памяти» вызвал большое читательское эхо. Композитор Дмитрий Шостакович на заседании секции искусств в Комитете по Ленинским премиям сказал, что это действительно выдающееся произведение. Михаил Шолохов в ответ на вопрос волгоградских школьников прямо заявил — это было напечатано в газетах, — что поэма достойна Ленинской премии. Но этой премии поэт тогда не получил — не хватило двух голосов. Только спустя десять лет дилогия «Суд памяти» и «Даль памяти» была удостоена Ленинской премии. Так что были ценители покрупнее современных бессовестных журналистов и лживых либералов.
Исаев и писал размашисто, крупными мазками, и читал потрясающе. Помню, приехал мой лучший армейский друг Вадим из Киева (даже не знаю, жив ли он — все связи оборвались!), мы пошли по традиции в доступный тогда ресторан ЦДЛ. Вдруг к столику подсел Исаев, часто заходивший тогда в Дубовый зал по дороге из «Советского писателя»: «Здорово, ребята!» Я представил друга, налил и вдруг набрался смелости: «Егор Александрович, понимаю, что нагружаю, но когда еще киевлянин услышит чтение великого русского поэта, прочтите про необъятную Россию, про тягловую реку: «Да ведь не вся Россия посередке»…» Егор зыркнул из-под нависших бровей и вдруг легко согласился: «И прочту!». И началось волшебство:
И что ж — прочли:
Дознались,
Домечтали,
Свели с огнем железную руду.
И вот она грохочет —
Сталь по стали, —
Индустрия на собственном ходу.
«Иду-у!.. Иду-у!..» —
Раскатисто и ходко
По магистральным
шпарит
колеям.
Эх, кабы вся Россия посередке,
А то ведь вон какая по краям!
Она и там, у моря-океана,
Она и тут,
Где пашут,
Сеют,
Жнут,
Где гнезд пока не вьют
Аэропланы
И корабли к плетням не пристают.
Вадим аж задохнулся от восторга, а, смотрю, от разных столиков подошли и встали в почтенном отдалении другие слушатели. Я уже тогда знал: он любил читать вслух, проверять звучание недавно написанного на слушателях со вкусом.
Помню, мы пришли с Виктором Боковым в его кабинет редакции русской поэзии «Совписа», а он читает новую главу поэмы редакторам Эдуарду Балашову и Аркадию Тюрину. Мы тоже с удовольствием послушали, а потом заговорили о делах. Каких? Отступлю на несколько лет…
Когда меня как самого молодого поэта с гитарой старик Дмитрий Ляшкевич — директор Бюро пропаганды стал брать в делегацию почти на все Дни советской литературы, Егор Исаев, который возглавлял то весь десант, то отдельную группу, всегда брал меня в свою бригаду. Правда, поначалу часто путал и говорил: «Сережа, ты со мной!» — «Хорошо, только я Саша». — «Прости, русый с гитарой — Есенина мне почему-то напоминаешь»… И вот однажды прямо на перроне вокзала он мне говорит возле вагона: «Сережа, а почему ты мне рукопись в “Советский писатель” не приносишь?» — «Саша, Егор Александрович… Считаю, что еще рано».
Он прямо задохнулся: «Ну, ты молодец — рано, а?!» Не зная, с кем поделиться неожиданной радостью, он остановил идущего к вагону Якова Шведова — неувядающего до конца «Орленка», как его все называли: «Яша, представляешь? Говорю молодому поэту: неси рукопись, а он мне в ответ: “Рано!”. А вы меня все со своими рукописями замучили: когда книга, когда?» Яков Захарович даже растерялся: «Да я тебе и не приносил ничего: у меня новых стихов-то нет».
Прошло какое-то время, и я такую рукопись собрал, но очередь была в издательстве огромна, хоть и 120 поэтических книг на русском и 90 переводных в год выходило. Представляете? Это ж весь текущий поэтический процесс, полная картина советской поэзии. Я Егора и не торопил, даже не пользовался симпатией и покровительством. Но тут мне Виктор Боков говорит: «Иду к Исаеву по книге. Давай и ты со мной — сколько ждать-то?». Поэтому после чтения новой главы мы и приступили к деловому разговору — Боков получил свои обещания-сроки, но спрашивает: «А Бобров?». Исаев крикнул: «Света, найди-ка рукопись Боброва». Взял, прочитал положительную рецензию, хмыкнул: «Ну, давай наугад откроем». Попал на стихотворение «Сад в лесу», стал читать вслух про заброшенный после войны, одичавший сад, встреченный мной возле Днепра:
Никто травы вокруг стволов не скосит,
Крапивой все по пояс заросло.
А сад живет — цветет и плодоносит,
И яблоки
Роняет
Тяжело…
«Витя, ведь это стихи — “яблоки роняет тяжело”… В план!»
Вскоре книжка «Боярышник» вышла в свет тиражом 20 000 экземпляров. Сегодня фантастикой кажется.
К издательской эпопее надо добавить следующее: Егор Александровича, ставшего Героем Социалистического труда и лауреатом Лениной премии собирались взять рабочим секретарем в Большой союз (ну, зав. редакцией не по нему должность, а издательство целиком — не взвалишь), он стал искать себе замену и видел преемником только меня. Но претендентов, в том числе и поэтов-сотрудников Союза писателей СССР, было немало. Егор тянул чуть-чуть, ждал, пока я закончу Академию общественных наук при ЦК КПСС. Тут же предъявил меня секретариату, и все недоброжелатели, хлопотавшие за другие кандидатуры, смирились. Шел уже 1989 год, но АОН еще многое значила. Я принял огромное, честно говоря, запущенное поэтическое хозяйство, но это — другой рассказ. А с Егором наша дружба (он сам употреблял это слово) укрепилась еще больше.
Что самое счастливое? — я успел не просто помогать ему, чтить его самобытный талант, но, по мере сил, как издатель, журналист, профессор — продвигать его, открывать молодым. Он не отказывался выступать перед студентами, даже незадолго до ухода, поехал с нами на Международный форум по культуре в Брянск.
Вскоре, увы, я написал прощальное слово в «Советской России»: «Во вторник пришла трагическая и неправдоподобная весть: на 88 году жизни не стало моего наставника, старшего друга, вожака на ухабистой и прекрасной дороге поэзии. Ровно год назад проводили в Брянске Международный форум университетов культуры: последний из могикан ехал с нами в автобусе, шутил с молодыми, читал стихи. В Брянске и в Овстуге проводил вечера поэзии, мастер-классы, танцевал со студентками на торжественном ужине! И казалось, что этот двужильный воронежский мужик с берегов Битюга никогда не постареет, не пошатнется. Совсем недавно, на Праздник Победы, он был приглашен на прием в Кремле, позвонил разгоряченный от волнения и нахлынувших раздумий: “Саня, ведь никого больше не было — я один из нашего фронтового поколения присутствовал…” А перед этим мы долго с ним говорили о судьбе нашего Союза писателей России. Он переживал, что мало появляется деятельных молодых писателей с твердой гражданской позицией, с волей к преобразованиям: “Не сумели мы смену-то подготовить…”. Все принимал близко к сердцу, во все вникал. И вот — прощание…»
Признанный мастер поэмы как самой просторной и тяжкой формы, Егор Исаев незадолго до ухода издал в «Молодой гвардии» книгу коротких и емких стихотворений «И век, и миг». Еще на переломе, названном перестройкой (без всякого строительства), он, поэт широкого дыхания, объемных поэм, вдруг уловил веяние времени и перешел к малой форме.
Вчера одна мне женщина сказала:
«Вас на земле осталось очень мало,
Фронтовиков». А я ей так ответил:
«Да мало нас, но мы еще посветим
Своими боевыми орденами
И попоем, поплачем вместе с вами…
Так хотелось, чтобы сам он горел и светил как можно дольше. И не слушал наветов!
Сам он до конца дней был в гуще людей, в поездках. Мы с ним чествовали великого Маяковского на земле Грузии, в Кутаиси и Багдади, пели и пили коньяк в Приднестровье, выступали в Верховной Раде Украины по приглашению председателя Президиума Верховной Рады УССР Валентины Шевченко. Встречались и в его родной Воронежской области — купались в реке Вороне в Борисоглебске, где я служил в армии и больше всего любил соловьиные караулы на слиянье Хопра и Вороны. Хорошо, что там уже две библиотеки его имени и есть премия Исаева!
В канун праздника Великой Победы я закончил работу над антологией «Ты идешь, Победа. Писатели — фронту 1931–2025». Конечно, включил в нее стихи Исаева, который всегда помнил однополчан и всех, павших за Родину, за свободу разных народов:
Они кричат и будят нас, живых,
Невидимыми, чуткими руками.
Они хотят, чтоб памятником их
Была Земля с пятью материками.
Великая! Она летит во мгле,
Ракетной скоростью до глобуса уменьшена.
Жилая вся. И ходит по Земле
Босая Память — маленькая женщина.
Эту маленькую женщину сегодня гонят, унижают даже в освобожденных нашими солдатами странах и столицах, но Егор Исаев, несмотря на боль от наблюдаемого, оставался по-теркински неунываем. Он говорил: «Вот частушка — еще одно чудо. Я ведь с черноземных просторов, с реки Битюг, степняк. У нас широко пели:
Играй, Юра,
В разлив, в разлив!
Мое сердце —
В разрыв, в разрыв…
Несколько слов, а сколько раздолья! Вот старый друг мой Виктор Боков владел этим, как никто. На вечере его, помню, сложил такие стихи о мастере самоцветного слова:
Я так о нем сказал в тот день
По просьбе зала:
По части Слова он — кремень
Из-под кресала.
Сказал и буду говорить
Всегда, как снова:
Он даст еще нам прикурить
В ладонях Слова!
Много лет нес поэт Исаев свое слово бережно, в солдатских ладонях, согревая им людей. Вслед за учителем моим Виктором Федоровичем ушел и Егор Александрович. Не верю, что их подлинное и горячее слово остынет на злом ветру непоэтического времени!
Егор Александрович был давним и постоянным героем и читателем «Советской России», «Российского писателя», читал особенно ревностно публицистику, хвалил меня за любое слово правды. Даже посвятил мне стихотворение:
УЧАСТЬ ПИСАТЕЛЯ
Александру Боброву
Ты за столом один и не один,
Ты сам себе и раб, и господин.
В тебе — душа, и от тебя — душа
По робкой колее карандаша —
До вспышки гнева на конце пера.
Ты по природе труженик добра.
Тебе от правды уклоняться грех.
Бывает одиночество для всех.
Теперь этого «одиночества для всех», увы, слишком много. Ушли не только все старшие товарищи, но даже большинство друзей-ровесников, изменилась сама литературная атмосфера — все меньше уважения к старшим коллегам, что у меня, редактора с полувековым стажем, в голове не укладывается. Да и вспышки любви или гнева «на конце пера» сегодня мало востребованы: нет у нас ни своих СМИ, ни писательского доступного издательства. Но есть — живет и согревает в предпраздничные холода — память о великом поколении, спасшем страну, а главное — запечатлевшем самые трагические и сияющие страницы истории Отечества.
ПРОЗОРЛИВОЕ СЕРДЦЕ ЛИРИКА: ДМИТРИЙ КОВАЛЕВ
Еще один майский правофланговый: в прошлом году 17 мая исполнилось 110 лет со дня рождения выдающегося лирика фронтового поколения Дмитрия Ковалева. Дмитрий Михайлович был весьма заметным поэтом даже в своем великом фронтовом поколении. Он много публиковался, преподавал в Литературном институте, входил в различные общественные комиссии и советы. Начальником литературным — не был. Почему? Думаю, на это отвечают его стихи и дневники: слишком совестливым, прямым и бескомпромиссным в суждениях был этот человек.
Познакомился я с ним близко в дорогах, на Днях советской литературы, которые проводились в 70— и 80-х годах беспрерывно в разных республиках и областях СССР. Его охотно включали во все делегации, как человека опытного, трезвого и, конечно — тонкого лирика, чей трепет улавливала всякая аудитория. Хоть в парадном зале, хоть в красном уголке цеха — выйдет Дмитрий Михайлович и начнет проникновенно свое знаменитое стихотворение о возвращении с фронта, о первой встрече с мамой:
А думал я,
Что как увижу мать,
Так упаду к ногам ее…
Но вот —
Где жжет роса,
В ботве стою опять,
Вязанку хвороста межой она несет…
И — никакого пафоса встречи. Только растерянность, глупые вопросы, щемящая боль в груди.
А думал —
Там,
В пристрелянных снегах,
Что, если жив останусь и приду, —
Слез не стыдясь,
При людях,
На виду,
На улице пред нею упаду.
И суровые исполкомовские дамы, и седые крестьянки плакали, когда слышали эти строки.
Не стало Дмитрия Михайловича еще в 1977 году. Появлялись какие-то публикации, но наступила перестройка — и живые-то подлинные поэты стали никому не нужны: все захватили бунимовичи-приговы-быковы. Но, слава Богу, подрос и возмужал сын Михаил, разобрал записные книжки отца, неопубликованные стихи, стал проводить юбилейные вечера — словно заново пробудил взволнованный голос, пульсирующую мысль настоящего лирика.
Несколько штрихов биографии.
Дмитрий Ковалев родился в семье сельского кузнеца в старообрядческой Ветке на Гомельщине, на Соже. Еще мальчиком он был поражен завораживающим чувством природы, а юношей захвачен чудом поэзии Есенина. Но жизнь распоряжалась по-своему: отучившись четыре класса, Митя как старший сын в многодетной семье встал к горну помогать отцу — ковалю (отсюда и фамилия, родственная русским Кузнецовым). Продолжить образование удалось только с 19-ти лет. Перед войной окончил рабфак и стал преподавать в сельской школе в Романовичах под Гомелем. Писать начал поздно, уже за 20.
В 1940 году уходит из запаса добровольно на Северный флот. Годы войны стали его университетами. Стройбат, батальон морской пехоты, редакция флотской газеты. После демобилизации в 1946 году приезжает в Минск, сотрудничает в разных изданиях. В 1957-м после окончания Высших Литературных курсов был приглашен заведовать редакцией прозы и поэзии в издательстве «Молодая гвардия». Помимо двух десятков поэтических книг, поэт оставил много переводов — в основном, белорусской поэзии и прозы, критических статей, собранных в посмертно изданной книге.
Преподавал не только студентам, но и нам, более молодым собратьям. Помню, мы с поэтом Валентином Устиновым пришли как-то к Дмитрию Михайлович домой на Беговую улицу, он угощал нас пивом и редкой тогда воблой. Потом сказал проникновенно: «Ребята, вы хоть молодые, но уже состоявшиеся поэты. Сами знаете, что удается, а что писать — не надо. Не хочу даже какие-то уроки мастерства давать. Об одном прошу: дружите! Дружите, ребята, иначе многое не сумеете сделать…».
И была в словах его усталость,
Боль за нас…
Обычные слова:
«Сколько на веку моем рассталось
Преданных друзей!»…
И не случалось
Лучшего урока мастерства.
Потом, в годы перестройки, раздрая и предательства, в более поздние и подлые времена, я вспоминал этот главный Урок мастерства. Да и сегодня, когда дружба поверяется огнем на передовой и гарью в литературном сообществе — он не устаревает.
По верному замечанию Николая Дорошенко, который тоже служил на флоте: «Он был по поэтической природе своей лириком, но эта лирика выплавлялась у него в нечто удивительно совершенное и глубокое, что сразу врезается в память и уже остается в ней».
Вот характерные признания из «Флотских дневников. 1941–1942-й годы»:
Вчера (16.9) под вечер возвращался в штаб из Нового Полярного. Солнце садилось, лысины сопок сверху алели, а книзу переходили в голубой цвет. Я смотрел на эту картину севера и с этого дня решил писать дневник, как бы то ни было.
<…>
Ни черта не клеится у меня с заметками: дрянной я газетчик. Не мое это дело. Тянет за душу поэзия…
Вот такое признание лирика. А ведь сегодня поэту приходится быть и лириком, и газетчиком, и блогером, и советчиком. А есть в дневнике уже и не очень понятное сегодня. Например:
Сейчас, во время войны, заметно исчезает в народе такая черта, как жадность, особенно среди молодежи. Началось это еще много раньше. Жадных у нас презирают, — это отрадно. Это способствует многим осуждать свои личные инстинкты жадности, отказываться от них, побеждая корысть.
Да, есть и сегодня бескорыстие, волонтерство, но и жадности — с лихвой, увы, когда на войне и своей же армии — наживаются. Сколько примеров!
Весной 1979 года в городе Ветка Гомельской области именем Дмитрия Ковалева была названа улица. Потом был установлен памятник в форме раскрытой книги, а 3 июля 2023 года в Ветке на здании районной библиотеки была открыта мемориальная доска в честь Д.М. Ковалева. Но еще раньше в городе Льгове Курской области на Гостевом состоялось открытие памятной доски поэту. На мраморе выбита цитата из стихотворения, обращенная к потомкам: «Внукам бы эта закатная тихость, пахучая влага, эта укромность для мыслей с вселенским размахом». Поэт горячо любил эти места и прожил там на улице Пржевальского после войны многие годы. «…Я тридцать лет связан кровно со Льговом, оба сына там родились, и добрая половина написанного мною — это о курской земле и ее людях… и “Лужок над Сеймом”, и многое другое навеяно Нижними Деревеньками, льговскими лугами и полями, людьми, земляками моими». Это строки из письма, написанного Дмитрием Ковалевым курскому поэту Николаю Корнееву. Вдова поэта и его сын, Михаил Дмитриевич Ковалев, доктор физико-математических наук подарили музею Льгова более четырех сот различных документов; фотографии, письма, книги, личные вещи, и замечательный портрет. Сын, профессор МГУ М.Д. Ковалев, признается: «Мне повезло, что рядом со мной был человек, который мог словом передать опыт».
Незабвенный наш друг, прозаик Николай Дорошенко, сам взраставший на этих курских просторах, и писал о Ковалеве, и часто публиковал его стихи и заметки, будоража память, снова отдавая дань фронтовику-лирику. Анатолий Аврутин — замечательный русский поэт из Минска так откликнулся в «Российском писателе»: «Который год бьюсь за то, чтобы военные стихи Дмитрия Ковалева изучали в школах его родной Беларуси наряду со стихами К. Симонова, А. Суркова и других поэтов-фронтовиков. К сожалению, на данный момент борьба перешла совсем в иную плоскость — курирующая “оптимизацию” школьных программ кафедра русской литературы (!) БГУ требует вообще изъять из программы раздел “Русскоязычная литература Беларуси”… Зато Д. Рубину, Т. Толстую и иже с ними белорусским школьникам для чего-то предлагается изучать… Пока окончательное решение не принято — очень надеемся на поддержку министерства образования РБ».
На это я Толе публично ответил: «А Светлана Алексиевич — стала в Белоруссии просто классиком живым. А она ведь писала по-русски, писателем ее из заурядной журналистки сделал комсомол, сама она призналась, что — украинка по матери. Отец нашел бандеровку в Иваново-Франковске, и вот — белорусский нобелиант — русофоб и никчемный писатель. Загадка… А Дмитрий Ковалев — пронзительный лирик, что редкость для фронтового поколения. Его надо изучать как феномен не сдавшегося славянского духа и гуманизма. Кто это объяснит сегодня в Белоруссии, да и в России?»
Между тем стихи Ковалева, как и всякие лирические прозрения, не то что не устаревают, а напротив, полны жизни, весенних порывов и победных пророчеств:
Опять в прудах под молчаливой ивой
Живет зеркальный карп миролюбивый.
Опять на липах пчелы в блестках пыли,
Цветы, как бабочки, все ветви облепили.
Опять, в песке копаясь возле хаты,
Растут в тиши бессмертные солдаты.
* Здесь и далее по тексту этим знаком помечена организация, деятельность которой запрещена в РФ.
Александр Александрович Бобров родился в 1944 году на станции Кучино Московской области. Служил в армии в Борисоглебске. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Кандидат филологических наук, член правления Союза писателей России, член-корреспондент Академии поэзии. Автор многих книг стихотворений, путевой прозы и краеведческих исследований. Лауреат премии им. Дмитрия Кедрина «Зодчий» и премии им. Алексея Фатьянова «Соловьи, соловьи…» и др. наград. Живет в Москве.
