Кое-что о Дине Риде, трех березах и британской буржуазии

Зловещее предсказание писателя Аркадия Гайдара в очередной раз сбылось, правда, не полностью: на этот раз беда пришла, откуда ее всегда ждали — с Запада, точнее — с британских островов.

О том, что в пионерский лагерь «Костер» должна нагрянуть делегация, слава Богу, предупредили заранее, но легче от этого не стало, ведь предстояло встречать не отечественных начальников, пусть и строгих, но всегда приходящих в растроганно-умиленное состояние при виде счастливой детворы, а неведомых заморских гостей, известных невозмутимостью, чопорностью и педантичностью.

Подданные английской королевы заехали в наши края надолго: они трудились на местной прядильной фабрике, устанавливая станки, купленные СССР в их же державе за фунты стерлингов. Сейчас уже сложно сказать, зачем нам в те годы понадобились пускать драгоценную валюту на заморские технологии изготовления сермяжного полотна из кудели, ведь все это было известно на Руси еще со времен сказки про трех девиц, возмечтавших охмурить царя Салтана.

Тем не менее, барабаны, резаки, челноки, а также прочие веретена, гребни, прясла и рогульки зачем-то были закуплены в Манчестере и доставлены на улицу Фабричную, а к ним прилагались специалисты-капиталисты, которые не спеша приступили к распаковке ящиков и вдумчивому изучению их содержимого.

Конечно, никакими лордами, пэрами, владельцами заводов, газет, пароходов эти наладчики не были, а имели, как тогда писали в анкетах, хотя и импортное, но рабоче-крестьянское происхождение. Тем не менее, увидев своеобразное к себе отношение (оно к иностранцам всегда у нас было немножко заискивающим, а уж если те из капстраны — и подавно) англичане быстро вспомнили описанные еще Киплингом колониальные замашки, сопутствующие тяжкому бремени Белого человека. То есть начали кривиться, покрикивать на черноземных мауглей, пытались высокомерно помыкать буфетчицами, не привыкшими к чужому хамству, и даже потребовали, чтобы в заводской гостинице им каждое утро бесплатно чистили туфли.

Для того чтобы поставить империалистов на место и по возможности перевоспитать, было решено для начала свозить их в пионерский лагерь и наглядно доказать преимущества советского образа жизни.

К подготовке мероприятия подошли основательно. Привычную надпись «Костер» над решетчатыми воротами заменил плакат WELCOME! Увидев латинские буквы, редкие местные бабушки с богатым жизненным опытом поначалу от неожиданности замирали в ступоре: неужели снова немцы?! Да нет, по телевизору ничего не говорили. Но все равно от этой надписи ничего хорошего ждать не приходилось, поэтому они оглядывались по сторонам, не видел ли их кто-нибудь, после чего быстро и тихо исчезали.

Недалеко от входа, сразу после аллеи с портретами пионеров-героев находился большой красочный стенд, подробно инструктирующий о действиях в случае применения НАТО ядерного, химического и бактериологического оружия. Из уважения к гостям эту агитацию вначале хотели временно спрятать на склад, но затем выяснилось, что подготовку к войне, похоже, начали именно с этой железной конструкции: ее бетонное основание уходило вглубь метра на три. Поэтому стенд искусно задрапировали кумачом и сделали еще одну отвлекающую приветственную надпись на английском языке, для того чтобы у гостей не возникало никаких сомнений в том, что им здесь действительно рады.

В столовую для торжественного ужина завезли армянский коньяк, копченую колбасу, шпроты и зачем-то сгущенное молоко.

Радисту, то есть повелителю танцплощадки и десятка лагерных громкоговорителей, дали распоряжение включить во время встречи гостей подходящую песню, и это внезапно оказалось серьезной проблемой. Ведь единственным имеющимся музыкальным произведением, в котором упоминалось что-нибудь английское, была композиция «от тайги до британских морей Красная армия всех сильней». Ветераны с хорошей памятью еще с готовностью вспоминали песню сталинских соколов, выражавших готовность дать достойный ответ на ультиматумы разных там керзонов и прочих чемберленов.

Перебрав возможные варианты, остановились было на «Гимне демократической молодежи». Помните? «…Эту песню не задушишь, не убьешь!» Но потом засомневались: а вдруг сэры расценят эти слова как предупреждение о нашей готовности к их пакостям. В итоге остановились на дружелюбной песне про улыбку, от которой всем светлей.

Остальную культурную составляющую, или как сейчас модно говорить, компоненту, обеспечивал мобилизованный подшефный Дом культуры имени Крупской. Его работники отловили по улицам беззаботных каникуляров и сколотили, как командиры из отступающих бойцов, какой-никакой хор. По счастью, не успели укрыться ведущие артисты драмкружка и большая часть танцевального ансамбля «Юность». Все они составили костяк концерта, который следовало разбавить местными лагерными талантами.

Искренне полагая, что британцы соскучились по родной речи, приоритет отдавался номерам с иностранным колоритом, хотя, конечно, идеологически выдержанным. Когда фантазия иссякла, дошла очередь до баяна и его хозяина — музыкального руководителя, сокращенно — музрука, носившего китель отставного сверхсрочника без погон, но с арфами в петлицах, а также отвисшие усы и прозвище Композитор. Если мифический Сержант Пеппер и существовал, то это был музрук, жалко только, что англичане его так и не опознали. Как, вы не знаете старика Пеппера, игравшего в оркестре Клуба одиноких сердец? Вы что?! Он так знаменит! Его именем названы водозаборная башня, пансион для душевнобольных, а также атомная подводная лодка класса «Трафальгар»!..

Впрочем, я отвлекся… Читать обязательные в таких концертах стихи вызвался Димка Рядцов из пятого отряда. Эта инициатива вызвала у старшей пионервожатой Лили удивление, потому что Рядцов считался шкодой и архаровцем, от него можно было ждать чего угодно, только не знания стихотворения, к тому же не из школьной программы.

Сложно сказать, чем объяснялось неожиданное рвение. Нельзя исключать того, что Димка поддался всеобщему творческому энтузиазму, и в нем проснулась жажда успеха, созвучная его имени. А может, жалко ему стало слез старенькой учительницы по литературе, которая только так вынудила его выучить стихотворение, натянула ответ перед комиссией на «троечку» и все-таки спасла его от второго года.

Впрочем, скорее всего, Димка рассчитывал получить в качестве благодарности амнистию от директора лагеря, в очередной раз заставшего его с папироской в туалете.

Честно говоря, торопилась старшая пионервожатая Лиля, спешила, не успевала. Поэтому не стала особо интересоваться этим номером самодеятельности. Как стихотворение называется? Кто поэт? Симонов? Константин Симонов? Про что? Про Родину? Как там начинается? А-а-а, знаю, пойдет. Слова-то помнишь? Ну хорошо, мне некогда, готовься. В конце будешь выступать, читай с выражением. Давай, Рядцов, не подведи перед зарубежными гостями…

В назначенное время англичан доставил заводской бело-красный «Икарус». В их честь вначале опустили, а потом снова подняли флаг на мачте, затем торжественно вручили заранее написанное письмо к английским сверстникам, которые в это самое время наверняка мыли стекла машин перед светофорами, расклеивали объявления или занимались за гроши какой-нибудь другой унизительной работой.

Для гостей провели экскурсию, показали спальные корпуса, теннис, разумеется, настольный, футбольное поле, турники, брусья, карусели, волейбольные сетки. На игровой площадке англичан больше всего заинтересовали огромные деревянные барабаны, по которым, сменяя друг друга, бегали детишки, да еще отталкивали друг друга в очереди.

— Куда идет провод? Какова мощность двигателя? — любопытствовали меркантильные иностранцы, а узнав, что даровая энергия выплескивается просто так — в воздух, — выразили крайнее удивление такой вопиющей бесхозяйственностью.

Затем настало время концерта, проходившего на открытой эстрадной площадке. Британцы вальяжно расселись на принесенных из столовой стульях, остальные — на деревянных лавочках с облупившейся краской.

Вначале хор под бравурный баянный аккомпанемент Композитора исполнил три песни Александры Пахмутовой и Николая Добронравова. Затем ансамбль «Юность» показал кадриль «Пятнадцать сестер», изображавшую дружбу советских республик. По какому-то неведомому сарказму, впрочем, тогда, разумеется, никем не понятому, юных танцорок, изображавших прибалтийские республики и солнечную Грузию, разыскать не удалось, наверное, они отдыхали с родителями на морях. Поэтому в их костюмы нарядили других девочек с наказом держаться тихо, в перепляс не вступать, а только притоптывать, прихлопывать, разводить туда-сюда руками, в крайнем случае, присоединяться к хороводу. Подмены никто не заметил, выступление вызвало дружные аплодисменты.

Затем британцы вежливо выслушали пересказ наизусть одной отличницей текста «Лондон — столица Соединенного Королевства» из школьного учебника английского языка Старкова и Диксона.

Драмкружок старательно и близко к сюжету сыграл отрывок из «Двенадцати месяцев». Правда, опять же, всех актеров собрать не смогли, быстро заменить отсутствующую часть Месяцев местными талантами тоже не получилось. Это дало Июлю — пионервожатой Юле повод для шутки, произнесенной на ухо физруку Саше-Августу, о том, что на сцене, оказывается, не двенадцать, а девять месяцев. Впрочем, подковырка выглядела символично-двусмысленной и никакого одобрения со стороны на всякий случай насторожившегося Саши не получила.

Драматические номера перемежались музыкальными: ансамбль из первого отряда исполнил под гитару песню Серафима Туликова на стихи Льва Ошанина «Ленин всегда живой». В английском переводе ее припев «Ленин вилл олвейз лив, Ленин вилл олвейз гив» звучал для русского уха как-то странно, почти антисоветски, и больше походил на какое-то заковыристое ругательство. Но все присутствующие, даже подъехавший инструктор из райкома, благожелательно улыбались и делали вид, что все происходящее абсолютно нормально, поскольку делается в единственном экземпляре, исключительно для зарубежных гостей и на широкой публике более никогда не повторится.

Вот так постепенно подошла очередь Димки Рядцова. Он стоял внизу, перед сценой и не волновался, размышляя сразу о многом: о предстоящем футбольном матче с соседней «Ракетой», о директоре, который рано или поздно наверняка выгонит его из лагеря за курево, а больше всего он думал о том, что в прошлые выходные родители к нему не приехали, потому что как раз разводились и, скорее всего, понадеялись друг на друга… Да чего уж там, по большому счету, он уже взрослый пацан, что с ним тетешкаться, пора привыкать к самостоятельной жизни…

Димка услышал свою фамилию и поднялся на сцену. Увидев множество людей, внезапно оробел, забыл слова стихотворения.

— «Касаясь трех великих океанов…», — громко шептала ему Лиля.

Димка вздохнул и громко произнес:

Касаясь трех великих океанов,

Она лежит, раскинув города,

Покрыта сеткою меридианов,

Непобедима, широка, горда.

Затем он снова забыл слова, впал в тоску и от отчаяния, сбиваясь и путая строфы, начал декламировать то, что смог вспомнить:

Вот где нам посчастливилось родиться,

Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли

Ту горсть земли, которая годится,

Чтоб видеть в ней приметы всей земли.

Англичане неожиданно заинтересовались странным чтецом, больше похожим на малолетнего хулиганистого кокни из какого-нибудь Ист-Энда, и стали просить переводчика объяснить им содержание стихотворения. Тот, как смог, начал переводить. Англичане немного успокоились: а-а-а, про природу…

Клочок земли, припавший к трем березам,

Далекую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком…

Глядя в самодовольные лица на первом ряду, Димка Рядцов неожиданно разозлился. Ему припомнился и директор, и родительский день, и едва не приключившийся с ним второй год… Конечно, англичане были в этом не виноваты, как не виноваты были немцы, французы и даже делавары с гуронами. Но зачем они все сюда приперлись? Чего им всем от него надо?

Димка медленно, громко и четко произносил строки:

Но в час, когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке…

Он взял в руку невидимую гранату, гневно потряс ею в воздухе, как это делают в фильмах про войну, схватил двумя пальцами за кольцо, выдернул его, размахнулся, при этом продолжал декламировать:

И в краткий миг припомнить разом надо

Все, что у нас осталось вдалеке.

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть… Но эти три березы —

Их, даже умерев, нельзя отдать.

Чтец выглядел убедительно и органично, произносимый им текст оказался ясен и без переводчика. Британские гости даже перевели дыхание после того, как граната в них все-таки не полетела. Они притихли, веселость их куда-то улетучилась.

Когда Димка спускался с эстрады, растроганный директор лагеря не только не вспомнил про папироску, но и прилюдно сравнил его с Дином Ридом, помните, был такой популярный американский творческий диссидент. А что? Дима Рядцов — Дин Рид — похоже…

Затем гостей позвали в столовую, где были и сервелат, и коньяк, и тосты за производственные успехи. Англичане как-то быстро набрались, хотя вовсе и не собирались много пить, но радости у них от этого не прибавилось.

Потом их, пошатывающихся, чтобы не пугать случайных лагерных обитателей, выпустили через заднюю калитку к подъехавшему «Икарусу» и, помахав вслед, с миром отправили на ночевку в гостиницу.

Через два дня директор опять застукал Димку Рядцова с тлеющей папиросой и, невзирая на декламаторские заслуги, все-таки выгнал из лагеря…

 

В следующий раз Димка воочию увидел британскую буржуазию не скоро, лет через тридцать. К тому времени он, как говорится, посмотрел мир с подкладочно-изнаночной стороны: отдал двухгодичный долг Родине, рубал уголек в Баренцбурге и даже щурился в местностях, приравненных к Крайнему Северу. В итоге стал Рядцов человеком больше известным в определенных кругах по прозвищу «Дин Рид»: занимался одновременно нефтянкой, лесом, зерном, рыбой, в общем, тем, что плохо лежит, растет и плавает. Да как занимался, по чуть-чуть: имел свою долю при продаже нефтепродуктов, списываемых как протечки при транспортировке. Казенный лес ему тоже почти что даром доставался, поскольку по бумагам значился как регулярно горящий на пожарах. Пшеницу, ту вообще никто никогда на нашей великой и обильной земле не считал, не говоря уже о рыбе в реках…

Однако настали времена, когда приспичило Дмитрию Николаевичу скрываться. И нельзя сказать, чтобы за ним какой-то серьезный криминал значился: как-то так само собой получалось, что собеседники, видя его глаза, ненавидящие весь мир, сами предлагали ему поделиться.

Но все равно: «Беги, Дин Рид, рви когти, пока не поздно», — шепнул ему на ухо кто-то из внезапно прозревших, то ли провидица Ванга, то ли начальник РУБОПа.

Прятаться ему было где, как говорится, «с Дону выдачи нет», особенно если это тот Дон, что протекает в графстве Южный Йоркшир. Имение под Шеффилдом-на-Дону, приобретенное года три назад на всякий случай, наконец, обрело полноценного хозяина-домоседа. Удачей было и то, что владелец соседнего особняка оказался русаком — пианистом с мировым именем. Правда, ему ради такого счастливого знакомства пришлось выучиться играть и на баяне.

Нечасто, раз в месяц, Дмитрий Николаевич, подвыпив, если сосед оказывался не на гастролях, звал его с баяном подальше на речной берег. Там он опять выпивал и пел. Думаете, про Красную армию и британские моря? И про это тоже. Но больше русские народные. Ностальгия, знаете. И еще, когда уж совсем прихватывало, взбирался на речной косогор и кричал оттуда всему миру то, что еще помнил из Константина Симонова: про последний час и про занесенную в его руке гранату…

Вот так и жил-поживал бы Дмитрий Николаевич до самого мирного упокоения в ямке, вырытой на месте вересковых пустошей, а ныне кладбищ, которыми славятся тамошние края.

Но внезапно пришлось снова вспомнить слова Аркадия Гайдара про беду, на этот раз действительно нежданную, поскольку явились к мистеру Ryadzsoff незваные британские комиссары в пыльных шлемах и объявили о том, что никакой он не почтенный трудовой эсквайр, а наоборот — русский мешочник и спекулянт, клоп-кровопийца на нежном теле британской буржуазии, а потому по суровым законам военного капитализма подлежит продразверстке и раскулачиванию одновременно. Из жилой недвижимости оставили ему только собачью будку, и то только потому, что оттуда порыкивала суровая зверюга — хозяйский алабай, связываться с которым комиссары не захотели.

Когтистый-копытистый британский паспорт порвали прямо на глазах, но не знали, что у Дина Рида предусмотрительно припрятаны кипрские ксивы, вид на жительство несуществующего государства Одувановых островов, причем с проставленными шенгенскими визами, а также, на всякий случай — патент рыцаря алчности ордена Святой Розамунды с собственноручной подписью великого командора Армена Бертольда фон Фалькенбрюка.

Кстати, наслаждения от наглого грабежа британская буржуазия вкусить не успела, потому как на следующий день уютный коттедж взлетел на воздух. И претензий по этому поводу предъявлять оказалось некому, разве что горящему в аду фашистскому маршалу Герингу: взрывчатка-то была здешней, от немецкой авиабомбы времен Великой Отечественной, пардон, Второй мировой войны.

И ведь сколько дорог вновь открылось перед Димкой Рядцовым, сколько путей! Солнечный Кипр зовет прокутить оставшиеся шальные деньги, после чего обещает матросскую робу и дальнее плавание, может, даже к Одувановым островам.

Плащ рыцаря алчности требует головокружительных подвигов, навроде конквистадорских походов или поисков сокровищ Атлантиды.

Разве это не заманчиво — продвигаться по бескрайним джунглям, прериям или пустыням вслед за пылающим фронтиром, не переставая благодарить среднюю школу за научение истинам жизни, а также навыки по сборке-разборке автомата Калашникова, записанные прямиком в мозолистое тело головного мозга.

Если уж на то пошло, можно вообще никуда не уезжать из старой доброй Англии, а по примеру Робин Гуда смастерить лук, арбалет или винчестер, что получится, и начать постреливать в обнаглевших тори и вигов, забредающих в Шервудский лес, или, скажем, на Пикадилли…

Напрасно, дорогой читатель, ты ждешь от меня заключительных нудных нравоучений или разъяснений о том, что же все-таки хотел сказать своей историей… Все дело в том, что автор сейчас занят кручинными размышлениями о том мгновении, когда у него самого окажется, если не последняя граната или последний патрон, то уж точно — последний глоток воды, и насколько он будет достоин того, чтобы светло и чисто вспоминать в этот момент о детстве, юности, речушке и своих трех березах…

 

МАЭСТРО БЕРЕНДЕИЧ

 

Эти необыкновенные истории можно было отнести к разряду выдумок и небылиц, если бы я сам не был их свидетелем, а иногда и участником. Случились они лет десять назад, когда ваш покорный слуга трудился в Межрайонном драматическом театре, изображая на вечерних провинциальных подмостках барских слуг, революционных матросов и датских могильщиков.

Да и на какие другие роли, скажите, можно было рассчитывать даровитому выпускнику Бутурлиновской театральной студии имени Всеволода Эмильевича Мейерхольда, если даже в его, то есть моем, дипломе в графе амплуа прямо было указано: клоун, шут, дурак, эксцентрик.

В это самое время свел я знакомство с мастером, простите, маэстро сцены Иваном Прокопьевичем Аношкиным по прозвищу Берендеич. Был он и в самом деле удивительно похож на обездоленного дремучего персонажа из оперы Римского-Корсакова — наследника царя, которому никогда не суждено взойти на лесной престол.

Ходил Иван Прокопьевич зимой и летом в синем застиранном халате, из верхнего кармана которого высовывался штангенциркуль, и стоптанных башмаках. На глаз возраст Берендеича определить было непросто. Говорили, что ему слегка за сорок, но выглядел он на все шестьдесят, был морщинистым и каким-то выцветшим. Непонятно, что было более неуместным: скрывающий лысину вечный коричневый берет с торчащим щенячьим хвостиком или глаза — добрые и печально-просящие, как у старого бродячего пса. И все это соединялось с почти детской наивностью, любопытством и искренней доверчивостью к театральному действу…

Обязанности у мастера-маэстро сцены были самые простые: починить театральную рухлядь вроде стула, стола или, скажем, царской короны, заменить лампочку, забить гвоздь. Да еще на случай какой-либо срочности, или, как в театре говорят, фарс-мажора, Берендеич весь спектакль дежурно дремал в кресле за кулисами, пристроив ящик с инструментами на верхнюю полку рядом стоящей этажерки.

Жил Иван Прокопьевич в пригородном селе своего имени, но не в Берендеевке, как вы подумали, а в Аношкине. Мне отчего-то кажется, что все тамошние аборигены звались Аношкиными. Семьи у него теперь не было: жена с маленьким сыном Толиком сбежала к какому-то выгодному городскому хахалю.

Видимо, на почве одиночества и общей принадлежности к отряду театрального люмпен-пролетариата сдружились мы с Берендеичем и даже иногда позволяли себе после спектакля уединиться в оркестровой яме, опрокинуть рюмашку-другую, после чего задушевно спеть песню про реку голубоглазую, березоньку пушистую, а иногда про то, что «дан приказ ему на запад, ей — в другую сторону»…

Так вот, про истории…

Имелась у нас в репертуаре, как в любом почтенном театре, шекспировская пиеса, а именно — «Отелло». Ревнивого мавра в спектакле играл титульный герой-любовник Вадим Захарович Пышнограев, в этом гриме удивительно похожий на Бамбулу — чемпиона Одессы и Экваториальной Африки по французской борьбе. Юной Дездемоной была Агафья Петровна Саломатина — актриса величайшего дарования и мать троих детей.

По складу характера они подходили друг другу примерно так же, как рогатка — оконному стеклу, а гвоздь в заборе — новым штанам сорванца. То ли из-за копеечной разницы в гонорарах, то ли по причине прошлых сердечных страданий, но не любили Пышнограев и Саломатина друг друга до ругани и свары.

Пиеса, конечно, Агафье Петровне сильно не нравилась, боялась она, что когда-нибудь Пышнограев ее задушит по-настоящему, но и молодых конкуренток она на сцену пускать не собиралась.

Вадим Захарович же в этой роли просто блаженствовал, особенно в четвертом акте, когда он громогласно обвиняет Дездемону в неверности, да еще при этом употребляет некоторые бранные слова, являющиеся синонимами «блудницы». Даже в переводе Бориса Леонидовича Пастернака и Михаила Леонидовича же Лозинского они звучат настолько емко, что рассказчик не рискует их публично повторить, опасаясь зоркого цензурного ока.

Вдобавок, выпив в перерыве пару стопок коньяку, Пышнограев окончательно вошел в образ, и, уже на сцене, обращаясь к Дездемоне, он от души прибавил к шекспировским образным выражениям пару своих, еще более аутентичных и доходчивых.

Агафья Петровна, естественно, приняла эту неприличную отсебятину на свой персональный счет, вспыхнула, рассердилась, и, в нарушение сценария, убежала со сцены, хотя уходить должен был наоборот Отелло. Вдобавок уже за кулисами Саломатина задела платьем шаткую этажерку, и стоящий на ней ящик с инструментами с размаху упал на голову дремавшего Берендеича. От неожиданной боли, да еще спросонья, тот взвыл, а затем громко и искренне, но прямо скажем, не выбирая выражений, высказал свое неудовольствие.

Зрители замерли, понимая, что согласно логике трагедийного лицедейства только что за сценой с Дездемоной произошла метаморфоза: в томной женщине в результате нанесенной обиды прорезался хриплый голос мужика, да еще с соответствующим лексиконом.

Пышнограев же в этот момент скорбно констатировал:

— Да, сильно изменилась Дездемона, невинности в ней прежней больше не сыскать!..

Эта фраза вызвала шум и фырканье в зале, затем последовали аплодисменты, причем хлопали исключительно немолодые мужчины, видимо, испытавшие чувство сострадания к собрату.

Пока Отелло ходил взад-вперед по сцене и тянул время, Агафью Петровну с трудом уговорили вернуться, доиграть спектакль, но в роли Дездемоны, да, кстати, Джульетты и Офелии тоже, она больше не выходила.

Иван Прокопьевич, конечно, сильно переживал о случившемся. Я, как мог, утешал его, аргументируя тем, что только он в этой истории пострадал не только морально, но и физически, да еще старался убаюкать его совесть рассуждениями о провидении, которое, несомненно, даст ему возможность загладить случившийся конфуз. И такой случай действительно вскоре представился.

Приближался очередной юбилей родной советской власти. В ожидании надвигающегося торжества настоящие рабочие коллективы готовили всамделишние подарки: разливали из огромных ковшей кипящую сталь, строили тысячи бесплатных квартир и новые станции метро, запускали в дальние уголки Солнечной системы космические корабли…

А вот сообщества скоморохов и дармоедов, навроде нашего театрального притона, которые только делали вид, что идут в ногу со строем трудящихся масс, репетировали в качестве презента пьесу «Ленин и печник». Ее сюжет уже толком не помню, да он и не важен. Самое главное, что была в этой постановке сцена, когда к Ильичу в Смольный приходят три ходока из Воронежской губернии.

…Ага, вижу недоуменные взгляды немногочисленных юных читателей. Специально для вас объясняю, что ходоки — это вовсе не туфли на модном каблуке, и не палки для ходьбы в Скандинавию и обратно.

Ходоками давным-давно называли, скажем так, выборных парламентеров, которым крестьяне поручали передавать властям прошения о нуждах и горестях. Император-батюшка и господа царедворцы таких народных персонажей, разумеется, не жаловали: кому понравится, когда вместо благодарности и восхвалений у них чего-то там просят, особенно денег. Вдобавок одеколонами ходоки прыскались редко, приходили в столицу чаще всего в лаптях и онучах. Засим их обычно для порядка слегка секли и отправляли восвояси домой.

А тут — революция, новая народная власть, которая просто не имеет права чураться крестьянских избранников. Поэтому Владимир Ильич был вынужден ежедневно принимать ходоков, соблюдая принятые на селе обычаи: посидеть, не спеша поболтать о том, о сем, выпить чаю, и только потом приступать к разговорам о деле. Прослышав о том, что в штабе революции теперь не только не используют розги, а, наоборот, ведут разговоры и даже чаевничают, в Петербург из деревень потянулись толпы жалобщиков и просто любопытствующих: каждому же интересно просто так покалякать за жизнь с самим Лениным.

Кстати, актера, хоть мало-мальски похожего на вождя пролетариата в труппе не оказалось, да и талантишка у наших, честно говоря, для роли Ильича не хватало. Поэтому из Москвы был выписан народный артист Яков Миськов, который специально два раза в месяц утром приезжал к нам на репетиции и вечером уезжал обратно. Играл он, действительно, бесподобно. Ленин у него выглядел точь-в-точь как настоящий, то есть, каким мы его знаем по кинофильмам с участием самого Миськова.

Так вот, в этом спектакле я играл роль второго ходока, был эдаким великовозрастным подпаском с кнутом, который все время восторженно говорит:

— Эвона какая теперь жизня хорошая настанет!

У первого ходока, уже известного вам Пышнограева, слов было побольше, а у третьего их совсем не было, он присутствовал так, для массовки. И вот в день премьеры этот самый третий ходок, то есть актер, его изображавший, не явился. Потом он буровил, что, мол, затряслись поджилки, забоялся ответственности, но я думаю, скорее всего, он просто запил. И самое главное, заменить его просто некем, потому что была занята в спектакле вся труппа.

Постфактум, по трезвом размышлении, наш режиссер Глеб Наумович пришел к выводу, что можно было к Ленину и двух ходоков послать, ничего бы не случилось, а тогда все думали: да как же, разве можно такую великую пьесу исправлять, сказано ведь в тексте три ходока, значит их должно быть не два, не четыре, а только три! Вдобавок в ложах и партере впервые объявилось областное партийное начальство, столичные искусствоведы и журналисты из центральных газет понаехали, у которых наверняка текст «Ленина и печника» от зубов отскакивает, а тут мы со своей самодеятельностью… В общем, у нас — аншлаг и полный ахтунг!

И вот, чтобы не отменять спектакль, режиссер велит срочно переодевать Берендеича в тулуп третьего ходока: ничего, мол, пусть столбом постоит, кулем посидит, все равно у него роль бессловесная. Разумеется, Аношкин испуганно начал махать руками и отказываться, но Глеб Наумович был безапелляционен: похлопал его по плечу, дал указание вживаться в роль, но необдуманно посоветовал ему как актеру-неофиту представить себе, будто все происходит на самом деле.

…Вначале все шло хорошо: заявились мы, ходоки, к Ленину. Правда, Пышнограев решил подколоть столичную штучку: с ходу предложил Ильичу деревенского самогончику откушать. Но Миськов оказался парнем бывалым: бутылку-то взял, и, скорее всего, один потом употребил, а на сцене мы вместе пили жидкий грузинский чай без сахара.

Иван Прокопьевич, как и положено, молчал, хлопал глазами, по всей видимости, изо всех сил вживался в роль, и уже потом, когда надо было уходить, неожиданно открыл рот:

— Вот что хотел сказать, Владимир Ильич, не все еще вы сделали! Ох, сколько дел у нас, просто невпроворот! И кругом — сплошные безобразия!

Миськов от неожиданности опешил, но быстро оправился и поддержал:

— Правильно, товарищ! Самодержавие оставило нам архитяжелое наследство. Нам всем надо работать, работать и еще раз работать!

— Эвона какая теперь жизня хорошая настанет! — произнес я заученную фразу и попытался потянуть Берендеича за рукав.

Но он оттолкнул мою руку и стал жаловаться на свою судьбу, причем совершенно искренне, без всякого подвоха, представляя, что и в самом деле беседует с близким ему по духу товарищем Лениным.

— Ох, сколько бы я мог сделать для нашего дела, Владимир Ильич, — говорил он, — да ведь только жилья-то у меня в городе нет, вот приходиться каждый день ездить туда-сюда на рабочем поезде.

— Обязательно буду ходатайствовать перед Совнаркомом и вашей губернской партийной ячейкой о выделении вам жилья, товарищ… Как вас зовут?

— Берендеич, — откликнулся Аношкин.

Народный артист не стал откладывать обещание в долгий ящик, покрутил ручку стоящего на столе телефона, снял трубку, и объявил:

— Барышня, соедините меня, пожалуйста, с Бонч-Бруевичем! Товарищ Бонч-Бруевич? Срочно по прямому проводу отбейте телеграмму в Воронеж от имени Совнаркома о выделении жилья крестьянину Берендеичу. Да-да, по моему личному указанию!

Происходящее было настолько естественно и органично, что в зале раздались аплодисменты, а один из ответственных работников райкома даже достал школьную тетрадь и стал записывать ленинские распоряжения, но потом осознал нелепость своего поступка, застеснялся и сделал вид, что обмахивается тетрадкой как веером…

После такого виртуозного актерского финта стреляный театральный воробей Ленин-Миськов решил окончательно распрощаться с ходоками, но не тут-то было.

— И еще, Владимир Ильич… Вот жена моя не разрешает с сыном видеться…, — опять стал жаловаться Берендеич.

Миськов и тут оказался на высоте. Поднявшись, он заложил левую руку за полу пиджака и объявил:

— Извините, товарищи ходоки, мне надо архисрочно писать для газеты «Правда» статью о ренегате Каутском… А с вашей супругой, товарищ Берендеич, я попрошу переговорить наркома Луначарского, он как раз направлен в вашу губернию проконтролировать ход продразверстки. Но и вы тоже со своей стороны должны убедить жену вступить в наш новый советский профсоюз, потому что профсоюзы, товарищи — школа коммунизма!

И все было бы замечательно, поскольку, как потом оказалось, никто из присутствующих в зале пьесу не читал и происходящее на сцене воспринимал как должное, но уже выходя, Аношкин не сдержался. Обернувшись, он вполголоса, но так, что в зале все услышали, попросил:

— Владимир Ильич, обязательно передайте товарищу Сталину, чтобы ни за что не верил собаке Гитлеру! Вы эту сволочь не знаете, но все равно Иосифа Виссарионовича предупредите, не забудьте…

Режиссеру и директору объявили по выговору, Берендеича не наказали, только упомянули в приказе. Первый и последний раз в жизни я видел такой пункт: мастера сцены Аношкина И.П. никогда ни в какой роли на сцену не пущать. Квартиры в городе, кстати, ему тоже не дали. Впрочем, секретарь театрального парткома поговорил с женой, и та пообещала отпустить Толика с отцом на детский спектакль.

Собственно говоря, детсадовских утренних постановок в нашем репертуаре было немного, всего три. Во-первых, «Красная шапочка», где я потел, пыхтел, но прыгал, поджав руки, в серой кроличьей шубе Зайца Белоуха.

Еще с успехом шел «Конек-горбунок», в котором мне пришлось штурмовать очередную карьерную вершину. В полном единодушии с жизненными мечтами и записью в дипломе, я играл диковинного всемогущего скакуна, мгновенно решающего любые проблемы. Впрочем, скорее всего, на эту роль я был утвержден по причине отказа от нее наших театральных корифеев, не готовых в соответствии с творческой концепцией режиссера прыгать вместе с главным героем по котлам со студеной водой, кипятком и молоком.

Третьим бессмертным шедевром гремела сказка «Садко», на которую, воспользовавшись служебным положением, Берендеич и привел Толика, бесплатно усадив его в первый ряд. Сам он во время спектакля должен был находиться за кулисами, чтобы в середине спектакля обеспечить превращение сцены в дно морское, владения Нептуна-Посейдона, куда, собственно говоря, и должен был попадать новгородский гусляр.

Сценография спектакля была эксцентричной и оригинальной, основывающейся, видимо, на собственных блаженных представлениях Глеба Наумовича об ином мире: после включения света детская аудитория лицезрела высокие табуретки, барную стойку и неоновую мигающую пропись над ней «Владения Царя Морского». За стойкой блестела чешуей упитанная русалка, разливающая в бокалы подводные напитки.

Вот в это вожделенное злачное место в ожидании прибывающего Садко и являлся Нептун-Посейдон. Его, естественно, сопровождала свита: тритоны, каракатицы и прочие восьминоги, ввиду скудости реквизита наряженные в купальные костюмы, маски для подводного плавания и спасательные круги.

В воскресные дни для выполнения плана и получения квартальной премии шли все три спектакля подряд. Спасение комично выглядевшей в красной шапочке и переднике Саломатиной было для меня легкой разминкой. Следом шел «Садко», во время которого я, как дисциплинированный актер, вживался в дружелюбно-конский характер своего героя и предлагаемые обстоятельства, накладывал грим и подушку, но так, чтобы не пугать детишек подобием Квазимодо или горбатого англо-саксонского злодея Ричарда Третьего, а также делал артистическую гимнастику, артикулируя стихи:

Кони-кони, иго-го!

Сколько пьете? Ого-го!

Тут из динамика раздался панический голос режиссера, срочно созывающий всех-всех-всех. Оказывается, ему показалось, что свита у морского владыки слишком маленькая, недостойная его статуса.

— Сойдешь за морского конька! — решил Глеб Наумович и похлопал меня по плечу.

…До этого дня Берендеич сотни раз за несколько секунд темноты благополучно выносил на крутящуюся сцену два высоких табурета, им же сколоченных, и вовремя исчезал. Но сегодня он замешкался, потому что обнаружил, что обронил трехрублевку, на которую в перерыв хотел сводить Толика в буфет.

Морского царя играл все тот же Пышнограев, который, конечно, актером был слабеньким, но поозорничать на сцене любил, кулебякой его не корми, дай прилюдно на сцене какую-нибудь проделку затеять, а тут она сама по себе устроилась. Увидел он ползающего по полу Аношкина в синем халате, вначале растерялся, а потом обрадованно говорит:

— Ага, вот и утопленничек у нас новый объявился!

Берендеич понимает, что со сцены ему теперь не улизнуть, смотрит одним глазом на Нептуна, другим на Толика: видит, тот застыл, аж не моргает.

А Пышнограев продолжает куражиться:

— Иди-ка сюда, покажи, что там это у тебя в руках? Подношение для морского царя? Ну-ка давай сюда! — раз, и выхватил трешку!

— Отдай, отдай! — бормочет Иван Прокопьевич, тянет руку, а Пышнограев лишь посмеивается. Да еще стащил с одного подданного маску и на Берендеича с размаху нацепил.

Тут из первого ряда раздался крик:

— А ну, чудище морское, поганое, не обижай папку!

Смутился самодержец, понял, что палку перегнул и объявил поданным, что утопленник, оказывается, еще живой, и нечего ему промеж них, морских жителей, делать! Он даже в порыве щедрости наградил Берендеича шубой с царского плеча, за которую ввиду отсутствия у рыб меха, сошла его мантия, перекрашенная из старой армейской плащ-палатки.

— А ну, русалки, водяные, сомы речные, страшилища разливные, держите этого горемыку, гостя незваного, кидайте обратно на сушу, к людям земным!

Тут вся морская челядь схватила Берендеича, уложила его в наградную накидку и собрались на счет «три» выбросить за кулисы. На счет раз он даже взлетел в воздух, но после второго подскока «шуба» дала дуба, то есть треснула, и Берендеич оказался на полу сцены.

Пришлось по царскому указу мне, «подводному Коню-горбуню», как высокопарно выразился Нептун, брать на себя почетную миссию доставки Ивана Прокопьевича к людям. Подсадили беднягу мне на спину, я и поскакал к выходу через весь зрительный зал под улюлюканье байстрюков. При этом, ухитрялся деревяшками на ладонях, изображавшими копытца, для правдоподобия отбивать подобие конского аллюра.

Исчезнувшую в кармане царя морского трешку Аношкин занял у меня, поэтому в перерыве он сидел с сыном в буфете, попивая лимонад с заварными пирожными.

— Папа, ты был лучше всех! — говорил ему Толик. — Даже лучше Садко, лучше клоуна в цирке! Ты — как космонавт полетел! Тебе больше всех хлопали!

…Зная Ивана Прокопьевича, я легко могу нафантазировать, что было потом.

Доставив сына домой, он скорым шагом пошел на вокзал, торопясь на дневную электричку, по дороге успел забежать в магазин, купить хлеба, сушек в пакете и никому не нужный полураздавленный творожный сырок.

В вагоне он сел на свободное место, снял засаленный берет, обнажив большую лысину с пересекавшим ее рубцом — кое-как заштопанным шрамом, пригладил редкие волоски на затылке и висках.

Электричка не спеша покатила по окрестностям, потихоньку собирая людей. Невесть для чего Берендеич стал рассказывать безучастному бородато-очкастому пассажиру напротив о том, как надо прыгать на батуте. На полустанке «шестьсот четвертый километр» бородатые очки вышли.

— Ну вот тебе и сикстин хандрид! — расстроенно вспомнил Иван Прокопьевич оставшиеся со школы слова, опустил голову, задумался, а потом незаметно для себя задремал.

В электричке ему всегда снился один и тот же сон. О том, что где-то в другой стороне лежит большая узловая станция, от которой в четыре стороны разбегаются дороги — одна к северным холодным морям, другая — к теплым южным, налево — в солнечные фруктовые края, направо — к Волге и Уральским горам. Где-то там его ждет девушка, которая работает на зефирной фабрике и пахнет клубникой и ванилью. И они обязательно поедут с ней вместе, а не так как получилось: ей в другую сторону…

…Берендеич стал клонить голову на соседа. Тот недовольно дернул плечом, Аношкин проснулся, поднял мутные глаза, но не узнал родной перрон. Хотя ни одна нога иностранного подданного никогда не ступала на эту землю, в окошке уплывало название, написанное латинскими буквами «Anoshkino»: железная дорога во время московской Олимпиады принимала транзитных иностранных болельщиков, которые зачем-то должны были знать, в какой точке бескрайней России они находятся в данный момент времени.

Иван Прокопьевич не разобрал эти письмена и снова задремал.

— Эй! — бесцеремонно толкнули его в бок. — Просыпайся!

Он поднял голову. Перед ним стояла тетка в синем плаще контролера.

— Билетик! — требовательно сказала она.

Берендеич достал из кармана смятый бумажный клочок.

— Эге! Тебе до Аношкина, а сам на Узловую едешь!

— А что, уже проехали? — забеспокоился Берендеич.

— Сейчас Дикое будет! — засмеялась контролерша. — Беги, может успеешь.

Иван Прокопьевич поднялся и под равнодушными взглядами пошел по проходу, а перед раздвижной дверью неожиданно громко запел: «Ух ты, ах ты, все мы — космонавты! На своей работе завсегда в полете!..»

В тамбуре он дождался остановки и вышел, забыв про сон, и думая о том, как через час дойдет домой, запустит в дом кота-гуляку, положит ему в миску деликатесный помятый творог, поставит на плиту позавчерашний борщ, а вечером попьет чаю с сушками, ляжет под теплое ватное одеяло и будет перед сном, не спеша, в подробностях вспоминать сегодняшний день.

 

ФЕЛЬДМАРШАЛ ВАЛЕРА

 

Среди многочисленных представителей нашего великодушного и простосердечного народа иногда встречается один тип, столкновение с которым вызывает замешательство и оторопь, сравнимые с неожиданным лицезрением медведя в соседском малиннике. Природа наделила таких людей неисчерпаемой энергией. Им, казалось, на роду написано быть фельдмаршалами или диктаторами, возглавлять конкистадоров, переходить вброд Гиндукуш или распахивать Калахари. Нет-нет, дорогие мои, я осведомлен, что Гиндукуш — горы, а Калахари — пустыня, просто воле этих людей подвластны любые свершения. Однако ветреная плутовка-судьба, наверное, в насмешку заставила их заниматься прозаическими делами, вроде выращивания капусты или разведения кроликов.

Да вот взять хотя бы историю, случившуюся позапрошлым летом, когда, начитавшись позднего Антона Павловича и раннего Алексея Максимовича, я возмечтал окунуться с головой в жизнь дачников, то есть провести лето в отвлеченных размышлениях, вечных чаепитиях и бесцельных прогулках в светлом льняном костюме и шляпе канотье по тенистым аллеям и заливным лугам, украшенным стогами и косарями.

Прослышав об этих грезах, тетка Лукерья сделала роскошное предложение: вспомнить еще и Льва Николаевича, если конкретнее — пожить на ее заброшенной даче в садовом товариществе «Гуманист», принадлежащему, как вы догадались, местной прослойке интеллигенции, заодно придать участку ухоженный вид, то есть поправить забор, скосить траву, спилить засохшие вишни.

Вскоре, прослышав о моем просвещенном времяпрепровождении, по вечерам пригородными поездами стали прибывать друзья, которые в соответствии с культурными традициями прошлых веков, рефлексируя, пили чай на веранде, вели высокоумные беседы о грядках и бороздах отечественной словесности, а также мироустройства в целом. Как говорится, от Шаганэ до шардоне. Один раз даже попытались разжечь старый самовар, но потом в силу беспомощности и отсутствия навыков пользования сапогом, все-таки включили электрочайник. Впрочем, это дало всплеск новой дискуссии о соотношении древнеархаики и неомодерники в мировоззрении современника, вывод, естественно, был сделан о необходимости достижения равновесия и всеобщей гармонии.

Наутро после пробуждения обнаружилось, что свет, то есть электроток на даче исчез. Размышляя о глубокой эвентуальной, полисинтагматической и лаже пиктографической связи освещения с просвещением, я пошел по окрестностям в поисках монтера. По моему представлению, его должны были отличать комбинезон, моток провода на плече и пассатижи в руках. Никого похожего не наблюдалось. Соседи, оторвавшись от леек и тяпок, с радостно-облегченным сочувствием уведомляли, что у них свет есть, после чего единодушно, как на выборах в Верховный Совет, отправляли к сторожу Валере и махали руками в неопределенном направлении, куда-то вдаль, быть может, даже за линию горизонта.

Вскоре я добрел до сторожки, где обитал, естественно, сторож. Он стоял к окну передом, ко мне, соответственно, задом и кого-то отчаянно ругал:

— Посмотрите на этого дармоеда! Вместо того, чтобы обеспечить должный порядок на вверенном ему объекте, он самоустранился и отдал инициативу противнику. Это привело не только к чувствительным потерям, но прежде всего — упадку морального духа, неверию в нашу несокрушимую мощь… В глаза, в глаза мне гляди, собака! Эге, да ты, случаем, не опопугаел? Ох, доведешь меня… Вот передам дело в трибунал, полетят тогда твои пендюрочки по барнаулочкам!..

В подтверждение этих слов кто-то за окном предупреждающе клацал, будто передергивал затвор трехлинейки.

Внезапно сторож обернулся и, казалось, не замечая меня, заорал в дверной проем:

— Стоять! Руки вверх! Кто такие? Куда идете?

Нарушителями оказались мои друзья, которые, не дождавшись утреннего чаю, бодрой рысью направлялись на станцию, чтобы успеть к электричке.

Валера учинил им форменный допрос, выясняя, кто они такие, зачем явились на охраняемый им объект, и не они ли на прошлой неделе умыкнули у него старую чугунную ванну. Робкие попытки взывания к правам человека и презумпции невиновности жестко пресекались тирадами о том, что он возглавляет здешнюю службу безопасности и никому не позволит бесчинствовать в столь сложное для страны время.

Пока сторож разглагольствовал, провожая ретирующихся гостей пожеланиями быстрой дороги, я смог его получше разглядеть. Это был еще не старый человек лет пятидесяти, крепкий и коренастый. Морщинистое лицо цербера напоминало гофрированный картон, каким обычно в магазинах перекладывают хрупкие предметы. Одежда относилась к модному стилю «кэжуал», то есть был он в подранном парусиновом плаще болотного цвета, а также старых туфлях на босу ногу.

— Здрасьте, — стараясь придать голосу фамильярность, решил обратить я внимание на себя.

— С дуба слазьте! — был мне ответ, не очень приветливый, но я так понимаю, привычный для хозяина.

Валера посмотрел на меня прозрачно-голубыми глазами, черты лица его заострились, морщины стали глубже, желваки заиграли.

— Это к тебе из города хиппи-гуппи наезжают, — определил он. — Ты вообще кто?

И когда я начал что-то мямлить, Валера безапелляционно определил меня «прохвессором», а затем, выяснив причину визита, огорошил сообщением, что электрик находится в больнице после операции по удалению «пендицида». Он даже доверительно поведал, что приступ случился в тот момент, когда монтер был на столбе, и только благодаря его, Валериным, энергичным действиям, «скорая» успела вовремя. Далее я выслушал пространный рассказ о том, что знания об удалении аппендицита, к сожалению, сторож имеет весьма смутные, поэтому электрику помочь прямо на месте не мог. Вот если бы у него заболел не правый бок, а горло, то он, Валера, вполне мог пригодиться, поскольку алгоритм операции по удалению гланд, вычитанный в отрывном календаре, запомнил очень хорошо: надо только получше «заморозить», а потом прихватить клещами и дернуть посильнее, чтобы «второй раз в глотку не лазить».

Вот тут бы мне и уйти, но сторож энергично заверил, что уж с такой-то пустяшной проблемой, как отсутствие света, справится враз. Приметив же легкую заминку, расценил ее как сомнение в способностях, возмутился и явно желая показать свои таланты, достал кусок провода, немного погрыз его, сцепил зубы и резким движением ошкурил. Затем с гордостью продемонстрировал оголенный алюминий, после чего спрятал огрызок в карман брюк.

— Только гардероб сменю, а то люди меня не поймут, — намекнул он на то, что мне лучше подождать на улице. Пока сторож переодевался, я осторожно заглянул за домик, чтобы выяснить, кого он так ругал, и обнаружил дремлющего пса в будке, прогонявшего назойливых мух щелканьем челюстей.

За дверью тем временем разглагольствовал Валера:

— Это ты меня вовремя застал, а то у меня на сегодня еще три контракта. Все языками чешут, будто я тут сплю, за что мне только деньги платят. А я и строитель, и МЧС, и нянька, и римский папа! Никому же ничего не нужно, только я один за весь электорат беспокоюсь, а, думаешь, это так просто?! Знаешь, какой у меня «ваторитет»?!.. Да на мне весь район держится!

Вышел сторож в точно таком же балахоне, только, похоже, недавно постиранном в синьке.

— Все починим! — бодро пообещал он. — Главное, чтобы был мир во всем мире, правильно?.. Сейчас поедем в сельпо.

— Зачем?

— Провода нужны — раз! Изоляторы — два! Изолента — три… Слушай, профессор, тебе свет нужен или нет?

Я что-то промямлил, что может быть не так все серьезно, но чужое мнение сторожа не интересовало.

Он выкатил из-за угла велосипед с таким видом, будто это был японский мотоцикл и даже сделал попытку его завести, ударив по педали. Затем опомнился и, несмотря на отчаянные протесты, все-таки заставил меня сесть на багажник сзади, объясняя, что так мы домчимся быстрее, а ждать, пока я доплетусь, он не намерен. Пришлось даже крайне неприлично растопырить ноги, чтобы не попасть сандалиями в спицы.

Каждому встречному дачнику сторож объявлял:

— Вот, прохвессора везу, надо ему свет дать. А то он чахнет, диссертацию сочинять не могет!

Мы ехали по проселочной дороге, с одной стороны которой стояла кукуруза, а с другой колосилась зерновая культура, которую опытный в аграрных делах Валера определил житом.

Затем он прибавил скорости и заорал подходящую к случаю песню про то, как он ходил с Буденным на рысях на большие дела. Я, конечно, знал, что рысь — вид конского аллюра, но у меня возникли легкие подозрения, что мой возница имел в виду некрупного лесного хищника. Уточнить возможности не представилось: вскоре сторож забыл слова и место куплетов в его голове заняли фантазии, которыми он поспешил поделиться. Явно представляя себя на месте крупного полководца, Валера старался перекричать ветер:

— В соответствии с приказом Ставки Верховного Главнокомандования… Ускоренным маршем выдвинулись вперед и под прикрытием огневого вала… Отважным броском захватили позиции противника… На его плечах ворвались в предместья и успешно овладели…

Какой поселок, провинциальный или, может быть, даже столичный город собирался захватить Валера, так и осталось неизвестным, потому что как раз в этот момент я вместе с велосипедом подпрыгнул на одной из кочек, но на багажник уже не возвратился, приземлившись прямо в дорожную пыль.

В этой непростой обстановке Валеру больше беспокоило то, что в результате аварии искривилась задняя ходовая его транспорта, теперь напоминая экспонат музея постапокалиптического искусства под названием «Багаж гуманизма на обочине цивилизации».

Мы зашли в авторемонтную мастерскую, чтобы отдать в починку велосипед, потом на почту за газетами, во все магазины и зачем-то в детский сад. По дороге Валера успел договориться о доставке ему бидона молока и его же продаже за ту же цену другому человеку, добыл кочерыжек для кроликов, направил к кому-то участкового врача, а также раздавал советы о природном земледелии, использовании самогона в борьбе со слизнями, а синей лампы, предназначенной для лечения насморка — в курино-инкубационном производстве.

Заодно, видимо, для того, чтобы я его не торопил, он вскользь, но весьма многозначительно предупреждал, что многое знает про наезжающих ко мне подозрительных «битлозов», которые водку не пьют, песни не горланят, а только постоянно о чем-то перешептываются, а значит, наверняка причастны к хищению его ценной чугунной ванны.

С происходящим меня примиряло то, что мой компаньон, похоже, действительно кумекал в электротехнике, по крайней мере, одна из дискуссий с местными была посвящена вопросам защиты от «блудящих токов», а другая — обсуждению дефицита неведомых мне «напружителей». Кроме того, я так думаю, для поднятия «ваторитета», сторож постоянно жаловался на отсутствие заземления из-за дырки в резиновом сапоге, а также пропажи с прилавков.

Валера, видимо, был хорошим человеком, потому что все встречные ему улыбались, здоровались и желали доброго пути.

— Да ты сегодня нарядный, на свидание, наверное, собрался! — подмигивали ему женщины.

— Некогда, мне еще культурку подымать, вишь, ток академику надо дать, уже сверху звонили, просили подмочь, а это, считай, второе ГОЭЛРО! — отвечал им мой каудильо.

Поскольку на отремонтированный велосипед я садиться категорически отказывался, Валера велел мне идти вперед и ждать у сторожки.

Он прикатил часа через полтора и, снимая с плеча новые черные резиновые сапоги сорок пятого размера, вначале похвалился, что добыл последние, а потом поинтересовался, есть ли у меня на даче хоть какие-нибудь инструменты. Не дожидаясь ответа, решил: «Хорошо, свои возьму».

Валера прихватил мешок с какими-то железяками, и мы бодрым шагом выступили на свершение трудового подвига.

— Проводка старая, истерлась! — с ходу определил эксперт, даже не заходя в дом.

— Истерлась? — не поверил я услышанному.

— Конечно! Второй закон Токинга в школе учил?!

Валера смотрел на меня таким уничижительным взглядом, что я не осмелился уточнить: Токинг — это имя или процесс, не говоря уже о содержании первого закона.

— Электроны ведь туды-сюды бегают! — снизошел сторож. — Тут асфальт за год расползается, а проводок — тьфу, с соломину толщиной!.. А ты что, не знал?! А еще лаурьят! Чему вас только учат?.. Будем менять!

Валера вытащил из мешка нечто, напоминающее согнутый лом или заводную рукоятку для старинного автомобиля.

— Это коловорот, — объяснил он. — Тока нет, поэтому дырки сверлить будем вручную.

Испытывая явное удовольствие от обучения, сторож ловко сделал отверстия в нескольких, похоже, наугад выбранных местах стены. Оказывается, он не был лишен поэтического дара и чувства юмора, потому что по завершении сверления выдал экспромт:

Погоди, профессор,

Станет сладким хрен!

Будет тебе токинг…

Насладившись видом моих бесплодных поисков рифмы к «хрену», Валера виртуозно завершил четверостишие:

Будет и модерн!

Удовлетворенно отметив, что древний ручной агрегат еще жужжит, сказитель Баян заставил меня не только с этим согласиться, но и попробовать инструмент в деле.

После этого, очевидно, утратив интерес, Валера велел отложить коловорот в сторону и многозначительно объявил, что сейчас будем искать в стене проводку.

— Может, она от розетки идет? — сделал я очевидное предположение.

— Это приманка для дураков! — отмахнулся он. — Не мешай! Лучше смотри и запоминай.

Валера вытащил из кармана уже известный мне огрызок провода и начал водить им туда-сюда.

— Вот здесь! — обозначил он точку посреди стены и протянул мне гвоздь. — Бей!

— Зачем!

— Бей, я тебе говорю! Вопросы потом задавать будешь!

— Как ты забиваешь?! — вскричал он, только я замахнулся молотком. — Надо шляпкой вниз! Так лучше будет держаться!

Я сморщился, закрыл один глаз и ударил по гвоздю. Незамедлительный результат в виде отвалившегося куска штукатурки расстроил бы любого, только не Валеру.

— Отлично! — восхитился он. — Видишь, сразу полдела сделали!

— Каких полдела?

— Площадку для проводки расчистили, но ею займемся потом!

— Когда потом?

— Потом, потом… Когда хвост махнет быком… Кстати, пока не забыл… Давай-ка, полезай на столб!

Я попробовал было сообщить, что ничего не понимаю, не умею и не желаю никуда лезть, тем более что он сам обещал мне все сделать

— Лезь, я говорю! Что мне тут с тобой, целый день валандаться? У меня еще три контракта на сегодня! Молоко сейчас привезут!.. Кролики до сих пор не кормлены… Да что ты так трясешься?! Просто посмотришь, подключены провода или нет!

— Вдруг током стукнет, — я не погнушался даже признанием в трусости.

— Каким током?.. Для кого я новые сапоги покупал, для себя что ли?.. Если такой нервный, я тебе заземление сделаю: проводом обвяжу. И еще для верности можешь резиновый коврик взять, я видел, он у тебя рядом с душем лежит… Да если и стукнет током, что с того?.. Не переживай, меня раз десять било, и ничего, только помолодел! Кожей новой оброс, седина исчезла напрочь, зубы новые выросли! Ха-ха! Вот кого не било током, тот закусит шлакоблоком!

— А может, ты сам слазишь? — попробовал я.

— Это что это мы на «ты» перешли? Ты че, прохвессор?! Давай лезь, минутное дело! Тебе свет нужен или мне?!

Здраво рассудив, что расстелить на столбе коврик, а тем более встать на него у меня вряд ли получится, я его брать не стал, а вот на безопасном «проводном заземлении» сторож настоял. Он обмотал меня несколько раз проволокой вокруг пояса, длинные концы которой действительно воткнул в песок. Затем я надел сапоги, на них какие-то железные штуковины, похожие на серпы, и полез на столб, стараясь не глядеть вниз.

Валера подбадривал меня снизу, описывая ситуацию, что называется, с земли:

— После часовой артподготовки мы перешли в наступление войсками фронта… Взломали оборону противника… Успешно отразили контрудары превосходящих сил… Вышли на оперативный простор, после чего бросили в прорыв свежие бронетанковые и механизированные части. Наша авиация, имея полное превосходство в воздухе… Эй, авиация, как ты там?.. Але-нормале?

На самом верху ноги в довольно великоватых сапогах затряслись, и я понял, что у меня два выхода: лететь к земле или постараться как-нибудь задержаться наверху. В общем, я благополучно застрял, будто котенок, которого мамка не научила сползать вниз.

Надо признать, что оставшийся на подстраховке Валера использовал все средства для скорейшей эвакуации: вначале энергично дергал «заземлительный провод», а когда я кое-как от него избавился, стал пытаться сбить меня подручными предметами. Устав, он прибег к тактике приманивания, призывая спуститься за «напружителями», забытыми на земле.

…«Аварийка» не скоро, но все-таки приехала. Районные электрики поднялись ввысь на люльке и спасли меня. Заодно все починили. Оказалось, в доме просто выбило пробки.

Пока я приходил в себя, лежа в тенечке, Валера утешал:

— Не переживай, вот вчера бабе Нюре тоже новую проводку делал, но у нее хоть свет был… Вначале… Начал дырку в деревянной стене пробивать, чтобы провод протянуть, а у меня только перфоратор и сверло по бетону, вот угол крыши и обвалился, вечером пойду чинить. Кстати, профессор, давай ко мне в компаньоны, а? Перекури и подходи к бабе Нюре, там тоже на столб придется лезть, ты-то у нас теперь с опытом.

…А вчера у меня от холодного кваса заболело горло. Теперь боюсь, как бы про это не прознал Валера.

 

ЛИЦЕНЗИЯ НА ДРАКОНА

 

Принимать ненужные подарки с видимым удовольствием — тоже искусство. Никита Ефимович им владел, и когда дети вручили на день рождения инкрустированный перламутром посох, шляпу с остроконечной тульей и какой-то пригласительный билет, он даже глазом не моргнул, а прилежно от всей души благодарил и восторгался. В крайнем случае, думал он, клюка пригодится в походах за грибами, чтобы разгребать листву и хвою, а в шляпе жена может загорать на даче.

И даже когда дети объяснили ему, что благодаря приглашению он сможет попасть на конвент, то есть слет, ролевиков-сказочников в каком-то Средиземье, Никита Ефимович заверил, что давно мечтал побывать на курорте в этих дальних краях.

Дети — это дочь и зять, которые были ребятами неплохими, начитанными, добрыми, но было у них одно на двоих легкое умственное завихрение: страдали они чересчур глубокими погружениями на сказочное дно, там и познакомились, а потом поженились. Себя они называли как-то чудно — то ли толкинистами, то ли толкачистами, а может, вообще — толканистрами. Одним словом, к этой категории неформальной толкающейся молодежи Никита Ефимович мог отнести себя исключительно в том плане, что был поклонником песен Валентины Толкуновой.

О приглашении именинник, разумеется, вскоре забыл, но в одно воскресное утро нежданно явились дети, подняли его с постели и почти принудительно отвезли на железнодорожный вокзал, не забыв дать в дорогу посох и шляпу.

В кассовом зале диктор то и дело объявлял:

— На первой платформе продолжается посадка на экспресс «Эльфийская стрела», поезд следует через Касторную-Авалонскую. Внимание отъезжающим, на станции Эльсинор остановочная площадка сегодня закрыта!

Сказочным экспрессом оказался обычный дизель-поезд, в будние дни развозящий по пригородным станциям рабочий люд после ночной смены, а сегодня почти пустой ввиду воскресного дня. По перрону туда-сюда бегали дети и мало чем от них отличающиеся родители — молодые люди в плащах с капюшонами, вооруженные мечами, луками, некоторые даже были в рыцарских доспехах. Девушки через одну носили длинные белые парики, подростки обрядились в камзолы и башмаки с пряжками.

В вагоне Никиту Ефимовича сразу причислили к артели волхвов, странствующих по сумеркам, скорее всего, имея в виду пыльные стекла поезда. Потом, разглядев обручальное кольцо, с уважением объяснили его владельцу, что это — амулет небывалой силы, кольцо Всевластия. По мнению Никиты Ефимовича, подлинным всевластием в их семье обладала супруга, но он решил, что со своим уставом в басурманский монастырь лезть нечего.

Поезд проследовал со всеми остановками до какого-то захудалого полустанка без имени и отчества, с номером на вывеске, будто у узника, приговоренного к отбытию здесь пожизненной дислокации. Как было объявлено, в обратном направлении рейс ожидался только в семь вечера, что практически обнуляло возможность быстрого дезертирства.

Сразу за перроном в чистом поле был разбит палаточный городок, меж шатров бродили собаки, кони и один верблюд.

Молодые люди сразу бросились фехтовать-рубиться между собой на огороженом загоне, девушки завели заунывные песнопения и хороводы, а людей посолиднее, вроде Никиты Ефимовича отправили на творческую встречу с профессором, прочитавшим интереснейшую лекцию про драконов Курской магнитной аномалии, во время которой многие слушатели с удовольствием подремали.

Потом были объявлены средневековые состязания с главным призом — лицензией на добычу дракона. Никита Ефимович сам не понял, как оказался одним из судей — Великим Седым Магом. Вначале он робел, но потом освоился, поддался общему азарту, тряс посохом и даже иногда грозил отступникам от правил честной игры самым страшным волшебным чардовством.

Соревнования начались с того, что в загон выпустили домашнюю утку, и по ней со всех сторон начали пулять из луков. В ошалелой вопящей птице мгновенно проснулась генетическая память, она вспомнила свое дикое прошлое, изо всех сил хлопая крыльями, тяжело взлетела, перемахнула через ограду, а потом рванула со всех перепонок куда глаза глядят, так ее и видели. Впрочем, на обед все равно подали жаркое из дичи, а также эль и вересковый мед производства местной пивоварни.

Еще были сражения на деревянных мечах и пластиковых лопатах для уборки снега. Состязание по переносу громадного бревна живо напомнило Никите Ефимовичу картину первого коммунистического субботника на станции Москва-Сортировочная. Гвоздем программы стал турнир конных рыцарей. Участники, для безопасности одетые в хоккейную форму, бодро трусили навстречу другу на пони, держа наперевес волшебные копья, рассыпающиеся в опилки и стружки от первого же удара.

Впрочем, победителя в схватках определить не удалось, претендентов оказалось двое. Один был рыжий здоровяк с двусторонним топором, весьма похожим на настоящий. Другой — верзила в белой черкесске и метательными ножами на груди вместо газырей.

Первый громко обзывал другого оркаганской шестеркой, а тот его в ответ — нацгульским прихвостнем. На взгляд Никиты Ефимовича, поведение молодцев было чересчур театральным, но кто эту чернокнижную шпану знает…

Дабы не доводить дело до членовредительства, встал главный судья — заместитель по политико-воспитательной работе, как послышалось, великого мага Парамона. Он объявил ничью, а лицензию на дракона — глянцевую бумагу с вязью — предложил вручить Никите Ефимовичу, как он сказал, за сивость головы, а также преданность делу чародейства и большой вклад в достижения магического хозяйства. Разумеется, о его конкретных заслугах дельное вряд ли кто-то мог сказать, включая самого арбитра, но с очевидной сивостью никто не спорил.

Натужно улыбающийся Никита Ефимович воспринимал происходящее как шутку. Он, раскланиваясь налево и направо, выслушал жидкие аплодисменты, взял бумагу, и под марш «Тролли в Тироле» проследовал в старый облезлый «УАЗ», рассчитывая в качестве награды вскоре оказаться дома.

Но вместо этого его завезли в какую-то чащобу, подвели к домику, огороженному частоколом, нажали на кнопку звонка и оставили одного.

Минуты через полторы к Никите Ефимовичу вышел небольшой лысый мужичок лет шестидесяти в калошах, джинсах и телогрейке, накинутой на голое тело. Он протянул руку и произнес слово, похожее на пароль:

— Мармыжиус.

— Что-что?

— Мармыжиус. Звать меня так.

— Что за редкое имя? — удивился Никита Ефимович и, поскольку оно ему кое-что напомнило, поинтересовался: — А к станции Мармыжи Курско-Воронежской железной дороги вы случайно не имеете отношения? Видите ли, пару раз мимо проезжал, и…

— Родовое гнездо там наше было, — хмуро сказал мужичок.

— А знаете, я догадывался! Название у станции какое-то странное, что-то с ним не все в порядке…

— Ладно, дело прошлое… Чего там у тебя?

Он взял из рук Никиты Ефимовича лицензию, повертел в руках:

— Ишь, ты! Ну, проходи.

Однако, закрыв калитку, Мармыжиус преобразился. Отбросив и до того едва заметные следы любезности, он прижал гостя к забору и, прищурив глаза, начал запугивать:

— Че сюда приперся?! Да ты знаешь, кто я?! Я — грандис антигуманус бестиус! Да я сейчас кровь тебе пущу! Сожру за один проглот! Стоит мне только пальцем щелкнуть, в дракона перевоплотиться, и пощады не жди! Проклянешь тот день, когда на свет явился!

Никита Ефимович от такого напора опешил и, между нами говоря, немного струсил, но потом догадался, что сказочная игра продолжается, скорее всего, даже под видеокамерами, и негоже пятиться ему, только что получившему высочайший манифест. Он выкатил грудь колесом и гордо заявил:

— Успокойтесь, гражданин! Между прочим, я — Великий Седой Маг из самого Средиземья!

— Да хоть из Черноземья…

Следующую тираду Никита Ефимович попытался произнести как можно более грозным голосом, впрочем, не скрывая иронии:

— Меня уполномочил сам товарищ поролон… То есть Парамон Великий! Документ — вот он, у вас в руках! Или вы собираетесь вероломно нарушить все конституции, мировые законы и уложения, включая правило упавшего бутерброда?

Мужичок сразу сник, поежился под телогрейкой, и буркнул:

— Да вижу я, вижу, что лицензия есть… Деваться некуда, пошли…

Мармыжиус привел гостя в сарай, в центре которого стояла обагренная кровью плаха с воткнутым в нее топором. Никита Ефимович ощутил тревогу и почувствовал опасность. Хозяин ударом по топорищу ловко ухватил инструмент, очистил место, встал на колени, положил голову на колоду.

— Эй, товарищ, вы чего?!

Не поднимая головы, мужичок забормотал:

— Чего-чего… Старый я! Превращаться в дракона перестал, огонь в потрохах закончился. А у тебя — лицензия… Меня, может, не сегодня-завтра в Красную книгу включат… Еще про толерантность какую-то говорят… Что ждешь, бери секиру, руби молодецкую голову, да и дело с концом!

— Ты чего, сдурел? Не буду я тебя рубить!

— Правда не будешь?

— Не буду!

Мармыжиус поднялся:

— Ну тогда пошли… Хотя нет, погоди…

Он достал из кармана телогрейки телефон, потом взял оглоблю и вручил ее Никите Ефимовичу.

— Вот, подержи… Да нет, не так, повоинственней, лицо позлобнее. Ага, хорошо… Сейчас еще раз щелкну, потом подчистим, подмажем, фотографии выйдут что надо. Заодно диплом тебе вручу. Какой-какой… победителю дракона!

— Зачем он мне?! Да не побеждал я никого!

— Чудак-человек! Как это не побеждал?! Вот именно, что победил, а потом благородно сохранил жизнь… Я ведь последний из рода Мармыжиусов…

Они зашли в дом, где хозяин достал из шкафа грамоту в роскошной деревянной резной рамке, а потом предложил:

— Давай, за знакомство!.. Заодно продезинфицируем.

Они дернули по стопке самогона, настоянного на пахучих травах.

Мармыжиус окунул в бутылку стилет, затем уколол острием палец.

— Зачем?! — попробовал ухватить его за руку Никита Ефимович.

— Без печати недействительно! — остановил его потомок рептилий, выдавил кровь и капнул на грамоту.

Они выпили еще. Никита Ефимович, икнув, высказал неодобрение:

— Ну ты, брат, и работенку себе нашел!..

— А что делать? Как говорится, завербовался в циклопы — один глаз долой…

Никита Ефимович напирал:

— А если завтра ухарь явится, который топориком махнет?

— Все равно когда-нибудь кто-нибудь к кому-нибудь придет, — философски отвечал Мармыжиус.

— И что, ты будешь просто так сидеть, очередного идиота вроде меня в гости ждать?

— Уеду! — насупившись, отвечал хозяин. — В Мармыжи уеду, на родину!..

До обратной электрички оставалось больше часа. Пьяноватый Никита Ефимович шел к станции, чувствуя умиротворение от завершающегося выходного, предвкушая удивление своих новых сподвижников и радость детей. На его указательном пальце блестел подарок — перстень с большим красным камнем, похоже, из лотка цыганской бижутерии. На телефон вскоре потоком посыпятся фотографии, самой эффектной будет та, где он, словно Самсон, раздирает рот какой-то жуткой змееподобной твари.

Тем временем за забором Мармыжиус задвинул засов и пошел в дом, потирая шрам на шее, который в последнее время что-то ныл, ведь так непросто каждый раз из-за какой-то лицензии отращивать новую голову.

 

---

Игорь Васильевич Серебряков родился в 1967 году в Воронеже. Окончил факультет журналистики Воронежского государственного университета. Работал корреспондентом областной газеты «Молодой коммунар». Публиковался в журналах «Подъём», «Петровский мост», в региональных изданиях. Живет в Воронеже.