«Я не верю печали великих разлук…»

Перешагнув и чет, и нечет,

На склоне лет свой темный бред,

Как шут шекспировский, лепечет

Эпохи пасынок — поэт.

А что другим в его причуде?

Да ничего! И свысока

Глядят на идиота люди,

Деревья, кони, облака.

Знакомый мотив, не правда ли? Такого самоощущения, столь ясно выраженного моим земляком-воронежцем, автором рецензируемой книги Львом Коськовым, не избежал, наверное, никто из замысливших покорить парнасские высоты. Конечно же, подобные строки — вовсе не поза, не обреченность, не бессильная жалоба, а всего лишь отражение того особого, одновременно и возвышенного, и неловкого, положения, которое занимает поэзия в человеческом общежитии. Без осознания этой жесткой правды, творческой и жизненной, нет преодоления, нет судьбы.

И нет пути — того самого, единственного, который один лишь может оделить обыденное существование бытийным смыслом, а поэтическую речь — стоическим мужеством, глубоким дыханием и опаляющей губы лирической дерзостью. Ведь настоящая поэзия — всегда отрицание холодящего сердце небытия, противостояние могильному холоду, несклоненность, несломленность перед тьмой и смертью. И всякий «пасынок», сумевший найти свой путь и честно пройти его до конца, имеет право надеяться, вслед за классиком: «Нет, весь я не умру…». Более того, имеет возможность сказать об этом даже по смерти — своими стихами, оставшимися с нами.

Впрочем, здесь есть один нюанс. Эпохи самонадеянны, горделивы и забывчивы, они не хотят заботятся о своих пасынках. И стихи после ухода поэта в мир горний нередко остаются на родной земле сиротами. И некому их утешить и обогреть, приветить, вывести к людям. Но так бывает не всегда. И выход книги «Мир навеки прекрасен…» — один из ярких примеров иного, куда более счастливого развития событий.

У стихов два года назад ушедшего от нас Льва Коськова есть родные и близкие — и в прямом, и в переносном смысле: редакторами-составителями книги стали жена поэта (не могу заставить себя выговорить слово «вдова») Вера Александровна Коськова и его друзья — Виктор Михайлович и Елена Филипповна Акаткины. И работа составителей, по-родственному, по-дружески основательная, дала впечатляющий результат, который наверняка удивит ценителей творчества Л. Коськова. Вот что сказано об этом в аннотации: «Ее (книги. — А.Н.) страницы не только вбирают в себя опубликованное ранее, но и открывают нового Коськова, неизвестного даже самым близким его друзьям. В архиве поэта было обнаружено более ста стихотворений, написанных в разные годы, но нигде не публиковавшихся».

Тут впору, отринув строгие условности жанра, воскликнуть совершенно по-обывательски: «Ого! Вот это номер!» И восклицания эти будут вполне оправданы. Ведь те, кто «в теме», хорошо знают, что Лев Константинович перестал печатать новые стихи очень давно, несколько десятилетий назад. Решил, что все, хватит — и как отрезал. И вот…

При жизни Коськова было издано пять сборников его стихотворений, и все они, от кассетной «Кассиопеи» (1978) до вобравшей, как казалось, «всего Коськова» «Лирики» (2005), были скромны по объему. Известный воронежский литературовед и критик Виктор Акаткин, принимавший самое тесное участие в подготовке к печати нескольких коськовских книг (составление, вступительные статьи), не раз в шутку жаловался мне на несговорчивого автора: дескать, «отмахивается», говорит, что «залежавшихся» стихов у него нет. И вот они нашлись, да еще в таком количестве! В своем не лишенном эмоций, но, как всегда, глубоко профессиональном и безупречно аргументированном послесловии Виктор Акаткин все это оценил так: «Это была поистине удивительная, неожиданная находка. Найденные стихотворения не были черновыми вариантами или отдельными строфами, они оказались вполне на уровне ранее изданных, столь же разнообразными по тематике и жанровому содержанию: лирика, сатира, эпиграммы, пародии, четырехстрочные притчи-афоризмы. Они существенно дополняют и корректируют творческий портрет Льва Коськова-поэта, выявляют необычайную широту его духовных поисков и читательских интересов, глубину мыслей и переживаний, сближающих его поэтическое творчество с русской классикой».

После таких слов хочется поскорее «нырнуть» в раздел «Из неопубликованного», не правда ли? Но не будем спешить. Открывает книгу статья воронежской поэтессы Галины Умывакиной, и уже первая строка этого неофициозного предисловия отзывается сухотой в горле: «17 января 2024 года в Воронеже на 84 году жизни после долгой изнурительной болезни тихо ушел поэт Лев Коськов…»

В статье этой, очень личной («60 лет моей жизни прошли рядом со Львом Коськовым»), есть немало подробностей мемуарно-биографического характера, которые читаются с большим интересом. Есть и суждения о друге-поэте, которые хочется цитировать. Например, это: «Никогда не стремился идти в «первых рядах», но среди многих стихотворцев и почитателей поэзии разных идеологических принципов и эстетических пристрастий его этический и творческий авторитет не подвергался сомнению». Думаю, немного найдется среди коллег-литераторов тех, кто возьмется это суждение оспорить.

После предисловия идут известные стихи Льва Коськова, которые — даже одними только своими названиями — истинным любителям и знатокам поэзии многое скажут: «В детстве нимфы нам не пели…», «Как я люблю следить метаморфозы…», «Сверкала, плавилась, дышала…», «Огромной створкой перламутра…» и т.д.

Стихи поистине классического звучания, к тому же для Воронежа литературного еще и, как теперь говорят, культовые. Такие, которым дано объединять родственные души, а то и целые поколения: на фразу-пароль «Все гораздо проще стало…» интересующийся поэзией воронежец легко и естественно откликнется отзывом: «…И вечерние снега / Не сравню я, как бывало, / С балеринами Дега». Впрочем, и пароль этот, и отзыв знают не только воронежцы…

Ну а следующий раздел книги — как раз та самая «изюминка», которую обещала нам аннотация: «Из неопубликованного». Следует сразу уточнить: из неопубликованного в книгах. В периодике некоторые стихи все же публиковались. Например, «гамлетовский» цикл. Прочел я его в студенческие годы в «Дне поэзии ВГУ», тогда он, как мне помнится, назывался «Гамлет, вариации». В книге название уточнено: «Гамлет (впечатления и вариации)». А стихи все те же — исполненные глубокого смысла, меченые коськовским личным клеймом.

На сцену пал тяжелый бархат красный,

И стало ясно: умный лицедей

Нас целый вечер мучил не напрасно

По непонятной прихоти своей.

Идут на вызов бывшие герои,

Молчит державной речи серебро…

Я горд и прям. Волочится за мною

Широкий плащ, и шпага бьет бедро.

Бежим, актер! Ждут у подъезда кони.

Скорее в путь! Погоне не догнать…

Да, я здоров, любезнейший Полоний,

И мне еще не скоро умирать.

Почему взыскательный автор не включал это стихотворение в свои книги, можно только гадать. И такого рода «вопрошания» можно множить и множить. Вот строфа из стихотворения «Читая Алексея Прасолова»:

Я вижу то сквозь грубые основы,

Что сами различить мы не смогли:

Как пролетают ангелы и совы —

И шевелятся трещины земли.

Стилистика и метафорическая размашистость здесь, конечно, не совсем характерные для Коськова (такое впечатление, что за его спиной маячит тень Юрия Кузнецова), но «схвачена» трагическая фигура поэта-земляка, как мне кажется, предельно точно — до оторопи, до мурашек.

А это уже — биографическое, глубоко личное. И сказано об этом совсем другими, но столь же емкими, задевающими сердце словами:

Мы теряем своих, круг становится уже и уже.

Смерть ли ржавой косою, иль ворон размахом косым?

И над теплою осенью веет летейскою стужей,

Облетают последние листья сырых горемычных осин.

На фоне свойственной хрестоматийным стихам поэта «венецианской лазури», гармонии и ясности дня, надежности и широкости мира «неизвестный» Коськов, оставаясь своего рода поэтическим старателем и стоиком, нередко предстает перед нами в облике «человека без кожи», каждым нервом своим чувствующим трагичность человеческого существования.

Звезду задерни занавеской,

Не то в проклятой тишине

Она своим железным блеском

До утра очи выест мне.

На фоне этих горьких строк с «ножевыми» эпитетами и следующее четверостишье отнюдь не выглядит просто аллюзией или реминисценцией, литературным отзвуком, свидетельствующим лишь о высокой общей культуре автора.

Кто мне посыпал сердце острой солью?

И кровь горит и мечется, пока,

Гонимые безумием и болью,

Летят над Эльсинором облака.

Эти четверостишья — законченные произведения, причем не одномерно-плоские, а объемные, «зримые». И не зря В. Акаткин назвал их притчами. Несколько резких и точных мазков — и безликий холст становится картиной, обретает лицо, исполненный мысли и муки взгляд, от которого невозможно оторваться…

А сколько еще находок и открытий ждет всякого читателя, которому выпадет радость открыть новую (именно так — всех смыслах) книгу Льва Коськова! Причем находки эти ждут и в жанрах, которые довольно далеко отстоят от сделавшей имя поэту тонкой лирики. Мне вот в разделе «Сатирические стихи» глянулся шутливый «Ответ Г.У.» (имя адресата, скрытое инициалами, угадать не так уж трудно):

Между нами тьмы и бездны,

Расстоянья и века,

Потому что, друг любезный,

Ты на У, а я на Ка.

Строки, что называется, «альбомные», но сколько в них изящества, легкости, согревающего дружеского чувства. Читаешь — и прямо-таки золотым пушкинским веком веет…

В заключение не могу не отметить, что книга «Мир навеки прекрасен…» замечательно, с родственным теплом и тактом составлена и оформлена, издана в твердой обложке, на хорошей бумаге. Ее «подсвечивают», делают еще более содержательной и ценной для читателей на редкость удачные, «живые», неофициозные фотографии Льва Коскова, а также автографы двух стихотворений, которые так много значат для ценителей его творчества: «Пусть, пока горит огонь…» и «Теперь, когда распахнуты страницы..». Пожалуй, к месту здесь пришлась бы и подробная библиография, но это уже задача для составителей последующих изданий, которые непременно случатся.

Почему я в этом так уверен? Пусть за меня ответит созидатель и певец «навеки прекрасного мира», русский поэт Лев Коськов:

Я не верю печали великих разлук:

Не стоит между нами — связует нас воздух крылатый,

Высоки облака, и смеется некошеный луг,

И прекрасны тела искалеченных временем статуй.

Как смугла Киммерия! Там парус, волна и скала!

Только сердцу милее размах среднерусской равнины.

Снег сверкает… Дымится дыханье… И песня щегла

Вплетена безупречно в продутые ветром вершины.

Разве такие стихи могут остаться невостребованными — и сегодня, и потом, спустя многие-многие годы?

Коськов Л. «Мир навеки прекрасен…»: Стихотворения. — Воронеж: АО «Воронежская областная типография», 2025. — 200 с.

Александр Гаврилович Нестругин родился в 1954 году в селе Скрипниково Калачеевского района Воронежской области. Окончил юридический факультет ВГУ. Публиковался в журналах «Подъём», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Роман-журнал ХХI век», «На любителя. Русский литературный журнал в Атланте» и других. Автор 11 книг поэзии и прозы. Лауреат премии «Имперская культура» им. Э. Володина, международного литературного конкурса им. А. Платонова «Умное сердце», конкурса им. С. Есенина, премии «Родная речь» журнала «Подъём». Награжден медалью В.М. Шукшина. Живет в райцентре Петропавловка Воронежской области.