ОТПУСК БЕЗ СОДЕРЖАНИЯ

Своё  65-летие  отмечает  известный  воронежский  писатель,  лауреат  многих  всероссийских  и  международных  литературных премий  Александр  Бунеев.  Поздравляя с юбилеем давнего автора «Подъёма», редакция журнала, сотрудники газеты «Мысли» (!) желают Александру Владиславовичу здоровья, новых творческих высот. Предлагаем читателям один из его новых рассказов, ярко характеризующих стиль парадоксальной прозы автора.

Это был чудесный край, где петли дверей пели, как птицы, а птицы скрипели, как несмазанные петли дверей. Много разных птиц и много разных дверей. Горлицы, воробьи, совы, удоды. Двери застекленные, резные, деревянные, покрашенные краской в несколько слоев, словно старые иконы с десятком записей по первоначальному сюжету.

Здесь можно было часами рассматривать узоры на старых обоях и расшифровывать скрытый в рисунках код, придуманный очень давно художниками на бумажных фабриках. На них были изображены стилизованные побеги бамбука: очевидно, это происходило в период дружбы нашей страны с Китаем. Мы долго пытались понять, на что похожи эти побеги, пока не осознали, что они напоминают человеческие кости – лучевые и бедренные – с утолщениями на концах и предполагаемыми сухожилиями, как их изображают, рисуя скелеты, или как они проявляются на рентгеновских снимках.

Еще была клеенка с древнеегипетскими мотивами, которой когда-то застелили стол. Ее потертость создавала иллюзию старины. Клеенка приклеилась к столешнице и порвалась на углах. Рисунки были не случайными, ткачи и ремесленники на них повторяли позы египетских богов, и фигуры их буквально источали достоинство и силу. В то время наша страна дружила с Арабской Республикой Египет, Хрущев вручал звезду Героя Насеру, строилась Асуанская ГЭС, которая, наверное, будет стоять столько же, сколько и пирамиды, неспешно размываемая водами Нила. Присутствовали и несоответствия. Коровы у египтян на рисунках были пятнистыми, как леопарды, женщина, играющая на флейте, походила на красавицу из какого-то древнеиндийского эпоса, а на голове у землепашца крепилось нечто вроде короны, живо напоминающей мигалку на крыше полицейской машины….

Мухи жужжали диатонически, как базарные торговки, комары попискивали, как старые доносчики, тайные осведомители, монотонно и чуть раздраженно, выкладывая порочащие кого-то сведения, пчелы вели свой деликатный, благородный разговор, напоминающий тон, принятый на приемах восемнадцатого века, осы набрасывались на мясо, как голодные беспризорники, шмели исполняли отрывки из классических арий оперными баритонами, шершни гудели, как стратегические бомбардировщики, неспешно летя по своим неведомым грозным маршрутам.

Если пройти тенистыми, пустынными, благоухающими ароматом роз улицами в географический центр, то можно было увидеть приземистые купеческие особняки с низкими воротами девятнадцатого века. Скромный, стесняющийся себя ампир 30-40-х годов века прошлого. Белые, редкие в наших широтах лабазы 50-х. Простую геометрию бетона и стекла 70-х. Железные киоски 90-х, со странными надписями: «Свежий воздух» и «Окна без свинца». Невнятную архитектуру нулевых. А дальше не было ничего, словно бы люди не знали, как и что строить, да и есть ли в этом смысл. Архитектурных представителей разных эпох было немного, все содержалось скромно, в порядке, ничто не лезло в глаза.

Когда-то здесь существовал трамвай, но его упразднили, а рельсы собрал на металлолом какой-то русский пионер, ко всему и всегда готовый, хорошо поднявшийся на этой операции в эпоху первоначального накопления капитала. Говорят, что потом он уехал в Великобританию, сменил красный галстук на зеленый и стал бойскаутом. В его рабочем кабинете висели портреты сэра Баден-Пауэлла и товарища Ленина в окружении детей. Они примирились в его сознании, словно идеи коммунизма и раннего христианства, ставшие автономными, притягательными и немного таинственными, испытавшие катарсис, очистившиеся в горниле социально-политических и религиозных катаклизмов, и превратившиеся в мечту, идеал и тему для размышлений, намекающую на то, что человечество имеет достойное прошлое и, возможно, светлое будущее… Но, наверное, это легенда, наподобие истории о местном предпринимателе Яше Золотове, разбившемся на «Жигулях» 99-й модели в 1993 году, на повороте, на скорости в 150 километров в час. Каждый раз рассказчики увеличивали скорость, пока она не дошла до трехсот километров, после чего «Жигули» пришлось заменить на «Порше» для достоверности.

Общественный транспорт здесь был представлен велосипедами и почему-то такси. Машины были, как и положено, зеленоглазыми и имели на боках нарисованные желтые шашечки.

Отсутствовал и интернет, и, что интересно, здесь не происходило ничего, о чем в интернете писали, говорили и о чем спорили.

Здесь существовало то, что должно было исчезнуть, но по какой-то причине не исчезло, а осталось, как трогательное напоминание о чем-то важном. А что ушло, то ушло, а значит, было ненужным. Что появится, Бог весть. Может, ничего не появится.

Мы иногда размышляли: музей это или заповедник, Божий промысел или недоразумение, тупик или дорога в неизвестность. Наши размышления и споры происходили, как правило, во время вечерних неторопливых прогулок, а в редкие дождливые дни мы сидели в прохладной комнате и придумывали, что могло происходить в этом доме за долгие годы его существования.

Люди здесь жили неспешно, в меру трудились, а некоторые странности, присущие отдельным индивидам, удивительным образом нивелировались и даже не считались чудачеством, принимались как должное. Мы побывали в огромном гараже пожилого человека, превращенном в музей с тысячами экспонатов. Здесь были древние секиры, топоры, копья, гири, самовары, швейные машинки, цепы, жернова, лопасти вертолетного винта, швартовые канаты, значки, монеты разных стран и веков, среди которых мог спрятаться бронзовый античный профиль, документы советских времен, пряжка солдатского ремня, с застрявшей в ней пулей, портреты генеральных секретарей, картина со скачущим в атаку Чапаевым, бабочки, вилки и ложки… А что было в запасниках? Хозяин шутил: это кайло Павла Корчагина, это – Стаханова, это – Солженицина. А этим ледорубом был убит Троцкий, вот подпись Меркадера… Мы просыпаемся утром, здороваемся с портретом Президента, целуемся с портретом Брежнева и приступаем к работе на огороде» На вопрос, откуда все это, он отвечал коротко: все найдено в земле. Мы подозревали, что и здесь не обходится без сборщиков металлолома, как и без сборщиков редкостей.

Бывало, что кто-то выпивал и, приходя в состояние любознательности, смешанной с агрессией, пытался понять чудеса этого мира. Он задавал вопросы. Почему столь разная судьба у людей? В чем тут секрет? Почему одни там, а другие здесь? Это серьезный вопрос, но ответа на него он, естественно, не получал. «Почему?» — кричал он. – «Почему? А?! У меня… У вас… У нас… А-а-а…» В этом «А» заключалось нечто начальное и конечное, альфа и омега, ответ и вопрос, как будто русский алфавит состоял из одной буквы…

Неспешно тек рассказ, предваряющий рюмку водки. «Вот поехали они на охоту, с женами, с детьми. Но забыли ружья. Приехали, сели, выпили. Жены говорят: дайте нам хоть по разу стрельнуть. Полезли в багажник, а ружей нет. Вот и не пристрелили никого. Так что правильно говорит Герда Тумблер: чем больше водки, тем целее природа»…

Цветы и птицы жили сами по себе. Люди всегда подсознательно пытались создать вокруг себя некое подобие рая, как они его понимали и представляли. Это желание лучшей доли, несбыточная, непонятная и неопределенная мечта заставляла их сажать розы и другие цветы, заводить красивых петухов и задумчиво вслушиваться в крики горлиц. Это было самое красивое, что нам довелось увидеть здесь: цветы, птицы, висящие на ветках фрукты и ягоды, словно некий бог решил нарядить деревья вишнями, персиками, орехами, шелковицей.

В одном саду мы увидели дорожки, ограниченные вкопанными донышками вверх пустыми бутылками белого и зеленого стекла. Какие в них когда-то плескались вина, узнать было уже невозможно: этикетки давно отклеились и растворились в земле. Дорожек было много; мы насчитали 1146 бутылок. Подумали о том, выпил ли хозяин все это сам или с ним делились стеклотарой соседи, зная о его увлечении? Если бы их можно было сдать в прежние времена по двадцать копеек, набралась бы приличная сумма, зарплата кандидата наук. Сколько они стоят сейчас, мы не знали, да и принимают ли их вообще? Но если рублей по десять, вышло бы тоже неплохо. Но здесь, в земле, бутылки выглядели удивительно гармонично, тревожить их не хотелось. Они напоминали о жизни ушедших людей, гораздо более зримо, чем построенные ими дома, посаженные деревья или проложенные асфальтовые дороги. Впрочем, что удивительного? Кто-то, где-то и когда-то выстроил из бутылок жилой дом. Причем, из полных, расположенных под наклоном, так что, открыв пробку, можно было продегустировать напиток…

Мы встретили человека средних лет, медленно бредущего под солнцем по дороге. На нем была футболка с изображением мухи и странной надписью на английском языке: The bird of Maine. После долгих раздумий, ассоциаций и воспоминаний об американской классике, мы перевели эту фразу, как «Птица штата Мен». Такой незамысловатый штатовский юмор на впалой груди, июньским вечером, под деревом, усыпанным созревающими абрикосами. Пожалуй, с натяжкой можно было назвать муху птицей этого места, тихого маленького городка, изобильного, низкого, светлого, не нуждающегося ни в чем. Абсолютно ни в чем, а уж тем более в нас. Он принял нас равнодушно, как море, с неслышным вздохом, спрятанным в шелесте листвы.

Здесь было мало музыки. Старушка, в доме напротив, слушала тоскливые песни про дочь графа и садовника, воспылавшего к ней неземной страстью, поплатившегося свободой за свою любовь, бредущего в кандалах по пыльной дороге и рассказывающего свою горестную историю конвоиру. Иногда казалось, что старушка и была дочерью этого жестокого графа. Мы не могли определить источник звука: то ли это был граммофон, то ли магнитофон, то ли радио русского шансона. А может, кто-то пел живым голосом, к примеру, вовсе не умерший, а тайно приехавший сюда и оставшийся здесь навеки Аркадий Дмитриевич Звездин. Поэтому и дом всегда был заперт, ставни закрыты, и замок калитки покрылся ржавчиной… Поздним вечером, у разведенного во дворе костра, цыганская семья слушала песни: «Я кайфую, мне все по барабану, беру от жизни все, что по карману…» Приблизительно так. Слушали цыгане, исполняли армянские певцы и странная, замкнутая в песне древняя тоска, сообщала голосу некую неискренность, словно певец хотел сказать совершенно другое, но не решался… Иногда мы слышали обрывки невнятного рэпа, уносимые ветром либо к морю, либо в ковыльные степи. Как-то до нас донеслась старая мелодия со словами «из-за вас, моя черешня, ссорюсь я с приятелем…»  Но если ты шел по тротуару и на уровне головы висели разноцветные гроздья черешен, лезущие в рот, то смысл  строчки становился странным. Но вовремя вспоминалось, что песня эта о неразделенной любви. А здесь не было романтических мест для любви, ведь любовь требует богатого рельефа: гор, оврагов, лесных полян, морских скал. Она карабкается вверх и спускается вниз, в небеса, в преисподнюю, в лишенные кислорода выси и пропитанный каменным запахом воздух пещер. Здесь все ровно, здесь нет препятствий, необходимых любви. Здесь она проста и естественна, как воздух, как кроны деревьев, как крик петуха, как рябь на мелководье. Она так же подчиняется физическим законам, как и эта рябь. Она ничего не опровергает. Может, это что-то другое, а не любовь?

Что-то надо было делать, работать руками. И мы натягивали проволоку, по которой будет виться виноград, потом, когда мы уже уйдем. Вряд ли кто-то вспомнит, что это ты создавал для винограда опору, кроме будущих лоз и гроздей. Надо смотреть на виноград два-три дня, не отрывая взгляд, и тогда ты увидишь, как он растет, как цепляется своими живыми усиками за любую опору, как движется к солнцу…

Случайно ли основано это место? Не знаю. Укрепление, форпост, оборона от каких-то древних, уже вымерших сил, или не вымерших, а видоизменившихся, отказавшихся от прежних диких названий. Ехали-ехали, и просыпался из мешка, притороченного к седлу, овес. Остановились. Остались надолго. В любом случае, в случайности заключалась мудрость. Проехать степь и не доехать до моря. Опять же, рядом река, как без нее. Но и река здесь не обязательна, как и музыка. Рыбы много и так, она добирается сюда как бы посуху. Когда включаешь здесь телевизор, кажется, что поймал сигнал случайно, его тут вовсе не должно быть. Разные случайности огораживают, как забор, находящуюся здесь закономерность, вспаханную, удобренную, освобожденную от сорняков, плодородную. Так бывает, ты что-то миновал, но до чего-то не добрался. Вот и живешь, с легким ощущением несбывшегося. До него подать рукой, но ты почему-то не в состоянии сделать несколько шагов. Может, в этом заключена какая-то инстинктивная, неведомая тебе справедливость. И ты начинаешь создавать то, что кажется тебе раем, и думать, что это и есть рай, который ты заслужил. Растишь цветы, слушаешь кукушку, неудачно сплевываешь вишневую косточку на белую рубашку, и она оставляет на ней красный пунктир.

Или идешь по улице и видишь табличку на стене дома, рядом с дверью: «Нотариус Петр Ключанский. Прием заявок, составление договоров и оформление пропусков».  Смешно, конечно. Но, если подумать, то не очень…

Еще несколько лет назад мы не могли представить себе, что окажемся внутри этой закономерности, станем ее частью. Мы еще не поняли, что такое людское равнодушие. Не бытовое, которое можно назвать добрым отношением. Знаете, когда люди подсказывают, советуют, сочувствуют, говорят,  как пройти туда-то, найти нужный дом, улицу, угощают огурцами и компотом. Это хорошо, но привычно, и не меняет сути существования. Нет, речь о высшем равнодушии, онтологическом, которое сродни дыханию или зрению. Оно справедливо.

— Я хочу подумать о смерти, а мне не думается, — сказала одна старушка. – Значит, она рядом. Вокруг. Уже мной стала. А мимо кладбища идешь, как мимо магазина. Все едино. Кто ж тебе бумажку эту подпишет? Ты просто поставишь всех в известность, и все. Никто ничего не оплатит тебе, ни дорогу, ни проживание.

Это она кому-то говорила на залитой солнцем улице, а мы шли мимо и слушали. Шли медленно. Я даже остановился, долго доставал зажигалку и прикуривал, хотя обычно прикуриваю на ходу. Мы хотели услышать все. А потом двинулись дальше. Я шел в шлепанцах, сбил большой палец ноги о камень и равнодушно смотрел, как капли крови падали в пыль и сворачивалась в маленькие серые шарики.

Здесь не было гостиниц, мы жили в старом доме. На кладбище, о котором говорила старушка, росли вишни и абрикосы – красные и желтые. Мы одновременно протянули руки и так же одновременно отдернули их.

— Кровь давно превратилась в вино.

— Кровь, может быть. Хотя… Съедим?

— Съедим.

Но что-то опять остановило нас, какой-то тревожный шелест в кронах деревьев, крик удода или скрип гравия под ногами.

У могилы на корточках сидел мальчик. Мы долго смотрели на него, пока не поняли, что он выбирает из песка и гравия небольшие целые скучные ракушки, привезенные сюда с морского берега. Возможно, он с детской мудростью понимал важность, а то и необходимость своего странного занятия и чувствовал пальцами их миллионнолетний возраст. Ракушка была точно такая же, в какой стояла рожденная Боттичелли Венера, но маленькая. И мальчик наверняка видел в ней маленькую Венеру и воспринимал ее, как игрушку. Нас он не заметил. Мы обошли его и двинулись дальше.

Все, о чем я рассказываю, называется просто отпуском без содержания, взятом впервые за пять или шесть лет, а может, и больше, я точно не помню.

И поезд привез нас сюда, в это закономерное место, где тоже живут люди, но словно бы нет государственных учреждений, телевидения, интернета, а есть просто жизнь.

Мы будто впервые узнали друг друга здесь, только что познакомились, хотя прожили вместе долгие годы. Вот только не знаю, догадываемся ли мы о том, что нас ждет впереди. Вроде бы догадываемся, но в тоже время теряемся и не хотим верить этим догадкам. Не знаю, повезет ли нас поезд обратно. Долгожданный отпуск может продлиться, хотя никто, как говорила безвестная старушка, не будет оплачивать ни дорогу, ни проживание.

Кто такие мы? Неважно. Мы, я, они – уже нет никакой разницы.

Здесь все хорошо, только вот Большая Медведица расположена в небе как-то слишком вертикально. Содержимое вылилось, ее ковш уже пуст, может быть, в нем задержалось несколько капель, не больше. И он висит, слегка покачиваясь, словно на гвозде, вбитом кем-то в черные доски Космоса.

Александр Бунеев