Много туч собралось над страной —

Разминуться не вышло с войной.

Много бед опустилось на плечи…

Не спасут разговоры и речи.

И тогда ты встаешь во весь рост,

Весь — от мозга костей и до звезд —

За Россию! За правду народа!

В этом воля твоя и свобода!

В этом сила твоя и твой дар!

Это ты взял вчера Часов Яр!

Это ты нас к победам ведешь.

Это ты все, что надо, возьмешь!

* * *

Месяц тонет в облаках,

Поле прячется в стогах.

Мы идем тропинкой узкой —

Я тону в твоих глазах…

Н. Иванова

Родная ты моя, и я тонул

в твоих глазах, и в волосах, в ладонях…

Я это нынче в памяти вернул —

на склоне лет, на безмятежном склоне.

Оно со мной, то время, но оно

теперь не нам принадлежит, а небу.

И все, что было, — в вечности давно.

А нужно ли нам это на потребу?

Земного там не нужно ничего.

Не нужно ни для рая, ни для ада…

Хотя, быть может, что изо всего,

всего земного,

это лишь и надо.

ОСЕННИЙ СНЕГ

                                          Памяти Г.Ф.

В избе горячей глиной пахнет печка.

Я у окна сижу, дымится чай.

В окне — береза, голая, как свечка,

Летят снежинки как бы невзначай…

Пойду к реке. Летят снежинки в воду

И тают в темной, будто ночь, воде…

На кочки падают, на мост и на колоду…

В осоке снег — как в рыжей бороде.

Летят снежинки, словно наши годы.

Шел редкий снег, теперь пошел стеной.

И веет, веет таинством свободы —

Освобожденьем от судьбы земной.

* * *

Опять хотят убить Россию…

Опять немецкие полки

пойдут упорно и спесиво

вонзать в нас острые штыки,

взрывать и жечь…

Вам показалось,

что мы теперь уже слабы.

Вам это только показалось,

и вам не изменить судьбы.

Да, будут новые погосты.

И дети будут слезы лить…

Судьба у вас — идти нах Остен,

Судьба у нас — вас победить.

Как хороша определенность,

а то все ложь и болтовня…

Определенность рушит сонность,

и наступает непреклонность —

такая русская броня.

БЛАГОВЕСТИЕ

Туман плывет. Клубится между избами.

Туман сырой и вкрадчивый такой…

Наверно, сыро в гнездах под карнизами.

Туман широкой движется рекой.

Река тумана заполняет улицу —

И тонут в ней деревья и дворы.

Петух в тумане бегает, волнуется,

Тревожно пес глядит из конуры.

Кругом все стало наглухо туманное —

Исчез из вида дальний, ближний план.

И мне представилось виденье странное —

А вдруг это особенный туман?

Вселенского тумана акватория

Покроет землю всю — все и везде,

И навсегда… И кончится история.

Что станет с нами? Кто мы будем? Где?

Вдруг вот сейчас летят в тумане ангелы,

И будет — что предсказано давно…

А на столе моем лежит Евангелие —

И ждет, и ждет Пришествия оно.

* * *

Один на один с этой долгой зимой.

Один на один с непроглядною тьмой.

А где моя радость, любовь и жена?

Немного бы выпили с нею вина.

И поговорили про это, про то…

Сыграли бы в шашки, а может, в лото…

Она далеко — где божественный свет!

Она мне порой посылает привет.

Он редко доходит сюда, до земли…

Теряется где-то в небесной дали.

Три года уже без тебя я вдовец,

но верю в бессмертие наших сердец.

И это спасает, и можно терпеть —

и с вьюгой на пару свистеть или петь…

И это спасает, и это ведет…

В любую метель

и в любой гололед…

* * *

Если молодым умру,

Значит так и надо.

Будет так же поутру

Тихая прохлада…

Бог знает что мы в молодости пишем…

Я молодым не умер, слава Богу.

И верю, что дано мне было свыше

пройти довольно длинную дорогу.

Всего увидел много, пережил

и радости, и счастье, и утраты…

Уже привычно мне среди могил

ходить по кладбищам

и всматриваться в даты.

Все дни мои у Господа в горсти…

Их не продлить ни за какую плату.

Спасибо, Господи! За грешное прости.

Назначишь Ты

мою вторую дату.

* * *

Вот с этим человеком я расстанусь,

который Я и старый, и земной…

Я без него до времени останусь,

не зная, дальше будет что со мной.

Я полечу молекулой Вселенной.

Куда, зачем — узнаю лишь потом.

А он останется в могиле бренной,

где у него родное все кругом.

* * *

Дроноводы зарубили «Абрамс».

Он стоит калекою калека.

Ветер выдувает из пробоин

невесомый пепел человека.

ПОЭТЫ

Много книг, да поэтов не много.

Отойдет только время назад —

Кто-то взглянет пронзительно, строго,

И поблекнет весь этот парад.

Из томов засияют странички,

Из страниц соберутся тома,

И на строгой на той перекличке

Голосов будет мало весьма.

Так зачем свои божии искры

Рассыпает повсюду Творец?

Так зачем для дерзанья и риска

Выбирает так много сердец?

Неужели не знает, как больно

Сознавать в середине пути,

Что дерзаний одних не довольно,

Чтоб достойный успех обрести?

Сколько нас у подножья блуждает —

Нищих духом, убогих, больных, —

Каждый бьется, себя утруждая,

Чтобы выше подняться иных.

Тут закон, видно, тот же — издревний,

И нелепо искать в нем изъян.

Ради нескольких новых деревьев

Упадают мильоны семян.

Подхватил ветер искры и бросил,

И пошли по дорогам земли

Толпы новых поэтов — и просят,

Чтобы им небеса помогли.

* * *

Алмазные снега засыпали столицу.

Так редко здесь алмазные снега.

Мерцает снег, искрится, серебрится!

Сугробы снежные и снежные стога…

Как дышится привольно! Словно в поле.

В Москву пришла забытая зима —

Наш русский снег столетьями намолен,

Он засыпает парки и дома…

Алмазный снег лучится и сверкает.

Клюют синицы семечки в окне.

И мысль вдруг ниоткуда возникает,

Что надо, надо побеждать в войне!

* * *

Детишки играют в игрушки.

На город нацелены пушки.

Ракеты стоят наготове.

У войска нахмурены брови.

Враг будет повержен, конечно.

Враг будет, конечно, разбит.

Но в этой победе потешной

Никто ведь не будет убит.

Все трупы — конечно, не трупы.

Все слезы — конечно, не слезы.

Все живы, все живы и живы,

Хоть тысячу раз убивай…

А там, где уже не игрушки,

Там ушки держи на макушке.

От пульки ничтожной и малой

Там снег вдруг становится алый.

Геннадий Викторович Иванов родился в 1950 году в городе Бежецке Тверской области. Служил в армии, работал в районной газете. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Автор десяти книг стихов. Написал три книги очерков о своей малой родине «Знаменитые и известные бежечане». Лауреат нескольких литературных премий, в том числе — им. Ф. Тютчева, В. Шишкова, М. Салтыкова-Щедрина и др. Первый заместитель Ответственного секретаря Союза писателей России. Живет в Москве.

The post Один на один с этой долгой зимой first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

* * *

Когда-нибудь, из странствий дальних,

Откуда Родина видней,

Я поплыву стезей печальной

К земле измученной моей.

И, может быть, бродя вдоль борта,

Надеясь — вот она, вдали,

Пошлю ее забывших к черту,

Куда не ходят корабли.

И, может быть, забыв все это,

Лишь прохрипев: «Отчизна… Русь…»,

По праву русского поэта

Я первым к Родине прижмусь.

К РОССИИ

                 Не целый мир, но целый ад

               Тебе грозит ниспроверженьем.

Федор Тютчев, 1854 г.

Молю — не бей челом, великая Россия,

Пощады не проси — не даст пощады враг.

Пусть просят у тебя, на то ты и мессия,

Пусть вздрогнет шар земной,

когда чеканишь шаг!

Пускай шумят вдали напрасные народы,

Пусть сумрачно несут в руках кровавый меч,

Восстань из немоты, как лев, как царь природы,

Тебе ли не суметь пределы уберечь?

И пусть они твердят, что кончилась Россия,

Пусть внутренняя чернь нацелится на трон,

Вновь встанут за тебя раздетые, босые,

Оставив для себя единственный патрон…

Пусть солнце о штыки дробится величаво,

Пускай трубит поход небесная труба,

Где храбрые идут — всегда идет и слава,

Где пятятся назад — всегда ищи раба.

Так вспомни, наконец, про свой суровый норов!

Воскреснут, чтобы встать в геройский этот строй:

Кутузов и Барклай… И Жуков… И Суворов…

И Лермонтов-юнец, и Тютчев молодой.

Ты помни — с нами Бог! И этот глас небесный

Не даст хотя б на миг склонить тебе главы.

Десница тяжела, в груди отваге тесно,

И путь всего один — опять идти на Вы.

* * *

Беларусь — ты моя улыбка,

Свет серебряный для меня,

Ты — скрипачка и ты же — скрипка,

Голубиная нежность дня.

Ты — росинка, в которой небо

Раздробилось на искры слов.

Ты — и быль моя, ты — и небыль,

И — любимая, и — любовь.

Ты — печаль о заблудшем сыне,

Крест… И лик, что глядит с креста.

И молитва ты, и богиня,

И реальность ты, и мечта.

Знаю добрую, знаю злую,

Ту, что рана и оберег…

Ты прости мне любовь земную,

Неземная моя навек.

* * *

Луна… Дорога… Снег… Ирина…

Промозглая ночная тишь.

С метелью слившись воедино,

Ты оглушительно молчишь.

Как будто сказанное прежде

Враз обратилось в забытье,

И кто-то в нищенской одежде

Казнил дыхание твое…

Мне не понять немые речи,

Шагов кричащих не понять.

Легла на худенькие плечи

Тоски согбенная печать.

Белесой ночи одеяльце

Дырявит ветер-суховей.

Порыв, другой… Застыли пальцы

У тихой спутницы моей.

Дыханье сбилось беспричинно,

За пеленой не видно крыш.

Луна… Дорога… Снег… Ирина…

В ночи грохочущая тишь.

* * *

Опять в конце все было как в начале —

Мы думали о близости едва ли,

Хоть чувства накалялись, как спирали,

И обжигали взгляды, как спираль.

Но все-таки чего-то не хватало —

Для вольностей нам было воли мало,

И кольца золоченого металла

Твердили про запретную мораль.

Дыхание не делалось ровнее…

Я все старался выглядеть умнее…

Твой медальон, мерцающий на шее,

Загадочности только добавлял.

Казалось мне, что в этом медальоне

Таится теплота твоей ладони,

И что ладонь твоя меня не тронет,

Пока на шее бдительный металл.

Ты с придыханьем что-то говорила…

Так было хорошо, так сладко было,

Что забывался этот быт постылый,

И что часы показывают семь…

А это значит, что прощаться скоро,

Что о любви не вышло разговора —

Наговорили чувственного вздора,

О близости не думая совсем.

И что осталось в памяти бессонной?

Наивный взгляд очей твоих бездонных,

Нагих деревьев шепот заоконный

Да в чайнике остывшая вода.

Прощальный жест…В трубе метель завыла,

Все в жизни снова сделалось немило.

Но, если это все не близость было,

То я не знаю, что это тогда.

* * *

               Я царь, — я раб, — я червь, — я Бог!

Гавриил Державин

Мне дал Господь немного чуда —

Уменье видеть через мрак

И понимать — кто здесь Иуда,

Кто мимо шел, кто просто так…

Мне дал Господь такое зренье,

Что вижу вовсе без прикрас

И это «чудное мгновенье»,

И лживость восхищенных глаз.

Неужто мне и вправду зрится

То, что случится, если я

Не закричу, что так случится

В момент кромешный бытия?..

И что, коль вовсе не ликуя,

Всей сутью презирая гнусь,

Вдруг рассмотреть себя смогу я —

И черной гнуси ужаснусь?..

* * *

Есть два мгновенья… И в одно

их смешивать не надо,

Тогда над миром не взойдет вселенская заря,

Когда на склоне января —

ни шепота, ни взгляда,

Лишь это старое кино, просмотренное зря.

Есть два касания… В одном —

наив и трепетатье,

Когда еще не выдал взгляд туманные мечты.

В другом стремление одно —

ускорить расставанье,

В момент разрушить или сжечь последние мосты…

Касанье рук, холодный взгляд,

шальное дуновенье,

Порыв на новую сменить все ту же суету…

Все остальное — третий миг,

мгновенное мгновенье,

Когда шагаешь из кино к сожженному мосту.

* * *

Вдаль кто-то растерянно брел с фонарем,

Дрожал в темноте осторожный фонарь.

А мы пробирались по тропке вдвоем —

Наощупь искали дорогу, как встарь.

И то, что тропою казалось вчера,

Во тьме превратилось в колючую жуть.

И не было в сумке у нас топора,

И было нельзя нам назад повернуть.

А кто-то отчаянный брел с фонарем,

Но нам в темноте посветить не хотел.

Лишь громко запел на зверином, своем,

О том, что камыш темной ночью шумел…

И было обидно нам шарить впотьмах

Дорогу, с собою не взяв фонаря.

И спичка сгорела, не пепел, а прах

Оставив на пальцах, закопченных зря.

А кто-то по кругу блуждал с фонарем,

Но мы повторяли: «Неправда, шалишь!

Во тьме все равно мы дорогу найдем,

А ты себе пой про шумевший камыш…»

Что дальше — забылось… То ль дымную гарь

Заметили издали и помогли…

То ль в сумке на дне отыскался фонарь…

То ль просто синицы полнеба зажгли…

Анатолий Юрьевич Аврутин родился в 1948 году в Минске. Окончил Белорусский государственный университет. Главный редактор журнала «Новая Немига литературная». Автор свыше 30 книг поэзии, прозы и переводов, изданных в Беларуси, России, Германии и Канаде. Лауреат Национальной литературной премии Беларуси, Большой литературной премии России, международных премий им. М. Лермонтова, им. М. Цветаевой и многих других. Двукратный обладатель «Золотого Витязя». Указами Президента Беларуси награжден орденом Франциска Скорины и одноименной медалью. Живет в Минске.

The post По праву русского поэта first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

В недалеком от Воронежа селе Углянец, в корневине его, близко от церкви — необычный памятник, большой брус кирпичной стены с черно-мраморными досками. На одной: «…Родился и вырос я в деревне… языку русскому научили меня углянские мужики, а любви к природе — дивные сады и леса углянские…» На другой, с обозначением деятельности Владимира Александровича Кораблинова (писатель, художник, краевед, публицист) и датами жизни (1906 — 1989), слова: «Мемориальная доска установлена 31.07.2016 года на фрагменте родового дома В.А. Кораблинова. Писателю от благодарных односельчан».

Малословная мемориальная доска есть и в Воронеже, можно сказать, в центре города, на доме №16 по улице Комиссаржевской: «Здесь с 1960 по 1989 год жил писатель Владимир Александрович Кораблинов».

И наконец, пишущему эти строки во сне однажды явилась-увиделась еще одна мемориальная доска. В ночи, уличными фонарями не рассеиваемой, с поразительной ясностью на стене серого четырехэтажного дома виднелась большая доска, сплошь в трещинах, узористо превращавших ее в подобие наскальной росписи, не мешавшей, правда, читать. Большой текст, выпадая из привычного жанра мемориальных досок, гласил: «Его жизнь охватывает почти весь двадцатый век. Родился и вырос близ Воронежа, в селе Углянец, в уголке лесном, заповедном. В отрочестве учился во Второй Воронежской гимназии. Искусству живописи обучался у даровитого художника Бучкури и сам рисовал отменно. Встречался с поэтом Маяковским, и тот в журнале “Новый Леф” опубликовал его поэму о декабристах. В Москве находил угол и поддержку у писателя-земляка Платонова, тогда уже обретшего признание своими “Епифанскими шлюзами”. Встречался с писателями Воронским, Пильняком, Завадовским, Новиковым-Прибоем. Поэтично рассказал о приметных вехах Воронежа — его начальных устроениях и восстаниях, Петровском корабельном строении, Гражданской войне на землях Воронежской губернии, Великой Отечественной войне средь руин воронежских. Он рассказал о знатных, славных воронежцах — духовном пастыре, историке Болховитинове, народных поэтах Кольцове и Никитине, артисте цирка Дурове, «алом всаднике», чекисте Алексеевском, художнике Бучкури. Он был очевидцем заката русской монархии и заката Советской власти…»

Удивительной была концовка нетипичного «мемориального» текста — о дважды настигнувшем наше Отечество разломном испытании. Для меня, правда, ни сама она, ни отмеченные вехи жизни писатели не были неожиданными: свидетельства об этом, поведанные Владимиром Александровичем в долгих беседах, записями хранились в доброй дюжине ученических тетрадей. Сон резко подвигнул обратиться к ним и ускорил написание «Летописца Воронежского края».

Биографические вехи

Перечитываешь «Азорские острова», автобиографическую повесть Владимира Кораблинова о детской и юношеской поре его жизни, и вновь возвращаешься на просвеченные надеждами строки — как давным-давно он, молодой и сильный, в летнюю лунную ночь, едучи из губернского града в родное село, спрыгнул невесть зачем с пригородного поезда, и бежал вдоль насыпи, и пел. «Он не думал о том, что может споткнуться и упасть под колеса или что у него ослабнут ноги и он, обессилев, не в состоянии будет снова вскочить на ступеньку вагона… Бежал человек оттого, что ощущал радость и был уверен, что никогда не умрет и ничего плохого с ним не случится…»

Углянец — село, в котором 31 июля 1906 писатель родился, — известен еще со времен Петровского корабельного строения, и о том времени рассказывал отец, человек образованный, священник в местной церкви. В доме имелась добротная библиотека, с хорошим подбором не только духовных сочинений отцов церкви, но и произведений русской и мировой классики. Мальчик рано пристрастился к чтению. С малых лет проявилась в нем тяга и к сочинению стихов, и к рисованию.

В 1915 году Владимир Кораблинов поступает во Вторую Воронежскую гимназию, но из-за военных лихолетий оставляет ее, не завершив курса. Учится в Воронежских художественных мастерских. Берет уроки у известного живописца Бучкури.

В двадцатые годы будущий писатель начинает публиковаться в местной и столичной периодике. Бывает в Москве, встречается с известными писателями. В 1927 году Маяковский, после приезда в Воронеж, печатает в «Новом ЛЕФе» отрывки из кораблиновской поэмы о декабристах. Ранние его стихи, ранние рисунки — как знаки надежды. Как обещаемая милость судьбы. Но в тридцатые годы двадцатого века вкусит и он Сибири.

В 1931 году, в апрельскую ночь, Кораблинова, художника издательства «Коммуна», арестовали и доставили во внутреннюю тюрьму ОГПУ. По 58 статье Кораблинова осудили к трем годам заключения, срок он отбывал в Сибири.

Через два года, досрочно освобожденный, он вернулся в Воронеж. Но ему то и дело приходилось менять адреса работы. Одно время было запрещено жить в родном городе. Чтобы прокормить семью, вынужден был перебраться на Волгу, где в Казани подрабатывал оформлением книг.

С сорок первого по сорок пятый военные годы, за вычетом эвакуационных месяцев, приют семье Кораблиновых дает Борисоглебск. В авиационном училище художник еженедельно выпускает «Таран» — насыщенное военной тематикой «окно сатиры».

После войны Кораблинов перебирается с семьей ближе к Воронежу. Живет в Графской. Ежедневно ездит в город, где он сначала — художник областного книжного издательства, затем — «Молодого коммунара» и «Коммуны», областных газет.

Роман «Жизнь Кольцова», изданный в 1956 году столичной «Молодой гвардией» и неоднократно затем переизданный, положил начало широкой известности автора из Воронежа. Роман был экранизирован, по нему поставили спектакль, с огромным успехом прошедший на воронежской и московской сценах.

Жизнь Кораблинова обретает житейскую и творческую устойчивость. У него статус профессионального писателя, хорошая квартира в Воронеже. Оставлена долго длившаяся газетная поденщина. Год за годом выходят в свет его книги. О выдающихся событиях на воронежской земле. О великих земляках.

О временах далеких и недавних

Токи-импульсы к написанию «Жизни Кольцова»? В послевоенном пригородном поезде всякий будний день, поутру и на ночь глядя, добирался он из Граф­ской в Воронеж и обратно. Под колоннадное мелькание мачтово вознесенных сосен заповедного Усманского бора хорошо думалось, зримые и мысленные картины, исторические вехи, имена, подчас самые неожиданные, шли прихотливой чередой. В осенний вечер, когда пригородный невесть почему надолго остановился в глубине леса, «явился» поэт-прасол — с такой очевидностью характера, песенной души, поступков и даже «подсказывающими» речами, что оставалось только сесть за письменный стол.

По рассказу Владимира Александровича выходило, что и разлив сосен с редкими свечами берез, и девушка, одиноко уходящая по тропинке в лес, и белый косяк стригунков у тиховодной речки, и далекая степь, и старинные воронежские улочки, и Гусиновский лог, и скорбный, в черного мрамора плитах уголок кольцовской семьи около Всесвятской церкви на Новомитрофановском кладбище — все это какими-то неведомыми путями несло свои токи при рождении и написании рукописи. В рассказе писателя не было и тени некоего «литературоведческого» пафоса, он был прост и поэтичен, как дорогие сердцу места.

В «Жизни Кольцова» явственно проявились особенности творческого почерка Кораблинова: интуитивное видение исторического факта и его развитие, психологически убеждающее осмысление образов и событий прошлого, зримость изображаемого времени, поэтичность. Перед нами не документалист, не хроникер, набрасывающий на тот или иной факт пеструю или серую словесную ткань, а художник, который находит реалистическую гармонию между правдой и вымыслом. Документ не выключен из художественной структуры повествования, он есть в романе, но не в чистом или беллетристически подкрашенном виде, а опосредствованно. Он живет в нем как подчиненность, как отправная точка, с которой берет разбег авторское воображение, — и, в конечном счете, как разгадка самого времени.

«Жизнь Кольцова» — одна из прелюдий к прочувствованной и пережитой теме «судьба художника» — заглавной, пожалуй, во всем творчестве Кораблинова. Начав с приметнейшей личности в богатой истории родного края, писатель создал поэтическую летопись, протяженный в веках изменчивый образ «малой родины», неотделимой от всей русской земли.

Проникновенно-сыновнее восклицание «Куда нам, детям твоим, от тебя? На твоей земле родились…» звучит первый раз в «Герасиме Кривуше», повести о восстании в Воронежской крепости. Вторично, отдаленное столетиями и страницами, — в «Горах Чижовских», повести о предвоенной и фронтовой поре Воронежа в Великую Отечественную.

Определение «летопись» по отношению к творчеству Кораблинова — разумеется, условное, применимое разве что с добавлением «художественная». Именно художественное размышление-повествование о судьбах и именах родного края в контексте родной страны от язычества до недавних времен, от крещения Руси христианским крестом до Божьего и земного наказания России революцией и мировыми войнами.

В изображении исторического прошлого — какое разнообразие интонаций, ритмик, стилевых начал, изобразительных приемов! Сказовая, народно-поэтическая мелодика «Герасима Кривуши» с фольклорной концовкой — явлением ворона, приносящего воду мертвую и живую; стилизованное под церковно-славянскую вязь письмо «Падре Ефимиуса»; публицистически-сдержанное повествование в «Горах Чижовских», перемежаемое эмоционально-насыщенными авторскими раздумьями; ироничный и без оного, легкий, под стать «цирковому» содержанию слог в «Доме веселого чародея»…

Многое в произведениях Кораблинова являет разновременные параллели, страницы о прошлом подчас совмещаются с реальностями настоящего и невольно наводят на мысль о повторяемости и злых, и добрых начал в судьбах «града и мира».

Повесть «Воронежские корабли», содержательная, событийная основа которой — Петровское корабельное строение на степной реке, расширяет реально-историческое событие до границ поистине онтологических. Здесь в известной мере означен «русский путь», вобравший в себя порыв к высокому, духовному, небесному, но и — земную неустроенность. На этом пути — свет и мрак, смирение и бунт, тихая келья и людная верфь.

Подъяремным было корабельное строение, в повести немало о том гнетущих строк. Простой люд, согнанный царевой властью из разных мест Руси, гнулся под тяжестью непосильных работ. Пластом падали люди, сморенные болезнями, голодом, холодом, — подобно древесным стволам, всюду разбросанным по верфи, срубленным понапрасну: в дело годились разве два-три из дюжины деревьев.

Кораблиновские «Воронежские корабли» и платоновские «Епифанские шлюзы» сближаются не только эпохой, темой, образом самодержца, но и авторскими позициями: народ, всегда способный различить действительное и мнимое благоустроение, смотрит на ранние Петровские опыты как на иноземные затеи, которые рано или поздно закончатся крахом. Немыслимо трудно было выдержать стране две подряд революционных, шедших сверху ломки: царь Петр Первый начал свои реформы, когда еще и полвека не прошло со времен раскола — церковных реформ патриарха Никона. Петровское радикальное преобразование Руси породило прежде всего неисчислимый чиновничий, бюрократический легион, стянувший всю страну разнообразными сетями и цепями (и поныне в этом преуспевающий). В «Воронежских кораблях» один из героев повести положение тогдашних дел оценивает примерно так же, как если бы его потомок — в начале или конце двадцатого века: «Вся наша беда от пустого начальства…» Разумеется, беда не только от него. Но и от него, сторукого — местного и столичного. А теперь еще — и мирового.

Тема художника и власти, художника и судьбы раскрывается в повести в образе деревенского паренька Васятки Ельшина. Малолетний живописец не только поленья, но и печку, и дверь на амбаре углем разрисовал — скачут кони, птицы летят, а на амбарных дверях двое стрельцов топорами секутся. Родителям его дар казался баловством. Но царь, когда Васька со своими рисунками, волею случая, оказался перед державными очами, велел его определить на учение. Царь желал бы и в своей стране собственного Рафаэля иметь. «Только и умеем, что богов на образах мазать», — походя роняет он, словно и не ведая, что православная рублевская «Троица» — высшее духовное и художественное явление и что тот же Рафаэль прежде всего именно образом своей Мадонны и славен. Драматически и убедительно воплощается в небольшой повести большая тема искусства и жизни. Не заладилось у малолетнего художника учение, да и до художественных ли упражнений, когда власть отнимает у него отца и мать, когда самому ему приходится убегать от государевых драгун? Привольно было царскому гостю, заезжему голландцу Корнелию де Бруину рисовать воронежские бугры, а когда ты на родной земле — как на чужой и враждебной? «Вспомнились листы, кои показывал ему кавалер Корнель… Мельницы, тихие воды, коровы с колокольчиками, плоды, хижа под черепицей… Кому у нас любоваться этими плодами, ландшафтами… До них ли?» Юный художник избирает путь борьбы с угнетающей народ силой. Он уходит к мятежникам. Но разбивают последних. Юный бунтарь, спасаясь от драгун, бросается в воды Курлак-реки. Его настигает пуля. «А ведь, может, второй Рафаэль был бы?» Могло статься и так… Но гибель отца и матери взывала к отмщению. Только не было на Руси традиции, чтобы словом и кистью поквитаться с гнетущей силой…

Еще одна повесть о власти и личности художественной, духовной — «Падре Ефимиус», основа которой — рассказ о воронежском периоде жизни выдающегося ученого, историографа, духовного пастыря (Евгения) Болховитинова. Но в тексте именно этого Болховитинова мы не увидим, он еще только ищет путь к себе. В повести обстоятельно описан просветительский кружок, среди первых в котором — молодой «Падре Ефимиус» (принято было в том кружке играть в итальянские псевдонимы, восторгаться французскою просвещенностью, хвалить свободы и бичевать тиранию, отдаваться «демону сочинительства»). Но перешагнул будущий ученый и духовный пастырь через все это и пришел к подлинному, и первым его деянием подлинным было создание и издание «Географического, исторического и экономического описания Воронежской губернии» — уникального труда, который вот уже два века является настольной книгой местных краеведов.

Среди самых скорбных и мужественных фамилий русской словесности — Никитин. Повествование о таком человеке, поэте и гражданине, не предполагает обостренных внешних коллизий, в этом смысле судьба Кольцова куда «беллетристичнее», она выстраивается в увлекательный сюжет. Роман «Жизнь Никитина» и написан в иной, нежели повествование о Кольцове, художественно-изобразительной манере: он — цепь психологических этюдов, сменяющих друг друга душевных состояний героя, внутреннего монолога. Зримо воспринимаешь образ: Никитин и в окружении его друзей и знакомых по «второвскому» кружку, и на постоялом дворе возле лихих извозчиков, и среди бесшабашного торгового люда, и в книжной лавке…

«Азорские острова» стоят особняком в творчестве Кораблинова и в то же время являются органической его частью, логически продолжая свиток произведений исторических. И как в судьбе города отражается судьба страны, так и через жизнь одного человека, вспоминающего автора, высвечивается эпоха — разломное и жестокое для России время первой трети двадцатого века. Правда, ощущается не то что недоговоренность, но как если бы преимущественная авторская вглядчивость в дни, картины, эпизоды, может, психологически и важные для растущего и постигающего мир мальчика и юноши, но никак не могущие отобразить великой драмы «конца истории», заменяемой «светлым будущим».

Название «Азорские острова» на первый взгляд кажется неорганичным повествованию, автор которого жил веками и образами малой родины, ее звучных старинных имен и названий. На мое замечание Владимир Александрович ответил, что у него был начальный вариант — «Лукоморье», но с таким названием уже где-то и какая-то книга существует; и добавил, что, в сущности, все на свете так или иначе повторяется. К этому мы больше не возвращались. Видимо, заморским, экзотическим названием Кораблинов отдавал дань благодарности Маяковскому, у которого есть известная мысль-строка: «Вот и жизнь проходит, / Как прошли Азорские / Острова».

Большие и даже великие писатели, перечитывая свои уже признанные широчайшей читательской аудиторией произведения, признавались, что, будь время, они бы их переписали, многое сделали иначе. Так Пушкин говорил о «Руслане и Людмиле», Леонов — о «Воре», Шолохов — о «Тихом Доне». Будь время и иные обстоятельства, наверное, немало бы переписал и Кораблинов — во всяком случае, со мною он не раз делился этим настроением.

На заходе солнца

При редкостном чутье прошлого и отменном знании его, при завидном трудолюбии и преданности своему дару главной своей книги автор «Жизни Кольцова», может быть, и не написал. Справедливее так сказать: все им созданное в совокупности и есть его главная книга. С другой стороны — так много осталось невоплощенного, не переданного страницам, а мир его души и мысли был так щедро широк и значителен, что не вмещался в созданные им книги. Нелады житейского и творческого характера (например, под цензурным оком и натиском, теряя многие страницы и главный смысл, его романное о разрушительной революции повествование «Крещение Аполлона» превратилось в «Прозрение Аполлона»), думается, не могли бы помешать созданию давно выстраданной завершающей — итоговой — книги, если б не беда со здоровьем.

Он с детства носил очки и никогда не мог похвастаться хорошим зрением. На последнем десятилетии его жизни и оно, слабое, оборвалось по нелепой случайности.

На автобусной остановке (и надо же — именно на улице Кольцовской!) Владимир Александрович попытался войти в салон автобуса, как вдруг дверь резко захлопнулась, а трость с набалдашником зацепилась в створе двери. Инстинктивно, судорожно, изо всех сил он обеими руками ухватился за крепкую, всегда выручавшую его трость, и автобус, еще не взяв разбег, с десяток метров протащил его по асфальту. Когда ему помогли подняться, он почувствовал, что почти ничего не видит — ясный день померк, и родной город предстал какими-то расплывчатыми руинами.

Для человека, который всю жизнь работал глазами — прочитал тысячи книг, проиллюстрировал десятки изданий, отретушировал горы фотографий, исписал бессчетные стопы страниц, — оборванное зрение было подобно остановке самой жизни. Без чтения, без письма было — как без воздуха. Владимир Александрович пытался писать вслепую через картонные прорези, налагаемые на чистый лист. Результат — одно расстройство. Предлагали ему диктофон. Но он напрочь отказался: ему, писателю старой традиции, необходимо было чувствовать в руке «орудие» своего труда, важен был незримый ток от сердца к перу. Не проще было и с чтением. Правда, наиболее существенное из периодики ему читали жена и сын, да и навещавщие его близкие.

Встречи отвлекали Владимира Александровича от тягостных дум. Мы проводили долгие часы в беседах. Иногда я ему читал страницы русской классики. Иногда он просил читать, не называя автора. И прослушав несколько строк, тихо и безошибочно произносил: Аксаков; или — Мельников (Печерский); или — Бунин. И обычно так же безошибочно прибавлял название читаемых повести или рассказа. Прослушивание не могло заменить прочтение своими глазами любимых страниц, однажды он сокрушенно признался: «Бунинскую строку видеть надо!»

Открытый балкон комнаты-гостиной писателя, за окнами пошумливает улица Кольцовская, пересекающая Комиссаржевскую. Притененная заоконной зеленью комната. Он знает, что на стене его большой портрет, а на другой — портрет поменьше, но он не различает, на каком из них он — сильных, зрелых лет, на каком — старик.

Теперь охотнее, чем прежде, он вспоминал свое пережитое: станции и вокзалы железных дорог, грустные и забавные эпизоды литературного быта, часто пустые, зряшные страсти на местно-литературных ристалищах.

Без явной — глазами — связи с миром это были нерадостные думы-воспоминания. Нередко у него прорывалось нечаянное и уже укорененное: «Пора, пожалуй, собираться домой!» — так старики крестьяне говорят, предчувствуя неотдаленный конец. Как всякому человеку, прожившему по совести и правде, ему, думаю, не страшны были мысли о смерти. Но, чувствовалось, его тревожило и мучило: что будет с родными? А еще — что станется с родной землей в недалеком будущем? Переломное время, и куда переломит?

Может быть, это на всю жизнь оставалось его болью и раной. Владимир Александрович рассказывал не раз, как старший его брат, молодой врач, рекрутированный белыми при отступлении из Воронежской губернии, канул на Гражданской братоубийственной. Когда белые полки генерала Май-Маевского в луганской степи под грохот красных батарей перебирались через степную речку, образовался затор, образовалась мгновенная и жестокая давка. Старшему брату сбили очки, без них он дальше своих рук не видел и замешкался, пытаясь нашарить их под ногами. Поток смял его, беспомощного… Через год очевидец, братов товарищ, вернулся и сообщил, как все было.

И каждый раз, скупо рассказывая и словно ранясь о рассказ, Владимир Александрович с горечью заканчивал этим: оборванное зрение и поток. Оборванное зрение родины, и не слепой ли и несчастный поток?

Литературное окружение

«Коли в доме есть дети, приобретайте книги, — напутствовал Владимир Александрович, когда однажды со старшим моим сыном Игорем навестил его. — Хотя бы шкаф, хотя бы книжная этажерка под домашним кровом должны быть. Пусть и не самые лучшие книги: при одном взгляде на них чем-то да воспитывают, рождают тягу к хорошему и неизвестному. Я-то помню книжный шкаф в нашем сельском доме. Там были сочинения отцов церкви, карамзинская «История государства Российского», целыми кипами журнал «Нива», русская литература девятнадцатого века. Меня воспитал отцовский книжный шкаф. Пушкин, Гоголь, Толстой — да что там перечислять: почти вся отечественная классика…

Разговорились о литературе всемирной. Тысячелетиями созидалось ее величавое здание. Бесконечная дорога из трагедийных и солнечно-радостных, реальных и фантастических событий мира и человека, запечатленных в слове. Тысячи имен пишущих, каждый из которых положил свой камешек или камень в мировой многоязыкий Дом-Храм мировой словесности. Перебрали множество имен, пока не приблизились к вершинам. Гомер, Эсхил, Софокл, Эврипид, Гораций, Вергилий, Данте, Шекспир, Сервантес, Гете, Байрон, Мериме, Флобер, Диккенс, Ибсен… И целая плеяда русских…

Владимир Александрович мог подолгу и отзывчиво рассказывать об отечественной литературе, иногда наизусть зачитывал долгие строки дорогих его сердцу и уму писателей.

Естественно, чаще всего наши беседы обращались к творчеству писателей или родившихся на воронежской земле, или же с нею породненных жизнью и строкой.

Из духовных писателей прежде других — Тихон Задонский: его богословские труды хранились в том самом домашнем шкафу, о котором Владимир Александрович нередко и благодарно вспоминал. Более того, с детства из родного Углянца был верхушечно виден в глубине Усманского бора Толшевский монастырь, где некоторое время жил на покое владыка воронежский и где будущий писатель побывал еще в раннем детстве. При наших беседах нередко вспоминалась «Вода мимотекущая» Тихона Задонского», как она вольно цитируется в бунинской «Жизни Арсеньева»: «Все пройдет, пройдет дурное, пройдет и хорошее, как сказал Тихон Задонский». Вспоминали: и что говорили о нем Гоголь, Киреевский, Успенский, Лесков, и как воспринимался он Достоевским, а воспринимался — так: «Хочу выставить во второй повести “Братьев Карамазовых” главной фигурой Тихона Задонского, конечно, под другим именем… Авось выведу величавую, положительную, святую фигуру… ничего не создам (нового), а только выставлю действительного Тихона, которого я принял в свое сердце давно с восторгом».

Тихону Задонскому и по времени, и по духу, и по служению близок Евгений (Болховитинов). Своими глазами видел он святителя, в великой скорби присутствовал на его похоронах. И позже, когда работал над «Полным описанием жизни преосвященного Тихона…», в помощниках у него оказались не только записки очевидцев, устные предания, но и собственные впечатления и переживания.

Давным-давно, поступая в Киевский университет, в юношеском потрясении разглядывал я Софийский собор, в Сретенском приделе — черное мраморное надгробие (Евгения) Болховитинова, не зная о том, что в Киеве хранится большой рукописный Болховитиновский фонд. Не мог я, разумеется, знать (подумать? предугадать?), что скоро в Воронеже о великом земляке выйдет в свет повесть «Падре Ефимиус» — серьезная веха в творчестве Кораблинова.

Неподалеку от Задонска, где завершились земные дни Тихона Задонского, где у стен Богородицкого монастыря похоронен военачальник Муравьев-Карский из выдающегося рода Муравьевых, где снимался фильм по роману Кораблинова «Жизнь Кольцова», — села Липовка и Ксизово. В селе Липовка родился православный поэт-монархист Сергей Бехтеев, стихи которого, переданные арестованной царской семье, были читаны великими княжнами Ольгой и Татьяной перед самой смертью. А уроженец села Ксизово — Эртель, широко ценимый в литературном мире, к роману которого «Гарденины» Толстой написал весьма благосклонное предисловие

В наших беседах вспоминались и Муравьев, и Эртель, и Бехтеев, а фамилия Толстого звучала едва не чаще фамилий Пушкина и Достоевского: в строке Льва Николаевича не однажды всплывает Черноземный край. Толстой бывал и в глубинке Воронежской губернии, на хуторе Ржевск — одном из имений Чертковых, и в самом Воронеже. Сохранились воспоминания о Толстом в семействе Русановых, это семейство Владимир Александрович хорошо знал.

Часто и согласно в наших беседах вставала судьба и строка Бунина: погружались в его «Суходол», «Деревню», «Жизнь Арсеньева», а однажды вспомнились его стихи, любимые обоими («Там, в полях, на погосте, / В роще старых берез / Не могилы, не кости — / Царство радостных грез».), после чего Владимир Александрович предался, видно было, выстраданному: «Там, в полях, из века в век длится крестьянская страда. В мире много благодати, ее не уничтожить даже самым могущественным дурным силам. Это особенно чувствуешь не в городе, и даже не в деревне, а именно в поле. “Гул молотилки слышен на гумне”, — помните, бунинское? Или: “Брат в запыленных сапогах / Швырнул ко мне на подоконник / Цветок, растущий на парах, / Цветок засухи — желтый донник”. Ни брата, ни запыленных сапог… Разве что засуха… Теперь это ушедшее: луна, звезды или вовсе ночь темная — и всю ночь возят снопы, чтобы до дождя управиться. Вот что давало крепость и цельность крестьянскому народу: хлеб насущный, немыслимый без поэтического и духовного».

В наших с Владимиром Александровичем беседах часто возвращались к близкому и географически Дону-батюшке; естественно, и к «Тихому Дону», автор которого учился в гимназии воронежского уездного Богучара, а Воронеж неоднократно в романе упоминается. Владимир Александрович о нашей отечественной «Илиаде» и ее авторе делился начальными впечатлениями, в которых не разуверился и позже: «Я первую книгу «Тихого Дона» прочитал в конце двадцатых в «Роман-газете». А далее впечатление — все сильнее от книги к книге. Под конец — крещендо, грохот музыки как бы вырывается из рук дирижера… и уходит в жизнь, в вечность. В те годы пресса яростно ополчалась против шолоховского романа. Кто он, главный герой Мелехов, и на кого оставляет автор его сына? Шолохов — и человек, и писатель большого мужества. Все же человек оказался слабее своего таланта-гения. Хотя — кто судья гению, кроме Господа Бога?»

Следует сказать и о писателях или людях, причастных к литературной сфере, с которыми встречался, которых знал, с иными из которых был дружен.

Григорий Недетовский — более десяти лет директор Воронежской второй гимназии, незаурядный деятель отечественных не только образования, но и литературы. Его юный Кораблинов знал как своего начальника, впрочем, недолго: в 1916 году оба по разным причинам оставили гимназию. Печатался Недетовский под псевдонимом О. Забытый, оказавшимся на долгие десятилетия печально точным. Его наиболее значительное произведение — повесть «Миражи». Исходя из нашей родственно-солидарной с писателем позиции, что без малого не бывает и великого и что поле отечественной словесности возделано не одними исполинами, в проспект книжной серии «Отчий край», издававшейся в последней четверти прошедшего века в Воронеже, был включен и сборник произведений О. Забытого, вышедший в свет также и с отрывками из повести «Миражи».

В «Азорских островах» несколько страниц посвящены встречам и поэтическим чтениям на улице Поднабережной в доме профессора и знатока отечественной поэзии Павла Леонидовича Загоровского. После вечера встречи с воронежцами в местном театре желанным гостем в доме на Поднабережной однажды стал и любимый тогдашней молодежью Маяковский, позже опубликовавший в «Новом ЛЕФе» строки поэмы молодого Кораблинова о декабристах. Несколько раз бывал там и Платонов, с которым Кораблинов встречался и прежде, в редакции «Воронежской коммуны». А уже скоро, в двадцать седьмом, Андрей Платонов звал молодого Владимира Кораблинова в сотрудники издательства «Молодая гвардия». Это издательство тогда возглавлял бывший редактор «Воронежской коммуны» Литвин-Молотов, неизменно Платонова поддерживавший и к тому времени в Краснодаре издавший платоновский поэтический сборник «Голубая глубина», а в Москве — «Епифанские шлюзы».

Редакция «Коммуны» располагалась на главной улице, из Большой Дворян­ской переименованной в Проспект Революции. На третьем этаже в большой комнате за стеклянной перегородкой жило-поживало Воронежское писательское отделение. В коридоре у писательской двери — скамья посетителей-просителей. Именно в том коридоре Владимиру Кораблинову несколько раз (коридорные встречи) выпало видеть поэта Мандельштама, отбывавшего ссылку в Воронеже. Он, по воспоминанию Владимира Александровича, хоть и небольшого роста, щупленький, но ходил взад-вперед по коридору с гордо поднятой головой, отчего иным, видимо, казался непозволительно надменным. И все приборматывал, слегка запрокинув голову вверх.

Давно знакомая Владимиру Александровичу Наталья Евгеньевна Штемпель хорошо знала Мандельштама, сохранила его «Воронежские тетради» («Воронежские стихи»), и позже, бывая у Владимира Александровича на улице Комиссаржевской, они вдвоем читали и перечитывали некоторые строки опального поэта.

Во внутренней тюрьме ОГПУ в апреле 1931 года Кораблинов оказался с сокамерниками — воронежскими знаменитостями: Введенский, недавний заведующий библиотекой Воронежского государственного университета; Путинцев, основатель литературного музея Черноземного края имени И.С. Никитина — добрейшей, улыбчивой души человек, он часами мог рассказывать о Кольцове и Никитине. Печальное сидение с краеведами тем не менее благодатно сказалось на краеведческих тяготениях Кораблинова.

Владимир Александрович не раз при наших беседах повторял, что Песков и Романовский — его особая благодарная память. Крепкие писатели, но у обоих по их дару человеческому и литературному судьба не сложилась. В тридцать седьмом Бориса Пескова обвинили во многих смертных грехах. В соответственном отчете «Молодого коммунара» Песков был назван фашистским агентом. И по Пескову, и по Романовскому состоялись соответствующие писательские собрания. Оба — до войны ошельмованные, а в войну — ушедшие на передовые, от «брони» отказались. Теперь и Песков, и Романовский, с горечью и не однажды повторял Владимир Александрович, — разве что на мемориальной доске внутри писательского здания, а так — много ли их читают, много ли издают?

До войны Задонск, недавний уездный городок на Дону, походил на чудо-городок, хотя как «Русский Иерусалим» был уже полуразрушен. Здесь Кораблинов встречался с Задонским, который начал писать раньше и в разных жанрах и который в послереволюционные времена хорошо был знаком с Платоновым, Бахметьевым, Явичем. Задонский при встречах любил повторять: «Ты находишься в святом месте».

И до войны, и после войны с разной степенью профессионального единства, товарищества и нетоварищества шло общение (радующее, а подчас и огорчающее) с писателями-воронежцами — ряд достаточно внушительный: Шубин, Прудковский, Кретова, Подобедов, Булавин, Сергеенко, Петров, Троепольский, Гончаров, Гордейчев… С Шубиным Владимир Александрович по-доброму был знаком еще с двадцатых годов — со встреч в доме Загоровского на улице Поднабережной. С Гончаровым в близворонежских деревнях выдавались совместные отдыхи на природе, в соавторстве с ним же были написаны два детективно-уголовных романа («Бардодым — король черной масти» и «Волки»). С Троепольским было общее, родственное в отношении к природе, о которой у обоих — столь чуткое, сыновнее и благодарное слово.

Как не раз вспоминал Владимир Александрович, по-разному складывалось с сотоварищами по перу (а Воронежская писательская организация в те времена являлась одной из самых больших в Союзе) — в согласии и разногласии, в спорах доброжелательных и не всегда таковых, бывало, в грубых рецензиях в его адрес и заспинных разговорах зависти. Однако все это всякий раз уходило, когда он садился за письменный стол, оставаясь один на один со своим сердцем, со своей волей и совестью.

Коммунаровское созвездие

Воронежский «Молодой коммунар», рожденный еще до войны и после войны возобновленный, — газета выдающаяся и по уровню публикаций, и по тиражу, и по именам, ныне всероссийски признанным. Первые редакторы, Домогацких, Сидельников, Стукалин, — фронтовики, Стукалин завершил фронтовой путь в Берлине. Будущий подвижник журналистского, издательского, литературного дела в стране, министр печати СССР, государственный и общественный деятель Борис Иванович Стукалин, как только возглавил молодежную газету, сразу пригласил в редакцию даровитых молодых. Владимир Александрович Кораблинов, художник редакции, стал подлинно центром притяжения. Василий Песков, Анатолий Абрамов, Алексей Прасолов, Михаил Тимошечкин, Анатолий Жигулин, сотрудники редакции и ее гости — все тянулись к нему. «Человеком-университетом» назвал его Песков в одном из очерков о начале своего журналистского пути. Благодарно и тепло вспоминает о нем (и не только как об авторитетном и опытном газетчике, тонком ценителе и знатоке литературы, человеке, обладавшем безупречным литературным вкусом и житейской мудростью) Стукалин в замечательной книге воспоминаний «Годы, дороги, лица».

Владимир Александрович любил «Молодой коммунар». Нередко в наших беседах расспрашивал меня, коммунаровца шестидесятых, о наиболее приметном в моих журналистских годах, нередко разговором-воспоминанием сам возвращался в «Молодой коммунар» послевоенных лет, и его рассказ, некоторыми эпизодами цитируемый ниже, — интересный, поучительный — был исполнен широты взгляда и неизменной благодарности.

«Первый послевоенный редактор — Домогацких. Михаил Георгиевич. Будущий “правдист”. В этом щуплом человеке выказался смелый богатырский дух. Он не боялся подавать руку помощи отверженным высокими чиновниками, подал он ее и мне. Однажды встречает меня в “Коммуне” и кратко объясняет и спрашивает: “Я назначен редактором «Молодого коммунара». Пойдете в художники? Пишите заявление!” — “Да я ж ненадежный”. — “Ну почему же? Как художник — надежный!” Через два дня приезжаю из Графской, захожу к нему в кабинет. Сидит хмурый. Оказывается, перед этим имел часовую беседу с тогдашним товарищем редактором “Коммуны”. Другой бы отступился. А Домогацких — в обком, в сектор печати. Завсектором печати жестко сказал: “Не советую!” Узнал я обо всем этом и засобирался: “Ну, я поехал”. — “Куда?” — “Да они ж не хотят”. — “Может, они мне и рисовать будут?!”

Домогацких на посту главного редактора пробыл недолго. Его сменил Сидельников. Иван Васильевич. Тоже фронтовик, оборонял Воронеж, ходил в атаки на Чижовском взгорье. Ныне писатель, одна из его книг — “Неутраченное счастье” называется — о бойце Батраченко, потерявшем на войне зрение, ставшем ученым, преподавателем в вузе. С Сидельниковым ездил в столицу, рассказывал об оформлении газеты — у нас была хорошая четвертая полоса.

В пятьдесят третьем я написал нечто вроде повести — “В заповедном лесу”. Радость авторская. Еще большая радость — надолгая, душевная, сердечная — знакомство с Борисом Ивановичем Стукалиным. В тот год он сменил на посту главного редактора молодежной газеты Ивана Васильевича Сидельникова, сколько помнится, пошедшего на повышение.

Стукалин — большой души человек, из породы тех, кого не в силах испортить большие кресла, большие посты. Где бы он ни работал — в областной “Коммуне” или центральной “Правде”, в ЦК или в должности председателя Российского Госкомиздата — всюду деятельность плодотворная и честная. А когда он стал председателем Союзного Госкомиздата — сколько классики издано при нем! Или “Библиотека всемирной литературы” в двухстах томах! Или Булгаков, Кафка, Мандельштам, прежде не печатавшиеся и “разрешенные” к печати именно Стукалиным. До войны он, сотрудник острогожской районной газеты, стал другом подававшего великие надежды поэта и публициста Василия Кубанева и помнил о нем, рано сгоревшем, всегда, и все сделал для того, чтобы об этом талантливом, безвременно ушедшем поэте узнала страна. Помог он не только мне… Василию Пескову, Алексею Прасолову, Анатолию Жигулину, Юрию Гончарову, Гавриилу Троепольскому, Егору Исаеву, Николаю Коноплину… да едва ли не каждому из серьезных земляков-литераторов.

Песков — какое счастливое сочетание дара человеческого и профессионального, журналистского. Его “Глаза ребенка” — верней, лаконичней, проникновенней трудно сказать о красоте и тревоге человечества. Его “Отечество”! — можно ли лучше словами и снимками поведать о нашей Родине?! Потомки будут воспринимать ее как благодарную поэму о Родине, одну из прекрасных книг. Только будут ли?

О чем тревога? Вы помните репортажи Пескова о полете Гагарина? И первый космонавт был во всем хорош, и слово о нем было замечательно душевным, и, казалось, столько непорушимой мощи было у страны! А теперь — какая-то трещина идет по родной земле, мы чувствуем, как она разрастается. Наверное, если бы побольше было таких людей, как названные земляки, жизнь бы развивалась разумней и отрадней. Скажем, Воротников и солидарные с ним честные служители совершенствуют государственную систему; Стукалин и его единомышленники-помощники возделывают поле культуры и литературы, горизонты образовательные, просвещенческие; а Песков… сейчас, наверное, и не найти хоть чем-то похожего журналиста, чтобы столько было в слове душевной теплоты и простоты, добра, улыбки к человеческой простительной слабости, восхищения подвигом… И какое незамутненное чувство родины!..

Тут, пожалуй, скажу вот о чем. Однажды ехал я в пригородном поезде, рядом молодой парень. Фотоаппарат “Лейка”, неказистая папка. Парень взял было открывать папку, да как-то неосторожно: из нее просыпались фотографии. Я попросил поглядеть. Сосны, птицы, олени — наш мир, подворонежский, полулесной. Снимки понравились. И я его пригласил в “Молодой коммунар” переговорить с редактором, дал адрес. Так вот Борис Иванович художественный дар молодого Пескова сразу почувствовал, увидел и дал ему стремительно расти в газете, так что через три года наш коммунаровец был приглашен на собкорство в “Комсомольскую правду”.

Помог Борис Иванович и Алеше Прасолову — стать на ноги, сделать первые и верные литературные шаги. Толкового крестьянского парня — душу поэтическую — он приметил еще в Россоши, когда редакторствовал в местной газете, напечатал его первые строки, а став редактором “Молодого коммунара”, пригласил его на свободную ставку корректора. Я приходил на работу очень рано, рисовал необходимое, скоблил фотографии, и Алеша, возвращаясь с корректорской, повадился меня встречать, и мы долгие утра сидели в пропахшей типографской краской комнатке. Я скоблил снимки, он читал стихи — иные я хвалил, другие — не хвалил. Это уже годы спустя, после тюремных его отсидок, прочитав его сильные стихи, у меня вырвется: воронежский Франсуа Вийон, определение едва ли точное, но привившееся в местной литературной среде.

Часто и подолгу бывали у меня по утрам Анатолий Жигулин и Геннадий Лутков, они тогда были не разлей-друзья, иногда читали мне стихи, написанные перед тем бессонной для обоих ночью.

По-прежнему я часто ездил в Воронежский заповедник, в пригородном меня и настиг “Кольцов” — как первая строка, как тональность, как сюжет. Поначалу то был сценарий о поэте-прасоле. Послушали братья-писатели в редакции “Молодого коммунара” по улице Чайковского, сказали: “Нудно! Но хорошая здесь проглядывает повесть для юношества”. Было это на исходе пятьдесят третьего, а в следующем году я сломал ногу, пролежал три месяца, и за эти месяцы написал первую часть романа. А весной пятьдесят пятого ответственный секретарь “молодежки” Валентин Ющенко, мой товарищ и начальник, уезжал в Москву на совещание, и я отдал ему папку с двумя частями. Через неделю из Москвы приходит от Валентина телеграмма: “Вышли данные о себе. Издательство желает заключить договор”. Вскоре присылают договор на всю книгу — на двадцать листов. А у меня их лишь пятнадцать, нет последней части. Прошу я у Стукалина отпуск, сажусь за домашний стол, и… неделю не могу придумать ни строки. Потом — пошло. Отослал и заключительную часть романа.

Летом пятьдесят шестого Стукалин был назначен редактором “Коммуны”. Естественно, и меня он пригласил в художники прежде изгнавшей меня “Коммуны”. Позже в газете была даже полностью опубликована моя повесть “Лесов таинственная сень” с моими рисунками. Проработал же в “Коммуне” я недолго. В альманахе “Литературный Воронеж” в трех номерах была напечатана “Жизнь Кольцова”, я был принят в члены Союза писателей СССР, ушел на профположение…»

Двe сильные послевоенные творческие волны выносили на гребень общественного внимания и признания воронежский «Молодой коммунар». Первая волна — при редакторстве Стукалина. В те поры забредали на коммунаровский огонек Анатолий Абрамов, Юрий Гончаров, Анатолий Жигулин, Николай Коноплин, Гавриил Троепольский, Михаил Тимошечкин, Алексей Шубин, каждый из которых позже оставил неповерхностный след в литературной жизни.

Вторая волна — когда в 1965 году «Молодой коммунар» стал крупноформатным. До того в редакции уже работали Владимир Гусев, Владислав Аникеев, Владимир Петропавловский, Анатолий Костин, Галина Абросимова, Светлана Филюшкина, Эмма Худякова, Юрий Мещерин, Валентин Семенов, Станислав Никулин — многие из них и составили редакционный костяк новоформатного издания. На переходной поре удачно влились в редакционный состав Евгений Дубровин, Вячеслав Ситников, Ян Шейхет, позже — Анатолий Морозов, Виктор Чекиров, Владимир Котенко, Леонид Коробков, Игорь Александрович, Валерий Алтунин, фотокор Саша Долманов, который погиб в двадцать лет в командировке, выполняя редакционное задание; еще позже — Пятерим Варфоломеев, Эдуард Ефремов, Виктор Перегудов, Виталий Жихарев, Владимир Новохатский, Иван Щелоков… Владимира Александровича даже на закате жизни занимали судьбы «Молодого Коммунара» и коммунаровцев, он всякий раз радовался удачным газетным выпускам, строкам новых молодых авторов.

Годами позже столичный чиновник, в Воронеже, старинным слогом изъясняясь, «посаженный на кормление», ни настоящего, ни прошлого вверенного ему края не смогший или не пожелавший узнать и понять, плохо переносивший даже малое справедливое критическое замечание о нем и его наиближайших, в ряду первых своих «деяний» принялся «улучшать» местную прессу. При нем и был закрыт «Молодой коммунар» — газета, взрастившая стольких выдающихся творческих имен.

Уроки его судьбы

В чем заключалась тайна притягательности писателя? Литературная молодежь тянулась к Личности, в которой счастливо, органично соединялось и человеческое, и писательское. Широта души и энциклопедическая глубина познаний. Искренность и естественность во всем.

В середине шестидесятых для нас, молодых литераторов, имя Владимира Александровича звучало уже как легенда. И первые встречи с писателем оставляли у каждого из молодых желание видеть его снова и снова.

Медленно, грузный, одышливый, шел он по главной улице, медленно поднимался по широкой кованой лестнице на третий этаж дореволюционного здания, где располагалась Воронежская писательская организация. И неизменно тут же образовывался живой круг. Славно, что этот интерес не был и не мог быть сугубо деловым, как ныне говорят, прагматическим (скажем, кресел редактора газеты или директора издательства Кораблинов никогда не занимал). Тянулись к человеку большой души, излучавшей нелживый свет. Доброприветливые глаза, высокий лоб, неторопливый глуховатый голос… Владимир Александрович был прекрасный и рассказчик, и собеседник. И скольким молодым было во благо всего лишь эпизодическое общение с ним!

Случается, что людей творческого начала на восходе или даже на закате, по мере воплощения их парнасова дара, настигает или увлекает демон лукавства — лукавство мысли, лукавство слова, лукавство поступка, подчас столь искусные, что не вдруг и почувствуешь. Владимир Александрович, по счастью, был далек от всего этого. Он, правда, бывал ироничен, не прочь пошутить, посмеяться, чаще — над собою. В других же — умел выделить, увидеть лучшее, что, разумеется, не мешало ему быть справедливым и требовательным, когда речь заходила о подлинном и мнимом, о жизни и слове.

И его квартира всегда была открыта знакомым и незнакомым, старым и молодым. Перебывали здесь местные, да и не только местные, литераторы, художники, издатели, учителя, студенты, старшеклассники, так или иначе приобщаясь к достоинству и несуетности, очевидными в нем. Нередкими гостями были писатели Юрий Гончаров Николай Коноплин, Алексей Прасолов, Иван Сидельников, Валентин Ющенко; позже — литераторы и литературоведы Тамара Давыденко, Виктор Кузнецов, Олег Ласунский, Светлана Шамаева. Наезжали из Москвы Михаил Домогацких, Борис Стукалин, Василий Песков, Евгений Дубровин, Анатолий Жигулин. Отмечал он из молодых Евгения Титаренко, Василия Белокрылова, Станислава Никулина, Евгения Новичихина, Ивана Евсеенко…

Так сталось, что в последние двадцать лет жизни Владимира Александровича я часто, на каждой неделе, бывал в его доме. Иногда мы приходили с художником Василием Павловичем Криворучко, в те поры вынашивая замысел создать художественно-поэтическую книгу о Воронеже. Но все откладывали на «завтра»: то не хватало собранности, то времени; к тому же, и мне, и Криворучко приходилось часто отлучаться из города. Но по приезде я первым делом старался навестить ставшую почти родной квартиру на улице Комиссаржевской.

Владимир Александрович нередко вспоминал эпизоды своей далеко не безоблачной жизни, и здесь сама безнадежность оборачивалась надеждой — так все подсвечивалось его добродушной иронией. Собеседник знал о его трудной, ломаной судьбе, и это душевное правило писателя — не сосредоточиваться на тягостном и горестном — добавляло и другому сил противостоять возможным невзгодам. Его судьбою словно бы подтверждалась известная истина: человек формируется-образуется и утверждается не только благодаря добрым обстоятельствам, но и в противостоянии дурным. Его жизнь, образ поведения словно бы свидетельствовали: настоящее всегда обретает свой час. Только не все, что заявляет о себе как настоящее, есть настоящее. Не все, что громыхает, — гром. Но истинное — даже если его оттесняют, искажают, шельмуют, запрещают — рано или поздно обретает свое подлинное значение и звучание.

Писатель вообще был чужд суеты и жажды быть на виду, горячки благоденственно устроиться. После выхода в «Молодой гвардии» романа «Жизнь Кольцова» столичные издательства обращались к Владимиру Александровичу, и несколько его книг были изданы в Москве. Дальше требовалось почаще напоминать о себе, «толкаться» в московских редакциях, но он этого не делал и не хотел делать.

Сколько знает история, да что история, сколько было на нашем веку известных, много и щедро хвалимых авторов, шумевших о добре, но внутренне черствых, холодных и даже злых, кричавших о всемирной причастности ко всем и вся, но занятых более всего своеустройством, украшением своего быта и имени. Возлетающие и опадающие, как лозунги. По счастью, у Владимира Александровича и слово и дело, слово и душа — вне разлада, душа отвечает за слово. Показательный штрих: у Кораблинова нет никаких государственных, правительственных или хотя бы «отраслевых» премий. Что ж, и у Платонова премий никаких не было. И у Булгакова — тоже. И скольких их — вовсе с прерванной строкой… Или неузнанной… Или забытой…

Благодарный Углянец

В наших беседах Кораблинов снова и снова возвращался в Углянец. Горевал, что в «Азорских островах» попытался найти верное слово о нем, да разве можно передать в слове всю поэзию ранних детских первооткрытий, когда избы — словно из старорусского далека, из тумана выплывают; или когда лес в дубах, как старинных богатырях, дремлет, инеем сказочно покрытый, когда озеро, на котором впервые пришел с отцом порыбачить, влечет такими тайнами, что их не раскрыть ни малым, ни взрослым. Рассказывал, как в начале семидесятых в последний раз вместе с писателем и соавтором нечаянных книг Юрием Даниловичем Гончаровым побывали на малой родине. В клубе долгие часы с углянскими стариками прошли за разговором о временах ближних и дальних, полных местных преданий. А клуб тот — дом, в котором Володя Кораблинов в детстве и ранней юности прожил добрый десяток лет: «мир» построил его отцу. Ему перед этим выдалась возможность перебраться на служение в Тростянку Острогожского уезда. А углянские, любя его (он был священник-бессребреник), споро взялись выстроить ему приглядное жилище (до этого была хибарка, в которой будущий писатель родился); кирпичный дом построили в тысяча девятьсот двенадцатом году, а выселили семью оттуда через двенадцать лет, когда отец перестал священнослужительствовать.

Через шестьдесят лет сын священника, погружаясь в пепел прошлого, обошел вокруг памятной покинутой церкви, но могильных плит, под которыми похоронены братья, уже было не отыскать.

Июльский день 2016 года. Углянец. Его главная пядь. Невдалеке — святой родник, из которого, по преданию, утолял жажду святитель Тихон Задонский. Совсем близко церковь. А перед глазами собравшихся — часть кирпичной стены от того дома, какой сто лет назад «миром» был построен для семьи священника Кораблинова. На кирпичной кладке слова памяти и благодарности. Множество гостей из Воронежа. И едва не весь Углянец здесь. И вовсе не дежурно-ритуальными были слова и спичи каждого из нас, присутствовавших на открытии удивительного памятника земляку, на открытии первых Кораблиновских чтений. Слова благодарности воскресителям местной памяти — духовной и материальной, имена которых по справедливости должно назвать: глава администрации поселения Углянец Надежда Александровна Захарова, заведующая Домом культуры Лариса Валентиновна Грицук, заведующая библиотекой Елена Георгиевна Каширина, уроженец и радетель прошлого и настоящего Углянца Александр Петрович Каширин… Разумеется, благодарность всему нынешнему Углянцу, его жителям, его учителям и учащимся — через их память многостолетний Углянец длит свое историческое и культурное бытие.

Забавный эпизод. Когда в ранней юности стихи начинающего поэта из Углянца появились в «Коммуне», заявился в редакцию некто с брезентовым портфелем и заявил: «Пусть Кораблинов сначала испросит разрешения у Углянской комсомольской ячейки, а там подумают, дозволить ему писать или нет». Пришлось «испрашивать дозволения» у комсомольской ячейки родного села, а руководителем ее оказался сосед священника. Он выдал юному Кораблинову разрешительную «бумагу» и весело напутствовал: «Пиши, прославляй наш Углянец, чтоб о нем знала Россия!»

Взяв в поучение и предостережение наше прошлое, обращаясь к слову и жизненному пути тех, кто это прошлое художественно отобразил (среди них — и Владимир Кораблинов), мы сполна поймем настоящее и удержимся в будущем.

ПРИТЧА ПУТИ

В детстве была у меня книга сказок,

На переплете — рисунок,

От которого веяло былинной загадочностью:

Богатырь на коне перед камнем,

На камне — надпись:

«Направо поедешь — будешь богат.

Налево поедешь — будешь женат.

Прямо поедешь — будешь убит».

Не знал я,

Что конного богатыря рисовал воронежец —

Художник и писатель Кораблинов,

Что сказки сочинила безграмотная женщина

Из подворонежского села —

Бабушка Куприяниха.

Просто я любил читать сказки,

Не задумываясь, чьи они, —

Воронежских сказительниц,

Поморских ли сказочников,

Или — из афанасьевского свода,

Собранные

На землях курских, тамбовских, орловских,

В краю Черноземном, во всей России.

Кончились сказки.

Столько воды утекло!

И где тот богатырь?

И где тот камень?

Но вечное:

Направо пойдешь. Налево пойдешь. Прямо…

Да есть же еще дороги — их у Вседержителя много!

И до самого смертного часа

Ищешь путь к добру и счастью, к Богу.

Направо пойдешь. Налево пойдешь.

Прямо идем?

ПАМЯТИ ПИСАТЕЛЯ КОРАБЛИНОВА

И снова снег великий, и снова над Россией,

И снова заметает и пуржит…

И как мне боль-тоску свою осилить-пересилить:

Мой старший друг-учитель в земле сырой лежит.

И глуховатым голосом он больше не расскажет

Про нынешний или давнишний век,

Как прежде, ни в душе своей, ни в слове их не свяжет

Усталый, многомудрый человек.

Мы долгие беседы вели вдвоем за чаем,

Беседы нас в былую Русь вели.

В его повествованье кого да не встречал я —

Давным-давно истаявших вдали…

В года свои последние он стал почти незрячий,

Но видел он, как зрячим не дано!

Как смута затевалась, курился дух бродячий,

Раскручивалось стыдное кино.

Мой старший друг-учитель, все прошлым поверяя,

Уже готовился в тот Неизбежный Дом.

И горько он воскликнул: «Ужель, земля родная,

На глум тебя, как было, и на слом?»

А снег кружил у окон охлопьями косыми,

Кружил, ему не скажешь: «Не кружись!»

И снегом покрывалась безмерная Россия,

Жестокая, прекрасная, как жизнь!

ТРАВА ПАМЯТИ

На главной улице —

Старинный, трехэтажный, с лепниной дом.

Теперь здесь банк, наверное, надолго:

Похватливо-живучее «искусство»!

А в дни давно-недавние, былые

На третьем этаже располагался

Широкошумный творческий союз.

И всякий будний день сходились здесь

На посиделки, встречи и собрания,

Поговорить и в шахматы схлестнуться.

И всякое знавал этаж подкрышный…

Не третьей стражи час — час третий пополудни.

Почтенною постукивая тростью,

Вздымался на этаж Задонский.

Степенно Троепольский восходил.

Кораблинов одышлив был в подъеме,

Воронежского края летописец.

Люфанов, словно лунь, белоголовый,

Как бы спешил к «Великому сидению».

Вверх поднимался Прасолов, а позже

О третьем этаже сурово скажет:

«Он полутемен, и тяжел, и глух…»

Уверенно и сильно шел Гордейчев,

Поэт гражданственности и державной лиры

И секретарь писательской «дружины»,

После столичных численностью третьей,

Всем было места — добрым и недобрым,

Да мир им всем — и добрым, и недобрым.

Где тот союз, и наши встречи-споры

О судьбах города, страны и мира?

Поразбрелись кто вправо, а кто влево,

Мол, путь прямой — всегда ли верный путь?

А племя пишущих растет, как на дождях,

И жанр иных — не то что человека,

Но белый свет обдать чернотной грязью,

Весь белый свет обмазать жирным дегтем.

Да что о них!

Не третьей стражи час, но третий пополудни.

Сосновый лес кладбищенский так долог,

И так желта и так суха трава.

По кладбищу иду — по граду мертвых,

О плиты ранясь… Плиты, плиты, плиты —

Кораблинов. Гордейчев. Прасолов…

Тоскою желтой жжет трава забвенья.

Но зеленеет памяти трава!

Виктор Викторович Будаков родился в 1940 году в донском селе Нижний Карабут Россошанского района Воронежской области. Окончил Воронежский государственный педагогический институт. Прозаик, поэт, эссеист. Лауреат литературных премий им. И.А. Бунина, им. А.Т. Твардовского, им. Ф.И. Тютчева, премии журнала «Подъём» «Родная речь» и др. Основатель и редактор книжной серии «Отчий край». Почетный профессор ВГПУ. Заслуженный работник культуры РФ. Почетный гражданин Россошанского района. Автор более 40 книг прозы и поэзии, 10-томного собрания сочинений. Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.

The post Жизнь и летопись first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Не буду говорить о всеобщем горе и о похоронах Сталина. Это хорошо известно. Но все ожидали, что скажет новое руководство. Оно само устало и от постоянного напряжения, и от страха, который преследовал партийных бонзов больше, чем других. Они боялись и друг друга, что выразилось в аресте Берии.

Формировалось настроение, которое писатель Илья Эренбург назвал «оттепелью». В газетах осуждался «вождизм», а от писателей требовали отказа от «лакировки действительности». Были перемены и в социально-экономической сфере. «Холодным летом» 1953 года была объявлена амнистия, которая повлекла за собой всплеск преступности.

К началу 1956 года все ждали формулировки принципов новой политики. Предстояло решить три проблемы: ослабить угрозу ядерной войны, способствовать росту благосостояния населения и предоставить людям некоторые элементы свободы, ограничив деятельности репрессивных органов. К этим мерам относились также ослабление цензуры и приоткрытие «железного занавеса». Ожидания общества было выражено в строках поэта — фронтовика Бориса Слуцкого «Эпоха зрелищ кончена. Настала эпоха хлеба…» и «Социализм был выстроен. Поселим в нем людей». Все ждали обращения к человеку. И многое уже делалось. Но противоречиво. К примеру, частичная отмена цензуры сопровождалось усилением пропаганды догматических форм марксизма в школах и вузах. Готовилась новая кампания против церкви.

Наконец, в феврале было объявлено о съезде партии. Это и был XX съезд КПСС. Отчетный доклад возглавившего партию Никиты Хрущева на открытии съезда не принес ничего нового. Основное событие состоялось в последний день. В отсутствие всех приглашенных, при гробовом молчании делегатов Хрущев произнес доклад «О культе личности Сталина».

Кто и как готовил доклад и вообще знал ли о его подготовке, до сих пор точно неизвестно. Но скоро о нем узнал весь мир. Основную заслугу его распространения приписывал себе руководитель ЦРУ США Аллен Даллес, брат государственного секретаря.

Разведка США сразу оценила значение этого выступления и в дальнейшем сделала пропаганду содержания доклада своей главной задачей. Утверждалось, что заявить о своей болезни не значит избавиться от нее. Это было так, но характер болезни совершенно изменился. У доклада сразу появились свои жертвы. Вернувшись в Прагу, скоропостижно скончался руководитель Чехословакии Климент Готвальд. Застрелился писатель Александр Фадеев…

Что же содержалось в докладе?

В нем не говорилось о том, что эпоха революции завершилась и необходимо обращение к человеку. Хрущев утверждал, что гуманная по своей сути революция была прервана кровавой диктатурой Сталина, и теперь надо найти в истории точку, куда следует вернуться.

Это не может не показаться странным. Во-первых, стали раздаваться голоса, что революция была страшна с самого начала и Сталин тут вообще ни при чем. Так думали Булгаков, Пастернак, Солженицын. Во-вторых, невозможно было отрицать, что при Сталине СССР превратился в сверхиндустриальную державу и выиграл войну. Наконец, и за победы, и за преступления вместе со Сталиным должны отвечать множество людей, включая автора доклада.

Подобно многим своим сверстникам Хрущев был убежденным коммунистом, но человеком очень плохо образованным. Он воспринял марксизм как догму и не хотел слышать ни о каких коррективах. Самым болезненным образом он воспринимал аресты своих товарищей по партии и заслужил всеобщую благодарность за освобождение многих политических заключенных. Не будем говорить о заслугах и преступлениях Сталина. Они принадлежат истории, в которой ничего нельзя изменить. Время отделит правду от вымысла, вроде глобуса, по которому Сталин будто бы руководил военными операциями. Речь идет о той интерпретации, которую получила история в докладе, сделанном Хрущевым, и ее значении для будущего. Многие люди утверждали, что Хрущев является исключением из правила, и СССР в любую минуту готов вернуться к политике репрессий. На самом деле этого не хотел никто. Ситуация изменилась, и упоминание о заслугах Сталина не означало возвращения к его политике. Как же на доклад откликнулось советское общество? За годы после революции оно существенно изменилось. Население городов очень сильно выросло. Широкие массы получали образование. В том числе высшее. Появилась многочисленная интеллигенция. Несмотря на трудности быта немало горожан жили тем, что читали книги, журналы, ходили в театр и кино, слушали классическую музыку. Каждое заметное событие в культуре и политике становилось предметом обсуждения. Такой жизнь советской интеллигенции оставалась до конца СССР. Переезд из деревни в город в послевоенное время был крайне затруднен. Для этого оставались два пути: продолжение полученного в школе образования и армия. Из числа комсомольских активистов пополнялся партийно-государственный управляющий аппарат. Вступление в партию открывало перед человеком новые пути, но было совершенно необязательным для успешной работы в науке и культуре.

Доклад Хрущева сразу обозначил противостояние поколений. Старшее поколение слишком хорошо помнило период репрессий. К нему присоединились и освобожденные политзаключенные. А на тех, кто оставался на свободе, ложилась вина за молчание. Лучшая часть среднего поколения погибла во время войны. Те, кто остался жив, были приверженцами Сталина. Хрущев им не доверял. Из-за этого начались постоянные реорганизации государственного аппарата. Хрущеву казалось, что надо призвать к власти более близких к народу провинциалов. Конечно, так называемые «сталинисты»» совсем не хотели возвращения Сталина, но им не нравилось то, что говорил и делал Хрущев. Особенное недовольство проявляли высшие военачальники и их лидер маршал Жуков. Хрущев говорил о поражениях, а не о победах.

Особое значение имела позиция студенческой молодежи, которой в скором будущем предстояло решать судьбу страны. Эти молодые люди получили хорошее образование в созданной при Сталине школьной системе и продолжали его в вузах. Перемены убедили их, что о многом, происходящем в стране, они не имели понятия. Возможность узнавать новое и говорить о нем для них ассоциировались со словом «свобода». Они хотели говорить и думать свободно. Первым ограничением свободы было обязательное усвоение марксистских истин. Другим пережитком прошлого казались речи на комсомольских собраниях.

Однако общественные изменения в странах социалистического выбора вдруг обернулись и другой стороной, приведшей к драматическим событиям. Такими были столкновения в Венгрии. Это тоже было проявлением «свободы». Но при этом центральная власть не знала, что делать и как продолжать обновление. Наиболее проницательным людям становилось ясно, что во всем происходящем заинтересованы противники по холодной войне. Но другие, напротив, считали, что холодная война и железный занавес есть изобретение коммунистов.

А пока советская молодежь жадно читала литературу. Особенно популярной стала поэзия. Позднее вечер в Политехническом музее был показан в фильме «Застава Ильича». Автор этих строк присутствовал на репетиции этого вечера в Доме культуры Московского энергетического института. Растерянность власти проявлялась в том, что фильм долго не выпускали на экран. Героями литературного процесса выступали молодые поэты Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина. Барды-поэты Булат Окуджава, а позже Владимир Высоцкий стали особенно популярным. К молодым присоединились и поэты старшего поколения, долго не издававшиеся. Среди прозаиков выдвинулись Казаков и Аксенов, среди драматургов Розов. Проза и театр также не стояли на месте. Молодой критик Марк Щеглов требовал от литературы простоты и правды. Началась борьба против украшательства в архитектуре. Сталинские «высотки» заменяло массовое строительство.

Опубликованная в журнале «Юность» повесть Аксенова «Мой младший брат» говорила о появлении следующего поколения. Поэтов сменяли страстные поклонники джаза. Это был расцвет «оттепели», прерванной появлением романа Пастернака «Доктор Живаго». Пастернак говорил своим оппонентам: «Я весь мир заставил плакать над судьбой страны моей». Но «плакали» враги России о том, что не могут установить в ней свои порядки. Несомненно, кампания, осуждавшая поэта за публикацию романа за рубежом, была грубой и бессмысленной. Не лучше ли было опубликовать его в советском журнале? Почему Твардовский не сделал того, что он позже сделал для Солженицына? Пастернак согласился на зарубежную публикацию. Он не учел того, что в России роман знаменитого писателя становился событием политическим. Роман показывал, что для частного человека революция была «пожаром или землетрясением». В определенной степени это произведение стало логическим продолжением доклада Хрущева, осудив революцию как целое, включая даже паузу, какой был НЭП. Обращаясь непосредственно к тексту, нельзя не сравнить «Доктора Живаго» с «Тихим Доном». Шолохов показывает участника революции, Пастернак созерцателя-страдальца. Современному читателю второй герой может казаться ближе, но он забывает, насколько малочислен был круг подобных доктору людей.

Чем была русская революция? Сказывалось то, что многие годы революция воспринималась через учение. Как философ Карл Маркс справедливо утверждал, что собственность есть зло. Но как экономист он делал неожиданный вывод, что производительность труда при отсутствии частной собственности будет выше. Это оказалось не так и сделало практически невозможным переход от капитализма к социализму. На самом деле русская революция была не антикапиталистической, а антифеодальной. По своей сути она была такой же, как английская и французская, но проходила в других условиях. Буржуазия в ней не играла роли, а боролись два государства. Их борьба напомнила английскому философу Бертрану Расселу борьбу «круглоголовых» с ««кавалерами» на его родине. Именно отсутствие или слабость буржуазии приводит к тому, что государство берет дело в свои руки. В Германии революцию сверху совершал Бисмарк. В России ее пытались совершить Петр Первый, Екатерина Вторая и Александр Второй. Им удалось создать на время дееспособную армию. Но они боялись анархии. Их пугали то стрельцы, то Пугачев, то «Народная воля». В России нужно было самим верхам «звать к топору». Но такой призыв должен был быть ограничен. Иначе он превращался в просто «грабь награбленное». Таким ограничителем стала идея коммунизма. Она по-своему интерпретировала лозунг Великой французской революции «Свобода. Равенство. Братство». Русская революция имела акцент на равенстве и отчасти братстве, оставляя свободу в тени. Коммунисты понимали, что под Свободой слишком часто понимается свобода торговли. С течением времени лидеру русских коммунистов Ленину становилось ясно, что Европа не спешит с революцией. Но Азия готова перенять русский опыт. Сам он был готов приостановить революцию, переходя к некоторой форме государственного капитализма. Уже в начале НЭПа он понимал, что собственник и государство в лице «рязанских Маратов» противостоят друг другу как две опасные для человека силы. Чтобы ослабить их противостояние, нужна была «не революция, а эволюция».

Но времени не было. Враги революции заставляли ее продолжать свое дело. Ленин умер, а ставший его преемником Сталин начал второй революционный этап, получивший форму «революции сверху». На самом деле это было продолжение все той же революции, боровшейся со своими врагами. Даже втянувшийся в революцию Максим Горький вынужден был произнести роковые слова: «Если враг не сдается, его уничтожают». Но для этого нужны были свои бойцы. Революция создавала героев. Книги Николая Островского и Аркадия Гайдара, фильмы «Броненосец Потемкин» и «Чапаев» формировали новое поколение. Его героями были также покорители природы, летчики и полярники. Но это поколение ждала война.

Война была завершением революции и ее победой. Революция была русским явлением. Но она притягивала к себе народы. Против нее был выдвинут страшный враг в лице германского национал-социализма. Но он оказался неуправляемым для западных демократий. И война стала мировой. Едва она завершилась, Советскому Союзу стала угрожать атомная бомба. Создание своего сверхоружия стало последним триумфом революции, который для всего мира был связан с именем Сталина, также как поверженное зло с именем Гитлера. Для сознания миллионов это были два полюса, столь же очевидные противоположные точки.

Но в СССР возникла пауза. Люди устали. Новое поколение росло без отцов. Казалось, сам Сталин к своему 70-летию должен был сказать о начале новой эпохи. Весь мир присылал ему подарки, которые были выставлены в двух музеях. Люди ехали в Москву, чтобы на них посмотреть.

Но Сталин как будто чего-то ждал. Был обнародован План преобразования природы. Школьники собирали семена для лесных полос. Преобразование должно было коснуться и человека. Шла борьба с космополитизмом и «низкопоклонством перед Западом». Запад представлял собой соблазн богатства и свободы. В конце 1952 года на XIX съезде партии Сталин говорил о «демократических свободах», а в следующем январе были арестованы врачи. А в начале марта Сталин умер. Новые руководители СССР полностью не отдавали себе отчета в том, что происходит. Им казалось, что революция продолжается, только освобожденная от своих преступлений, от которых они устали сами. Достаточно было устранить таких одиозных бывших правителе, как Берия. Между тем, революция всегда совершает преступления, ибо отдельный человек для нее ничего не значит.

Но «оттепель» продолжалась. Ее фоном стали далеко не благоприятные события. Вдохновленный успехами космической программы Хрущев думал, что страна движется к коммунизму, но это было не так. Кризис настигал все сферы. Трудности с хлебом вызвали трагедию с расстрелом в Новочеркасске, знаменитой столице дореволюционной Области Войска Донского. И Хрущев не нашел ничего другого, как снова обрушиться на Сталина и на его сподвижников. Возможно, тело Сталина и следовало вынести из мавзолея Ленина, но поднимать новую кампанию его критики было излишним. Уже совершались новые ошибки. Разрушались храмы, преследовались подсобные хозяйства, выселялись «тунеядцы», среди которых оказался даже поэт Иосиф Бродский.

На том фоне люди обращались к прошлому. Все зачитывались мемуарами Эренбурга, Паустовского. Стали известны имена Марины Цветаевой и Осипа Мандель­штама с их творческими достижениями и трагическими судьбами.

Однако непродуманная, эклектичная политика Хрущева завела страну в тупик. Он был снят со всех своих постов, хотя истово верил в марксизм и хотел народу блага, пытаясь воплотить свою веру в жизнь. Но его вера была устаревшей догмой. Вместе с тем большинство интеллигенции было благодарно Хрущеву, и его уход осложнил положение власти. «Дух» ХХ съезда на многие годы вперед точил страну изнутри.

Преемники Хрущева, исправляя явные промахи свергнутого лидера, не сумели понять, что главным требованием отмененной «оттепели» было обращение перехода к рынку. Это в свое время начинал понимать Ленин, и спустя много лет понял Дэн Сяопин. Иначе в постреволюционный период легальный рынок заменялся черным, который втягивал в себя государственный аппарат, хотевший пользоваться его плодами. Вопрос о Сталине тоже не был снят с повестки. Здесь Хрущев оставил наследника. В литературе это был А.И. Солженицын, при содействии А. Твардовского и самого Хрущева опубликовавший в «Новом мире» свою повесть о жизни в ГУЛаге. Но у Солженицына был более широкий «замысел». Сначала он опубликовал рассказ «Матренин двор». В духе русских религиозных философов он противопоставлял народные ценности ценностям советским. Похожие мысли уже высказывались ранее, например, Владимиром Солоухиным в его «Владимирских проселках». Писатели «русской» партии явно идеализировали жизнь в дореволюционной России и находилась в состоянии вражды с партией «западников». Кому-то эти люди казались защитниками Сталина, потому что с самого начала видели в революции борьбу с крестьянством. Фактически они мечтали о возвращении уничтоженных революцией феодальных порядков.

Но более отчетливо проявлялось столкновение властей с защитниками «свободы». Сначала это было «литературное» дело Синявского и Даниэля, а затем ввод войск в Чехословакию. События в Чехословакии почти совпали с событиями в Париже. Последние имели несомненную связь с новой идеологией, которая формировалась среди американских демократов во главе с братьями Кеннеди.

Несмотря на неудачи коммунистов, критика капитализма, шедшая от Маркса и Ленина, оставалась справедливой. Это подтверждали не прекращавшиеся колониальные войны. Используя некоторые маргинальные молодежные движения, лидеры демократов стали создавать новую идеологию более полной свободы. Она рисовала коммунистов не как революционеров, а как консерваторов, запрещающих все, что возможно. Это относилось и к национальным движениям, хотя национальная идея оставалась на втором плане. Во Франции национальный лидер де Голль сложил свои полномочия. А руководители СССР ввели в Прагу танки. Это решение, конечно, диктовалось не столько борьбой за принципы, сколько логикой холодной войны. Отступать было некуда. Но в обществе конфронтация между защитниками государства и защитниками свободы достигла максимума. Общественное мнение яростно поддерживало «диссидентов». Они уже имели свой широко распространенный печатный орган «самиздат». Их голос звучал на зарубежных радиостанциях. Легальные советские издания, спектакли театров и эстрада были полны намеков, которые жадно ловила публика. Кумиром поколения стал Владимир Высоцкий. С ним связывали неопределенное понятие о свободе личности.

А от Солженицына советскому государству был нанесен, несомненно, сильный удар. Это был вышедший на Западе «Архипелаг Гулаг». Его появление в зарубежной печати говорило не о всесилии, а о бессилии Комитета Государственной Безопасности.

После выхода книги многие на Западе стали считать СССР «империей зла», а его жителей «заключенными». СССР терял друзей. В самой стране Советов складывалась странная ситуация. Страна продолжала существовать и довольно благополучно. У нее были свои болезни — нарождавшийся черный рынок, товарный голод и борцы за свободу. С первым мешала справиться марксистская догма. Существование вторых приводило к новому акту «оттепели», культурным героем которой стал прямой наследник Ахматовой — Иосиф Бродский. Бродский начинал как замечательный лирик, заставлявший вспоминать о Лермонтове. Но позднее в нем стал преобладать дух изобретательства и эксперимента, свойственного любимым им поэтам начала века. Это соответствовало потребностям времени. Вспоминались традиции абсурда и поисков конструкции. За спиной некоторых авторов вставал образ Хулио Хуренито — героя раннего романа Ильи Эренбурга. Беда заключалось в том, что друзьями новых литераторов, как и других диссидентов, стали противники СССР по холодной войне. А война эта была результатом столь глубокого исторического противостояния, что с ним нельзя было не считаться. Наиболее тревожило состояние социалистического лагеря. Созданный в 1922 году союз государств Евразии, бывших ранее частями Российской империи, еще был достаточно прочен. Однако его западные союзники становились все ненадежнее. Их правящая элита окончательно потеряла авторитет.

В этой ситуации в 1985 году в СССР произошла смена руководства. К власти пришли люди, воспитанные ХХ съездом. Начался второй акт уже не «оттепели», а затянувшегося Термидора. Если начало было неожиданно, то продолжения ждали все. Но представления о будущем ни у кого не было. Возглавивший государство Михаил Горбачев представлял его себе много хуже, чем в свое время Хрущев.

Казалось, кто-то скажет нужное слово, и все пойдет хорошо. Началось со «свободы», получившей имя «гласности». К несчастью, она не стала временем правды, а обернулась временем сплошного вымысла, не чуждого сведению счетов. История трактовалась как кому было угодно. Как и раньше, ясно звучали голоса представителей двух партий. Вспоминая слова Пушкина об Онегине, назовем их «космополитами и патриотами». Пока шли их споры, центральная власть объявила о новом мышлении, которое должно было все решить на основе доброй воли. Оно должно было снять все споры в новом парламенте. Это казалось решающей победой «свободы» путем возврата к изначальной практике свободно избираемых Советов. Выборная кампания проходила бурно. Но большая часть депутатов не имела никакого политического опыта. Она составила «молчаливое большинство». Зато из рядов либеральных западников выдвинулся ряд ораторов, названных «прорабами перестройки». Они почти не говорили об экономике и требовали ускоренных политических реформ, включая роспуск коммунистической партии. Экономические проблемы буксовали. Получившие самостоятельность предприятия только усиливали товарный голод. В Москве пропало мыло. Надеялись на помощь Запада. Постепенно руководство партии принимало политическую программу либералов. Осень 1989 года закончилась свиданием Михаила Горбачева с Президентом США на Мальте и концом существования социалистического лагеря. После этого член Политбюро ЦК КПСС (!) Александр Яковлев обвинил СССР в развязывании не только холодной, но и Второй мировой войны.

Коммунистическая партия перестала быть правящей, а Горбачев был избран Президентом СССР. Однако это становилось фикцией, поскольку парламенты союзных республик стали проводить себе угодную политику, а у Горбачева появился неугодный конкурент. На съезде депутатов от России заметную роль стал играть набиравший популярность Борис Ельцин. Он примкнул к либералам, но умело изображал из себя человека из народа. После долгих споров с оставшимися коммунистами «патриоты» избрали его своим председателем и провозгласили 12 июня днем «независимости России». Что это означало? Россия отказывалась от огромных территорий, которые присоединила к себе империя и сохранили коммунисты. Дело было сделано. Другие республики заявляли о своем суверенитете. Это было сведение счетов руководства республик с руководством Союза. Дети мстили коммунистам за ускользнувшее наследство. Предстояли новые драматические события. Летом 1991 года Ельцин был избран Президентом России, а вскоре произошел так называемый «путч» ГКЧП — несостоятельная попытка вернутся в прошлое. Столица этого не хотела, а провинция выжидала. Горбачев был изолирован в Крыму, а Ельцин советовался с американцами. Все закончилось тем, что были заключены, а затем ратифицированы Беловеж­ские соглашения. СССР прекратил свое существование. Холодная война закончилась «новым Брестом».

Но мир с Западом, как и в 1918 году, не означал внутреннего мира. Либералы и патриоты по-разному смотрели в будущее. Команда Ельцина была либеральной, а приведший его к власти Верховный Совет оставался коммунистически-консервативным. Возникало двоевластие, как после Февральской революции. Экономика была в полном развале. Так или иначе нужно было обращаться к рынку. Этот процесс возглавил Егор Гайдар. В предложенных им мерах было много вызванного необходимостью. Но рядом с ним были другие люди, подобные Чубайсу и Козыреву. Вместо того, чтобы на базе высокоразвитой тяжелой промышленности вводить рынок для обмена между городом и деревней, они ставили себе политическую цель полностью разрушить государственный сектор. Депутаты Верховного Совета резко протестовали против основанных на обмане принципов приватизации. Развернулся последний акт развала великой страны, в результате чего Россия получила три наследства. Одно шло от СССР. Оно включало ядерное и другое оружие, развернувшуюся на Севере разработку нефтяных залежей, относительную дружбу с якобы бывшими врагами и медленно исчезавшие воспоминания о Великой Победе. От Российской империи — некоторые предания и внешние атрибуты, которыми пыталась себя украсить.

В 1990-е годы Россия главным образом жила тем, что получила от Запада. Это была политическая и финансовая зависимость. Цены на нефтепродукты были низкими, и страна жила в долг. От преувеличенной любви к свободе в жизнь стала внедряться созданная на Западе «демократическая» идеология. Имеющему деньги был открыт широкий мир потребления. Что касается борцов за Свободу, они не знали, как воспользоваться своими победами. Оказалось, что час борьбы был лучшим временем их жизни.

Теперь всем управляет рынок, который стал естественным результатом процесса, началом которого был доклад Хрущева на ХХ съезде КПСС. Прошедшие годы пока не нашли достойного выражения в литературе и искусстве. Драма русского Термидора, последнего акта русской революции не нашла «героя своего времени», хотя на это место есть многие претенденты. Путь в будущее лежит через прошлое. История всегда трагична. Но для потомков она величественна.

Французский историк Гизо говорил, что как бы ни была страшна революция, необходимо сохранить лучшее из того, ЧТО ОНА ПРИНЕСЛА. Что же принесла русская революция? Во-первых, она создала тяжелую промышленность и осуществила ряд грандиозных проектов, включая освоение космоса. Во-вторых, сделала народ своей страны едва ли не самым просвещенным в истории. В-третьих, создала народную армию, одержавшую величайшую в истории Победу над фашизмом. В-четвертых, на базе Российской империи она создала Союз народов, объединенных идеей общего созидания. Недостатки того общества, к которому коммунисты вели свои народы, была чрезмерная регламентация всех сторон жизни. Казалось, перестройка устранит это препятствие на пути в будущее, но инициаторы новых реформ занялись всеобщим разрушением. Повторилась ситуация, как и во времена Александра Второго, результатом преобразований которого стала революция 1905 года. Она была сделана для народа и много принесла ему. Но открывшийся путь эволюции прервала война.

Эпоха «оттепели» оказала огромное влияние на ум и чувства советских людей. Она отвергали страх и ложь, искали правду и свободу, но не могли с ними справиться.

Иван Георгиевич Якушкин родился в Москве. Окончил Московский энергетический институт, доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Института физики атмосферы им. А.М. Обухова РАН. Автор более 60 научных работ. Увлекается также исследованиями в различных сферах истории и филологии. Автор популярных в научной и литературной среде книг «Лекции по истории общественной жизни и культуры России», «Русская революция и советское государство. Политика и культура. Взгляд через сто лет». Живет в Москве.

The post Съезд и его отражение first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

строители, соделался главою угла.

Пс. 117, 22; см. Мф. 21, 42

Ветер буквально ударил с неба. Не с какой-то части света вдоль земли, как должно быть, а именно сверху. Крыло параплана провалилось от этого удара, потеряло восходящие потоки, которых в такой ситуации вообще не могло быть, и Адам понял, что он просто падает в лесистую долину. Еще минуту назад он вольно парил над ней, чувствуя себя если не Дедалом, то уж точно не Никитой Крякутным.

Адам не знал, правда ли, что зривший полет Никиты царь Иоанн Васильевич Грозный изрек: «Человек не птица, крыльев не имать. Аще кто приставит себе аки крылья деревянна, противу естества творит, за сие содружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову, тело окаянного, пса смердящего, бросить свиньям на съедение, а выдумку после священная литургии огнем сжечь». Да никто не знает и по сей день…

Но сейчас, когда горы будто сдвинулись над головой, как Архангелы Всевышнего, а кроны деревьев приближались со скоростью, исключающей возможность мягкой посадки, как было с Никитой на берегу реки Серой, до эшафота дожить шансов не оставалось.

Говорят, у людей в последние секунды перед смертью в голове прокручивается чуть ли не вся жизнь, или, наоборот, эти секунды замедляются и растягиваются, как кадры в замедленном кино, но ничего подобного с Адамом не происходило. Единственное, что он успел от неожиданности подумать, что кто-то наверху нарушил все законы физики, на которые полагалось крыло параплана. Подумал, и — хрусть-шмяк!.. Впрочем, за «шмяк» память Адама поручиться уже не могла.

И все. Конец истории, но не конец Истории.

* * *

Отсутствие сознания — это, во всяком случае, еще и отсутствие боли. Боль возвращается вместе с сознанием, причем такая, что кажется лучше пребывать в небытии, потому как всякий интерес к продолжению жизни исчезает вместе с накатывающей болью…

И кто этот Харон — седой, как лунь, старик, склонившийся над тобой, вливающий в ссохшиеся и потрескавшиеся губы какую-то теплую травяную влагу?.. И нос у него как клюв ястреба. Горный старик. Весь в черном, и на голове черный куколь… Или кукуль? Но значения этого слова Адам просто не знал за ненадобностью в его бурной жизни. Клобук, кукуль — какая разница? А вот водянистые, похожие цветом на колодезную воду в цинковом ведре глаза старика смотрели куда-то в самую глубь Адама, будто в то небытие, из которого он только что вернулся.

Адам старался глотать теплую травянистую влагу из пиалы в руках старика, хоть и с трудом, понимая, что тот пытается облегчить его старания, как-то лечить. И действительно, после нескольких глотков немного полегчало, а вместе с тем его стал обволакивать сон, как будто кто-то пеленал его, как младенца, но это, в любом случае, не было уже провалом в небытие. Ведь не зря говорят «спит как младенец».

И после этого сна боль уже не была такой всеобъемлющей или, возможно, правильнее сказать — доминирующей. Во всяком случае, она немного отступила и оставила место для какого-то пока еще размытого, нерезкого, но все же, восприятия окружающего пространства.

Адам лежал в полумрачном помещении, сложенном из грубых, отесанных скорее ветрами и временем, чем строителями камней, с небольшим окном, в неровной деревянной раме которого, вероятно, была вставлена слюда. Был тут и камин из таких же камней, сухие травы на веревках, натянутых под потолком из угла в угол комнаты. Пара угловатых табуретов. Такой же простой стол из посеревшего от времени и влаги дерева. Большой деревянный крест в углу у окна, иконы рядом с ним и две лежанки, на одной из которых и лежал сейчас Адам. В доме не было часов — ни электронных, ни механических, не было электрической лампы, не было ничего, что хоть как-то относилось бы к современной цивилизации. Не было даже умывальника, только какой-то допотопный рукомойник у входа…

Нащупав в кармане куртки, которую с него, видимо, снял старик и предусмотрительно положил рядом, мобильный телефон, Адам неслушающейся рукой достал его, щурясь, посмотрел на чудом уцелевший после падения экран и понял, что аккумулятор садится, а связи здесь нет.

— Мне надо позвонить, — тихо сказал он, когда старик вошел в дом с садком, в котором билась большая рыбина.

Старик задумался, словно не понял, о чем его спрашивает Адам.

— Простите, — спохватился пострадавший, — я забыл вас поблагодарить за то, что вы меня подобрали и отогрели.

— Ты хочешь с кем-то связаться? — догадался старик. — Здесь это вряд ли получится.

— Да, я вижу, что связи нет, мобильный не берет, но ведь у вас-то все равно есть какая-то связь с внешним миром? — Адам чуть приподнялся на локтях.

— Нет, — спокойно ответил старик.

— Хорошо… понял… — догадался об отшельничестве старика Адам, — но ведь кто-то вам привозит продукты или медикаменты?

— Мне Бог посылает…

— И часто? — попытался иронично улыбнуться Адам.

— Каждый день, — просто улыбнулся старик, — сегодня послал рыбу, которую мы запечем на углях и съедим. Вот мяса у меня нет. Я не ем мясо… И Бог его не посылает. Тебя тоже Бог послал.

— Вы монах! — наконец догадался Адам.

— Милостью Божией, — склонил голову в куколе старик.

— Интересно, целы ли у меня кости… смогу ли я пойти сам? — схватился за последнюю нить связи с внешним миром Адам.

— Целы, — ответил старик, раздувая тлеющие угли в камине.

— Откуда вы знаете? — усомнился пострадавший.

— Вижу, — оглянулся на него монах. — Деревья тебя спасли. Ветви. Ты сильно расшибся. Внутренности… Но ходить скоро сможешь. Может, завтра… Даже сегодня понемногу. Я помогу.

— А… туалет у вас есть? — смущенно спросил Адам.

— Да, там, — качнул головой на ветхую дверь из тонких деревянных жердей старик. — Я помогу, когда будет надо.

— Ну и как вам Бог послал рыбу? — Адам завороженно наблюдал, как монах чистит и разделывает речную форель.

— После послушания я спустился к реке, и она ждала меня в одной из мереж.

— Мережа? — наморщил лоб Адам.

— Корзина такая, сплетенная из ветвей. Рыба туда заходит, а обратно выйти не может, — пояснил инок.

— Меня зовут Адам, — вспомнил молодой человек.

— Как праотца! — будто обрадовался старик.

— Не, это мама меня в честь Адама Опеля назвала, потому что отец подарил ей перед моим рождением «Опель», — объяснил Адам.

Старик нахмурил лоб, словно опять не понял, но потом улыбнулся:

— Всех Адамов на Земле называют в честь первого человека, даже если не знают об этом.

— Наверное… — задумчиво согласился Адам, — а вас как зовут?

— Мелхиседек, — ответил инок.

— Мелхи…седек… — повторил Адам. — Сложное имя. Иностранное тоже?

— Обычное древнее имя, — улыбнулся старик. — Я принесу еще овощей с огорода. Лучше, когда их прямо перед едой собираешь…

— Ну вот, а вы говорите, что Бог вам все посылает. Вы же сами все выращиваете, — подметил Адам.

— Что бы здесь выросло, если бы не воля Всевышнего? — посмотрел в пространство открытой двери Мелхиседек. — Отдыхай, тебе еще рано вставать. Сейчас я соберу овощи, и мы поужинаем.

— А хлеб у вас есть? — хитро прищурился Адам.

— Конечно, есть и хлеб. Мне его тоже присылает Бог. У меня нет мельницы или жерновов, чтобы молоть муку. В монастыре есть, а здесь нет. Я просто беру каждый день этот хлеб на камне послушания.

— На камне послушания? — удивился Адам. — А кто его туда кладет?

Но старик уже вышел за дверь, и молодой человек остался со своим вопросом наедине. Между тем боль снова напомнила о себе. Адам, чтобы убедиться в правоте Мелхиседека, попытался ощупать ребра, ноги — все, до чего мог дотянуться. Пока определял сохранность собственного скелета, он забыл свой вопрос, зато, когда старик поставил перед его ложем керамическую тарелку с рыбой, овощами и хлебом, спросил:

— Вы давно здесь?

— Всегда, — равнодушно ответил старик, наливая в пиалы травяной чай. — Может, двадцать лет, а может, две тысячи, а может, больше…

Он сказал это таким тоном и с таким безразличием, что Адам сразу поверил.

— Но ведь когда-то вы пришли сюда?! — замер он с кусочком речной форели между пальцами у рта.

— Может, пришел, может, вернулся, может, всегда иду здесь, — ответил Мелхиседек без всякой уклончивости. — Но скорее, упал, как ты.

У молодого человека не возникало ощущения, что он чего-то недоговаривает или пытается его обмануть. И тут он вспомнил затаившийся до времени в памяти вопрос:

— А камень послушания?! Ну, на который Бог каждый день кладет хлеб для вас? Про философский слышал, про краеугольный… Теперь вот камень послушания.

Монах глубоко вздохнул, прикрыв глаза, будто спрашивая разрешения у кого-то на ответ или отыскивая его в своей памяти.

— Это большой камень. Утром его надо закатить на гору. Желательно до полудня. Потом можно спуститься, молиться и заниматься своими делами.

— Любой камень? — не совсем понял Адам.

— Нет, только один. Каждое утро с рассветом я закатываю его на гору. За ночь он снова оказывается на прежнем месте.

— Хм… — Адам лихорадочно пытался найти в этом хоть какую-то логику. — А кто его оттуда сталкивает?

— Никто. Он сам скатывается вниз за ночь.

— Ну это же… Ну… как его… — Адам силился вспомнить что-то из школьных уроков. — Это же сизифов труд! — вспомнил он. — Точно! Сизифов труд!

Адам вспомнил и учительницу, что пересказывала им античные мифы.

— Он каждый день катил в гору камень, который скатывался обратно. Это было наказание богов за какую-то провинность…

Адам даже потер тыльной стороной ладони лоб, пытаясь вспомнить, за что был наказан Сизиф.

— Это послушание, — спокойно и твердо поправил Мелхиседек. — Его нельзя нарушать или бросить. А Бог един. И… триедин.

И Адам решил не продолжать этот разговор, чтобы не обидеть приютившего его человека.

Перед сном Мелхиседек долго молился у креста, и Адам уснул под его тихое, распевное бормотание, в котором мог разобрать и понять только некоторые отдельные слова. И в то же время в наступающей дреме ему казалось, что основной смысл проговариваемого монахом до него доходит.

* * *

А вот утреннюю молитву Адам проспал. Он сразу понял, что она была, без всяких признаков. На табурете перед лежанкой стоял травяной чай и отломленный от каравая кусок ароматного свежеиспеченного хлеба. Именно этот всепобеждающий аромат жизни и домашнего тепла разбудил его. Даже не протерев со сна глаз, Адам потянулся к краюхе, чтобы приложить ее прямо к носу. Тело ныло, болело, дышать было настолько трудно, что он не мог вдохнуть полной грудью, но именно запах свежего теплого хлеба Адам втянул в свои легкие до самой глубины.

— Господи, как чудесно! — шепотом воскликнул Адам и сам себе не поверил, потому что до сих пор ни разу не обращался к Богу. Он даже повторил это слово, прислушиваясь к его звучанию, как только что вдыхал аромат хлеба. Слово было емкое настолько, что могло вместить в себя Вселенную, и в тоже время это было личное обращение. Адам вдруг понял, что только что позвал Бога, и был абсолютно уверен, что Бог его услышал. Особенно здесь…

— Мелхиседек! — теперь он кликнул доброго старика, но никто ему не ответил.

Адам попытался сесть на лежаке, аккуратно опустив босые ноги на простенький коврик, что лежал на каменном полу специально для этого. Понял, что вчера монах снял с него кроссовки, которые стояли рядом.

Голова кружилась, что-то давило сверху и со всех сторон до тошноты. «Наверное, у меня сотрясение мозга», — попробовал сам себе поставить диагноз Адам. И все же решился встать.

Как и обещал Мелхиседек, это ему удалось. Даже не пришлось держаться за стену. Но вслед за головой тело раскачивалось во все стороны. Он снова сел, собираясь с силами для новой попытки. Через пару минут, настроив дыхание, как делал во время спортивных тренировок, снова поднялся. Надо было идти в туалет, ползти туда на четвереньках не очень-то хотелось…

Пять коротких шагов — и ему удалось опереться обеими руками на косяк приоткрытой двери.

За дверью царило лето. По ощущениям — последние дни августа. Утренний горный воздух был влажен, перемешан с легким туманом и запахами местной зелени и древних камней. Раньше Адам мог по этим запахам определить: Альпы это, Алтай, Балканы или Кавказ… Везде, где он летал, он запоминал именно воздух. А сейчас понял, что не может. Дыхание этой долины было несравненно ярче, чище, и если бы Адам вспомнил слово «благоухание», то, несомненно, применил бы его.

Зато он вспомнил слова из старой кинокомедии: «туалет типа сортир», правда, в данном случае не «обозначенный на схеме буквами Мэ и Жо». Улыбнулся.

У дома он увидел разорванное в клочья крыло, гнутую раму, спутанные стропы… Выходит, старик притащил к своей келье не только самого Адама, но и останки параплана. И хорошо! Если будут искать — с самолета или вертолета обязательно увидят ярко-алое крыло.

Рядом с домиком был разбит ухоженный огород. Каких только овощей и какой только съедобной зелени не было на грядках! У дома стояла кадка с водой, из которой Адам с огромным удовольствием плеснул себе на лицо. Вода была темная, холодная и мягкая. Даже на какое-то время сознание стало ярче, боль отступила. Он снова попытался вздохнуть полной грудью, но не смог. Пришлось присесть на корточки от боли в груди. Еще он увидел странные каменные грядки ближе к лесу — прямоугольники, выложенные из почти ровных камней.

— Как же «не сломаны»? — возразил Адам невидимому старику. — Ребра, небось, все равно поломал…

Он прошел еще несколько шагов по тропинке, которая через подлесок вывела его на большую ровную поляну с углублением в центре. Из этого углубления тянулся длинный след, похожий на высохший канал, поднимающийся на пологий склон ближайшей горы и теряющийся в лесу. Но лес в этот момент показался Адаму удивительнее, интереснее, потому что по нему нельзя было определить, тропический он, субтропический или вообще это уральская парма — таково было невозможное смешение растительности на склонах. В любом случае, ни во время полетов, ни во время туристических поездок Адам ничего подобного не встречал. И от этого незнания где-то в и без того ноющей грудной клетке зародилось тревожное интуитивное чувство, объяснить которое не представлялось возможным.

И еще Адам вдруг понял, что не слышит птиц. И не видит.

От такого «узнавания-исследования» местности ему снова стало нехорошо. Он с трудом дошел до кельи Мелхиседека и завалился на лежанку. Закрыл глаза и почему-то тихо сказал:

— Господи…

Впрочем, никого другого он в этой ситуации позвать не мог. «Мама», — он крикнул в последний момент, врезаясь в кроны деревьев, во время падения.

— Господи, что же это? — снова прошептал Адам и провалился в мягкую темноту целительного сна.

* * *

Когда он проснулся, Мелхиседек был уже рядом с домом. Возможно, он вернулся уже давно, потому что Адам услышал, как он колет дрова. Осторожно поднялся и выглянул за дверь.

Мелхиседек, опустивший до пояса верхнюю часть подрясника, без глухого черного плаща и куколя, был похож на кузнеца, во всяком случае Адам живо представил себе, что в руках у него не топор, а молот. Причем, Адам сравнил бы его с каким-нибудь Тором, ибо все тело монаха было обвито сухими, но очень сильными мышцами, а развевающиеся на легком ветру белые волосы делали его похожим на седого Ангела. Так для себя решил Адам.

— Жаль, что я еще не могу помочь, — сказал он.

Мелхиседек оглянулся, заметно смутился и стал торопливо облачаться в свою темную одежду.

— Я решил поджарить сегодня кабачков на оливковом масле, и еще тебе надо немного сухого вина, — сказал он, ловко подхватывая несколько поленьев.

— О! — удивился молодой человек. — Масло и вино тоже Бог посылает?

— Там, на южном склоне, виноградник и оливковая роща, — указал глазами старик, — но и их Бог послал. — А потом вдруг улыбнулся. — Как и тебя!

— Меня-то зачем? — улыбнулся в ответ Адам. — Да еще так больно!

— Ну… некоторым надо почувствовать боль, чтобы понять, что они живые.

Уже на пороге Мелхиседек остановился, обернулся и добавил:

— А некоторым надо умереть. А зачем сюда послали Адама? Бог и ответит… покажет…

— Меня сейчас должны искать на земле и в небе, — озадаченно сказал себе под ноги Адам.

— Смотря на какой земле и на каком небе… — Мелхиседек говорил весьма загадочно, но Адам видел, что старик даже не думает что-то от него скрывать.

— М-да… самолетов и вертолетов тут почему-то не слышно… Должны же были искать меня в долине… — сделал предположение молодой человек.

На это монах ничего не ответил, Адам же вспомнил, что утром не слышал и не видел в округе птиц. «Это не рай, в раю должны быть птицы… Райские птицы», — иронично подумал он.

А потом они ели жареные кабачки с ароматным хлебом и запивали их мягким вином, которое Мелхиседек разливал из керамической бутыли, и Адаму казалось, что он в лучших ресторанах не пробовал чего-то вкуснее этого скромного обеда. Даже нарезанные помидоры, огурцы, зелень с грядок здесь были ароматнее и свежее. Было в них что-то настоящее, из далекого дачно-деревенского детства.

— Я бы еще картошки жареной поел, — продолжил словами свои ощущения Адам.

— Вечером сделаем, на ужин, — пообещал монах.

— Но мне все равно надо вернуться, — вздохнул молодой человек.

— Тут как Бог даст, доверься Ему. В тот день, когда ты упал с неба, у меня чуть было не сорвался камень на середине пути… Старый стал, — вздохнул в свою очередь Мелхиседек.

— Вы хотите сказать, что если бы камень укатился вниз, я бы разбился? — догадался Адам.

— Называй меня на ты, — улыбнулся в бороду старик. — Я не знаю, что было бы… Думаю, что твое падение было бы не самым страшным, что могло случится в этом мире в этот день.

— Да я бы каждый день толкал любой камень на любую гору для того, чтобы в этот день не началась какая-нибудь война! — воскликнул Адам.

Старик посмотрел на него с легкой улыбкой, в глазах его как-то удивительно сливались и грусть, и радость одновременно.

— Войны начинают сами люди. Им же Господь дал свободу воли. Сам Он вмешается только в последнюю войну, так сказано в Апокалипсисе Иоанна Богослова, — пояснил Мелхиседек.

— Я что-то слышал об этом, — наморщил лоб Адам. — Тогда зачем толкать этот камень в гору?

— Послушание, — ответил монах. — Мне оно досталось от последнего игумена нашего монастыря Мафусаила, и я не могу его нарушить.

— А где монастырь? — развел руками Адам. — Тут только этот домик, огороды и еще странные каменные грядки вдали… Я их видел… Как будто кто-то старательно выложил из камней аккуратные прямоугольники. Зачем?

— Это не грядки, это могилы схимников, которые жили здесь до меня. Они ухаживали за огородом и молились. Братия приходили сюда за овощами… — начал было рассказывать Мелхиседек.

— То есть сюда приходят монахи?! — радостно перебил его Адам, надеясь в скором времени наладить связь с внешним миром.

— Приходили, — как-то особенно грустно ответил Мелхиседек. — Впрочем, если захочешь все узнать и сам все увидеть — увидишь. Когда совсем поправишься, поможешь мне утром закатить камень.

— Да я хоть сейчас могу, — похвалился вдохновленный надеждой и вином молодой человек.

Мелхиседек снова посмотрел на него пронзительно.

— Нет, внутренние ушибы еще сильны… И в голове не все так, как надо, — сделал он заключение, как будто только что посмотрел снимок компьютерной томографии.

Адам пожал плечами. Умиротворенный замечательно вкусным обедом и каким-то несказанным уютом, он чувствовал совершенную беззаботность, как в далеком детстве, когда в доме родителей строил из подручной мебели, одеял и покрывал хижину. Тогда при свете фонарика ему казалось, что это самый комфортный и самый защищенный мир. Это же чувство умиротворенности было сейчас в доме-келье монаха.

— Я обязательно помогу закатить камень, — пообещал Адам.

— Пока можешь поливать грядки из кадки, — попросил Мелхиседек. — Там рядом лежит большой ковш. Но только если не будет тяжело.

* * *

Утром Адам снова проспал и молитву, и уход Мелхиседека. Но монах был прав, сил у Адама еще не хватало. Когда он вышел из дома, его слегка покачивало из стороны в сторону, хотя дышалось уже легче. Кроме того, остывший травяной чай и все еще хранивший тепло свежий хлеб снова придали ему сил.

Он вспомнил о просьбе монаха, нашел большой деревянный ковш и стал поливать для начала помидоры, по ковшу под каждый куст. После первых трех грядок стало снова тяжело, пришлось посидеть прямо на земле, чтобы передохнуть. Постепенно он дошел до тех самых каменных «грядок», которые, как оказалось, были могилами монахов. Он вдруг понял, как их здесь много, даже начал считать, потом достал из кармана телефон, в аккумуляторе которого еще теплилась энергия, и сделал фото. Но на экране ничего не отразилось, кроме странного размытого света. Он навел объектив на ближайший склон горы — то же самое. Даже собственную руку сфотографировать не получилось, и Адам решил больше не экспериментировать, экономя заряд батареи в надежде, что где-нибудь в этой долине связь все же проявит себя.

Потом он снова дошел до ямы, в которою каждый день возвращался камень послушания. Посмотрел наверх, на склон горы. Где-то там сейчас должен был катить камень Мелхиседек. Еще раз внимательно осмотрелся и нашел еще одну тропу, ведущую куда-то вниз. Аккуратно, стараясь держать свое шаткое равновесие, стал по ней спускаться и через какое-то время оказался на дне долины, у неширокой и нешумной горной речки.

Долго стоял на берегу, заворожено наблюдая за форелью. Ее в этой реке можно было не ловить, а просто брать руками. Она была непуганая, наверное, со времен того самого первого Адама. Вода же в реке была прозрачная настолько, что можно было без труда рассмотреть самый маленький камешек или водоросль на дне. Недалеко от того места, где стоял Адам, он увидел уступ, по которому, как стекло, струилась вода, но это был не горный водопад, а ровное падение воды.

— Там я смываю пот, когда возвращаюсь с горы, — услышал он голос Мелхиседека, который неслышно вышел из зарослей. — Если хочешь омыться, то можешь попробовать.

— А зимой? — озвучил посетивший его вопрос Адам. — Зимой тоже здесь мыться?

— Тут не бывает зимы, — ответил Мелхиседек, — а вода не холодная и не горячая. Она всегда такая, какая нужна тебе…

— Прямо как в сказке, — подивился молодой человек.

— На Земле немало таких намоленных мест, — ответил старик, но молодой человек так до конца и не понял, потому что жил совсем в другом мире.

И все же он вспомнил, что его отец, когда тяжело заболел, вспомнил о Боге. И когда Адам приходил навестить его, ослабевшего и уже умирающего, отец почему-то раз за разом повторял:

— Остановись, не суетись, пропустишь главное. Остановись, или Господь Сам остановит тебя.

Так, получается, остановил сейчас? Прямо в небе?

Адама даже тряхнуло от макушки до пят от такого понимания. Монах это заметил, но ничего не сказал, а только перекрестился.

И когда чуть позже, когда они работали на огороде, Адам не удержался и спросил:

— Что дает молитва?

— Все, — кратко ответил Мелхиседек, но потом, словно эхом незаданных вопросов прозвучало: — Возможность остановиться…

— Но ведь молитва не дает ни денег, ни хлеба, ни здоровья, — размышлял вслух Адам, — даже если просишь…

— А зачем просить то, что тебе и так будет дано в свое время? Если, конечно, это действительно будет тебе надо. И кто тебе сказал, что по молитве ничего из просимого не дается? Каждое утро на камне моего послушания появляется хлеб. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», — монах повторил строку из главной молитвы. — «Насущный» и «днесь»… То есть тот, что действительно нужен на этот день. Вот только надо еще и простить, все долги отпустить, чтобы быть услышанным.

Адам промолчал. У него возникла банальная мысль от метода эмпирического познания, и он после ужина незаметно поставил будильник еще не разрядившегося телефона на раннее утро. Но — только на вибрацию.

* * *

Было около четырех утра, когда Адам, едва дыша, чтобы не разбудить дремавшего на соседней кровати Мелхиседека, вышел на улицу. По тропе он дошел до заветной поляны. Камень был уже на месте. В той самой яме. Круглый с абсолютно ровными боками камень-шар, который был по высоте на голову ниже Адама. И никакого хлеба ни рядом, ни на самом камне не было. Как не было и этого чудесного запаха свежеиспеченного хлеба.

Адам снисходительно улыбнулся и сел, по-индийски скрестив ноги, у камня. Смотрел, как вокруг камня, словно из пятна затмения или как нимб святого, наступает-растет заря.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь, — с этой же улыбкой прошептал он.

Солнечный луч над камнем ударил в глаза Адама, и он лишь на миг зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел на камне хлебный каравай. А запах свежеиспеченного хлеба легкий ветерок уже разносил по всей округе.

— Слава Тебе, Господи, — услышал Адам, вздрогнул и оглянулся.

За его спиной стоял на коленях Мелхиседек.

Он отечески посмотрел на Адама и признался:

— Я тоже по молодости так сделал. Не поверил своему духовнику.

— Н-но… как это?.. это… — молодой человек даже не мог подобрать слова для вопроса Небу.

— Чудеса все же бывают, — ответил старик, потом улыбнулся и учительским тоном добавил: — Но — редко.

— Я даже не верю, что вы были молодым… — сказал Адам.

— Я тоже не верю, точнее, не помню, — старик продолжал улыбаться краешками глаз. — Да… И я же просил тебя, можешь обращаться ко мне на ты. Ну, мне пора…

Мелхиседек встал на колени и прочитал молитву Святому Духу. Перекрестился на восход солнца, а, поднявшись с колен, уперся ладонями в круглый каменный шар и покатил его медленно вверх, начиная свое ежедневное восхождение.

Когда он отдалился на несколько десятков метров, Адам огляделся по сторонам, как будто опасался, что кто-то может его увидеть здесь, затем встал на колени и попытался вспомнить слова, только что произнесенные монахом.

— Царю Небесный, Утешителю, Душе истины… — смог вспомнить он и вдруг почувствовал, как будто кто-то коснулся его сердца. В буквальном смысле. Так, что все внутри содрогнулось. И ему стало одновременно радостно и больно. И… полетно… Это слово придумал Адам, когда первый раз, преодолев жуткий страх, прыгнул с парашютом. Потом снова и снова повторял его, когда летал на дельтаплане или параплане, с мотором или без. И даже когда его спрашивали про настроение или «как дела», он отвечал: «полетно»…

Вот и сейчас у стоящего на коленях Адама появилось то самое чувство полета. Он даже развел руки в стороны, как крылья, щурясь и улыбаясь навстречу восходящему солнцу. И еще ему подумалось, что только в этот миг он понял, что такое жизнь. Раньше он полагал, что она в чувстве полета, в больших и маленьких радостях, в чувстве любви к женщине, к родному дому, но испытанное в этот миг было несравненно больше. Настолько больше, что его нельзя было вместить в себя, тем более — высказать какими-то словами.

Вместо слов Адам просто вдохнул наступающий рассвет. «Может, такое же восхищение испытал тот, самый первый Адам?» — подумал его далекий во всех смыслах потомок.

Но прекрасное мгновение вдруг оборвалось гулом…

Это с горы, точно по колее, катился тот самый камень послушания.

Адам вскочил и отпрыгнул в сторону. Но скорость камня не менялась, как и траектория. Точно по каналу, точно в лузу… В ту самую яму. Докатился и встал, словно четверть часа назад Мелхиседек не катил его в гору.

Какое-то время Адам озадаченно смотрел на этот белесый известково-мраморный шар, потом спохватился. Бежать он еще не мог, но, насколько хватало сил и дыхания в болевшей после падения груди, стремительно зашагал наверх. Монаха он застал на первом изгибе тропы или канала, по которому он катил камень. Мелхиседек сидел с пустым взглядом и смотрел вниз — туда, куда укатилось его послушание.

— Так было в тот день, когда ты упал с неба, — сказал он подошедшему Адаму.

— Что-то случилось? — встревожено спросил молодой человек.

— Да все что угодно могло случиться в этот день в мире, — вздохнул старик.

— Я про вас… про тебя… с тобой все в порядке?

— А? — будто не понял вопроса Мелхиседек. — Со мной? Это просто старость. С ней ничего не поделаешь…

Адам вспомнил, как сухой жилистый старик рубил дрова, и не захотел поверить:

— Да ты еще сто лет проживешь! Многим молодым до тебя далеко.

— Тут, — Мелхиседек дотронулся указательным пальцем до левой части своей груди, — стучит уже с опозданием. Этот стук уже напоминание о бренности нашего времени. А тут, — он коснулся головы, — с опозданием принимаются решения.

— Реакция не та… — допустил вариант согласия Адам и протянул руку, чтобы помочь старику подняться. — Ты еще в этих черных одеждах, так же тяжелее…

— Я не могу подниматься в монастырь в другом облачении, — ответил монах. — Надо быстрее начинать снова… — Он вытер черным крылом рукава капли пота со лба и уже уверенно стал спускаться вниз.

— Я помогу тебе, — предложил Адам.

— Ты еще слаб, — Мелхиседек даже не обернулся.

— Два слабых — это одна сила, — с улыбкой заметил молодой человек.

Мелхиседек после этих слов даже приостановился, покачал головой.

— Ты точно не просто так упал с неба, Адам, — сказал он.

Катить камень в четыре руки было несравненно легче, но, тем не менее, это требовало сил и терпения, отчего уже на полпути Адаму расхотелось умничать, а в голове стала крутиться современная поговорка «два дебила — это сила». Разумеется, от непонимания этой работы, этого послушания.

Словно уловив его мысли и настроение, монах, стараясь держать дыхание, сказал:

— Я понимаю, что тебе это кажется глупым, но это послушание, а оно не бывает бессмысленным.

— Если твой наставник уже умер, то перед кем это послушание? — задал резонный вопрос молодой человек.

— Перед Богом, — кратко ответил старик.

И дальше они уже поднимались молча, да и сил на разговоры почти не осталось.

Ближе к полудню они выкатили камень на плато и все по той же колее направили его в такое же, как внизу, углубление на небольшой площади, выложенной ровными полированными камнями. Полированными до глянца, заметил Адам.

Площадь окружали средневековые здания такой же каменной кладки. Первое, что вспомнил для сравнения Адам, был черногорский город Котор. Только тот был под горой, у залива, а этот на ровном плато небольшой горы. И у этого не было крепостных стен.

Чуть в стороне стоял огромный каменный Крест. Солнце, поднимаясь над ним, вот-вот должно было оказаться в том месте, где склонялась голова Спасителя. И представленная картина нимба лучей над головой Спасителя была такой яркой, а реальная величественной, что Адам впал в благоговейное оцепенение.

— Успели, — тихо выдохнул за спиной Мелхиседек. — Главное, успеть до полудня…

Заметив, что Адам заворожено смотрит на Крест и солнце, Мелхиседек добавил:

— Братия обители не знает, что здесь было раньше — обитель или Крест.

— А где братия? — вот на это Адам уже обернулся.

— Там, — указал рукой вниз, под гору, Мелхиседек. — Все на том месте, которое ты назвал каменными грядками.

У Адама от таких слов сжалось сердце. Он даже прикусил губу.

— То есть… получается… ты последний?.. — то ли спросил, то ли утвердил он.

— Получается, так, — монах посмотрел на Крест, с которым как раз в этот момент слилось солнце.

Повернул голову и Адам и замер от увиденного. Потому что на солнце было смотреть не больно, слепящее сияние его было перекрыто Крестом, а вот вокруг самого Креста сияние было похоже на открытую дверь в Небо.

Снова не захотелось верить в чудо, и он даже понял почему.

— Если сейчас полдень, то солнце должно быть точно над нами и над Крестом, — заметил он и вопросительно посмотрел на Мелхиседека, который будто ждал этого вопроса.

— Пойдем, — потянул он за руку Адама, и они сделали несколько шагов в сторону Креста, оказавшись между ним и каменным шаром, который только что закатили на гору. При этом чем ближе они подходили к Кресту, тем выше оказывалось солнце. В конце концов, оно уже было прямо над их головами, но свет удивительным образом проходил через Крест и падал на каменный шар. Туда и указывал рукой Мелхиседек:

— Смотри…

Адам завороженно смотрел… Шар в солнечных лучах, рассеянных Крестом, превратился в планету Земля. И на ней четко различались континенты, океаны и моря, тайга и пустыни… Но самое удивительное — если всмотреться в какую-то точку, то можно было увидеть конкретное место, как будто камень-шар работал в интерактивном режиме от соприкосновения с человеческим взглядом. Стоило закрыть глаза, и видение исчезало, и можно было выбрать новую точку. Где-то полыхали лесные пожары, в другой части, наоборот, вышли из берегов реки, а вот на улицах европейского мегаполиса демонстранты врукопашную столкнулись с полицией, а вот работает реактивная артиллерия по позициям врага… Хотя отсюда — из монастыря — разве можно сказать, кто враг, если все — люди?..

— Да, и все они дети Божии, — словно услышал мысли Адама Мелхиседек. — Только некоторые об этом забыли, а другие и знать не хотят…

После его слов видения исчезли, живой шар снова стал круглым камнем, на который теперь падала тень Креста.

— Так вот вы где новости смотрите, — по-своему расценил увиденное молодой человек.

— Это не новости, это завтрашний день, но он, во всяком случае, будет, — пояснил монах.

— Ты хочешь сказать, что если бы мы не закатили сюда этот камень, то завтрашний день не наступил бы? — с удивлением и сомнением вскинул брови вопросом Адам.

— Не знаю, но точно было бы что-то другое… и худшее…

Старик повернулся и пошел ко входу в небольшую церковь. Небольшой она виделась потому, что по сравнению с Крестом все на этой площади было невысоким и незначительным.

А что еще было в монастыре? Теперь наступило время осмотреться.

Две анфилады по обеим сторонам площади — коридоры колонн, поддерживающих двускатную черепичную крышу, под сводами которой ряд дверей в кельи с каждой из сторон, церковь с единственным колоколом на звоннице и примыкающая к ней трапезная, вот и вся буква «п» периметра вокруг площади. Никаких тебе мастерских или других хозяйственных построек. А с незакрытой стороны вид на долину и тропу, по которой каждое утро Мелхиседек закатывает камень. Ничего таинственного, кроме полированной древности камней…

Адам несмело вошел в храм и сразу удивился тому, как в нем светло без всякого искусственного освещения. Под сводами — поблекшие древние фрески, какие-то письмена, а из приоткрытой двери алтаря слышится голос молящегося Мелхиседека.

Он также тихонько вышел, и направился в одну из анфилад, чтобы заглянуть в кельи. Странно, но в каждой из них ему казалось, что они еще сохранили недавнее присутствие человека, будто иноки, как и Мелхиседек, только что ушли на службу в храм. И никакой пыли на немногочисленной утвари, вещах, книгах. В одной из келий он увидел допотопный ткацкий станок, в другой что-то похожее на малую переплетную мастерскую, в третьей мини кузницу… В каждой келье были старые иконы, нехитрые деревянные кровати, рукомойники и… огарки свечей.

Но трогать эти миры руками Адам не решился.

На обратном пути в скит Мелхиседека Адам вдруг спросил старика:

— Неужели Бог выгнал Адама и Еву из рая за то, что они попробовали яблоко?

Схимник остановился:

— Не яблоко, а плод с древа познания добра и зла. До этого они были безгрешные, как дети.

— И из-за этого выгонять из рая? — почти возмутился молодой человек.

— Они этим поступком, когда пренебрегли единственным запретом Отца Небесного, изменили весь мир. Они пустили в него грех… — Мелхиседек остановился. — Но и это не главное. Я уверен, если бы они попросили прощения, покаялись…

— Покаялись? — не совсем понял Адам.

— Попросили прощения у Отца Небесного, Он бы их простил. Бог есть Любовь. Он бы простил. А они, — инок тяжело и печально, но вовсе не театрально вздохнул, — препирались, кто из них больше виноват… Ни мужчина как мужчина не взял всю вину на себя, ни женщина не решилась сказать, что первая поддалась на искушение лукавого и стала уговаривать мужа.

— Хм… — задумался Адам. — Я слышал, что потом они поняли, что они голые, типа набедренные повязки оттуда и пошли… У них что, — он хотел сказать: «Не было секса», но не решился при монахе.

Мелхиседек его мысль прочитал и ответил:

— Бог создал их изначально с половыми отличиями. Даже с разными характерами. Мужским и женским. Думаю, то, о чем ты хотел спросить — плотская любовь у них была. Просто это было как-то иначе… С каким-то другим, утраченным чувством, пониманием. Иначе зачем тогда было произнесено: «Плодитесь, и размножайтесь и наполняйте землю» — в день шестой?

— А на седьмой день Бог отдыхал! — радостно вспомнил Адам.

Мелхиседек посмотрел на Адама как на ребенка, решившего первую задачу в школе:

— И нам пора отдохнуть. Ты, помнится, хотел жареной картошки.

* * *

Три дня подряд Адам помогал Мелхиседеку закатывать камень, зачарованно смотрел на то, как он превращается в земной шар, ловил рыбу и работал на огороде. Но не мог не смотреть на небо, откуда ждал поисковую группу и помощи.

Небо было тихим.

В конце концов он решился напрямую поговорить со стариком.

— Мелхиседек, мне нужно возвращаться домой. Я благодарен тебе за помощь и приют, но меня ждут друзья и новые рекорды. Моя работа летать, хотя катить в гору такой камень, я понял, это тоже важно. Скажи мне, где дорога в мой мир?

Инок остановился, его серые водянистые глаза еще больше наполнились влагой, когда он внимательно посмотрел на Адама.

— Если ты точно знаешь, где твой мир, — это хорошо. Я понимаю тебя. Но отсюда ведут только две тропы — и обе ты знаешь: одна ведет в обитель, вторая — к реке. Я нашел тебя там, — он указал рукой чуть в сторону от реки. — Пойдем в дом, я дам тебе фляжку. У меня есть одна. Тебе надо взять с собой воду, хлеба и еды. Ты же не знаешь, насколько долгим будет путь.

Мелхиседек сразу повернулся и направился к дому, но Адаму показалось, что в глазах старика была печаль, которую он не хотел выказывать. Ему стало очень жалко его, но бесконечно скрашивать одиночество этого доброго человека он не мог. Да и не факт, что присутствие Адама было нужно самому Мелхиседеку.

В келье, действительно, нашлась фляга. Алюминиевая и мятая от многочисленных ударов.

— Был еще материал, в который она была завернута, но он истлел, — пояснил старик. — Это единственное, что у меня осталось с тех пор, как я упал с неба. Парашют истлел.

— Ты тоже упал с неба?! — вздрогнул Адам.

— Да… Была война.

— Так это во время Великой Отечественной?! Господи! — снова произнес это весомое слово Адам. — А ты говорил, что уже две тысячи лет здесь!

— Я не соврал, тут другое время. Тут его нет.

— И ты не пробовал вернуться к своим? — снова вздрогнул от собственного вопроса Адам.

— Пробовал, но у меня не получилось. Богу было угодно, чтобы я остался здесь. Может, у тебя получится. Я разбавлю вино водой, это будет придавать больше сил, — ответил Мелхиседек, наполняя флягу.

На прощание они обнялись, посмотрели друг на друга долго и без слов, инок перекрестил уходящего вниз по склону Адама.

Тот же шел в направлении, которое указал ему Мелхиседек. Через час он без труда нашел место своего падения. На одной из сломанных ветвей дерева, как сигнальный флажок, висел кусок красной ткани от крыла параплана. Адаму показалось, что растения внизу до сих пор примяты его телом. Но порадовало другое: вокруг места падения было немало угловатых и острых камней, но по всему получалось, что он упал аккурат между ними. На простое «повезло» это мало походило. Впрочем, думать об этом ему было некогда.

Молодой человек попытался сориентироваться по восходящему солнцу и подумал о том, что сейчас старик катит тяжелый камень как раз в противоположную сторону. Мысленно пожелав ему и себе успеха, он двинулся на предполагаемый запад, откуда, как он думал, и прилетел в долину.

Лес вокруг был не враждебный, диких зверей на пути не попадалось, как и другой живности. Только растительность и легкий ветерок. Получалось, что он идет вдоль той самой горной речки, а навстречу ему — против течения — двигались стаи рыб. Какое-то время это даже забавляло его, потому что рыбы буквально плыли на улов к Мелхиседеку. Зато подумалось, что окружающая природа сочетает в себе весну, лето и осень. «Весенняя осень», принял решение называть окружающую действительность Адам. Плоды созрели, но по всему было видно, что мир будто только вчера проснулся от зимней спячки. Адама уже мало что удивляло в этом загадочном месте, но удивиться до огорчения ему все же пришлось.

Через какое-то весьма длительное время изрядно уставший Адам вышел на обрыв пропасти, в которую водопадом устремлялась река. Внизу ее было едва видно, а впереди не было ничего, кроме такого же бездонного голубого неба с как будто застывшими на его фоне барашками облаков. Бесконечность вниз, вверх и вперед. Назад — путь к келье Мелхиседека.

Адам включил телефон. Умирающий аккумулятор еще позволял сделать это, но антенна связи на экране показывала блеклые столбцы ее полного отсутствия. Озадаченный молодой человек присел на валун недалеко от обрыва, с благодарностью старику пригубил из фронтовой фляжки разбавленного водой вина и почувствовал в себе прилив новых сил. И даже, показалось, каких-то новых мыслей. Во всяком случае, одну из них он выбрал решением — идти вдоль обрыва в одну из сторон от реки. Реку можно было перейти вброд, не опасаясь, что ее ровное течение снесет тебя к обрыву, но этот вариант Адам оставил запасным.

Он был абсолютно уверен, что двигается строго по прямой. Иногда даже специально подворачивал левее, чтобы снова увидеть бесконечный обрыв и бесконечное небо. Следовало радоваться, что ему не приходилось пробиваться через чащу и буреломы. Их просто не было. Лес как был приветливым, так и оставался на протяжении всего пути. Очень не помешал бы шагомер в телефоне, но Адам боялся потерять последнее деление заряда батареи на его экране.

На закате ему показалось, что он видит какие-то строения сквозь кроны деревьев и кустарников. Через несколько шагов он понял, что это стены домов монастыря. В конце концов, он вышел точно к тропе, по которой они с Мелхиседеком закатывали камень.

— Это невозможно! — выдохнул молодой человек, согнувшись от отчаяния и усталости пополам, уперев ладони в колени. — Этого не может быть, — повторил он.

Получается, он все это время шел по кругу, хотя был уверен, что идет вправо от реки и прямо.

Адам вышел на площадь и сел, опершись спиной о камень послушания. В долине уже сгущались сумерки, а здесь, наверху, еще можно было увидеть узкую полоску вечерней зари на горизонте, который по всем географическим правилам должен быть у обрыва, вдоль которого он шел.

«Старик, наверное, уже приготовил свой нехитрый, но вкусный ужин», — грустно подумал Адам и достал из холщевой сумки оставшиеся припасы. Быстро съел и запил остатками из фляги. От усталости и отчаяния его стал морить сон. Можно было пойти в любую из келий и прилечь там, но Адам не решался нагло, пусть и по острой необходимости, потревожить покой чужого мира. Во всяком случае, без разрешения Мелхиседека. К тому же он ярко представил себе ровные каменные могилы иноков. А вдруг их забрала какая-то неизвестная болезнь?

Но развить эту мысль у него не получилось. Он просто-напросто уснул. Провалился в кромешную тьму, из которой его вытолкнул обратно на площадь нарастающий гул и огромная сила, которая давила на него. Он едва успел скрутить свое тело в сторону, как камень из-за его спины медленно покатился вниз. На одной и той же скорости — будто и не было под ним никакого уклона. Из одной лузы в другую, как механический…

Адам завороженно смотрел на это, пока камень не скрылся в утренних сумерках, затем Адам поднялся и уверенно пошел следом.

На заре он собственноручно снял с камня теплый каравай хлеба и услышал за спиной голос Мелхиседека:

— И у тебя не получилось…

— Да, сходил за хлебушком, — попытался пошутить Адам.

— Иди, выпей чаю и отдохни, — предложил старик.

— А кто поможет тебе катить камень в гору? — Адам не то чтобы не соглашался, но совесть заставила его задать этот вопрос.

— Ты очень устал, и тебе надо отдохнуть, — резонно заметил Мелхиседек. — И… ты все равно попробуешь пойти еще раз.

— Да, у меня есть еще маршрут, — согласился молодой человек.

— Через реку… В другую сторону, — сказал старик, упираясь ладонями в камень и начиная движение вверх.

— Значит, ты и туда пробовал? — засеменил следом Адам.

— Пробовал, но это не значит, что у тебя не получится. На все воля Божия. Просто надо ее понять и принять, — ответил Мелхиседек. — Выпей чаю и отдохни. Потом полей овощи… Завтра попробуешь снова…

* * *

Утром старец вновь помог собраться Адаму в путь. Снова «заправил» его флягу, положил в холщевую суму еды и хлеба. И благословил. Но Адам какое-то время стоял в нерешительности, слушал, как Мелхиседек покатил каменный шар в гору. От этого стало почему-то стыдно. Но ведь старик же благословил его в дорогу! И, подумав об этом, он начал спускаться вниз, в долину, насвистывая мотив какой-то песенки.

Выйдя к обрыву у реки, Адам в этот раз без особого труда перешел ее вброд. И снова двинулся вдоль края пропасти, теперь стараясь подворачивать вправо, чтобы не упускать обрыв из виду. И снова ему казалось, что он идет по идеальной прямой. При этом он вспоминал что-то прочитанное о кривизне Земли, которая не видна путнику из-за расстояния: на сто километров пути — восемьдесят пять метров. Но это когда речь идет о шаре, эллипсе, а тут… Да и расстояния он такого за день не проходил никогда. В том числе — здесь.

В этот раз Адам решил хоть как-то отмечать свой путь. Для этого он раскрытым лезвием своего складного ножа вырезал либо букву А, либо свое имя целиком. И даже пару раз возвращался от одного такого знака к другому, чтобы сохранить уверенность в траектории своего движения. Пропасть все время оставалась рядом. Лес по-прежнему был дружелюбным и тихим. Первородным каким-то…

Но, так или иначе, к закату он вышел на знакомую тропу от уже знакомой реки к домику Мелхиседека. От того самого углубления, из которого надо было катить камень послушания.

Почему-то это его не удивило. Даже не расстроило. Он ожидал чего-то подобного, а его ум уже заранее искал выход из этой географической головоломки.

Не удивился и Мелхиседек, увидев молодого человека, когда тот вошел в дом.

— Ты вовремя, — только и сказал он, — ужин уже готов.

Казалось бы, эти слова старика должны были вызвать раздражение, но Адам был рад услышать их.

— Хотелось бы понять — это рай или комфортабельный ад? — улыбнулся он, пытаясь иронизировать.

— Это обитель, — спокойно ответил старец.

— Ты правда хотел уйти отсюда? — молодой человек присел к столу.

— Это был мой воинский долг. Сам понимаешь, — напомнил Мелхиседек.

— И монахи тебя не удерживали? — спросил Адам.

— Нет. Наоборот, помогали… — инок налил своему молодому другу немного неразбавленного вина. — Выпей. Тебе нужно.

Адам послушно выпил и сразу почувствовал, как отступает усталость.

— Выходит, ты один из пропавших без вести на той войне. А я тебя нашел и всем об этом расскажу. Может, у тебя там куча родственников. Завтра я попробую путь наверх, — с энтузиазмом заявил он, начиная налегать на тушеные овощи и рыбу.

— Это как? Вверх по реке? — догадался старик. — Но там почти отвесные скалы! Конца-края им не видно…

— Я смотрел сегодня. Там очень удобные уступы. А у меня есть альпинистская подготовка, — парировал Адам.

— Ты можешь сорваться вниз, — предупредил старик.

— Хуже уже не будет. Похоронишь меня в своих каменных грядках, — решительно улыбнулся Адам.

Мелхиседек на это только вздохнул и перекрестился:

— На все воля Божья. На нашу глупость — наша воля. Тебе, наверное, нужны будут прочные веревки, чтобы хоть как-то страховаться на уступах. У нас они есть.

Он так и сказал «у нас», словно вокруг была вся братия обители. Адам даже оглянулся по сторонам.

А вечером он вместе с Мелхиседеком встал на молитву…

* * *

Утром инок разделил хлеб с камня пополам. Помолился и благословил своего молодого друга на подъем на скалу. И они разошлись каждый в свою сторону — один катить на гору камень послушания, другой поднимать на гору самого себя.

Первый отвес, с которого падал водяной «душ», как называл эту часть водопада Адам, дался ему легко. Он даже постоял на небольшом плато, где было углубление, выбитое водой, похожее на ванну, умылся, посмотрел вверх — на каменную бесконечность, и снова начал карабкаться.

К своему удивлению, он не рвал кожу на пальцах и перчатках, не ломал ногти, подъем на скалу хоть и был почти отвесным, но словно специально для него был испещрен ровными уступами. Чуть в стороне почти бесшумно падала вниз вода. И это отсутствие шума водопада Адама не удивляло. Зато было слышно собственное тяжелое дыхание и стук сердца. И ощущалось, как метр за метром наваливается на плечи и ноги усталость. Но время от времени встречались уступы, на которых можно было посидеть, свесив ноги в пропасть, или даже полежать, прижавшись спиной к каменной стене, излучавшей приятное тепло. Но вот одно он упустил: не заметил — на каком из уступов перестал видеть долину внизу…

К закату он перевалился через край очередного уступа и сразу понял, что он последний. Во-первых, сразу стало видно небо, как будто до этого его не было совсем, во-вторых, он сразу понял, где находится. Это было место, где два дня подряд он поворачивал вдоль пропасти в разные стороны. Чтобы убедиться в своей уже и не догадке, Адам с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся к своей первой метке, где и увидел букву «А» на дереве.

Потом он вернулся к краю «ленивого» водопада, к пропасти, и с каким-то презрением смачно плюнул вниз, повернулся и пошел вдоль реки к домику Мелхиседека.

Того он застал одевающимся после «душа». Молча подошел к отвесной скале, посмотрел в небо и хотел крикнуть что-то туда вверх, но пока подбирал слова пообиднее, на лоб ему плюхнулась большая капля. Адам вздрогнул, отер ее тыльной стороной ладони и, глянув на руку, сразу понял.

— Я сам плюнул себе сверху в лицо! — признал он вслух и впервые за все время своего пребывания здесь услышал смех Мелхиседека — заливистый и какой-то необъяснимо детский.

Тот стоял рядом и смеялся со слезами на глазах. Мелхиседек в первый раз за эти дни засмеялся при Адаме, а молодой человек в первый раз за эти дни обиделся и разозлился на него.

— Я не готов стать монахом! — крикнул он в лицо старику.

Тот перестал смеяться, но улыбка с его губ никуда не делась.

— Разве тебя кто-то заставляет или обрекает стать монахом? — спросил он.

— Неужели Бог не понимает? — спросил, в свою очередь, Адам куда-то в небо.

— Бог ничего не должен понимать. Главное, что Он никогда и ничего не делает во вред человеку. Все, что он делает, это к нашему спасению. Человек… люди вредят себе сами. Неужели эта простая истина так тяжело до них доходит? — попытался постучать в сердце Адама инок.

— Неужели так тяжело понять, что у хочу вернуться в свой мир?! — почти прокричал в ответ молодой человек.

Мелхиседек шагнул ближе к нему, положил свои сильные жилистые руки на его плечи, заглянул в глаза.

— Знаешь, за многие годы, счет которым я давно потерял, да и уследить за ними здесь невозможно, потому как даже времена года не меняются, меня посетила только одна мысль по этому поводу. Проверить ее нельзя, но она заслуживает того, чтобы, даже не принимая ее, иметь ввиду… — Мелхиседек замолчал, словно проверяя, готов ли Адам услышать то, что он сейчас скажет: — Может, ни тебя, ни меня нет в том мире, откуда мы упали в этот…

Адам вздрогнул всем телом. Что-то близкое к этому пониманию крутилось у него в голове, когда он вскарабкался на последний уступ, когда смотрел в небо, в котором нет птиц и самолетов. Нет дельтапланов и парапланов.

— Параплан! — радостно вскрикнул он.

— Что? — не понял старик.

— Мое крыло! — теперь уже молодой человек тряс старика за плечи. — Получается, Крест стоит на вершине мира… — Адам посмотрел на вершину, в сторону монастыря. — Я попробую улететь, прыгнуть вниз с водопада. Даже если там ад — я хотя бы узнаю об этом! Логично попытаться улететь, если ты прилетел сюда!..

— Ты поможешь мне завтра закатить камень, а я помогу тебе отремонтировать твое крыло, — вдруг отозвался Мелхиседек.

По всему было видно, что идея молодого человека ему понравилась.

— Пойдем, — позвал он. — Я должен тебе что-то показать.

— Я бы хотел принять душ, — вспомнил о естественных потребностях Адам.

— Да, ты преодолел тяжелый путь… Я пока начну готовить ужин, — Мелхиседек опустил руку в воду и достал из нее на этот раз не форель, а увесистого усача. — О… костей много, — немного разочаровался он, но тут же добавил: — Слава Богу за все…

Адам же долго стоял под теплой струей реки, наслаждаясь ощущением того, как ее скользящее касание смывает с него не только пот, но и усталость, тревогу, раздражение последних часов… И его снова посетило удивительное чувство из детства. Он пытался распознать его, как и понять, почему оно возвращается к нему именно сейчас, но удавалось уцепиться только за что-то мимолетное, за самый краешек… И детство оставалось тайной, как и положено тайне.

Когда он вернулся в дом, на столе, помимо тарелок, стояла пуля. Да-да, пуля. Она стояла чуть притупленным острием кверху, и на ней видны были следы нарезки ствола.

— Пуля. От карабина? — сделал смелое предположение Адам.

— Да, калибра семь девяносто два на пятьдесят семь для карабина «маузер девяносто восемь», — как-то неожиданно по-армейски доложил Мелхиседек.

— Ты мне ее хотел показать? Но зачем? — насторожился Адам.

— Эту пулю дал мне Мафусаил. Он подобрал ее на месте моего падения… Судя по всему, она прошла насквозь через тело человека.

Адам заметно напрягся:

— Поэтому ты думаешь, что упал сюда уже мертвым…

Мелхиседек покачал головой во все стороны, затем всем телом:

— Долгие годы научили меня не думать над тем, что мне никогда не дано будет понять. Но я должен был показать ее тебе, — тихо сказал монах.

— Но в меня точно никто не стрелял! — воскликнул молодой человек и даже подбросил пулю на ладони, словно подчеркивая свое превосходство над ней. Зажал в кулаке и повторил: — В меня никто не стрелял. И ты нашел меня живым. Даже кости не были сломаны. Разве что одно ребро…

— Два, — вдруг уточнил Мелхиседек. — И это может быть как хорошо, так и плохо. Давай ужинать. Утро вечера мудренее.

Адам потрогал свои больные ребра и вспомнил:

— Из ребра Адама Бог Еву сделал.

Старик на это улыбнулся.

* * *

Утром они вместе закатили камень-шар в гору. За плечами Адама был большой рюкзак с поврежденным парапланом. А маленький рюкзак с целым запасным парашютом оставили у кельи Мелхиседека.

После просмотра картинок на камне они вместе развернули остатки крыла, которое, по всему было видно, восстановить если не невозможно, то чрезвычайно сложно. Воздухозаборники и нервюры были с такими разрывами, что проще было сшить новые. Стропы порваны в нескольких местах. Сиденье подвески измято…

— В хлам, — сказал Адам безнадежно.

— Сделаем, — уверенно ответил Мелхиседек и потянул все это тряпье в сторону келий. Туда, где стоял ткацкий станок.

— Ты мне только нарисуй конструкцию, — попросил он. — Что нужно сошьем, а веревки у нас делали и покрепче.

— Риджифойлы где взять? Лески такие в крыльях? — не верил в задуманное Адам.

— Бог пошлет, — ответил старец, который понятия не имел, что такое риджифойлы. — Помолимся и начнем.

Адаму пришлось быть подсобным рабочим. И он был очень удивлен, когда увидел, что Мелхиседек великолепно справляется с ткацким станком, который ожил сразу, как только монах нажал на педаль. Он действительно убедился, что веревки монахов были прочнее строп. А вместо лески, из которой должны были состоять эти самые риджифойлы, Мелхиседек сплел тонкие нити из каких-то только ему ведомых растений. Но до заката они не управились.

Работа по восстановлению параплана заняла у них несколько дней. Адам даже не считал, потому что это просто не имело смысла. А когда она была завершена, Мелхиседек сам помог донести все до края пропасти. Там они еще несколько дней по рисунку Адама делали лебедку.

— Ты уверен, что эта штука полетит? — спросил он, глядя на то, как Адам готовит амуницию и себя самого к полету.

— Уверен. Главное теперь — правильный старт. А это я умею. Не переживай, я еще за тобой прилечу, на парамоторе… Или — на тандеме… Я тебя летать научу.

— А мне зачем? — Мелхиседек пожал плечами, как школьник.

Увлеченный помощью Адаму, старик на какое-то время превратился в подростка.

— Точно полетит? — снова и снова спрашивал он, заглядывая в воздухозаборники.

— Ветра мало, — признал Адам. — Так себе ветерок тут у вас, только запах цветов разносить годится. Но, надеюсь, при свободном падении в пропасть нужные встречные потоки будут. Склон здесь есть… Ты меня благословишь? — вдруг попросил Адам.

— Обязательно, — ответил Мелхиседек, а потом вдруг сказал, опустив голову:

— Я боюсь, что ты снова разобьешься.

— На все воля Божья, — ответил молодой человек словами монаха.

— На все воля Божья, — согласился старик.

— Ну, с Богом! — непривычно для себя крикнул Адам, когда все было готово к старту. Крыло расправилось над его головой.

* * *

Соскользнув на перешитом Мелхиседеком крыле в белесый туман пропасти, Адам почти сразу потерял все ориентиры, хотя какое-то время ему казалось, что он слышит за спиной молитву инока. Самое главное — крыло держало, оно было управляемо, и он летел.

— Ну вот, Господи, и в этом мире есть место для полета, — подмигнул Адам воображаемому небу и тут же увидел под собой уже знакомую ему долину. Ее прорезала голубая лента реки, а с двух сторон нависали горные хребты.

— А где же монастырь? — вдруг спросил он самого себя и похолодел.

Этого просто не могло быть. Монастырь исчез. И Крест тоже. Хотя вот Крест он бы точно увидел. Может, это все же другая долина?

Ветер буквально ударил с неба. Не с какой-то части света вдоль земли, как должно быть, а именно сверху. Крыло параплана провалилось от этого удара, потеряло восходящие потоки, которых в такой ситуации вообще не могло быть, и Адам понял, что он просто падает…

Но ведь это уже было…

Очнулся он на земле, на том самом месте, куда упал первый раз. От осознания этого даже небо показалось пасмурным и хмурым, хотя за все дни у монастыря видеть такого не приходилось. Одно было ясно: в этот раз Адам не расшибся до обморока, не исцарапал лицо о ветви… А будто бы неудачно приземлился. Жесткая посадка — не более.

— Мелхиседек! — позвал он, но никто не ответил.

— Господи, да что же это? — спросил он в действительно посеревшее небо, но ответа не было.

Собрав всю амуницию, Адам сначала поднялся на площадку, где обычно стоял камень послушания. Камня не было. Значит, старец уже закатил его на гору.

— Мелхиседек, это я — Адам! — снова позвал он, но кругом была такая тишина, что, казалось, заложило уши.

Молодой человек направился к домику инока, обдумывая, что можно было изменить в полете. Может, стоило над долиной попробовать взять влево или вправо? Или попробовать самому поискать другое место для посадки еще до того, как его кинет обратно на землю? Может, это что-то бы поменяло в этом замкнутом цикле событий?

Он открыл дверь домика и увидел Мелхиседека, стоявшего на коленях перед крестом.

Он молился… И умер во время молитвы.

То, что старец не дышит, Адам понял сразу. Он не испугался, просто сел рядом с ним и заплакал. Тихо и молча.

Адам был готов еще сто раз упасть на то же самое место, но не готов был потерять своего мудрого друга. И эта потеря была выше всякого горя. Такая, что он мог только беззвучно плакать.

— Я не умею читать молитвы на исход души, — сказал он телу Мелхиседека, когда успокоился. — Прими, Господи, душу доброго Мелхиседека, — сказал он, обращаясь уже ко Всевышнему.

При этом он вдруг почувствовал, что его слышат.

Когда он принес на руках тело старика на кладбище иноков, то вдруг увидел небольшое прямоугольное углубление в каменистой земле. Выходит, Мелхиседек заранее приготовил себе могилу. Но откуда он мог знать, что его будет кому похоронить?

Адам аккуратно положил тело схимника на дно, прикрыв его лицо кокулем, а сверху, по какому-то наитию, накрыл его черным покрывалом с белым крестом на нем, названия которого не знал. А после этого стал бережно закладывать его камнями…

Так появилась еще одна «грядка» на кладбищенском «огороде» Мелхиседека.

Самое удивительное, что старик оставил своему другу на столе готовый ужин и томик Библии в кожаном переплете. А посередине стояла та самая пуля, как какое-то напоминание…

Помянув старика вином из керамической кружки, поужинав, Адам зажег от лампадки под иконой Спасителя свечу и открыл Библию. Эта была понятнее той, что была у него в доме. Издана в начале двадцатого века, и читать ее было вполне себе легко, все же — не церковнославянский. Видимо, Мелхиседек принес ее специально из монастыря.

Адам смог прочитать пять первых глав и пожалел, что ранее никогда не читал Библию. Ему всегда говорили, что люди придумали всю эту историю от научного невежества и страха перед природой. И все, что он слышал до сих пор о Книге книг, были только отдельные отрывочные знания. Но теперь, когда он читал Библию пусть и с этими ятями, с этим не сразу понятным «ф», отчего имя третьего сына Адама и Евы — Сифа — смог прочесть не сразу, он вдруг ощутил, что все так и было. Не потому что его собственная мать назвала его Адамом, а именно сам текст, перетекая в сознание, обретал там не только образное видение, но и какое-то необъяснимое чувство подлинности великой истории. Когда же читал про Еву, пытался себе ее представить и ловил себя на мысли, что уже долгое время не видел девушек. А это не могло не вызывать беспокойства у молодого мужчины. И эти мысли и образы уже мешали сосредоточиться и внимательно читать.

«Дальше будет про потоп», — вспомнил Адам и закрыл книгу. И в этот момент его посетила резонная мысль о том, что первого Адама из эдемского сада изгнал Сам Творец, Адаму же, читающему Книгу сейчас, надо было найти путь из данного ему нелепым случаем странного места самому. Даже девятьсот тридцать лет, которые были отпущены первому Адаму, в этом замкнутом мире его мало радовали. Впрочем, и судьба Робинзона Крузо ни в каком из вариантов его тоже не привлекала.

С мыслями обо всем этом молодой человек и уснул. А ночью ему приснилась Ева. Та первая или какая-то другая? Но, скорее, именно та, которую хотел видеть Адам. Во всяком случае, с его точки зрения, ее лицо, тело, движения были идеальны. Оставалось только узнать, что за душа скрывалась в этом идеальном теле. «Не хватало только влюбиться в образ, который приснился», — подумал Адам прямо во сне.

А утром он проснулся от хлебного аромата. И, сев на кровати, попытался сообразить, как Мелхиседек заваривал травяной чай. Глянул в камин и понял, что угли в нем тлеют — дунь, и займется огонь. А над ними металлическая решетка, на которую Мелхиседек ставил чайник, сковороду или противень для запекания овощей и рыбы.

— Интересно, а огонь кто поддерживает — Бог или дьявол? — сказал вслух Адам, и на последнем слове угли дыхнули ярким пламенем, как будто на них кто-то дунул.

— Цыть! — сказал им Адам. — На Земле я главный, так Бог установил, — вспомнил он прочитанное вечером и подбросил к углям пару нарубленных Мелхиседеком полешек.

Рядом, в углублении стены он увидел банальный коробок спичек, такой же, как в детстве. Но когда взял его в руки, понял, что он старше его и совсем не так прост. На этикетке был нарисован танк и летящие над ним самолеты, а надпись под ними гласила: «Все силы на борьбу с фашизмом!». И стоил коробок таких спичек не одну копейку, как было в детстве отца, не пятьдесят копеек, как было в детстве Адама, а пять копеек. Сделали этот коробок в городе Кирове…

— Неужели этот коробок был с Мелхиседеком, когда он упал сюда? — сделал единственно возможное предположение Адам. — Артефакт, — добавил он и бережно выдвинул внутреннюю часть, чтобы увидеть несколько оставшихся спичек, перед которыми испытал буквально мистическое уважение. Судя по цифре на этикетке, там их изначально было пятьдесят. А сейчас — штук двадцать.

Подавив сильнейшее искушение чиркнуть хотя бы одной спичкой по коричневой терке, Адам все же не решился потратить хотя бы одну и положил коробок на место. А вот чайник на заплясавший в камине огонь поставил.

— Я совершенно не умею готовить, — вспомнил он и направился за Божиим хлебом.

* * *

И все же кое-что от Робинзона Крузо Адам решил позаимствовать. На одной из деревянных плашек он лезвием своего складного ножа стал вырезать параллельные зарубки и теперь хотя бы знал, сколько прошло дней с того времени, как отдал Богу душу Мелхиседек. По утрам в память о старике он с легкостью закатывал на гору камень и с тревогой смотрел новости будущего. Войны то тут, то там… Реки мелели, а леса горели…

— Какие же вы дураки! — отчаянно говорил он упрямому человечеству. — Как у Мелхиседека хватало терпения любить вас?

В свободное время Адам не только снимал с грядок нужную на обед и ужин часть урожая, но и метр за метром обследовал пространство леса у реки, а также каждую келью в анфиладах монастыря, пытаясь то обучиться гончарному ремеслу, то в небольшой библиотеке древних книг и свитков найти хоть какую-то карту, чтобы понять, есть ли отсюда какой-то выход в тот самый уже горящий мир планеты Земля. А еще Адам читал Библию и диву давался, как быстро люди умудрились стать кровожадными, завистливыми, горделивыми, забывающими Создателя. Наверное, если бы среди них не было таких, как Мелхиседек, то этого мира давно не было. Тут уже не разгневанный Бог покончил бы с этим, а сами люди… Их свободный выбор. Кстати, разгневанного Бога у Адама представить не получилось. Максимум — хмурящегося. А когда он смотрел на икону Спасителя — то и плачущего. От Книги Адам снова возвращался к камню, от камня к реке, от реки к дому…

Этого юношеского задора первопроходца ему хватило на шесть дней. А вечером шестого дня, когда он сделал очередную зарубку на деревянной плашке своего «календаря», Адам вдруг почувствовал усталость, равнодушие и беспросветность такого своего бытия.

— Господи, я не монах, я не отшельник, это точно! — грустно сказал он в небо, — Мелхиседек бы сказал сейчас: «На все воля Божия», но ведь и моя маленькая воля есть… Прости, если что не так… Я раньше, если не умным, то и не совсем дураком себя считал, но, выходит, я полный глупец…

Адам разговаривал не сам с собой, разговаривал именно с Богом — так, как говорил бы с родным отцом, с которым, как многие сыновья нынешнего времени, не успел поговорить о чем-то самом главном…

Утром Адам чувствовал себя разбитым и подавленным. Он приплелся к камню послушания и посмотрел на него с раздражением.

— Ты — послушание Мелхиседека, а я не нанимался, — сказал он камню. — В конце концов, Сам Бог на седьмой день отдыхал, я это не в интернете вычитал, а в самой настоящей Библии.

Адам разговаривал с камнем совсем как наивный школьник, которому не хочется идти на занятия, и он находит для того причины, какие даже ему самому не кажутся вескими. Разве что родители пожалеют и скажут: сегодня отдохни, ты неважно себя чувствуешь.

— Все! У меня воскресенье! — привел самый главный аргумент Адам и направился к реке, даже не сняв с камня каравай хлеба.

Но когда он сделал всего несколько шагов, то буквально спиной вдруг почувствовал сильный жар, будто дохнуло из доменной печи. Оглянулся и замер в испуге. На его глазах камень раскалялся так, что и хлеб уже начал превращаться в кусок угля, а поверхность шара вот-вот должна была пойти трещинами. А что после этого? Взрыв? Но разум Адама мгновенно провел параллель с тем, что может сейчас твориться на той Земле, которую он видел каждый день в ее завтрашнем дне…

— Все! Все! Я понял! Прости! — закричал он. — Дай мне минуту! — и побежал к дому, где вместе с амуницией парапланериста лежали перчатки.

Надев их, бросился назад к камню и покатил его в гору, обжигая лицо, грудь и руки. Перчатки задымились, но вскоре раскаленный шар стал быстро остывать.

— Понял я, понял, — причитал Адам по пути, боясь даже взглянуть на небо, что из смурного уже снова стало безоблачным и гладким.

А потом он с ужасом смотрел видения на камне. В этот день пожаров и засухи на земном шаре было больше обычного. И Адам, покусывая губы, гадал, не он ли виноват в этих бедствиях, отказавшись утром выполнять послушание Мелхиседека. Спросить было не у кого, а в Греции и Турции горело так, что, казалось, закипит море на знаменитых пляжах. И древний Рейн стал похож на затхлый ручеек… На севере же Евразии, в России полыхала, как сухая трава, великая тайга… От Гренландии отвалился огромный кусок льда, куда больше, чем обычный айсберг.

Опечаленный увиденным Адам спустился из монастыря к реке, даже не задержавшись там в библиотеке. «Принял душ» под водопадом. И, уже посвежевший, облегченно осмотрелся по сторонам. В этом замкнутом, а может, закатанном в какой-то другой шар мире все было безмятежно. И тихо…

Тихо ли?

Адам не поверил своим ушам. В лесу пели птицы! Видимо, шум воды не позволил ему услышать эти звуки раньше. И он даже не знал, радоваться этому или испугаться. Пока еще он не видел этих птиц, но, вспомнив историю Даниеля Дефо, ухмыльнулся:

— Наверное, Бог послал мне попугая, чтобы было с кем разговаривать, а остальных — с ним за компанию, чтобы самому попугаю было не скучно со мной.

Вскинул голову и увидел в небе парящего орла. У Адама тревожно заныло сердце. Душа рванулась туда, вслед за величественным хозяином неба, потому что он тут же представил себя в этом небе на параплане.

— Может, если птицы сюда прилетели, открылось какое-нибудь окно в небе, и я смогу улететь? — предположил он вслух и направился к дому.

Проходя мимо огорода, решил собрать немного овощей, но на дорожке между грядок замер, как вкопанный. На ней был след голой человеческой ступни. Это точно не могла быть нога самого Адама или Мелхиседека. Адам ходил в кроссовках, а старец в шитых кожаных ботах…

— Пятницу, что ли, послали вместе с попугаем? — ухмыльнулся молодой человек и долго осматривался по сторонам — не следит ли за ним из леса смуглокожий дикарь.

Нет, лес дышал своими ароматами и пел птицами. Он по-прежнему был безлюден.

Точку в новшествах этого дня поставила абсолютно нагая девушка, которую он застал в доме Мелхиседека. Она как раз впивалась зубами в спелый бок помидора. Услышав его шаги, она повернулась к нему без тени стыда.

Адам более чем оторопел, это была именно та девушка, что снилась ему намедни.

— Слава Богу, здесь хоть кто-то есть, — облегченно выдохнула девушка.

— Как ты сюда попала? — Адам даже не знал, интересует ли его история девушки, или появившаяся вместе с ней надежда выйти из замкнутого мира.

— Пошла купаться в горной речке… Да, голышом, — ничуть не смущаясь своей наготы, начала рассказывать она. — Там и течения-то никакого особого не было, а потом вдруг подхватило и понесло. Не было никаких сил сопротивляться. И вдруг еще этот водопад. Сколько я летела вниз — без понятия! Вау! Господи помилуй, говорю, — бултых! — очнулась, а тут уже берег пологий. Тропинка. Друзья, по всей вероятности, меня уже ищут…

— Как тебя зовут?

— Наверное, удивишься. У меня самое древнее женское имя — Ева.

Адам даже бровью не повел:

— Никто тебя не ищет. Как и меня. Во всяком случае — здесь. Меня зовут Адам.

После его слов вздрогнуть пришлось девушке. Причем — всем телом, и это было красиво.

— Не хочешь одеться? — спросил Адам.

— Предложишь мне набедренную повязку? — иронично скривила красивые, в меру пухлые губы Ева.

— Поищем что-нибудь на время, — ответил Адам и шагнул мимо Евы в глубь кельи. До этого он и думать не смел рыться в вещах Мелхиседека.

Там он нашел длинную белую рубаху, по виду которой нельзя было определить, мужская она или женская. Наверное, потому, что она была монашеская. А если бы он знал, что она называется срачица, то, возможно, даже бы засмеялся. Впрочем, и Ева тоже. Слово «хитон» им тоже было не знакомо.

— Вот, — Адам, стараясь не смотреть на стройное и манящее тело Евы, протянул ей свою находку.

— Хм, пахнет травами, — Ева втянула носом запах ткани, прежде чем облачиться, а когда оделась и осмотрела себя, насколько это можно было сделать без зеркала, определила: — Классная ночнушка! Или это платье такое? Почти до пят. — Потом посмотрела на свою грудь под тканью: — Ну извини, бюстгальтера у меня тоже нет.

Адам повернулся к девушке и залюбовался.

— Знаешь, тебе вот так в поле, цветы собирать… И веночек на голову…

Кстати, волосы у Евы были чуть ниже плеч. Наверное, людей с таким цветом волос называют шатенами, хотя со всей уверенностью Адам не мог сказать, темные они или скорее светлые. Но какие-то легкие, чуть распушенные. А вот глаза точно немного зеленоватые… хотя, когда она чуть повернула лицо, они стали голубыми, отступила в тень — карими…

— Ты не ведьма? — спросил Адам. — Ты привела с собой птиц!

— Хлеб очень вкусный! Сами тут печете? — вместо ответа спросила она.

— Бог посылает, — ответил голосом Мелхиседека Адам.

— А что из туристического сервиса Бог еще посылает? Какие тут есть развлечения?

— Смотреть завтрашние новости со всего мира…

— Завтрашние?

— Завтра и увидишь, но уже послезавтрашние, — Адам повторил на лице ироничную улыбку Евы. — Еще есть прыжок с парапланом с обрыва над водопадом.

— Ух ты! Дорого? — Ева, казалось, решила, что это какая-то игра, и приняла ее правила.

— Бесплатно. Это бонус к попаданию сюда. В комфортабельный ад или недоделанный рай. Хотя с твоим появлением, похоже, работа над этим началась.

— И куда можно улететь на параплане?

— Только сюда. К тому месту, куда тебя вынесла река. Река жизни… — сказал Адам, осекся и задумался.

Ему показалось, что он уже слышал эти слова где-то и когда-то. Или читал. А еще он вспомнил, что имя Ева, собственно, и означает жизнь.

— Ух ты… — поразился он вслух своим догадкам.

— Кстати, вода в реке удивительно вкусная, — продолжала щебетать Ева. — Никогда не думала, что мне может понравиться вкус простой воды!

Адам улыбался, вспоминая собственные ощущения в первые дни на этой земле. Или Земле? Земельке, судя по окружности…

— Ну хорошо, а посущественнее что-нибудь поесть можно? А то я проголодалась, — наигранно капризно взглянула на мужчину Ева.

Адам так же наигранно театрально пожал плечами:

— Форель, судак или осетр?..

— Севрюга! — выпалила Ева то, что ей казалось совершенно неосуществимым здесь.

— Вчера ел… Ну ладно, будет тебе севрюга. Ты тогда пока зелени к ней нащипли на грядках. Да, и лук в доме кончился. Там рядом с луком и картофельными грядками воткнута саперная лопатка, справишься?

— Попробую, — теперь уже Ева передернула-пожала плечами, и Адаму показалось, что он не видел более красивого капризного движения в своей жизни.

А уже за ужином Ева поняла, что ничего вкуснее в своей жизни не ела.

— Еще бы глоток вина, — даже зажмурилась она от удовольствия.

— Ух, я и забыл тебе предложить. Тебе красного или белого? — спохватился Адам.

— К рыбе? Белого…

Адам налил Еве вина в чашу из одного из кувшинов и с интересом наблюдал, как она делает маленькие, почти птичьи глотки. Потом Ева снова зажмурилась, крутя бантиком губ:

— Похоже на шардоне… Или немного совиньона добавляете?

— Не знаю, — честно ответил Адам, — я в сортах винограда и вина не очень разбираюсь. Это Мелхиседек делал…

— Ух ты, какое звучное имя. Мелхиседек у нас кто?

Ева окончательно расслабилась и дружелюбно улыбалась, готовая к продолжению представления. Адам же, напротив, опустил голову и напрягся. Ему предстоял самый сложный рассказ в своей жизни.

— Я что-то не так сказала? — насторожилась следом Ева.

— Нет-нет, все в порядке, просто Мелхиседек — это был… мой друг. Знаешь, как будто отец с того света вернулся. Но ненадолго… Самый лучший друг. Самый мудрый.

— Он умер? — тихо спросила Ева.

— Да, неделю назад, — ответил Адам и на всякий случай посмотрел на плашку с зарубками.

— Упал со скалы? Разбился? — почему-то Ева представила себе смерть неведомого ей Мелхиседека именно так.

— Молился, — вздохнул Адам.

— И от этого умер?

— Во время этого. Он… — Адам покусал губы. — Он святой. Теперь я это точно знаю. Хотя нет, я, наверное, понял это, сразу, как упал сюда… Просто я не знал, как называется такое состояние человека. Впрочем, он и сам не знал. Нормальное состояние святого не знать, что ты святой. Так думаю.

— Сочувствую, — Ева действительно пыталась сочувствовать, но она не знала Мелхиседека и тут же чисто по-женски перевела свое понимание в зону прагматики:

— Если он святой, значит, он мог творить чудеса?

— Зачем здесь чудеса? — улыбнулся вопросом Адам.

— Где — здесь? — теперь уже насторожилась Ева.

— Если ты думаешь, что ты сейчас в отдаленном туристическом кемпинге, где странный менеджер навяливает тебе свои услуги, а завтра ты вернешься к своим друзьям и недоеденному шашлыку в горах, то глубоко заблуждаешься.

— Про шашлык-то откуда знаешь? — Ева еще не успела испугаться, но уже стала присматриваться к Адаму как к человеку, с которым что-то не так.

— Нетрудно догадаться. Кстати, из развлечений здесь еще одно — читать Библию.

— Ты это сейчас серьезно?! — вскричала Ева.

— Между прочим, интересная книга. Самая интересная… — почти обиделся Адам. — Но сначала мне придется рассказать тебе про Мелхиседека, камень послушания, а потом мы вместе подумаем, в аду мы или в раю…

Они разговаривали до поздней ночи. Было за полночь, когда Адам и Ева вышли на улицу, услышали лес и увидели звезды.

— Ого! — задрал лицо в небо Адам. — До того, как ты здесь появилась, я не видел на небе звезд. Жаль, что я плохо разбираюсь во всех этих созвездиях, так бы хоть как-то смог определить, в какой мы части света… Ну, или галактики.

В лесу раздался звериный рев — долгий и какой-то печальный, и Ева от испуга и неожиданности инстинктивно прижалась к Адаму. Тот не возражал и приобнял ее за плечо.

— Странно, что-то меняется, — заметил он. — С твоим появлением что-то меняется. Птиц не было, а теперь, похоже, появились и звери. Интересно, есть ли в монастыре какое-то оружие? Хотя… это вряд ли.

— А, может, это эксперимент такой?.. — вполголоса предположила Ева. — Ну, над нами… Реалити-шоу… Как мы себя поведем… Мы вот стоим, а нас скрытыми камерами снимают в разных ракурсах, а миллионы телезрителей смотрят на нас…

— Ага, и Мелхиседека со времен Второй мировой войны снимали, — поддержал тему по-своему Адам. — И как я его похоронил…

— А где ты его похоронил?

— Тут недалеко, завтра покажу. Скоро ведь девять дней. Надо будет за него в храме помолиться…

— И все-таки отсюда должен быть какой-то выход, — уверяла сама себя Ева.

Адам только незаметно улыбнулся в темноте, вспоминая себя в первые дни.

— Знаешь, когда я начал читать Библию, то как человек, в юности начитавшийся фантастики, тоже подумал, что весь наш мир — это эксперимент Господа Бога, но в действительности люди должны восполнить число Ангелов, заменив собой падших.

— Ангелов? — недоверчиво переспросила Ева, но Адам продолжал развивать собственную мысль.

— Я не удержался, но, как плохой читатель, сразу заглянул в конец книги, а там Апокалипсис. Откровение Иоанна Богослова. Это любимый ученик Иисуса, апостол, единственный из двенадцати, который умер своей смертью… загадочной. Но это я уже в энциклопедии вычитал. Настоящей, бумажной…

Адам сделал паузу, чтобы придать весу своим источникам для дитя интернета.

— Так вот, в Откровении все же говорится, что должны быть новая земля и новое небо. Для тех, кто этого заслужит. Как-то так… И там есть река жизни, из которой Господь разрешает пить даром.

— Типа живая вода? — вспомнила русские сказки Ева.

— Типа, — снова едва заметно улыбнулся Адам.

Он вдруг почувствовал огромное преимущество знаний и начитанности, а главное — свою ответственность за красивую девушку, которая оказалась с ним рядом. Буквально — пришла из сна.

— Пойдем спать. Утро вечера мудренее, — Адам тоже вспомнил русские сказки.

— Дай Бог, — неожиданно для самой себя произнесла Ева.

* * *

Утром Адам показал Еве чудо явления хлеба. Но она и в этот раз прагматично обошла камень со всех сторон, предполагая, что кто-то незаметно кладет на него свежий каравай. А потом, когда Адам катил камень вверх, предположила:

— Слушай, Адам, а что, если это инопланетный камень? Смотри, как он отполирован! Почти идеально. Могли ли быть такие технологии тысячи лет назад, тем более у монахов?

Адам даже остановился, чтобы не рассмеяться.

— Этот камень отполирован руками монахов. Именно руками за долгие годы.

Ева на всякий случай покивала и через какое-то время задала другой вопрос:

— А у тебя руки после такой работы не болят? Это же сизифов труд!

В этот раз Адам уже рассмеялся:

— Мелхиседек, похоже, даже не знал, кто такой Сизиф, но знал, что такое послушание и воля Божия. А руки у меня… да… болят, — мужчина на минуту подпер камень плечом, чтобы показать Еве мозоли на ладонях — Но недолго. Я потом подержу их в реке, и все быстро проходит. Когда у меня был ожог от раскаленного камня, буквально до крови, пришлось держать их в реке подольше, и все заросло на глазах. Так что, когда я увидел тебя, они уже почти не болели.

— Река жизни, — вспомнила Ева… — Так, может, Мелхиседек на своем парашюте упал в эту реку уже мертвый? — наконец-то девушка стала рассуждать совсем другими категориями. — Ведь есть пуля, которую ты мне показывал…

— Скорее всего, — согласился Адам. — А на берегу его нашли уже живым монахи, как и он меня.

— То есть, — подхватила мысль Ева, — ты тоже мог разбиться насмерть?

— Мог. И ты тоже… — продолжил Адам.

— Но мы живы, — вернулась в зону эмпирического мышления девушка.

— Но мы живы, — подтвердил мужчина.

Потом он показал Еве чудо Креста, солнца и «завтрашних новостей». Объяснил ей принцип выбора точек, но это она схватила даже быстрее, чем он сам, и долго всматривалась почему-то в военные конфликты.

— У меня отец где-то воевал… И погиб. Я сейчас на Украину смотрела…

— А я парашютистов готовил, — вспомнил о своей причастности к военным Адам.

Потом Адам провел Еве экскурсию по анфиладам монашеских келий. В той, где был ткацкий станок, она задержалась, потрогала натянутые нити и задумчиво сказала:

— Мне кажется, я знаю, как на этом работать… Надо попробовать… тут все просто.

Так же она задержалась в кожевенной мастерской, где без всякого смущения выбрала себе подходящую обувь из той, что стояла рядком на полке. Но теперь уже невозможно было определить, кому предназначались сшитые безвестным иноком сандалии, мокасины и даже утепленные ботики. Ева выбрала сандалии, но, померив также и мокасины, прихватила с собой и их.

— Можно? — на всякий случай спросила она у Адама.

— Я думаю, Мелхиседек бы разрешил. Или даже сам предложил. Я, когда изношу кроссовки, тоже что-нибудь возьму отсюда… — этими словами он напугал Еву.

— Что значит — изношу? Сколько ты здесь собираешься быть? — встревожилась девушка.

Адам спокойно пожал плечами. Сказать Еве, что с ее появлением этот мир стал нравиться ему больше, чем тот, за завтрашним днем коего они наблюдали несколько минут назад на площади, он не решился. Но ответ нашел:

— Девятьсот тридцать лет.

— Что? — вскинула брови и приоткрыла рот Ева.

— Девятьсот тридцать лет жил первый Адам. Тот, который в Библии.

Ева шумно и облегченно выдохнула.

— Я думала, у тебя… — И вместо слов покрутила не указательным пальцем, а всей кистью у виска. Снова получилось очень красиво и женственно.

Адам в ответ только улыбнулся.

— Ева тоже, наверное, прожила тысячу лет.

— Ага, — чуть скривилась Ева, — жили они долго и счастливо и умерли в один день.

Адам опустил голову. Он ничего не мог поделать с тем, что Ева оставалась вполне себе современной девушкой с того самого горящего на площади каменного шара.

— Знаешь, что единственное разбилось у меня в день моего падения? Ультра-противоударные часы… Телефон целый, а часы разбились со всей их умной начинкой.

— У тебя есть телефон?! — почти закричала Ева.

— Да, но батарея в нем скоро сядет. И успокойся, здесь нет связи, от слова совсем. Я попробовал везде, где только мог.

— И на горе? — не хотела верить Ева.

— Даже во время полета на параплане, — ответил Адам.

Ева опечалилась, но попросила телефон. Однако вскоре и сама убедилась в его бесполезности, скользя подушечками пальцев по экрану и поднимая над головой. Даже снова вышла на центр площади к камню. Но…

— Я знаю, что еще можно сделать с помощью этого телефона, — сказал Адам, любуясь Евой, стройное тело которой просвечивало сквозь белую длинную рубаху до самых… теперь уже не пят, а сандалий.

— Что? — разочарованно протянула ему телефон Ева.

— Последнюю фотографию самой красивой девушки новой земли! Или… нет… первую фотографию.

И тут Ева в первый раз за все время смутилась проступающей из-под белого материала наготы. Может быть, так же почувствовала стыд праматерь человечества, когда уговорила Адама отведать запретный плод с древа познания…

И все же Адам успел сделать снимок. И самое удивительное, этот снимок в отличие от его других попыток, получился. Остался в умирающем без энергии телефоне.

— Вот что, ты спускайся вниз, на свой огород. А еще тут побуду, хорошо? — Ева загадочно смотрела в сторону келий-мастерских.

— Хорошо, — пожал плечами Адам. — Что тебе приготовить на ужин?

— Хм… Выбор-то невелик… — ухмыльнулась Ева.

— Ну, может, у тебя получится сделать наше меню разнообразнее, — нахмурился Адам. — Кстати, у Мелхиседека еще есть мед… Не знаю откуда, пасеки я тут не видел. Наверное, тоже Бог посылает, как хлеб или огонь в лампадке.

— Чего? — недовольно сказала Ева. — Какое чудо? Я туда масла подлила, когда пришла. Вот тебе и все чудо. Сам-то не мог догадаться?

— А… ну… — Адам махнул рукой, повернулся и пошел вниз по тропе вдоль каменной колеи.

* * *

Ева вернулась вечером в новой, только что сшитой длиннополой — оверсайз — рубахе, вполне себе модной, и — в кожаной юбке.

— Амазонка, — оценил Адам, который жарил очередную форель на углях.

— Фи, амазонки — дуры! — уверенно заявила Ева. — Они же себе одну грудь отрезали, чтобы удобнее было из лука стрелять. Кстати, а у тебя есть лук?

Вопрос был неожиданный, и Адам ему удивился.

— А лук-то здесь зачем? Хватит лука на огороде…

— Мало ли… — как-то загадочно ответила Ева. — Рыбу не пересоли, как вчера.

Адам нахмурился:

— Завтра будешь готовить ужин сама, — определил он, на что Ева покрутила плечами.

— А соль-то откуда здесь берется? — Она все время пыталась задать какой-нибудь каверзный, по ее мнению, вопрос, на который у Адама не нашлось бы ответа.

— Там, у реки, — махнул рукой Адам, — есть небольшая солевая пещера. Иди и бери, сколько надо.

— Опять скажешь, что Бог дал?

Адам промолчал. Он вдруг подумал, что Ева только внешне совпадает с той, которая ему приснилась. Мужчине женщина видится романтичной и немного наивной, а эта, будто чтобы специально не выглядеть такой, наддает себе цинизма. И ей обязательно нужен на сцене конфликт, как плохому зрителю, впрочем, как и слабому драматургу. Конфликт — двигатель сюжета и аккумулятор внимания.

— Если нам быть здесь долго, то придется учиться многому, как было у первобытных людей, — прагматично, то ли с насмешкой, то ли со смирением признала Ева.

— В монастыре есть многотомная энциклопедия, — ответил Адам. — Многое из того, что я не знал, смог найти там. Кстати, я никогда не верил в историю первобытного общества, как в науку. А все изобретения человеку подсказывали либо Бог, либо… темная сторона.

— А, может, это зона какого-нибудь эксперимента? — не оставляла своей идеи Ева, даже стала оглядываться по сторонам, пытаясь заметить глаза наблюдателей или объективы. — Если не людей, то инопланетян?

Адам засмеялся, чем вызвал нервное покусывание прекрасных губ девушки.

— Жаль, ты не слышала, когда Мелхиседек молился, — сказал он, посерьезнев. — Я ведь тоже далек от всего этого…

— И что? — Ева красиво склонила голову к плечу.

Адаму даже захотелось игриво повторить это движение, но он сдержался. Он вспомнил Мелхиседека на коленях у Креста и иконы Спасителя. Он вспомнил Мелхиседека, умершего во время молитвы.

— Он точно разговаривал с Богом, Бог слышал его, — Адам сказал это так уверенно, что Ева смутилась и опустила глаза. Ирония в ее глазах угасла. Тем более что Адам показал ей ряды каменных грядок, под которыми покоились монахи и Мелхиседек, которого она не застала.

— И чем мы будем заниматься вечером? — спросила она.

— Читать Библию. Ты не представляешь, какая это интересная и мудрая книга. Вся мудрость человечества оттуда, — сказал Адам.

— Хорошо, — согласилась девушка, — Библию так Библию… Обед завтра готовлю я. Сварим уху, ты, наверное, тоже давно не ел жидкой пищи…

— Даже не думал об этом, — признался Адам, но ему было приятно, что Ева вдруг предложила стать хозяйкой хотя бы обеда.

— А читать при свечах вредно для зрения, — заметила Ева.

— Я не знаю, сколько лет было Мелхиседеку, но он читал при свечах. А очков или тем более линз у него не было. Может, и вредно, но очень романтично…

— Романтично, — Ева вдруг загадочно и грустно улыбнулась. — Я вот сходила на романтичный обед в горы…

Адам вздохнул. Он сам был в том же положении, но не мог позволить себе быть слабее девушки, и почувствовал, как Бог подсказал ему нужные слова.

— А, может, романтический ужин еще не начинался?

Ева улыбнулась в ответ.

А после ужина они читали, и Ева с интересом слушала историю первых Адама и Евы. И даже повторила за Богом вслух: «Адам, где ты?» И тот вздрогнул и посмотрел на Еву долгим взглядом. Окруженная ореолом света свечей (они расточительно зажгли одновременно несколько), она была прекрасна. Наверное, надо было ее поцеловать, но Адам вдруг взял с края камина кусок угля и стал рисовать ее профиль на большом плоском камне стены.

Профиль греческой царицы Елены на тонкой шее, по которой опускались вьющиеся локоны. Из-за такой можно начать Троянскую войну. Или — Адам даже испугался такой мысли — отведать запретный плод. Интересно, а древо познания есть в этой долине?

— У тебя получается, — оценила Ева, глядя за беглыми движениями его руки.

— Я когда-то учился в художественной школе, — признался Адам.

— А я в музыкальной… Но теперь я знаю, как появились первые наскальные рисунки первобытных людей, — улыбнулась она. — Спасибо за настоящий романтический вечер, — Ева чмокнула Адама в щеку и отправилась на кровать Мелхиседека.

Адам с вопросом посмотрел ей вслед, но она подмигнула ему и сказала:

— Утро вечера мудренее, ложись спать.

Адам улыбнулся в ответ, но прежде чем лечь, вышел за дверь, чтобы посмотреть на звезды, которые принесла с собой Ева.

— Адам, где ты? — шепотом спросил он ночное небо.

* * *

Утром Адам проснулся от совершенно неожиданного запаха свежесваренного кофе. Его бархатистый аромат даже перебивал привычный запах хлеба. Да и хлеб к тому времени был уже пожарен…

— Где ты взяла кофе? — удивился Адам, сев на кровати.

— Доброе утро, первобытный человек, — ухмыльнулась Ева. — Надо было просто посмотреть на полках. Кофе в зернах вон в той жестяной банке, — она показала пальцем, — а рядом стоит ручная кофемолка. Изумительная штучка! Раритет. Я такие только в Вене видела… Не такие, конечно, но похожие. А этой точно лет двести! Но — мелет!.. Рыбу на обед я, кстати, взяла в реке сама. Так что завтракай и можешь катить свой камень.

— А ты со мной не пойдешь? — спросил Адам, направляясь к двери — утренний туалет тоже никто не отменял.

— Нет, у меня есть другие дела.

Адам пожал плечами.

В этот день ему показалось, что завтрашние новости на планете стали еще катастрофичнее.

— Дураки, — сказал он землянам, покачав головой. — Тупые богатеи надеются выжить?! — это обращение уже было конкретнее.

Теперь он даже не знал, что лучше — находиться в округе этого странного древнего монастыря или быть там, в гуще горящих в прямом смысле слова событий. Он не пошел сразу вниз, в долину, а отправился в библиотеку.

Там он еще в свой первый день в монастыре увидел стол с пододвинутым к нему стулом, допотопную чернильницу и перо, а также кожаную тетрадь. Сняв с чернильницы керамическую крышку, Адам подивился тому, что в ней все еще осталась жидкость — возможно, даже чернила. Чтобы проверить это, он сел за стол, открыл тетрадь, в которой не оказалось никаких записей, обмакнул перо в чернильницу и задумался, что написать на желтоватых древних листах. И написал: «В начале сотворил Бог небо и землю».

И потом подумал, что надо записать всю историю, которая с ним происходит, но поймал себя на мысли, что дни, проведенные с Мелхиседеком, уже восстановить в памяти не может. И дело тут не в выборочности человеческой памяти, а в ощущении времени, которое в долине было совсем другим. Более растянутым, точнее — бесконечно растянутым. Так оно ощущалось разве что в детстве. И теперь сложно было определить, сколько точно дней Адам провел с Мелхиседеком, чтобы, как в библейской Книге Бытие, расписать все по дням.

И все же Адам решился хотя бы на краткий рассказ, задумав уложить все события в тот же алгоритм — семь дней, хотя его не оставляло чувство, что их было много больше и они были длиннее обычных земных дней. Телефон с календарем не стал ему помощником. Последнее, что он успел увидеть на экране — фотографию Евы, и разрядившийся аккумулятор погасшим экраном напомнил, насколько слаба техногенная цивилизация перед Вечностью и Природой.

Но образ Евы заставил Адама отчего-то встревожиться. Как там она одна?

Он закрыл тетрадь со своей первой в жизни рукописью и вернул крышку на баночку чернильницы. «Летописец!» — ухмыльнулся он сам себе. Прежде чем уйти, он еще раз подошел к книжным полкам, чтобы убедиться, не упустил ли во время посещений библиотеки чего-то важного. Пробежался взглядом по древним фолиантам и корочкам книг прошлого века и увидел, что на верхней полке ряд книг пронумерован. Машинально взял первую и понял, что это своеобразная подшивка небольших пособий. Первая из них называлась «Выращивание огородных растений на семена. Краткие наставления для крестьянского хозяйства» и была издана в Петрограде в революционном 1917 году. Автором был Михаил Васильевич Рытов. Вторая книга была кратким пособием по выращиванию сортов пшеницы. Третья — по виноградарству.

— Бог подает, — улыбнулся Адам, вспомнив слова Мелхиседека, но одновременно вспомнил и о том, что утром Ева сама сняла с камня каравай хлеба.

Аккуратно поставил подшивку на ее место на полке и вышел на площадь. Внимательно посмотрел на шар-камень. И в этот момент Адаму показалось, что камень смотрит на него. Ощущение было явным и отчетливым настолько, что захотелось самому осмотреть себя со всех сторон. И когда Адам уходил из монастыря, его на оставляло чувство, что кто-то пристально смотрит вслед. «Адам, где ты?..»

Но у дома Мелхиседека пришлось кричать другое:

— Ева, где ты?!

Евы нигде не было, хотя на столе стоял чугонок. Адам принюхался к содержимому — уха! Под маленькой тряпицей нарезанный хлеб и свежие овощи. Свое обещание Ева выполнила, но самой ее нигде не было.

Адам вышел на улицу, хотя обострившееся здесь интуитивное чувство ему подсказывало, что Евы поблизости нет. Это же чувство определяло, что ничего страшного с ней не произошло. Может, это она подсматривала за ним в монастыре? Нет… Не похоже… Еще пришла мысль о всяких там женских делах, о которых лучше не знать мужчинам.

Адам подождал еще какое-то время, а потом сел обедать в одиночестве. А после обеда его сморил сон. Засыпая, он еще успел подумать, что вот сейчас Всевышний возьмет у него еще одно ребро и сделает еще одну Еву. «Не… Это уже гарем», — подумал он и уснул.

Но когда уже на закате дня в наступающих мягких сумерках долины Ева не объявилась, Адам сам отправился на ее поиски, хотя долго не мог определиться, в какую сторону сначала пойти. Направился для начала к реке. Он уже понял, что она повторяет его первую попытку уйти — вдоль да по кругу пропасти, но по времени Ева должна уже была вернуться. Адам раздумывал, идти ли навстречу или дождаться девушку на берегу, и пока репетировал выражение своего лица, когда он увидит разочарованную походом по кругу Еву, подыскивал какую-нибудь увесистую фразу, но удивляться снова пришлось самому.

Ева действительно шагнула из леса к реке усталая и разочарованная, при этом с ходу заявила:

— Хочу есть и пить! И выпить! Я думала, умру от жары на ржаном поле!

— Каком поле? — вскинул брови Адам.

— Ну, там, — Ева махнула в сторону леса. — Я думала, оно никогда не кончится. Комбайна на него нет…

— Ржаное поле? — задумался Адам.

— Так, там суп еще остался? — переживала о своем Ева.

— Уха? Конечно… Пойдем…

Ева вдруг обогнала Адама, перегородила ему путь и произнесла торжественно, как ультиматум:

— Я завтра все равно еще пойду!

— Разумеется, — спокойно согласился Адам. — Через реку, в другую сторону.

— Значит, — схватила его за плечи Ева, — ты уже ходил и ничего мне не сказал?

— А ты бы мне поверила? — Адам спокойно смотрел на разозленную девушку. — Я даже на эту скалу забирался!

Ева оглянулась, чтобы увидеть подпирающую небо скалу:

— На эту? — присвистнула она.

— И в пропасть с парапланом прыгал, что и тебе предлагал в качестве экскурсии. Я даже знаю, что будет, если плюнуть с этой скалы вниз.

— И что будет? — притихла Ева.

— В глаз себе попадешь! — победно завершил Адам.

Ева заметно обиделась.

— Если хочешь, завтра я пойду с тобой, — примирительно сказал мужчина. — Только сначала надо закатить камень Мелхиседека.

— Чего тебе там делать? Ты же уже во все стороны ходил… — Ева процедила эти слова, сама пытаясь определить и их глубинное значение, и собственное состояние.

— Когда я там был, там не было никакого поля — ни ржаного, ни пшеничного, ни ячменного… Никакого!

— Серьезно? — оживилась Ева. — Тут еще и ландшафт произвольно меняется?

— Не думаю, что произвольно… — задумчиво улыбнулся Адам. — Так ты голодна и тебя мучит жажда, или мы будем продолжать совещание пострадавших?

— Пить!..

И Адам подумал, что надо было бы показать ей фляжку Мелхиседека. Впрочем, и Ева не поставила Адама в известность о своих намерениях, как это сделал он по отношению к схимнику.

* * *

Ночью Адам проснулся от того, что Ева плюхнулась рядом с ним на его кровать. Прижалась к нему, подрагивая, прильнула и прошептала:

— Я боюсь, там этот страшный зверь орет.

Адам слегка приобнял девушку и прислушался, но в данный момент лес молчал.

— Ты не слышал? — Ева поняла, что разбудила его.

— Нет, обычно я чутко сплю, но как только попал сюда — как будто проваливаюсь в сон. А однажды увидел здесь сон про тебя.

— Шутишь? — приподнялась на локте Ева.

— Ни капли. Я тебя во сне увидел до того, как ты здесь появилась, — Адам сказал это таким тоном, каким когда-то пионеры приносили клятву.

— А я, когда тебя увидела, подумала, что где-то видела тебя раньше. До сих пор голову ломаю, — призналась Ева. — Где я тебя могла видеть?

— Разве что на соревнованиях. Иногда по телеку показывали, — в свою очередь озадачился Адам.

— Не, где-то когда-то давно-давно… — задумчиво решила Ева. — Я тебе правда нравлюсь?.. — вдруг лукаво спросила девушка, но Адам юлить не стал.

— Конечно, нравишься. В том сне я подумал, что именно на такой бы женился. А потом появилась ты…

— И ты разочаровался? — игриво предположила Ева.

— Немного, — честно признался Адам. — Вечно вы женщины чего-нибудь подпортите. То плод с древа познания надкусите, то ключи от квартиры потеряете на самом видном месте.

— Ну ты сравнил… — театрально обиделась Ева. — Значит, я тебе разонравилась…

— Хуже, — подыграл ей Адам. — Я, похоже, в тебя влюблен. И если бы ты согласилась, а Мелхиседек был жив, я бы попросил его нас обвенчать.

— Хм… — Ева прикрыла глаза, обдумывая услышанное, но в это время уже они оба услышали из леса далекий рев.

Адам даже подскочил, выглянул за дверь, но ничего кроме звездного неба за ней не было. Рев повторился, и тут уж подскочила Ева и снова бросилась, прижалась к Адаму.

— Не бойся. Это какой-то не злой рев… Это — как от тоски… Может, от боли, — интерпретировал услышанное Адам.

— Я все равно боюсь, — прошептала Ева, — даже ты не знаешь всего об этом странном месте.

— Даже Мелхиседек не знал, — кивнул, соглашаясь, Адам, а когда кивнул, губы его скользнули по лицу Евы, и она подалась им навстречу своими губами.

Больше они никакого рева или шума не слышали. Или не хотели слышать…

* * *

Они проснулись утром на двух сдвинутых вплотную друг к другу кроватях, и оба испытывали странное двоякое чувство. С одной стороны, переполняющей нежности, с другой — странного какого-то стеснения… «И узнали они, что наги», — вспомнил Адам слова из Книги Бытия. А вот кровати, как по наитию, были сделаны так, что когда они их сдвинули, то между ними не было никакого провала. Как будто так и было задумано.

— Доброе утро! Я сварю кофе! — это сказали оба в один голос, потому что надо было что-то сказать, но прозвучало это как фраза из современного сериала, отчего оба засмеялись и, вместо того чтобы приготовить кофе, стали целоваться.

Но в этот момент в келью Мелхиседека легкий ветер принес запах свежевыпеченного хлеба.

— Камень! — спохватился Адам и стал быстро одеваться.

— Неужели обязательно катить его каждый день в гору?

— Ты еще спрашиваешь? — даже удивился Адам. — На перчатки мои сожженные глянь.

Ева нахмурилась, вспомнив рассказ Адама про то, как он решил было придумать себе выходной.

— Я пойду с тобой, — решила она. — Кофе только сварю и догоню. Тем более ты обещал мне пойти со мной. Я теперь одна боюсь.

— Там, — Адам указал на брошенную в углу амуницию, — фляжка. Военная такая. Налей туда и догоняй, я хлеб оставлю там — у лунки, а по дороге ты мне дашь несколько глотков. Мелхиседек говорил: главное — успеть до полудня.

Ева догнала Адама, когда он прошел уже треть пути.

— Пить хочешь? — спросила она, тяжело дыша после быстрого подъема.

Мужчина остановился, повернулся, уперевшись в круглый камень спиной, но прежде чем сказать «хочу», был приятно удивлен, что Ева, судя по всему, как это называется у женщин, привела себя в порядок. Волосы лежали ровно, сама она была умытая и причесанная. Видимо, прежде чем пойти за ним в гору, приняла душ. Женщина оставалась женщиной. Макияж ничего существенного к ее образу не добавил бы, а то, что из-за маршевого подъема в гору несколько прядей упали на лицо, наоборот, делало Еву еще привлекательнее.

Если бы можно было оставить камень, Адам непременно обнял бы Еву и прижал к себе, потому как испытал прилив нежности, который второпях оставил утром в доме Мелхиседека. И вместо «хочу» он сказал:

— Какая ты… — и не смог подобрать нужных слов.

— Какая? — кокетливо прищурилась Ева, подавая ему фляжку.

Она сама подошла ближе и, когда он сделал несколько глотков, поцеловала его в губы.

— Хлеб с помидоркой будешь? — спросила она.

— Нет, потом, там, наверху, — ответил Адам, неохотно отворачиваясь от Евы и перехватывая поудобнее камень послушания.

— Когда нас найдут или когда мы отсюда выберемся сами, ты будешь смотреть на меня так же? Или улетишь на своем параплане? — вдруг спросила Ева.

— Я всегда буду смотреть на тебя так, как сейчас, — ответил Адам. — И я больше не буду летать. Ко мне привязали камень… Если летать, то только с тобой.

Ответ Еве понравился, и она бодро зашагала рядом.

Когда они поднялись на плато и вспотевший Адам установил каменный шар в его лузу в центре площади, он тревожно посмотрел в небо. Только сейчас он понял, что в небе не было солнца. Над монастырем кто-то расстелил серое покрывало туч. Впервые за все время в долине над ней было пасмурно…

— Что-то не так… — сделал вывод Адам.

— Ты про погоду? — догадалась прагматичная Ева.

— Так точно, — по-армейски ответил Адам. — Погоды здесь не бывает. Здесь всегда было какое-то одно состояние. Как бы это сказать… стационарное… статус кво… агрегатное…

Он в сердцах махнул рукой:

— Без солнца — будут ли новости завтрашнего дня? Мы даже не узнаем, когда наступит полдень. Что мы сделали не так? — мужчина озадачился и сел на гладкие плиты, привалившись к камню.

Ева присела рядом, протянула ему бутерброд с тонко нарезанными пластинками помидоров и огурцов, присыпанных зеленью.

— Извини, поджарить не успела, было бы вкуснее, — она склонила голову к плечу.

Адам приобнял ее свободной рукой и снова спросил:

— Что мы сделали не так?

— Может, то, что мы сделали ночью?.. — тихо, очень смущаясь, предположила Ева. — И теперь будем сожалеть об этом?

— Нет уж! — твердо ответил Адам. — Я и Мелхиседеку, и Богу сказал, что я не монах. Да и что мы такого сделали… если… — Адам снова искал нужное слово и на этот раз нашел:

— Если это любовь.

Ева даже вздрогнула, но потом положила голову на его плечо.

— Никогда не думала, что это слово может звучать так… — теперь уже женщина не находила нужных слов, — так правильно… так…

— Всеобъемлюще… — подсказал Адам.

— Ага! — обрадовалась Ева подсказке. — Да ты у меня умный!

И потом вдруг тоже проявила свой женский ум:

— А, может, все как раз так? Так и должно быть?

Адам задумался:

— В конце концов, сам Господь сказал тем… первым… «плодитесь и размножайтесь»… Может, так и надо…

— Э-ээ, — чуть завелась Ева, — я не готова рожать в этом первобытном лесу и антисанитарии!

— Где ты тут видела антисанитарию, если даже раны заживают лучше, чем на собаках?..

— И кошках…

— В реке побулькался — тут тебе и анестезия, и дезинфекция, и реабилитация…

— И релакс, — вставила свое слово Ева.

— И релакс, — согласился Адам.

Солнце из-за туч так и не вышло. Камень молчал. Только Крест величественно и вечно подпирал небо. Глядя на него, Адам подумал, что нет ничего лучшего, чем Крест, чтобы подпирать небо и соединять его с землей.

— Я хотел сегодня дочитать Книгу пророка Исайи, хотел кое-что записать в свою тетрадь, — задумчиво сказал он. — Но нам надо идти. Я обещал тебе, что мы сегодня пойдем через реку.

— Я думала, ты забыл, — благодарно отозвалась Ева.

— Я после сегодняшней ночи готов вообще обо всем забыть, кроме тебя, — улыбнулся Адам.

— Пойдем, — Ева взяла его за руку, и они отправились по направлению к склону.

На краю Адам еще раз оглянулся. Камень величественно и мраморно молчал. Ева тоже оглянулась, чисто по-женски пожала плечами и увлекла Адама вниз по тропе.

И уже в лесу — на склоне — они снова услышали далекий ночной рев где-то далеко.

А еще начал накрапывать дождь, и Адам подставил ладонь, чтобы поймать несколько капель и даже понюхать, потому как дождь здесь до сих пор не случался.

— Так и осень по-настоящему начнется, — тревожно осмотрелся Адам по сторонам.

— Я думала здесь август… мягкий такой, — Еве передалась тревога Адама.

— Знаешь, я вдруг поймал себя на мысли… — Адам остановился. — Я ни разу здесь не испытывал чувства страха. Даже когда прыгал в неизвестность с обрыва. А когда-то я очень боялся высоты, именно поэтому стал заниматься парашютным спортом. Но у меня очень сильное интуитивное чувство опасности.

— О, да ты у меня человек-преодоление, — Ева явно не поняла сути его слов, но Адаму понравилось, как она произнесла «у меня».

— Но этот страшный рык! — напомнила Ева, и ее даже передернуло от плеча от плеча.

— Это не рык, это рев… — уточнил Адам. — Пойдем… Вторая тропа ждет нас.

* * *

Легко пообедав салатом, чтобы не перегружаться перед переходом вдоль пропасти, они перешли реку. Адам показывал Еве свои зарубки на деревьях, а на одном даже вырезал рядом с буквой А букву Е своим складным ножом. Получилась лигатура — хоть латинская, хоть на кириллице.

— Ля мажор и ми мажор, — расценила как буквенное обозначение тональности в музыке Ева.

А потом метки Адама на деревьях просто кончились. А лес продолжался и продолжался…

Луг после леса начался как внезапный рассвет, потому что неожиданно вышло солнце и стало светло, как было всегда в долине. Адам еще успел подумать, что сейчас бы стоять у камня послушания и смотреть: вдруг он что-то покажет. Но эту мысль его прервал тот самый пронзительный рев, который они слышали издалека. Но теперь он был совсем рядом. Ева даже присела от испуга, Адам же, будто бывалый охотник или разведчик, аккуратно раздвинул кусты. За ними открывался ярко-зеленый луг, которого во время первого хождения здесь Адама не было. И это удивило его даже больше, чем увиденная на этом лугу корова.

— Ого, кого нам Бог послал, — сказал он с улыбкой, подумав прежде всего о том, что бы сказал по поводу увиденного Мелхиседек.

— Господи!.. — в первый раз произнесла это слово Ева, осторожно шагнув следом за мужчиной на луг, выглядывая из-за его плеча. — Хорошенькая… Большая… Бросили ее тут…

А большая красная корова, завидев людей, радостно пошла к ним навстречу, продолжая периодически издавать гулкое «муууу».

— Я, кажется, знаю, что ей надо, — сказал Адам. — Ты умеешь доить корову? — повернулся он к Еве.

Ева вскинула брови чуть не на затылок:

— Ты с ума сошел? Я городская. Откуда? Надо погуглить…

— Ну… я, примерно, знаю, надо аккуратно дергать за вымя над тазиком или ведром, — этими скудными сведениями исчерпывались все знания Адама о дойке. — Придется вести ее к жилищу Мелхиседека.

Пока он это говорил, корова благодарно доедала с рук Евы последний кусок хлеба.

— Какие у нее смешные губы и язык, — хихикала женщина. — Но я предупреждаю, я не собиралась заниматься сельским хозяйством!

— Я тоже, — ухмыльнулся Адам, — но, похоже, придется.

— Траву придется отсюда таскать, — к Еве вернулась ее прагматичность.

— Пастись ее сюда придется водить… — парировал Адам.

— Ну, ты сказал, что сегодня вдруг стала наступать осень. А зимой?! Зимой чем ты ее будешь кормить? Надо же это… как его… сено заготовить. — Ева торжествовала.

Адам почесал затылок. В этот момент он был похож на Иванушку-дурачка из советских фильмов-сказок.

— М-да… — резюмировал он. — А чем косить траву? В монастыре я ничего подобного не видел… Надо читать вторую часть…

— Какую вторую часть? — Ева продолжала гладить корову то по голове, то по бокам, за что та иногда благодарно лизала ее руки и лицо.

— В библиотеке. Вторая часть, там подборка книг про животноводство и птицеводство, — пояснил Адам.

— С ума сойти, — схватилась за голову Ева. — Может, все-таки найдем выход из этой растущей на глазах деревни?

Адам вздохнул, ему тоже не нравилось, что все приближается к сценарию «в поте лица своего будешь есть хлеб» и озадаченно покусал губы.

— Зато кофе по утрам будет с молоком, — сказал он вслух. — Пойдем, пока нам тут еще козочку какую-нибудь на луг не прислали.

Луг, как чуть позже выяснилось, подходил к другому склону скалы, на которой стоял монастырь. Они уже выходили в долину к реке, как Ева вдруг взвизгнула и отскочила с криком:

— Змея! Гадюка!

Адам увидел у ее ног темную змейку с желтыми «ушками» на голове.

— Это уж… Не бойся. Я таких много видел. Он не ядовит. А я подумал, что это тот самый змей, что искусил Еву. Но тот был на ногах…

— Как на ногах? — изумилась Ева.

— Ну, на лапах. Полагаю, типа ящер. Бог-то ему и сказал: будешь ползать, гад, за то, что искусил первых людей, на пузе…

— И все это за кусок какого-то фрукта? — Ева сказала это так, что Адаму показалось, что он слышит голос самой Евы-праматери.

— За единственный запрет, — напомнил Адам. — Наши предки пустили в мир зло. Пустили грех.

— Но зато они сами стали различать добро и зло! — попыталась возразить Ева.

— За что — за то? Они были как дети, а стали… — Адам не нашел нужного определения, кем стали прародители и весь род человеческий вслед за ними. — А самое главное, зло проникло везде, спряталось в деталях, растворилось… Ты только подумай, сегодняшние люди в большинстве своем не различают добро и зло… Черное становится белым… Камень послушания показывает это каждый день.

Ева спорить не стала, слишком мудреными категориями мыслил Адам.

— За что — за то… — только пробурчала она, передразнивая Адама, наклоняясь к траве. — Вот за что! У нас завтра будет омлет! — разогнулась и показала ему два яйца на ладони. Судя по всему, куриных…

Адам же нахмурился. Он не знал, радоваться этому или расстраиваться.

— Ферма растет… — теперь уже пробурчал он. — Но даже если… — Адам остановился и набрал в легкие побольше воздуха: — Даже если… В общем, мяса у нас не будет! Я не буду убивать животных! Я вообще никого никогда не убивал! Ясно?! Ни разу в жизни!

Ева смотрела на него с испугом и сомнением.

— Что ты на меня кричишь? Я разве заставляю тебя кого-то убивать?

Адам выдохнул и опустил голову:

— Прости, Ева. Прости. Как-то много всего за один день.

И тут Ева его подловила:

— А если на меня нападет хищник, тоже убивать его не будешь? Скажешь ему: уйди, злой и противный?.. — Теперь уже она ухмылялась.

Адам снова задумался, но быстро обратил все в шутку, слышанную им от армейских чинов:

— Не хочешь — заставят, не умеешь — научат…

— А вот вымя корове, перед тем как доить, надо вымыть… — Ева смотрела на реку, а потом вдруг спросила сама у себя: — Откуда я это знаю? Без всяких там вторых томов энциклопедических подборок?..

Но самое интересное случилось, когда они оба неумело, но все-таки доили корову. Ева еще причитала, что терпеть ненавидит парное молоко. Оно якобы пахнет чуть ли не навозом…

— Прелым сеном, — поправил Адам.

И в этот момент, словно на запах молока, из леса вышел пушистый серовато-песочный кот. Крупнее домашнего, может, камышовый, может, еще какой…

— Все-таки — кот… — даже не удивился Адам и вспомнил мультфильм о первобытных людях «Кот, который гулял сам по себе». Ему его показал отец, потому что мультфильм был из детства отца.

Зато Ева сразу нашла и глиняное блюдце и стала тискать нового гостя, заставив его урчать так, что перестало быть слышно шумное дыхание коровы.

— Ученые до сих пор не знают, отчего и как коты урчат, — вспомнил Адам.

— Где ты тут видишь ученых? — хитро прищурилась Ева, и Адам молча согласился.

Кот же, налакавшись молока, бухнулся на спину, подставив живот, и в посоловелых глазах его читалось: все, можете теперь меня ласкать и гладить по пузику. Именно этим Ева и занималась, но еще одна мысль ее посетила:

— Ну вот видишь: корову подбросили… кота подкинули. Это точно реалити-шоу!

Адам осмотрелся, словно искал чьи-то любопытные подсматривающие глаза, но ответил совсем о другом:

— И ночью сегодня было реалити-шоу?

Ева замерла. Было видно, что она заметно смутилась. Адам же вернулся в дом и открыл Библию. Надо было читать дальше… Он не все понимал, но надеялся, что поймет со временем. Главное, что он теперь знал: что человечество с самого начала делало не так.

* * *

Утром Адам проснулся от чувства тревоги. Долгого и пронзительного, как вой сирены, хотя вокруг царила полная тишина. Аккуратно переложил голову Евы со своего плеча на подушку рядом и тихонько поднялся. На цыпочках вышел на улицу и не удивился, не увидев корову и кота. Кот, в конце концов, гуляет сам по себе, а корова могла тоже сама по себе уйти на луг. Его удивило другое. Он не почувствовал запаха свежеиспеченного хлеба. Тревога нарастала и обратилась немым испугом, когда Адам буквально прибежал на площадку у реки. Камня в лузе не было…

Выходит, этой ночью он не прикатился обратно.

— Господи, что это? — спросил в утреннее небо Адам, и ему очень захотелось увидеть сейчас доброе лицо Мелхиседека, который сказал бы ему что-то такое, что вернуло бы весь мир в равновесие.

Он даже направился к кладбищу, где у могилы Мелхиседека встал на колени и тихо спросил:

— Я что-то сделал не так? Я опять нарушил завет?

Адаму даже захотелось заплакать, так ему сейчас не хватало мудрого старца. А еще его вдруг посетило чувство, что все это время в долине он пребывал в детстве, и вот — оно кончилось, и теперь вдруг надо быть взрослым и за все нести ответственность. Как катить в гору тяжелый камень… Но в том-то и дело, что теперь ему казалось, что катить каждое утро камень в гору было, может, и не так легко, но весьма просто… А еще каждое утро на камне появлялся самый ароматный хлеб в его жизни. До сегодняшнего дня…

А какой сегодня день? И сколько их было вообще?

— Адам, что-то случилось? — за спиной у него появилась встревоженная Ева.

— Камень послушания ночью не прикатился обратно. Надо идти наверх, — ответил Адам, не поворачиваясь.

И тут в голосе Евы появилась какая-то стальная решимость, спокойствие и мудрость — может, от той самой праматери:

— Он уже не прикатился. Поэтому давай выпьем кофе. Омлет, как я и обещала, уже сделала, а потом спокойно пойдем вместе наверх.

Адам вспомнил, что таким спокойным тоном с ним разговаривала в детстве мама, когда ему казалось, что весь мир вокруг рушится, что все и все против него или когда он совершал ошибку, которую нельзя исправить. И материнское спокойствие через Еву передалось ему.

Он поднялся на ноги, молча кивнул, а уже за столом решился сказать:

— Все, что ни делается, к лучшему. Правда, Мелхиседек эту пословицу озвучивал по-другому: «Все, что Бог ни делает, все к лучшему».

— Представляешь, я недалеко от дома нашла пальму с бананами, только не смогла достать. Если бы смогла и у меня был бы миксер, я бы сделала молочно-банановый коктейль, — продолжала говорить о чем-то совершенно обыденном Ева.

— Бананы? — попытался удивиться Адам. — Хорошо, что ближайшие родственники человека еще не появились… — Мужчина улыбнулся. — Отец рассказывал, как им в школе заливали о том, как обезьяна превратилась в человека. Кстати, как она взяла в руки палку, чтобы дотянуться ею до банана!

— Во! — хлопнула себя по лбу Ева. — А я про палку даже не подумала! Выходит, я глупее обезьяны?

Тут уже оба рассмеялись, а когда успокоились, Адам задумчиво продолжил:

— Я так думаю, если обезьяна и взяла палку, то только для того, чтобы ударить по башке другую обезьяну… Такое у нас человечество получилось.

— А я вот после нашего вчерашнего кружения подумала, что теория плоской земли имеет под собой определенные основания, — наивно улыбнулась Ева.

— Я тоже об этом думал в те дни, когда пытался уйти из долины. А в энциклопедии в монастыре увидел карту протоматерика. Пангея назывался… То есть в древние времена на Земле был всего один материк, а вокруг океан. Хочешь не хочешь, а в таких условиях идея плоской Земли на трех китах сама напрашивается. Но вот, почитав Новый Завет, я понял… Там… знаешь… Спаситель говорил, что много обителей в Доме Отца Его… Мир более многомерен, так я понимаю. Даже сложно представить, как мы выглядим с точки зрения Божественной многомерности. «Много обителей» — это тебе не лента Мебиуса, треугольник или лестница Пенроуза…

— Это чего? Какого Пенроуза?.. — спросила Ева.

— Художник один придумал невозможные фигуры… Один психиатр их сделал моделями, а его сын-математик совсем недавно получил Нобелевскую премию по математике…

— Это ты в энциклопедиях в монастыре вычитал? — нахмурила лоб Ева.

— Нет, — улыбнулся Адам, — узнал в художественной школе, а вычитал в пресловутой Википедии.

Он с грустью посмотрел на лежавший на столе абсолютно бесполезный смартфон.

— Жалеешь?.. — тихо спросила Ева, кивнув на телефон.

— Разве что о лучшей фотографии в моей жизни, которую я сделал этим гаджетом.

— И что там? Наверное, там шикарный пейзаж с высоты птичьего полета?..

— Нет, — улыбнулся Адам, — там ты. — И поцеловал руку Евы, которую она протянула к его щеке.

— Ничего, нарисуешь сам, на скале… Ох… — Ева снова мгновенно перестроилась на другой лад:

— А бритвы у монахов быть не может… — предположила она, трогая ладонью его щеку. — Они же все бородатые! А я бы хотела увидеть тебя без этой запущенной щетины.

— Придумаем что-нибудь. Впрочем, все придумано уже до нас. Надо только вспомнить. Мне кажется, что человечество так увлеклось техническим прогрессом и цифровизацией, что стало забывать самое важное и нужное.

— А я бы не отказалась сейчас даже от просмотра новостей по телику! — вздохнула Ева. — Там, может, рассказывают, что в горах пропали два молодых человека…

— Камень! — спохватился Адам.

— Да… Надо идти… — признала Ева.

— Знаешь… — Адам снова подбирал слова, не решался сказать.

— Да говори уже! — опять по-матерински опередила Ева.

— Смеяться не будешь?

— Буду, если будет смешно.

— Мне кажется, я здесь стал умнее настолько, насколько за всю предыдущую жизнь не смог.

— А вот это мы еще посмотрим, — прищурилась Ева, и они оба в первый раз за это утро засмеялись по-настоящему, как дети.

* * *

В гору Адам и Ева поднимались не торопясь, как на прогулке. Не потому, что были спокойны и беззаботны, а потому, что боялись увидеть то, что ждало их на площади монастыря. Адам порой останавливался и тревожно смотрел вверх вдоль тропы, словно навстречу вот-вот покатится камень послушания. Ева тоже останавливалась чуть позади и разумно не мешала мужчине осматриваться и прислушиваться. Она вообще заговорила только тогда, когда где-то далеко на лугу заревела корова.

— Молоко готово, — прагматично и остроумно заметила она.

— Подождет, — так же прагматично ответил Адам.

Было ли то, что они увидели на площади перед храмом, ожидаемым?.. Для Адама в последние дни, скорее, да. Ева предпочла просто прикрыть ладонью открытый для беззвучного крика рот. Адам же молча перекрестился на Крест, что продолжал возвышаться над всем и вся, и Ева машинально повторила его движение.

По всей площади были разбросаны черные, обугленные обломки камня послушания, будто он сначала раскалился, а потом взорвался. Разные по размеру — от больших кусков до маленьких, что могли поместиться на ладони. Один из таких Адам и взял в руку, пытаясь что-то в нем рассмотреть. Ева тоже склонилась над раскрытой ладонью Адама и даже потрогала осколок подушечкой указательного пальца. Она же первой высказала свое предположение:

— Там… все кончилось?

Адаму очень не хватало Мелхиседека, чтобы ответить на этот вопрос. Хотя знал ли ответ сам Мелхиседек? Да и вообще все, кто когда-либо стоял под Крестом на этой площади?

Растерянный Адам молча ходил от одного крупного обломка к другому, словно хотел увидеть на них остатки какого-нибудь континента или лужицу моря или озера. Тщетно. Они были черны как уголь.

— Все сгорело… — только и смог сказать он.

— А вот и не все! — услышал за спиной неожиданно радостный голос Евы. — Смотри, что я нашла в этой лунке, где стоял ваш камень!

Адам почти бегом приблизился к ней, чтобы рассмотреть белую бусину между ее пальцами

— Похоже на жемчужину, — любовалась находкой Ева. — Можно я сделаю из нее себе украшение?

— Нет! — вдруг закричал Адам.

Он отвел руку Евы, державшую жемчужину, на солнце, в сторону Креста. На ней блеснула маленькая зеленая точка с голубой прожилкой реки…

— Река Жизни… — тихо сказал он.

— Там же все кончилось? — снова повторила вопрос Ева.

— Или только начинается вновь… — предположил Адам. — Вот что я думаю… Я буду каждое утро поднимать эту жемчужину на гору и класть туда, где ты ее нашла. И знаешь, что я еще думаю?! — победно спросил он. — Думаю, что когда камень вырастет, кому-то снова придется закатывать его в гору…

— Мне кажется, или я чувствую запах хлеба? — нерешительно задала новый вопрос Ева, глядя на открытые двери церкви.

Адам аккуратно взял жемчужину и положил ее обратно в яму-лузу, затем потянул Еву за руку в сторону храма, откуда действительно доносился аромат свежеиспеченного хлеба.

Ровная булка лежала на аналое перед алтарем. Удивило Адама и Еву не появление хлеба, а то, что он не падал с наклонной поверхности.

— Господи, спаси и сохрани! — в первый раз в жизни сказал Адам и осенил себя крестным знамением, поклонившись в сторону алтаря.

— А я уж думала, придется рожь собирать, снопы там укладывать, зерно молоть, — заговорила о своем Ева.

— Придется, — улыбнулся Адам, — придется, но не сейчас. Если есть поле, кому-то придется на нем работать…

— Значит… — Ева даже сама себе боялась задать этот вопрос: — Никто нас искать не будет? Просто некому? Никто за нами не придет?..

Адам приобнял ее за талию:

— Не знаю, но кто-нибудь вполне может упасть с неба, как мы. — Оглянулся на открытые двери храма и добавил:

— Как Мелхиседек.

— Мне почему-то не страшно, — тихо шепнула Ева. — Словно нас кто-то бережет и охраняет. И он нас видит…

— Он нас видит, — согласился Адам. — Пойдем?

— Куда? А хлеб?

— Ничего с хлебом пока не сделается. Пойдем в библиотеку… Мне надо кое-что там посмотреть.

— Пойдем, — пожала плечами Ева.

Книги в этот момент интересовали ее меньше всего, но она почему-то стала доверять интуиции или чутью Адама. Она даже заметила, что в его голубых глазах в это утро добавилось какой-то глубины и свинцовой серости, какую можно увидеть только у пожилых людей.

— Что ты там хочешь прочитать? — заглядывала она через плечо Адама, листающего страницы огромной Библии.

— Ты там про то, что не боишься, говорила, а я как раз остановился на Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, в тот день, когда ты появилась…

— Что? Был еще один Иисус? — удивилась Ева.

— Иисус — это имя. Моисей когда-то заменил имя Осия на имя Иисус.

Ева, между тем, уже бежала глазами по строчкам под рукой Адама.

— Это же как поучение какое-то… Типа, как в журнале по практической психологии…

Адам улыбнулся.

— Как поучение детям… — Ева присела рядом. — Знаешь, я когда в детстве прочитала сказку о снежной королеве, подумала, что когда у меня родятся сын и дочка, назову их Кай и Герда.

Адам даже подпрыгнул:

— Никаких Каинов! Если у нас родится сын, назовем Иваном!

Ева хихикнула:

— Почему Иваном? У тебя дедушка Иван был?

— Нет, просто имя правильное. Как в русских сказках.

— Я вам так скажу, молодой человек, — Ева тоже встала и приосанилась. — Вы мне еще даже предложение не сделали. А уже имена детям раздаете. Что это за превентивный патриархат?! И как ты дочку назовешь?

— Еленой, — не думая, выпалил Адам.

— Потому что имя красивое? — подозрительно прищурилась Ева.

— Они все равно начнут воевать, а хорошие войны начинаются из-за женщин, а не из-за денег и ресурсов.

— Разве хорошие войны бывают?

— Нет, но лучше из-за женщины… Тогда хотя бы и вечные поэмы случаются. Так что из-за женщины все же лучше…

Адам снова почувствовал себя глупым.

— Так как хотя бы насчет предложения руки и сердца?

Адам театрально встал на колено, приложил руку к сердцу:

— Вот сердце, а вот — рука, — протянул он Еве вторую.

В это время над их головами на звоннице гулко и протяжно ударил колокол. Оба вздрогнули. Не сговариваясь, выбежали на улицу, чтобы увидеть, кто звонил.

Но на башне с колоколом никого не было, хотя сам он мерно раскачивался.

— Ветер? — спросил в никуда Адам.

— Знак, — сама себе ответила Ева.

Услышав слово «знак», Адам направился к тому месту у Креста, с которого они смотрели «завтрашние новости». Луч солнца в этот момент падал через вершину креста на жемчужину, и она показалась ему живой. Во всяком случае, реку в долине он точно на ней увидел. И Ева подтвердила то, в чем он сомневался:

— Никаких войн, революций… Ничто нигде не горит… И про войну больше никогда не говори.

— Не буду. Спаситель в Нагорной проповеди сказал, что кроткие наследуют землю…

— Мы кроткие? — скептически спросила Ева.

— Не знаю, — честно ответил Адам. — Может, мы не единственные… Там же сказано: «В доме Отца Моего обителей много». Знаешь, почему нам не страшно?

Ева ответила немым вопросом во взгляде, и Адам пояснил:

— Потому что Он нас любит! Как мы бы любили своих детей. Даже больше. Знаешь, — он немного смутился, — я Его тоже люблю. Как своего отца. Даже больше… Я только здесь это понял. Надо записать все в мою тетрадку! Вдруг, это новая летопись человечества?!

— Подожди, — осекла его Ева, — а меня ты любишь? Руку и сердце — это понятно. А любовь до гроба? Что ты там про девятьсот тридцать лет говорил?

Адам, который сначала растерялся от резкого слова «подожди», стал улыбаться, как школьник, которого вызвали к доске, и он знает правильный ответ.

— Люблю, — сквозь улыбку ответил он.

— Тогда я согласна, — величественно произнесла Ева.

— Что согласна? — снова испугался Адам.

— Замуж за тебя выйти согласна, Иванушка-дурачок…

Внизу под горой снова заревела корова. На площадь перед церковью вышел кот, сел, зевнул и оценивающе посмотрел на своих будущих хозяев. С неба никто не упал.

И когда они, взявшись за руки, спускались вниз вдоль колеи камня послушания, Ева вдруг вырвала руку и совершенно по-женски ругнула обоих:

— Вот простофили влюбленные, хлеб забыли!

* * *

В этот день Адам записал в своей тетради неожиданное даже для себя: «Нет ничего удивительного в том, что меня зовут Адам. Я постоянно возвращаюсь на эту Землю, чтобы снова и снова попытаться до конца понять Еву, научиться ее любить и стать с ней одним целым так, как это задумал Он — Небесный Отец. А она опять поведется на искусительные игры змия, а рай Отца попытается подменить своим собственным, и мы оба останемся без рая…

Эта тоска по утраченному раю похожа на старика, который листает выцветшие листы своей памяти в обратную сторону и не может понять, в какое время он был безусловно счастлив. Но он точно и безусловно был влюблен, и это, во всяком случае, ему видится самым ярким воспоминанием. Не все на пути в рай уходят в монахи. Большинство все же пытаются вернуться туда в том же составе, в котором были изгнаны — парой. Но куда хуже тем, кто не нашел свою Еву, или тем, в чьих книгах воспоминаний целые главы или незначительные эпизоды обманутых или обманувших Ев. Впрочем, последние понимают, что разменяли какое-то огромное чувство любви на разнообразие и похоть только в случае одинокой старости. Но и тогда они могут либо ностальгически вещать о былых амурных победах или, напротив, брюзжать, что все Евы были не из их ребра. А те, что не из их ребра, ни на что не годятся. При этом самоценность ребра сомнению не подвергается… Жизнь вообще ребристая штука. И если смысл ее — не возвращение в рай, к Отцу Небесному, тогда зачем она вообще?..

И нельзя оставлять здесь Еву одну. Ей одной в этом мире будет страшно. Надо вместе с ней катить этот камень послушания в гору. И кто из них камень преткновения — сам камень или Ева?

Его надо просто катить в небо…

Их надо катить.

Себя надо катить…

Это не Сизифов труд.

Может, это Крест?..»

Сергей Сергеевич Козлов родился в 1966 году в Тюмени. Окончил Тюменский государственный университет, служил в армии. Работал учителем, музыкантом, директором средней школы, преподавателем вуза. В настоящее время — литературный редактор газеты «Тюменская область сегодня». Публиковался в журналах «Роман-газета», «Наш современник», «Нева» и др. Лауреат многих литературных конкурсов, в том числе фестиваля «Золотой Витязь». Член Союза журналистов России, член Союза писателей России.

The post Камень преткновения first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

— Старик, дай мне пузырек с ядом!

Деду было девяносто лет, он сонно смотрел на гостя и тонкими восковыми пальцами застегивал пуговицу на рубашке.

— Гм…

Брухастый наклонился и пальцем постучал по своему носу.

— Как жить с этим? Боюсь из дома выйти, в район съездить. Люди за спиной гыгыкают, а я совсем не пью… Вылечи меня — или дай отравы. Не хочу жить! В райисполкоме прямо в глаза говорят: с таким носом нельзя представлять советскую власть.

Нос товарища Брухастого походил на удлиненную картофелину, бугристую на пипке. Набалдашник шелушился, обнажая нежную розовую кожицу, отливающую разноцветными оттенками с фиолетового до зеленого.

За пять лет бедный Валентин Тарасович показывался специалистам в районе, в области и в Москве. Обращался к местным знахарям, снимал сглаз у хуторских бабок. Не жалел денег. А нос продолжал цвести. С последней надеждой пришел к Варфоломею.

Деда знали не только в районе и области, но и в соседних пределах. Особенно после случая с известным политиком из Элисты. Лимузин с тремя чиновниками попал в смертельное ДТП недалеко от хутора Бабушкина. Двое пассажиров погибли сразу, а третьего спас ветеринар Варфоломей. Он на руках занес раненого в свою хату. Сделал полостную операцию и остановил внутреннее кровотечение до приезда бригады скорой помощи из района. Медики вызвали санитарную авиацию, через несколько часов пострадавшего осматривали хирурги областной клиники. После дополнительной помощи главный врач сказал, что человека спасли не они, а хуторской хирург, который вовремя остановил кровотечение. О хуторском хирурге написали героические репортажи, показали его по телевидению. Хирург Варфоломей стал героем дня. И только позже разочарованно уточнили, что девяностолетний дед был не хирургом, а колхозным ветеринаром.

Варфоломей не стал осматривать нос товарища Брухастого.

— Угреватая железница, она не лечится. Но я попробую. Лет тридцать назад брата вылечил. Приходи завтра пораньше.

2

Свиноферма работала последний день. Бабы загрузили остатком поголовья шесть машин и сели на лавочки в ожидании председателя колхоза Трехсвоякова вместе с кассиром и зарплатой. Свинарки в большинстве пожилые и пенсионерки молчали, как на похоронах. Тут прошла жизнь. Клятая-переклятая, но и не вовсе безрадостная.

Подъехал забрызганный грязью УАЗ. Пьяненький Трехсвояков широко раскинул руки и отчаянно запел «Последний нонешний денечек»… Пока шофер с кассиром ставили раскладные столики и раскладывали закуску, наливали водку, председатель расцеловал всех свинарок, вытер мокрые глаза и, часто запинаясь, сказал:

— Сегодня мы похоронили свой колхоз. Проводили как человека, как главного в семье. Теперь мы не колхозники, а сироты, не востребованные государством… Разойдемся по хатам и будем помирать в одиночку. Вы спрашиваете, как дальше жить? Не знаю, родненькие, не знаю…

Иван Филиппович Трехсвояков уже объехал все коллективы. Наговорился, нацеловался и выпил немало. Устал. И попросил сказать пару слов бригадира, Героя Социалистического Труда Ульяну Никитичну Хромову.

Высокая седая женщина в телогрейке встала, откинула на спину платок и сказала:

— Кто-то, может, радуется нашему горю. Знаю и таких. Что говорить… Не журитесь, бабы! Будем держаться вместе, мы каленые-перекаленные. А Ивану Филипповичу спасибо за все!

Уставший Иван Филиппович выпил рюмку и заплакал.

Ульяна умерла ночью, не потревожив дочку Верочку и бабушку Матрену. Тихая смерть имела последствия в хуторе и в районе, и эхом отразилась даже в области.

Брухастый поехал к главе района.

— Умерла герой соцтруда Хромова. Какие будут указания, как хоронить будем?

Глава, стесняясь молодости, хмурил брови и прибавлял строгости.

— Ну, как? Как тебя, как меня, как всех. В гробу и на кладбище.

— У нее два ордена Ленина и Золотая Звезда. Заслуженный человек.

— Ну, была когда-то, не спорю. Новая власть не признает советских наград, ты знаешь.

— В целлофановом кульке собираются хоронить. У соседей, в Макеевке, тракториста-орденоносца в таком мешке на днях закопали. Дожили!

— За похороны ты отвечаешь. Какие проблемы с гробом?

Брухастый наклонил голову, набычился, цветущий нос потемнел, ноздри дрожали.

— На колхозном дворе окромя ветра и ворон никого нету. Стройцех продали и вывезли подчистую. За гробом теперь надо в город ехать. Денег в кассе ноль…

Глава встал и дружески улыбнулся.

— Денег нет, но голова-то есть! А мне ехать надо.

Гроб для Ульяны привез на повозке дед Варфоломей. Он сделал его для себя лет тридцать назад, и вот пригодился для хорошего человека.

Ульяну провожал весь хутор. Люди собрали денег, хватило и на поминки.

Брухастый не смог смириться с несправедливостью и позвонил депутату-земляку в Москву. Рассказал историю с похоронами заслуженного человека. Через месяц его вызвал глава района. На этот раз молодой начальник был не просто строг, но и хамовит.

— В гробу хоронили героя? Объявляю тебе благодарность и увольняю в связи с уходом на заслуженный отдых. В бухгалтерии получишь расчет…

3

Внук, вернее, правнук деда Варфоломея Антон жил с дедом с малых дет. Родители разошлись, разъехались по разным адресам на большие стройки. Обзавелись новыми семьями и надолго забыли хутор Бабушкин и всех родичей.

У Антона в колхозном садике появилась «невеста» Верочка Хромова. Дразнилка прилипла и с годами воспринималась почти всерьез. Ребятишки хором кричали вслед: «Нас на бабу променял!»

Им было интересно вдвоем, особенно Верочке. Все, что делал Антон, она тут же повторяла. Он учил ее ловить раков в норах. Запрягать под седло резвую кобылку Дусю. Ездить на мопеде. Плести корзинки из краснотала и морды для ловли пескарей. Доить норовистую козу Зинку.

Антон рассказывал Верочке о необыкновенных талантах деда Варфоломея. Однажды он вспомнил, как к деду из Москвы приезжали два ученых человека. Они ночевали на сеновале и долго разговаривали. Варфоломей подслушивал, может, не все понял, но главное уловил. Два профессора были знакомы с дедом еще в годы учебы в Тимирязевской академии. Дед, оказывается, всю жизнь занимался проблемой возможного вживления органов животных человеку. И все аккуратно записывал в толстые амбарные книги. Я видел штук двадцать. Дед решил, пока живой, передать свои записи ученым, чтобы дело пошло дальше. Московские гости говорили: «У деда верхнее чутье, как у волка».

Ребята ходили в школу за пять километров. Антон учился на пятерки, у Верочки проскакивали тройки, бывали и двойки. По дороге из школы больше говорила Верочка, Антон вежливо помалкивал. Он охотно уступал ей первенство. Девочка деспотично воспитывала парня, как зверушка выпускала коготки, покусывала и смеялась над ним. Разговоры были ни о чем, но сам процесс общения увлекал, веселил и был понятен только им двоим.

— Ты, Антоша, в учебе умнее меня. Но в жизни ни бум-бум. Ты, например, не можешь отличить хорошего человека от плохого. У тебя все хорошие. Какой-нибудь проходимец расскажет тебе какую-нибудь жалость, надует в уши, ты отдашь ему свою последнюю рубашку. Ведь так?

— Если человеку плохо, отдам…

— Вот и вышел дурачок!

Верочка смеялась и хлопала в ладоши.

— Как ты будешь жить без меня, даже не представляю. Ты собираешься в Москву в Тимирязевскую академию поступать? Тогда я с тобой поеду!

— Не надо меня опекать! Абитуриент с нянькой, это смешно и просто глупо.

— Я хочу поступить в Москве в цирковое училище!

— Зачем тебе цирковое училище, иди в медицинское.

— Я хочу стать укротительницей тигров!

— Ну и дура!

— Сам дурак. Самый большой умный дурак!

Верочку озарила внезапная мысль:

— Хорошо, я не буду укротительницей тигров. Тогда и ты не будешь ветеринаром.

— Интересно, а кем ты меня назначишь?

— Офицером! Тебе идет офицерская форма с золотыми погонами. И с белыми перчатками! Антоша, умоляю, стань офицером!

— Я буду ветеринаром, Верочка.

Девочка чуть не плачет. Не может она смириться, согласиться с «ветеринаром». И начинает злиться.

— Это ведь на всю жизнь, В резиновых сапогах и в синем халате… Телятам хвосты крутить. И запахи на свиноферме. В помещении глаза выедают, дышать нечем. Как хлор, как нашатырь… Они не выветриваются и не отстирываются.

Верочка начинает вспоминать, лицо грустнеет, на глазах наворачиваются слезы.

— Мама меня иногда брала с собой на свиноферму. Бабы ее крепко ругали за это. «Чи ты сдурела, Ульяна, дитю показывать наше хозяйство!» Бабы боялись, что дети повторят их судьбу. Я не помню и не представляю маму в праздничном платье. Телогрейка, резиновые сапоги и темный платок прилипли к ней навсегда. Она на ферму пришла после восьмого класса, подростком. Я, глупая, только сейчас стала понимать, какую жизнь прожила мама…

4

Девочка-подросток Верочка Хромова незаметно превратилась из гадкого голенастого утенка в краснощекую красавицу с глазами архангела. Изменились и разговоры «ни о чем» с Антоном. Девушка стала сдержаннее и осторожнее. Слово «невеста» как-то само собой вышло из обихода. Верочка в отличие от Антона ходила в хуторской клуб и пела в художественной самодеятельности. На Восьмое марта она спела под аккордеон песню о маме: «Мама, милая мама, как тебя я люблю…» Ведущая оговорилась, объявляя выход.

— Поет Ясочка Хромова!

Бабы всхлипывали, вздыхали: «Сиротиночка»…

Никто не заметил оговорки ведущей, но с тех пор Верочку все стали звать Ясочкой. Кто-то похвалил ее Антону:

— Душевно поет твоя… Ясочка.

— Какая Ясочка?

— Покойной Ульяны Хромовой дочка. Барышня мармелад!

— А-а… — растерянно отозвался парень.

Как-то зимой играли в снежки, Антон сзади неловко обхватил девушку и на мгновение почувствовал ладонями дрожащие маленькие груди. Ясочка, как кошка, выгнула спину и больно ткнула ему в живот острым локтем. И, молча, шумно задышала, расширив ноздри. Антон с ужасом почти физически почувствовал волну отчуждения. Краснощекая Ясочка как кнутом ударила:

— Свою Наташку обнимай!

Оглушенный Антон долго смотрел вслед уходящей мелкими шажками девушки.

О Наташке из хутора Бабушкина надобно сказать несколько слов. У нее была редкая дикая природная красота. Все линии тела, все детали божественного скульптора совершенны донельзя. Глаза, нос, губы, высокая шея — древнегреческие боги ей родня. Движения воздушны и гармоничны, она не ходит, плывет. Что, казалось бы, особенного в том, как она наливает воду из кувшина? Она не просто наливает, она рисует в воздухе рукой, округляет и плавно ставит точку. В ее танце нет танца, он внутри. Дрожат ресницы, полуоткрыты губы, едва заметно дышит, волнуется грудь. Колечки локонов прядают в такт движению.

Эту красоту сразу после выпускного бала в школе увез в Москву на белом лимузине сказочный волшебник. Ходили слухи о головокружительных успехах Наташки в разных модельных конкурсах. Глянец, блеск, фотосессии, гонорары. Доходили слухи до хутора о любовных приключениях, о замужествах, о дворцах и яхтах. Но нет ничего нового под Луной.

По соседству с хозяйством деда Варфоломея в старом заброшенном саду началась стройка. Сад расчистили, вырыли котлован, обнесли высоким забором. Изнутри день и ночь пилили, стучали, варили сваркой. Двухэтажный особняк вырос, как гриб после дождя. Усадьбу благоустроили, и в ней поселилась Наташка с тремя малышами, с нянькой и садовником.

Валентин Брухастый доводился дальним родственником Наташки и первым разнес по хутору новости, немножко приукрасив, как водится, и персону, и обстоятельства:

— На родину вернулась всемирно известная девушка, наша землячка Наталья Жеребцова, гм… ну там ее называли Наталья Колибри. Она великая женщина, ее руки целовали короли и их наследники. Даже наш президент сфотографировался с ней на память. Кроме того, она богата и очень любит родной хутор. Обещала благотворительствовать и помогать.

Наташку хорошо знали в хуторе и ехидно улыбались новостям.

5

Брухастый каждый день являлся к Варфоломею на процедуры, как на пытку. Ветеринар применял такие вонючие и крепкие мази, что жена Брухастого не сразу пускала мужа в дом, просила походить на свежем воздухе, чтобы повыветрилось.

— Серой несет, как от нечистой силы, тьфу! — ворчала она, как бы извиняясь. — Ходи, прохлаждайся, как следовает. Самому лекарю морду начистить надо такой дрянью. Деньги берет, а толку нету.

— Есть толк, есть! — уверял больной. — Бугры стали меньше и цвет почти натуральный стал!

Глупая баба видела, что нос опал, но страсть сказать поперек выскакивала вперед.

Болезнь демодекоз считалась неизлечимой из-за подкожных клещей в сальных железах, но Варфоломей нашел средство. От его особых мазей у больного глаза на лоб лезли, но и клещи выходили, пусть и медленно.

Антон молча наблюдал за каждой процедурой и всякий раз дивился спокойной уверенности деда.

Как-то Брухастый поманил пальцем Антона и пошептал:

— Там тебя соседка Наталья о чем-то попросить хочет… Ты только не робей.

Антон задумался и не пошел сразу. Через пару дней заглянул человек.

— Наталья Вячеславовна просит Вас прийти.

Антон перешагнул порог, хозяйка в простом ситцевом халатике вышла навстречу. Протянула маленькую руку, чуть прищурилась.

— Какой молодец! Я соскучилась по своим, не нагляжусь, не наговорюсь. И вообще я болтлива, не удивляйся. Из чьих будешь? Какая у мамы девичья фамилия?

Антон охотно отвечал на вопросы. Наталья проявила осведомленность в жизни хутора. Она знала наперечет хуторян старшего поколения, их детей и внуков.

— Маму твою и двух братьев я хорошо знала. А деда Варфоломея, кто ж его не знает! Он всегда и при всех жил. Ты, наверное, в него пошел… пойдешь. Ты ведь в ветеринары готовишься? А девушка есть?

Антон смутился и промолчал. Соседка договорила за него.

— Поссорились. К сожалению или к счастью, это не ново. На такого красавца будет много охотниц. Берегись!

Три часа пролетели незаметно. Антон вспомнил, что его позвали из-за какой-то просьбы.

— А-а! — засмеялась Наталья. — Я позвала тебя котеночка полечить. Только уже умер он. Садовник Ефим его похоронил…

Через несколько дней они встретились на берегу речки. Наталья вместе с нянькой вывела на прогулку своих малышей. Антон с другого берега подплыл на лодке, причалил к мостику. Поднял садок с рыбой и ловко спрыгнул на песок.

— Здравствуйте!

Наталья захлопала в ладоши.

— Дети, посмотрите на живую рыбу!

Малыши и нянька с боязливым восторгом окружили садок и завороженно глядели, как под сеткой ворочаются крупные щуки, лини и караси.

Молодые люди вышли на пойму к ручью, вдоль которого росли старые вербы. Наталья обняла мощный корявый ствол.

— Я люблю наш хутор, наших людей. С детства помню эти вербы, они, наверное, такие же старые, как дед Варфоломей. Здесь я мечтала стать стюардессой и летать в Японию, где живут самые красивые мужчины. Мечта исполнилась самым банальным образом. На Гавайях в меня влюбился богатый японец. Он был чуток и деликатен. Долго не осмеливался даже прикоснуться ко мне. Пригласил на свою яхту и все робел. Я сжалилась… На следующий день он сфотографировал меня и позвал в каюту. Достал из портфеля тетрадь и показал длинный список.

— Это женщины разных национальностей, с которыми я переспал. Ты не самая нехорошая…

— А что же ты, герой, так долго робел?

— Боялся, что ты будешь бить по морде и царапать глаза. Так мне говорил знакомый Дон Жуан с одним глазом о русских девушках.

Наталья грустно улыбнулась Антону и неожиданно попросила:

— Давай на «ты».

Омут манил, затягивал все глубже… Антон все чаще наведывался к соседке. И, наверное, через месяц однажды робко спросил у собравшейся проводить его Натальи:

— Я останусь, да?

Она весело, с нажимом приказала:

— Конечно, останешься!

6

Сынок бывшего председателя колхоза Шурик Трехсвояков не один раз делал заходы сблизиться с Ясочкой. Он нравился девчатам, был смазлив, смел, дерзок и хамовит. Почти всегда подшофе, говорил девушкам всякие пустяки и глупости, посмеиваясь и пошучивая, голубые выпуклые глаза откровенно обшаривали хуторских невест. Обижался и хамил тем, кто с иронией смотрел на него. А Ясочка никогда не скрывала своей неприязни к Шурику.

Однажды в клубе он прилюдно стал на колено перед Ясочкой и произнес пафосно, с насмешкой.

— Твоя красота не должна принадлежать одному человеку! Умоляю, не выходи за меня замуж! Ни за кого не выходи!

Ясочка, не смутившись, мгновенно отозвалась.

— Ты похож на декоративного кочета в колхозном курятнике!

Состояние девушки после разрыва с Антоном было просто отчаянным. Она не могла сосредоточиться и взяться за какую-нибудь работу. Все валилось из рук. С отвращением смотрела на книжки и тетрадки с конспектами. Куда-то далеко отошли мысли о цирковом училище. Да и стоит ли куда-то поступать? Что делать завтра, куда пойти? Часами молча сидела у окна, подперев голову ладонью.

В один из таких дней к дому подъехал Шурик с двумя хлопцами на новом лимузине. Он вежливо попросил бабушку позвать девушку и зашел в калитку.

Шурик предложил Ясочке составить компанию на прогулке к роднику.

— Отец подарил мне машину, надо как-то отметить это дело… Посидим, пообщаемся.

Ясочка колебалась минуту, Шурик смиренно ждал. Минута была более чем значительной. Что-то скрипнуло, стронулось и снялось с привязи у нее на душе, Ясочка решительно подняла голову.

— Я только сумочку возьму!

В стоячих глазах мерцало электричество. У кошки, схватившей на лету воробья, бывают такие глаза. И началось…

Ночные поездки, застолья с гитарой, забубенные горячие споры с потасовками, слезы, клятвы, мучительные похмелья по утрам. Трезвея, ненавидели друг друга и опять напивались. Кто-то в хуторе видел, как пьяную Ясочку рано утром вытаскивали из машины. Соседи сказали об этом бабушке. Старуха перекрестилась и заплакала.

7

Антон собирался на рыбалку, когда услышал со стороны речки крики. Он бросил снасти, быстро спустился с кручи и увидел, как двое ребят по пояс в воде держали Ясочку за руки, а Шурик бил ее по щекам и визжал:

— Ты все делаешь мне назло! И пьешь, и спишь со мной — все назло! Я тебя раскусил! Ветеринар убежал от тебя, и ты через меня мстишь ему, ведьма! А я поверил тебе! Убью!

У Ясочки был разбиты нос и губы, платье разорвано.

Антон в два прыжка достиг обидчика, кулаком сломал ему нос. Дружки спрятались за машиной. Антон вынес девушку на берег и хотел надеть на нее свою рубашку. Шурик опередил, схватил в машине газовый баллончик, пшикнул обидчику прямо в лицо. Ясочку сунули в лимузин, компания на всех парах скрылась за поворотом.

Рано утром за Антоном приехал милицейский УАЗ. В отделении Антон пытался рассказать, как было дело. Пожилой капитан достал из папки бумагу, покачал головой:

— Тут, парень, дело посерьезнее будет.

Антон не поверил глазам. В заявлении Вера Хромова обвиняла его попытке изнасилования и в жестоком избиении. Побои засвидетельствованы в районной больнице. Вступился за девушку Александр Трехсвояков со своими друзьями. При этом Трехсвоякову насильник сломал нос, о чем также есть справка из районной больницы.

Жернова правосудия медленно провернулись, пережевывая, перетирая историю с изнасилованием. Антона на четыре года отправили отбывать в колонии.

Ясочка вскоре родила двойню, головастых крикунов Митюка и Костюка. И сбежала от Трехсвоякова с детьми к бабушке, на волю.

Дед Варфоломей закостенел в своей древности и отгонял от порога смерть, упрямо дожидаясь внука.

Хуторяне — ни одна душа! — не верили изнасилованию. К Антону и Ясочке почему-то не прилипли грехи. Кого не заносило в молодости? Надобно остерегаться субъектов совсем безгрешных, от них жди всякой пакости. Так рассуждали простые люди. И ты, читатель, будь снисходителен. Пока жив человек, жива и надежда.

8

Прошло несколько лет.

Валентин Тарасович Брудастый окончательно выздоровел с носом. Нос стал меньше и моложе остальных частей лица. Люди издалека улыбались, здороваясь с Валентином Тарасовичем, который выглядел намного старше своего носа.

Старик Варфоломей дождался внука и замер у него на груди, слушая, как радостно бьется молодое здоровое сердце.

Соседка Наталья Жеребцова поздравила Антона с освобождением почти как родственника и принесла сумку с вещами, оставленную у нее четыре года назад. Ее распирала радость, на неделе она поменяла старого садовника на молодого обрусевшего грузина Валеру. И спешила похвалиться:

— Я давно мечтала иметь садовника именно грузина! У этой нации какое-то благородное упрямство в работе.

Шурик Трехсвояков проиграл в казино в Воронеже большие деньги и ударился в бега. Недавно авторитетные люди из Воронежа приезжали к старику Трехсвоякову и вежливо уговорили отдать долг Шурика, иначе пойдет пеня. Старик понял, снял все сбережения, продал кое-что и кое-как вырулил.

Бывший председатель Иван Филиппович захотел повидаться с дедом Варфоломеем и его внуком по неотложному делу. Приехал сам за рулем на стареньком колхозном УАЗе. Сели за стол в хате, Антон налил в кружки чаю.

Иван Филиппович торжественно обратился к Варфоломею:

— Знаю тебя и всю семью как самых уважаемых людей. Ваши предки основали хутор и владели им сотни лет. Перед Антоном извиняюсь за подлость и клевету моего сына. Он сейчас в бегах, прячется, не знаю где. Проиграл в карты все, что я нажил. Я стар и болен. Хочу частично искупить перед Антоном и свою вину, умереть спокойно. В свое время я выкупил, можно сказать, задешево, как неудобья, Макарову балку с прудом и кошарой для овец. Пятьсот гектаров. Хочу подарить, отдать в хорошие руки, то есть тебе, Антон. Вот дарственная, заверенная в нотариальной конторе. Прими, не обижай меня.

Иван Филиппович положил красную папку перед Антоном и кулаком промокнул слезу. Варфоломей покряхтел одобрительно.

— К сказанному добавлю мой совет, — продолжил Трехсвояков. — Твой предок дворянин, майор Матвей Бабушкин, начал свое дело с этой Макаровой балки, с овцеводства. И не прогадал: дело стало прибыльным. Сейчас, понятно, другие времена, но по своему опыту знаю, что затраты покрываются спросом и высокими ценами на баранину. Кошара выстроена на пятьсот-шестьсот голов. Вот с этого и начни…

— У него получится! — поддакнул Варфоломей.

На днях со своим горем приковыляла старуха Хромова. Со слезами рассказала Антону о болезни внучки. Почти месяц она пролежала в больнице после операции. Выписали без всякой надежды, запущенная онкология.

— Лежит, Ясочка наша, тает молча. На себя не похожа, восковая, маленькая…

Антон растерянно смотрел на бабушку.

— Я хочу ее увидеть!

— Нет! — старуха испугалась. — Она не велела никого пускать. А тебе письмо написала…

Пока Антон читал, бедная старуха задремала в беседке за столом.

«Я не могла проститься. Боюсь встречи. Не хочу, чтобы ты видел меня больной. Дней моих мало осталось, лучина догорает. Помни, какой я была с тобой в последний школьный год, глупая, болтливая и любящая тебя до смерти. Это было мое короткое настоящее счастье.

Знаю, что ты простишь, или простил уже мою вину перед тобой. Я была сумасшедшая, горела, дымилась от ревности… Бог наказал, смерть мне как милость.

Напоследок прошу тебя усыновить моих деток, Феденьку и Костика. Они Трехсвояковы, но я хочу, чтобы дети стали нашими с тобой… Знаю, что ты выполнишь мою просьбу. От этой мысли мне там тепло будет. Прощай!»

9

В начале мая Макарова балка цветет, как восточный ковер. От палитры рябит в глазах. Алые тюльпаны, фиолетовые степные колокольчики, ярко-охристые дроки. Нежно-розовые шарики горошка, сиреневые гроздья шалфея… Работают пчелы, гудят шмели. Теплый ветер несет ароматы на хутора. Тени от облаков мелькают по траве. Жаворонки заливаются в вышине. Трудно усидеть дома в майские дни.

Старый ветеринар Варфоломей попросил внука вывезти его в Макарову балку поглядеть на хозяйство. Стриженые голопузые Федюк и Костюк завопили «ура!» и первыми прыгнули в машину. Антон собрал в сумку еду, сладости, газировку. Внимательно поглядел на деда и спросил:

— Через Макеевку поедем?

— Да, по окружной… Давно там не был.

Внук понимал старика. Тому давно хотелось проведать памятные места, а может, и попрощаться.

— Ну, держись да не дремай!

«Жигуленок» легко катился по песчаной дороге.

Мимо сенокосов, где уже стояли свежие копны. Мимо бывшей колхозной плантации, заросшей лебедой и гусятником. Из канав кое-где торчали ржавые трубы, вывернутые экскаватором за ненадобностью. Сторожка с камышовой крышей завалилась набок. Дорога поднялась на изволок и пошла по хутору. Длинная улица из трех десятков домов выходила на бывшую колхозную бригаду. Люди жили как-нибудь, не очень бедно, но и не досыта. Саманные хаты-пятистенки, летние кухоньки с горнушками, сарайчики из плетней, обмазанных глиной. И в каждом дворе колодезь с журавлем. Дымили горнушки, пахло свежим борщом и укропом. Женщины в белых платочках пололи огороды. Детвора на лужайках азартно гоняла мяч и орала, как на стадионах.

Варфоломей разволновался, пошевелил ладошкой:

— Постой…

На самом краю хутора стояла чудом уцелевшая столетняя кузница. Дверь открыта настежь, из трубы шел едкий желтый дым от курного угля. Кузнец музыкально звонко стучал по наковальне. Варфоломей позвал хозяина. Вышел богатырь в тяжелом брезентовом фартуке. Поглядел на гостей.

— Что надо?

— Ты не Корнея ли Калмыкова сынок? — неуверенно спросил старик.

— Я его внук Семен. А тебя, дед, я знаю. Ты ветеринар Варфоломей из Бабушкина. Помню, приезжал на дрожках к деду Корнею, когда я маленький был. Я подглядывал, как вы самогон пили…

Семен показал свою кузницу. Варфоломей пощупал наковальню, потрогал горн. Ухватил тяжелый молоток и стукнул по наковальне. От натуги сказал сипло:

— Все как до войны, как в молодости… Ну, бывай, Семен Калмыков! Ты такой же валун, как Корней был.

Семен обнял гостя и спросил:

— Сколько же тебе годов?

Варфоломей весело отмахнулся:

— Старый…

Молча проехали несколько маленьких вымирающих хуторов и с тыла стали медленно подниматься на меловые бугры, среди которых выделялся древний курган. Вся его оплывшая верхушка была изрыта ямками. Тут хуторяне копали мел и набирали в кульки разноцветный песок. Им посыпали перед пасхой дорожки и могилки на погосте.

Антон поставил раскладной стул, посадил деда и накрыл плечи пледом. На бугру майский ветерок был свеж и упруг. Федюк и Костюк копались в песке. Антон разминал спину. У деда слезились глаза, и явно не от ветра.

Он обратился к внуку:

— Прямо перед нами внизу хутор Свечников… Это родина твоей прабабушки Татьяны, моей первой жены. Отсюда я ее брал замуж… Вон блестит в камышах речка Ольховая. За речкой, как на картине, наш самый красивый в округе хутор Бабушкин. С этого места можно часами любоваться, красота ненаглядная. И хутор, и речка, и люди наши, все из чистого золота. Тут прошла вся моя жизнь…

Большая кошара стояла внизу балки, в затишке меловых бугров, защищавших ее от штормовых астраханских бурь. Прямо возле кошары достраивали кирпичный полевой домик.

Новых хозяев встречал на лошади чабан с овчаркой, дядька Осип. Он пружиной спрыгнул с седла, вытер руки об штаны, поздоровался с дедом и внуком. Умный пес обнюхал и ткнулся желтой мордой в ладони каждого. Чабан спросил, как величают молодых людей.

Федюк важно выступил вперед:

— Я, Федя Бабушкин, старший. А мой брат, Костя Бабушкин, моложе меня на десять минут. Мы близнецы.

Вслед за Осипом Бабушкины вошли в помещение. Кошара вдоль прохода была разделена на два больших загона, в одном из них на соломенной подстилке кучно стояли овцы.

Антон подвел Варфоломея поближе и стал пояснять:

— Это мясная порода, калмыцкая черноголовка. Недавно завезли из Элисты. Для наших суходольных пастбищ. Овца находит корм даже из-под снега. Окот и выпаивание ягнят мамками проходят без постороннего ухода даже зимой…

Варфоломей слушал и одобрительно кивал.

— Это пока первая партия, — продолжал Антон. — На будущий год завезем еще столько. Обошлись без кредита. Твоего капитала хватило на открытие дела, даже осталось на обустройство.

Старик не без гордости посмотрел на внука, слабый голос дрогнул:

— Я тебя пересадил через плетень… Дальше топай сам!

Пообедали в домике за большим, сколоченным из пахучих сосновых досок столом. Дядька Осип накормил всех гречневой кашей на коровьем масле. Братья Федюк и Костюк попросили добавки и похвалили Осипа:

— Нам дома ни разу не давали такой вкусной каши!

На обратном пути наши хуторяне завернули на кладбище. Это был старый, как и сам хутор, погост. Сохранились несколько каменных надгробий первых поселенцев. Среди них и Бабушкины. А потомков хоронили в разное время и в разных частях кладбища. Много могил не сохранилось.

Невыразимое чувство накатывает в тишине. Старая штука смерть, а для каждого она впервые.

Ясочка лежала рядом с мамой Ульяной в одной оградке. На белом мраморе два овальных портрета. Ясочка молодая, счастливая. Ульяна в темной блузке, как на паспорте.

Дети разложили полевые цветы на могильные плиты. Варфоломей равнодушно смотрел себе под ноги.

Антон поднял голову к небу, устало улыбнулся.

— Хороший день сегодня. И, похоже, майская гроза к вечеру будет…

Василий Афанасьевич Воронов родился в 1948 году в хуторе Ющевка Землянского района Воронежской области. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Работал сотрудником районной газеты, редактором Ростовского книжного издательства, главным редактором журнала «Дон». Член Союза писателей России. Лауреат литературной премии имени Виталия Закруткина (1997). Автор многих книг прозы, изданных в Ростове-на-Дону. Живет в станице Старочеркасской Аксайского района Ростовской области.

The post Ясочка first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Как безмятежно, как успокаивающе звучало сейчас слово «гроза». Высокий, до чистого неба березовый лес. Не больше футбольного поля лужайка. Пахучее медоносное разнотравье. Еще не испорченный чей-то покос. Вездесущие насекомые, бесстрашные и вечно голодные. Солнце в зените. Безжалостная толща зноя. Пот в глазах, пот на губах. Даже с расстегнутым на две пуговицы воротом трудно дышать. Воздух, как в бане, а ветер как бы присмирел в ожидании второго раската. Ого-го! Совсем рядом. А где же туча? И как по команде «равнение направо», одновременно вершины всех берез склонились на восток. Такая сила порыва ветра казалась невозможной. И вновь оглушающие литавры грома. И всего одним мигом раньше ослепляющая белая молния. Литавры лопнули, и треск разорванной небесной кожи в мгновенье ока обогнул весь горизонт. Выше солнечного сплетения собралась в большую, почти с кулак, каплю какая-то холодная жидкость, какая-то испортившаяся лимфа и давила на диафрагму.

И из-за леса показался край бархатной черной тучи. Два вдоха — и на половине луга уже сечет дикорастущие злаки крупный беспощадный град. Неимоверная скорость. И раскат за раскатом. И молнии одна за другой. Майор СМЕРШа Трофимов смотрел на это священнодейство природы из блиндажа.

— С детства ничего подобного не помню, — говорил ему насквозь мокрый вернувшийся лейтенант. — Два раза ослеп и два раза оглох, пока лужайку перебежал. Смешно было бы на войне от молнии сгибнуть.

— А мне бы не было смешно из-за вас потом штрафротою командовать? Лейтенант, вас кто учил во время грозы по открытому пространству бегать? Эх, нет здесь гауптвахты.

— Виноват, товарищ майор! — вытянулся лейтенант.

— Вольно. Обсохнете и займитесь почтой. Ищите намеки или предположения о нашем дальнейшем передвижении. Обращайте внимание на названия населенных пунктов в районе нашей дислокации. Или рек, или болот, ручьев, на любые ориентиры.

— Слушаюсь.

Выглянув на улицу, майор вернулся и взял плащ-палатку.

— Небесный концерт стихает, я до Залесского.

Гроза уходила в сторону Череповца. Раскаты звучали все реже и дальше. В лесу запели птицы, над лугом поднимался пар. Лейтенант вывесил гимнастерку под лучи солнца и, спустившись обратно в блиндаж, занялся подготовленной почтой. Обычно почту на месте сбора не просматривали, но после того, как не вернулись две разведгруппы, майор решил перестраховаться. Лейтенанту было стыдно, но он внимательно читал скучные, безграмотные письма, где речь шла об очень далеких населенных пунктах, о далеких реках, где солдаты благодарили, предостерегали, хвалили или ругали своих близких, знакомых, любимых. Постепенно лейтенант увлекся чтением. Только два треугольника он отложил для майора. Потом решил поинтересоваться официальной корреспонденцией, такой же скучной и безграмотной, но более лаконичной, и потому читалась она быстрее. Когда лейтенант взял в руки список безвозвратных потерь, он с удивлением почувствовал, как непривычно заныло его молодое здоровое сердце. За каждой фамилией он видел лица незнакомых ему солдат и в каждом улавливал свои собственные черты. И в тех, кто первый раз побрился накануне мобилизации, и в тех, кто погиб в бою уже орденоносцем.

Майор вернулся хмурым. Буквально с порога раздраженно спросил:

— Почему в исподнем, лейтенант?

— Виноват, товарищ майор. Повесил гимнастерку просохнуть.

— Есть что интересное? — майор взглядом показал на стопку писем.

— В одном письме о старообрядческом погосте в ближайшей деревне. Там автор на одной из могил увидел свою фамилию Протосмыслов и спрашивает у родни…

— Короче, лейтенант! Что еще?

— Виноват. Во втором письме о взорванном железнодорожном мосте через речку, которую мы форсировали месяц назад. Странно, но здесь поблизости и железных дорог-то нет никаких. Я с картами сверил.

— Действительно странно. Дай мне эти письма. До заката надо будет поговорить с ротными этих бойцов. Еще что?

— В списке безвозвратных потерь и в подготовленном извещении о смерти рядового Жукова — странная причина гибели.

Майор метнул грозный взгляд.

— И туда успел заглянуть? Похвально, лейтенант. Так что там?

— Несчастный случай.

У майора выразительно заходили желваки. Но он молчал, и лейтенант не мог определить, чем возмущается майор: нелепой причиной смерти или тем, что лейтенант о ней упомянул.

— Дайте взглянуть! Кем составлено?

— Старший лейтенант Цюлепа.

— Оденьтесь по форме и сначала к ротным, а потом получите объяснение у этого Цюлепы. Припугните его сразу, что, скорее всего, объяснения придется давать письменные.

Лейтенанту понравилась такая реакция своего командира, и с ответом он не тянул.

— Разрешите выполнять?

Майор уже был поглощен другими мыслями, тревожными и мрачными. Вторую неделю командование ждет языка. Наступление отложено. И вот пропали две разведгруппы. И связи с партизанами нет с весны. А немец задирист, каждую ночь перестрелки. Позиционное затишье, казалось бы, но потери недопустимые. Залесский самочинно убрал с переднего края всех окруженцев, лично их вычислял, троих красноармейцев за самоволки отдал под трибунал. Трофимов одобрял эти меры, хотя и видел их безрезультативность. Не передать оперативную информацию через линию огня. И радисты все на контроле. В ближнем тылу передатчик, а с ним связать может только полевая почта или новая версия — полевая кухня. Версию с кухней, сам того не ведая, высказал Залесский. Майор промолчал, но решил ее обдумать. Просматривать всю почту здесь? Придется. И к кухне придется присмотреться.

Лейтенант вернулся, когда солнце уже еле пробивалось сквозь чащу леса, и на лужайке от него оставался только прощальный намек.

— Обоих бойцов их командиры характеризуют лучшим образом. Дисциплинированные, инициативные, смелые.

— Политически как?

— Надежные.

— И старовер надежный?

— Протосмыслов? Он вовсе не старовер, бывший студент, призван с пятого курса, комсомолец. А в письме писал, что на старообрядческом кладбище видел могилу однофамильца.

— Второй?

— Жытников, через «ы»! Оказался детским писателем. До войны две книжки написал про пионерские лагеря. Доброволец, кандидат в члены партии. Письма сыну часто писал. Для красного словца, наверное, и выдумывал там всякие подробности про взорванные мосты. Писателям без подробностей скучно.

— Ясно. Теперь, лейтенант, всю почту будете просматривать здесь. На письма этих надежных смотрите внимательнее, все равно к ним надо приглядеться.

— Не получится, товарищ майор. Странно, конечно, но оба погибли прошлой ночью.

На выбритых щеках майора опять заходили желваки. Он махнул рукой и сказал:

— Вольно, лейтенант. Идите отдыхать. Завтра дам еще одно задание, только мне надо его продумать. Идите.

— А как же Цюлепа?

— Забыл про него. Что он говорит?

И лейтенант доложил, что сначала Цюлепа настороженно так прищурился, злобно помолчал и спросил: «Надо было неправду написать? Что сталось, то и написал». Смотреть, мол, надо было рядовому перед собой, а не ворон на деревьях считать. Тогда, быть может, и успел бы от бочки с соляркой увернуться.

— Так что произошло?

— Пополнение, наполовину из новобранцев, третьи сутки шли к нашим позициям. Вологодские. Уже на подходе Цюлепа принял над ними командование. С ними три полуторки. Две с боеприпасами в ящиках, одна с соляркой в бочках. Та, что с соляркой, в ручье застряла. Цюлепа командует: «Толкаем, навались!» Не тут-то было. Простояли полчаса, но, в конце концов, одолели ручей. И вот когда машина уже своим ходом стала выбираться из оврага, пополнение построилось и месило грязь позади нее, почти вплотную. Рядовой Жуков 19-ти лет в первой шеренге посередине. Задний борт у полуторки возьми да откройся, бочки посыпались, крайние отпрыгнули, а Жуков, по словам товарищей, на белку загляделся…

— Завтра этого Цюлепу ко мне. И замполит пускай будет. Все ясно?

— Так точно! — выкрикнул лейтенант. Хотя ему только интуитивно, только поверхностно было ясно, почему у майора Трофимова вздулись вены на шее и кровью налились глаза. Ему еще нескоро предстояло узнать, что значит для взрослого человека девятнадцатилетний сын.

Ночью с переднего края, а это было недалеко, полтора километра от рощи, доносились отдельные выстрелы. Периодически взлетали и наши, и немецкие осветительные ракеты, четко прорисовывая желтый контур границы между небом и лесом. Трофимов не ложился. С Залесским сегодня обсуждали предстоящую третью попытку взять языка. Оба нервничали, оба боялись провала. Перемыли косточки каждому бойцу разведроты. Подобрали несколько кандидатур. Дату не подобрали. Датой могла стать любая ночь. Прощаясь, Залесский достал фляжку и предложил смыть послевкусие сегодняшнего ужина. Свежих продуктов не подвезли, и повару пришлось мешать остатки старой сечки с остатками старого горохового концентрата. Если бы не американская тушенка, такую кашу трудно было бы съесть.

— За победу!

«Не подвезли!» — стучало в голове майора, когда он возвращался в свой блиндаж. Повар? Возничий, связной? Но откуда у повара нужные сведения? На передовой должен быть еще кто-то. Да и в ближнем тылу тоже. Чуть позже рассказ лейтенанта о Цюлепе сбил накал размышлений. Но стоило небу почернеть, они снова воспламенились. «Завтра додумаю», — снимая сапоги, говорил себе Трофимов. Сон долго не приходил, и тревожная полудрема не давала ему ни расслабиться, ни сосредоточиться на своих мыслях.

Едва просветлело небо, майор уже брился при выходе из блиндажа. Лейтенант раздувал небольшой самовар и поминутно косился, не пора ли давать полотенце.

— Алексей, — майор очень редко обращался к лейтенанту по имени, — сначала найди замполита, объясни мои претензии к Цюлепе, и передай, что я жду его в полдень. Будет ли это воспитательная беседа или товарищеский суд, решим на месте. Потом сообщи Цюлепе, во сколько мы его ждем. И очень тихо, аккуратно, не привлекая внимания, узнай мне все о нашей полевой кухне. Что за повар, кто подвозит продукты, кому они подчиняются, давно ли были в отпусках, ранения, награды. Весь послужной список. С сегодняшнего дня их непосредственному командиру установить наблюдение за обоими. С кем из офицеров общаются чаще? Отчеты каждый день. Почтой займешься ближе к вечеру. Понятно?

— Так точно. Разрешите выполнять?

— Выполняй, лейтенант.

Алексей так и не смог объяснить замполиту суть претензий Трофимова к Цюлепе. Слов не хватало. Замполит все равно пообещал быть в означенный час, даже чуть раньше. Цюлепа выслушал Алексея свысока. Возраст, звание выше на одну ступеньку, медаль — все позволяло ему так вести себя. Самолюбие Алексея уклонилось и не пострадало от выразительного пренебрежения его словами. Во-первых, ему уже приходилось сталкиваться с чем-то подобным: бойцы недолюбливали СМЕРШ. А во-вторых, Алексей заметил в глазах Цюлепы еще и хорошо скрываемый страх. Алексей почувствовал свое превосходство и напоследок, отчеканивая слова, переспросил:

— Вам все понятно, товарищ старший лейтенант?

— Не своим делом занимаетесь, — со вздохом сказал Цюлепа, — разве СМЕРШ для таких мелочей?

— Мне повторить свой вопрос? — Алексей поймал кураж. Собеседник трепещет.

— Никак нет. В полдень буду в блиндаже товарища майора.

Победно козырнув, Алексей отправился дальше. Зам по тылу отнесся к распоряжению Трофимова со всей ответственностью. На территории медсанбата они вместе разыскали капитана Лодейкина, которому и было поручено установить негласное наблюдение за полевой кухней и ее снабжением.

— Повар с Чернигова, — говорил Лодейкин, — тридцать пять лет, ефрейтор, беспартийный, фамилия Крайняк, мобилизован в начале войны, семья осталась дома на оккупированной территории. Молчун. Всегда под мухой, но не вдрызг. Конфликтов, жалоб нет.

— Самогон гонит? — поинтересовался лейтенант и сразу добавил, заметив, что капитан жмет плечами. — Надо выяснить.

— Гонит. Неплохую горилку гонит.

Капитан уже пожалел, что сказал о склонности Крайняка к выпивке. Самогон был нужен не одному повару. Алексей это почувствовал и решил пока к обозначенной теме не возвращаться. Расспрашивал о ездовом. Тот оказался чуть старше, рядовой, плохое зрение, беспартийный, деревенский, с Орловщины, фамилия Пронин, семья на оккупированной территории.

— Сможете организовать скрытное наблюдение? Выяснить круг наиболее частого общения?

— Не волнуйтесь, лейтенант. Организуем в лучшем виде, я до войны в органах служил.

— Отлично. Завтра утром первый отчет.

Капитан с иронией смотрел вслед Алексею, который спешил к двенадцати вернуться к своему блиндажу. Хваткий паренек.

Замполит уже разговаривал с Трофимовым, когда лейтенант вернулся с докладом о выполненных распоряжениях. Майор вывел Алексея на воздух, выслушал, высказал сожаление, что незнаком с Лодейкиным, только из личного дела помнит, что Лодейкин из уголовного розыска. Скоро они вернулись обратно в блиндаж. В целом замполит разделял возмущение майора и признавал необходимость строгого воспитательного разговора. И в то же время сетовал на то, что война нивелирует человеческие качества. Люди, которые каждый день видят смерть, сами убивают и сами могут быть убиты, уже не так высоко ценят человеческую жизнь. Особенно чужую. Речь надо будет вести с Цюлепой о том, какой эффект произвело бы его извещение на близких рядового Жукова. Насколько оно деморализовало бы их, подорвало бы их работоспособность.

— Какую убийственную боль оно могло принести его матери! — взорвался Трофимов. — И какое разочарование… Она, может быть, единственного ребенка отдала Родине. А отцы-командиры так бездарно его жизнью распорядились, и как будто в насмешку в извещении о смерти солдата пишут «…в результате несчастного случая»! Получается, зря погиб рядовой Жуков? Если он даже до передовой не дошел, и немца в глаза не видел. А разве может быть на этой войне что-то зря? Лейтенант!

— Слушаю, товарищ майор! — Алексей сидел в углу тише воды и от неожиданного к нему обращения чуть не подпрыгнул.

— Вы исправили извещение?

— Так точно!

— Что написали?

— Пал в боях, защищая социалистическое отечество!

— Я не могу вас контролировать ежечасно! — разочарованно кричал майор. — Надо было написать: «Пал смертью храбрых»! Не должен советский солдат погибать по-другому! И советские матери должны знать, что их дети герои!

— Так точно! — отвечал побелевший лейтенант. И всем своим комсомольским сердцем молил небо скрыть его ложь. Он совсем забыл уже про это извещение, оно так и лежало в его нагрудном кармане.

Вечером, когда майор с замполитом будут опять у Залесского, Алексей дрожащими руками достанет его, перенесет на новый бланк и в третьей строке аккуратным почерком напишет: «Пал смертью храбрых». Его забывчивость отодвинула от старой матери горькую весть на целых три дня. Ровно в полдень в блиндаж спустился Цюлепа. После того, как он увидел замполита, он не узнал свой голос, глухой и невнятный. Комиссаров просто так не дергают. «Спаси и сохрани, — думал Цюлепа. — Если же речь пойдет только об этом злосчастном извещении о несчастном случае, буду защищаться».

— Старший лейтенант Цюлепа по вашему приказанию прибыл.

Разговор начал замполит. Его речь, сухая, как песок в глазах, опиралась на слова Трофимова и на нравственные нормы, которым должен следовать советский офицер.

— Войну ведет вся страна. И солдаты на передовой, и их матери в тылу, надрывая свои физические и душевные силы. Извещение, которое вы хотели отправить, могло, как вражеская пуля, убить одну из них. Отнять у Родины еще одну пару рабочих рук, а значит, отдалить нашу победу.

Слова замполита почему-то успокаивали Цюлепу, и он решил не лезть на рожон, смолчать. Топтался, жевал усы и подбирал для себя оправдание.

— Я не хочу верить, — подводил итог замполит, — что человек, добровольцем ушедший на фронт в самом начале войны, имеющий награды, получивший офицерское звание, мог так поступить умышленно.

И Цюлепа бросился оправдываться. Трофимову сразу показалось, что это дело ему привычно. Голос плакал, а в глазах раскаянья не было. И каждое его слово злило майора, и в какой-то момент у него даже кулаки зачесались. Замполит наблюдал за обоими и ждал, что майора надолго не хватит.

Когда Цюлепа замолчал, вперившись глазами в земляной пол, заговорил опять замполит:

— Кем вы работали до войны?

— Снабженцем.

— Откуда были призваны?

— С Чернигова.

Трофимов виду не подал, но дальнейшей беседы уже не слышал. Алексей не был столь выдержан, и по его лицу легко можно было сделать вывод, что он о чем-то догадался. Благо, что Алексей сидел за спиной у Цюлепы. У майора было, что сказать старшему лейтенанту, но, услышав про Чернигов, он поменял свои приоритеты. И на Алексея посмотрел такими глазами, что тот уткнулся в протокол и долго не поднимал головы. Уткнулся, но писать уже не мог, пальцы задрожали. Он еще не брал шпионов. В атаке был пару раз, а своих прямых обязанностей до завершения еще не доводил. Чтобы унять дрожь в пальцах, Алеша сжал кулаки. Майор узнает, в лучшем случае отправит в пехоту, а то и вообще домой.

— Товарищ майор хотел к моим словам от себя добавить, — подводил черту замполит. — У меня же все.

Майор смотрел в лицо Цюлепе, смотрел пристально и молчал. Мысленно он уже допрашивал Цюлепу. Мысленно уже кричал ему в уши: «У меня нет времени разговаривать долго!» До мысленного рукоприкладства не дошло. «До этого скоро дойдет на деле», — думал Трофимов. У Цюлепы от этого взгляда что-то захолонуло ниже крестца.

Замполит назидательно прокашлялся, и майор заговорил:

— Если бы не партийная дисциплина, старший лейтенант, которой я должен подчиниться, как минимум вы остались бы без офицерских погон. И еще неизвестно, в каких частях. Вы сказали, что СМЕРШ взялся не за свое дело? Будьте спокойны, СМЕРШ и свои дела успевает делать, и от чужих не отворачивается. Уяснили?

— Так точно.

— Мы с вами заканчиваем, старший лейтенант, — ставил точку замполит. — Смешно было бы вас перевоспитывать, но лишний раз напомню: на войне гораздо легче, чем в мирное время, изменить мнение своих товарищей о себе.

Выждав минуту, Цюлепа спросил:

— Разрешите идти?

— Идите.

Замполит забрал у лейтенанта протокол, объявил ему благодарность за бдительность, наставил и впредь обращать внимание на безнравственное и неэтичное исполнение своих обязанностей не только красноармейцами, но и командным звеном.

— Ну что, товарищ майор? Теперь к Залесскому?

Им было что обсудить с Залесским, засиживаться не стали. Только майор на минутку вернулся.

— Алексей, глаз с Цюлепы не сводить! Чует мое сердце, зверь матерый. Поймешь, что хочет уйти, приказываю пристрелить. А пока он в пределах нашего расположения, следить издалека. А я сейчас огорошу замполита.

— Разрешите выполнять?

— Выполняй, лейтенант.

Опять у Алексея дрожат пальцы. «Я справлюсь!» Лейтенант поменял фуражку на пилотку, проверил пистолет и тоже покинул блиндаж. Дорога к роте Цюлепы лежала недалеко от полевой кухни. Услышав громкую речь, лейтенант насторожился и сошел с тропинки. Слов было не разобрать, единственное, что было понятно, что говорят по-украински. Лейтенант поднес к глазам бинокль, отвел в сторону зеленую ветку и разглядел повара и старшего лейтенанта Цюлепу. Алексей нисколько этому не удивился. Еще разговаривая с Трофимовым, он решил, что он нагонит Цюлепу именно здесь. «Вот и отлично, так теперь и буду его вести». Цюлепа зыркал по сторонам, говорил то громко, то шепотом. Повар Крайняк больше молчал и, как дурачок, улыбался.

— Второй раз уже заглядывает, — раздался голос из-за спины. Алексей обернулся и увидел капитана Лодейкина.

— Лейтенант, ты против солнца расположился. Не удивлюсь, если они солнечных зайчиков от бинокля уже словили. Старлей этот очень подозрительный, так и вертит головой. В одиннадцать часов спокойней был. Как его, забыл… Цурюпа?

— Цюлепа, — подал голос и лейтенант, еле преодолевая стыд. — Майор почти уверен, что он…

Пока лейтенант подбирал слово, Цюлепа с Крайняком стали прощаться. Повар с облегчением или даже с радостью махнул рукой. Будто сказал: «Да гори оно все!»

Цюлепа пошел дальше.

— Ведите наблюдение, капитан. Я за ним.

— Лейтенант! Если он тебя видел, копейки за твою жизнь не дам. Оставайся здесь, а старлея я провожу, скажи только куда?

Мучительный момент принятия решения. Сразу несколько вариантов развития событий одновременно завихрились в голове лейтенанта: первое — Цюлепа ничего не заметил; второе — Цюлепа уже улегся в засаду и поджидает его с финкой; третье — Цюлепа никакой не шпион вообще; четвертое — шпион Лодейкин, сейчас он отведет от Цюлепы преследование, догонит, и они вместе уйдут к немцам; пятое — Лодейкин главный шпион, он догонит Цюлепу, прикончит при попытке якобы побега и останется чистым; шестое — шпион Лодейкин, и если я затяну с решением, он сейчас прикончит меня… Алексей злобно повернулся лицом к капитану. Тот опешил.

— Приказ отслеживать Цюлепу был мне, и выполнять его буду я. В это время раздался конский храп, и из леса показалась груженая большими мешками телега. Ездовой бессмысленно зевает, не торопится.

— Капитан! Не мешайте им общаться. Если повар что-то захочет передать, пусть передает. Но когда телега скроется в лесу, повара сразу арестовать и тащить к майору. Все понятно?

— Так точно! — таким же шепотом просипел Лодейкин и подумал: «Мной лейтенант командует? Далеко пойдет».

— Ездового кто-нибудь встретит? — и, не дожидаясь ответа, лейтенант бросил еще напоследок: — Все, я за Цюлепой!

И, сломя голову, Алексей кинулся в лес. В чистый, хорошо просматриваемый березовый лес. Лейтенант был осторожен, насколько ему позволял его темперамент. Часто останавливался, завидя густые кусты, в которых в засаде мог лежать Цюлепа. Прислушивался. Огибал препятствия и торопился дальше. Пистолет держал наготове. Когда до расположения роты оставалось уже совсем немного, лейтенант увидел спину Цюлепы. «Ничего он не заметил», — радовался Алексей и продолжал двигаться вперед, не опуская глаз долу. Неожиданно дорогу Цюлепе преградил красноармейский секрет. Пожали друг другу руки, закурили и разговорились. «А если бы так остановили сейчас меня? — ужаснулся лейтенант. — Я бы половину обоймы в солдатика выпустил! Какой я везучий сегодня!» И это действительно было так. Если бы Цюлепа отнесся серьезнее к словам Крайняка о том, что в лесу что-то блеснуло, лежать бы Алеше сейчас под березкой. Цюлепа же, чувствуя запах горилки и зная, что повар трусоват, просто ответил ему:

— Треба менше пити, дурень.

Лодейкин проявил к повару максимум уважения и внимания, руки за спиной связал ему так крепко, как лошадей на Дону не вяжут. После второй затрещины капитан убедился, что Цюлепа враг. Крайняк с кровью стал выплевывать из себя правду.

— Что тебе сказал Цюлепа? — кричал капитан.

— Сказав отправити последнюю писулю и уходити зараз…

Лодейкин поставил Крайняка на колени, передернул затвор пистолета и спросил еще об одном:

— Горилка где?

Перепрятав бидон с самогоном, капитан бегом погнал повара к блиндажу майора. Пинков не жалел, самых изысканных эпитетов тоже. А сам только и думал о лейтенанте, как он справляется?

А лейтенант тем временем в полный рост приближался к красноармейцу, вышедшему из секрета и выкрикнувшему: «Стой, стрелять буду! Пароль!»

Цюлепа минуты две уже как скрылся в зарослях лещины. Алексей знал, что пароль меняется каждые сутки, но сегодняшним суетливым утром просто забыл вскрыть штабной пакет.

— Вольно, боец! Я офицер фронтового СМЕРШа, веду наблюдение за опасным изменником и диверсантом. Вы только что говорили с ним. Обеспечьте мне свободный проход, вот мои документы.

Немного поколебавшись, солдат твердо повторил: — «Пароль!»

«Нет, не пройду без шума», — думал лейтенант, проиграв в голове эту сцену. И осторожно обползая секрет, потерял минут пятнадцать, потерял Цюлепу из вида. Вечером, переписав извещение о смерти рядового Жукова, Алексей будет мучительно размышлять об ошибках этого дня. Он сам простил бы такое легкомыслие кому-то другому? Скорее всего, и другой не простил бы его лейтенанту. Если, конечно, знал бы о нем.

Скрутили Цюлепу уже на нейтральной полосе. Он отправился обходить скрытые точки наблюдения за передовыми позициями фашистов и никак не мог решить, между какими из них лучше переползти линию огня. Снайперы с обеих сторон работали на совесть. Но Цюлепа понял: оставаться на советской стороне — это неминуемое разоблачение. Учуяли СМЕРШевцы его природный запах, взяли след. И не хватило ему какой-то четверти часа. Точно бы уполз от наказания, вражина, если бы не упрямство Алексея.

На допросе повар Крайняк показал, что Цюлепа в начале июня 1941 года проходил главным подозреваемым по уголовному делу о расхищении социалистической собственности. Вот и причина его добровольного ухода на фронт. Показал, что орловский мужичок ни причем, он и знать не знал, в каком мешке «писуля». Цюлепа сам потом, хватаясь за последнюю надежду остаться живым, выдал одного младшего офицера из связистов, с которым сотрудничал уже полгода. Спустя неделю после этого эпизода майор Трофимов поздравил Алексея с присвоением очередного воинского звания, сказал, что, кроме этого, его представили к заслуженной награде, и еще сказал:

— Кто знает, сколько бы мы вычисляли этого Цюлепу, если бы ты не обратил внимание на причину смерти рядового Жукова.

У Алексея взволнованно перехватило дыхание. Он чувствовал, что мужает с каждой минутой.

Сергей Валентинович Литяжинский родился в 1968 году в городе Калуге. Окончил Калужский педагогический университет. Прозаик. Публиковался в журналах «Новая литература», «Слово/Word», «Нижний Новгород», «Приокские зори», «Преображение», «Этажи», «Дрон» и др., многих интернет-изданиях. В журнале «Подъём» печатается впервые. Живет в Калуге.

The post Несчастный случай first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

* * *

Пятый или шестой день пошел, как поезд пересек границу и едет по Советской стране. Едва проснувшись, я тут же липну к окну. Смотреть не наскучит — все новое, невиданное. Позади остался Байкал. Стояли на пустынном его берегу целый день, с утра до вечера, высыпали из вагонов, пили воду горстями, умывались, кое-кто искупался. Любовались, ахали: все ведь забайкальцы, а и взрослые самого Байкала прежде не видели. Держали наш поезд так долго в нежилом месте из-за случившегося поблизости крушения грузового состава. Потом, когда тронулись, видели мы из окна страшную картину: множество лежавших внизу искалеченных вагонов.

На больших станциях нас снабжают супом, который почему-то называют солдатским, и кипятком. Длится и никак не кончается Сибирь. А мы и не представляем, куда нас везут, где та остановка, на которой предстоит сойти и заново устраиваться жить. Собрались в Союз, а что там, как там, — и сами взрослые, кажется, знают не намного больше детей.

Сосед Иван Кузнецов, дядька большого роста и очень сильный, перебежал на остановке к нам из своего вагона, и вот они с отцом, сидя у окна друг против друга, как-то невесело шутят.

— Поститься придется, мясное теперь, Иван, видеть будешь только на советские праздники — Октябрьскую и Первомай, — говорит отец. — Магазинов-то, наверное, у них вовсе нет.

— Деньги тогда для чего же? Нет, раз деньги ходят, то и торговля какая-то должна быть.

— А помнишь, говорили, что коммунисты без денег живут? Теперь вижу, что врали.

Иван Кузнецов достает из кармана рубахи новенькие бумажки, разглядывает:

— Смотри-ка, с Лениным!

— Привыкай!

На приграничной станции с суровым названием Отпор дали нам «подъемные», по три тысячи на семью. Зато отняли все «неположенное» — иконы, книги, граммофонные пластинки. Мне до слез жалко старой Библии с благословением нашего батюшки Алексея. Да что там, пропала и книга о рудах Забайкальского края, подарок, присланный из Санкт-Петербурга нашему деду от царя Николая. Какие картинки были там интересные! А отец побоялся взять книгу из-за царской подписи на обложке, сам и сжег ее дома в печке.

На границе переселенцев встречали «покупатели» живой силы из целинных хозяйств Сибири и Казахстана. Они ходили вдоль эшелона, заглядывали в вагоны, заговаривали — выбирали работников покрепче и помоложе. Наш вагон в числе десяти прочих, оказалось, достался Курганской области, совхозу «Глубокинский». Высадили нас из вагона на станции с веселым названием Шумиха и потом повезли куда-то с вещами на машинах-грузовичках. Меня, как самого маленького, поместили в кабину, рядом с шофером. Так я впервые увидел машину изнутри. Был месяц июль, поля и степь лежали зеленые. Удивляла совершенная ровность этих мест, без всяких привычных нам сопок и гор. Вдруг машина остановилась в поле, шофер выскочил на минуту и вернулся с охапкой перепутанного гороха, со сладкими молодыми стручками. «Ешь, пацан!» — сказал он мне. Кто такой «пацан», я тогда не знал, у нас так не называли. Но проявление доброты немного приободрило…

После нескольких часов тряского пути машина развернулась у плоских длинных бараков, похожих на китайские фанзы. Множество чужих женщин и детей смотрели на нас во все глаза и угрюмо молчали. Тогда-то и осозналось со всей безысходностью, как далеко мы заехали от родных мест, от привычной жизни и что назад не вернешься уже никогда, и жить теперь придется среди этих непонятных людей. Взяв поданную из кузова табуретку, я понес ее к дверям, передо мной испуганно расступились. Позже местные признавались, что ждали к себе настоящих китайцев, представлявшихся им, видимо, в ярких халатах, с косичками, с веерами и зонтиками в руках. Наш простой русский вид их, похоже, удивил и разочаровал. Впрочем, в Песках, так звалась та деревня, все равно нас потом звали китайцами.

В темной сырой конуре с просвечивавшимися от худобы стенами (к зиме мы сами залепили их глиной потолще) предстояло прожить несколько лет в режиме карантина: к советским порядкам надо было привыкать постепенно. В таких же соседних бараках обитали сосланные сюда после войны молдаване. А еще несколько цыганских семей, которых тогда приручали к оседлой жизни. Неунывающий их нрав, пенье и пляски под гармошку и под гитару, детские драки и ругань придавали барачному житью-бытью незабываемый колорит табора.

Понемногу у наших костров (печек в бараках к нашему приезду не успели сложить и потому поначалу еду готовили во дворе) стали появляться и местные. Поначалу они не решались близко сходиться с «китайцами» — все же люди из-за границы, под присмотром. Первыми, как всегда бывает, осмелели и перезнакомились между собой дети, за ними их матери. На первых порах женщины молча смотрели со стороны, отказываясь переступать порог или садиться с нами за стол. Мужики сходились быстрее. Но мужиков в селе было мало, особенно здоровых, не увечных. Из разговоров понемногу узнавалось, что и как здесь бывало, какую великую войну перемогла страна за несколько лет до нас, сколько беды пришло с нею почти в каждый деревенский дом. И перед испытаниями и утратами этих людей собственные лишенья казались мелкими и не обидными. Да сколько же всего предстояло еще узнать и понять, принять в сердце, чтобы не остаться чужими, приезжими, чтобы по-настоящему, кровно соединить себя с живущими рядом, с незнакомой пока еще, хоть и русской, землей!

В сентябре я пошел учиться во второй класс. Первые дни, а может, и месяцы, в памяти окрашены страхом. Вот кончились уроки, я выхожу из школы — и со всей возможной скоростью, из последних сил, бегу по деревенской улице домой, к нашим баракам. Скорей бы увидеть маму, прижаться к ней, рассказать, как было в классе! Мне страшно среди чужих, они смотрят и ничего не говорят, с китайцами и то было легче. Классная учительница нас, из Китая, как-то особенно выделяет. Наверное, получила задание перевоспитывать, выяснять наши мысли и настроения. Конечно, Китай — друг Советского Союза, «Сталин и Мао смотрят на нас», но кто знает этих приехавших, их же оттуда выслали почему-то. «Вы ведь ссыльные, вас сослали к нам сюда?» — спрашивали меня местные мальчишки. «Нет, мы сами переехали, добровольно», — отвечал я. В то время радио изо дня в день гремело о китайских добровольцах, мужественно воевавших с американцами в Корее. Вот и меня после того стали звать «китайским добровольцем». Да пусть бы дразнили, лишь бы не били!

Классная учительница почему-то плохо относилась к Китаю. «Вы приехали из отсталой страны», — с нажимом говорила она. Это меня задевало.

Но чувство китайской родины длилось недолго, вскоре стало теряться. Больше обижало другое. Хотя в Хаке мы учились уже по советским учебникам, а на линейке каждое утро пели «Союз нерушимый», батюшка отец Алексей продолжал в школе уроки Закона Божьего. Все в поселке от мала до велика по праздникам ходили в церковь. Жили по двум календарям. Вот, помню, разглядывая советский, я оглашаю бабушке: «Смотри-ка, завтра праздник — день Парижской коммуны!» Она мне в руки свой календарь, церковный: «Какой еще коммуны, прости Господи! Завтра мученики, прочти лучше акафист». Как праздновать «Парижскую коммуну», никто не знает. И мы с бабушкой, конечно, отправлялись к вечерне в церковь помолиться добропобедным мученикам.

Здесь же не было церкви, неизвестно, где теперь батюшка Алексей. Единственной памятью о его наставлениях, о теплой церковной молитве, о причастии, которого мы все были враз и навсегда лишены, остался нательный крестик. Но и его в школе не спрячешь. Учителка придумала выставить приезжих из Китая перед классом, как ей хотелось, в жалком и смешном виде. Она велела всем нам, мальчикам и девочкам — а всех наших в классе было человек десять — выйти к доске и расстегнуть рубашки. Своими большими жесткими пальцами она залезала под рубашку и вытаскивала цепочку или бечевочку с крестиком. «Смотрите, говорила она, какие они отсталые, неграмотные, до сих пор верят в бога. Но в нашей стране нет места религиозным предрассудкам. Скажите, дети, чем вредны эти предрассудки. Кто скажет?»

Снятые крестики учителка все же вернула. Я спрятал свой крестик в карман. Рассказал дома. Отец тяжело вздохнул: «Сними, что делать. С волками жить…» Бог есть, думал я, он выше их, он им недоступен. Он потом скажет. А нам надо терпеть, молчать. Крестик хоть на ночь себе надевать. С ним теплее, не так страшно с ним.

Здесь, в Песках, в местном клубе, я впервые увидел кино. Запомнились боевые, накатывающие конницами и пулеметным огнем ленты о Гражданской войне. О Великой Отечественной фильмов тогда еще не было. Конечно, всякая героика захватывает детей, и они невольно начинают отождествлять себя с теми, кто побеждает, кто смел и красив. А такими в тех фильмах были красные, гнавшие каких-то жалких и бедовых беляков. В душе, встревоженной сценами боев и насилия, зарождалась подленькая мыслишка: «Красные победили, хорошо, что все это было давно, когда-то до нас, не с нами, и больше не повторится».

* * *

Отец мой умел делать, кажется, любую работу. Если взяться считать, он владел десятком-другим наиполезнейших профессий: способен был поставить дом — хоть деревянный, хоть каменный; выложить печь; завести пашню или расплодить коров и овец; своими руками выделать кожи и нашить шапок, сапог, полушубков; бывал охотником, знал повадки диких зверей и умел лечить домашних; мог находить в степях и в лесу дорогу без карт и без компаса; владел на бытовом уровне китайским и монгольским; играл на гармони, а в молодости и в любительском театре; несколько лет атаманствовал, т.е. занимался земской работой. Но все это, наработанное и скопленное в той жизни, враз оказалось ненужным и бесполезным в этой, в советской, где на работу «гоняли» (так и говорилось: «Тебя куда завтра погонят? А меня вчера загнали на посевную»). Здесь невозможно было никаким уменьем, стараньем, упорством что-либо исправить, улучшить вокруг себя, сделать по-своему, облегчить жизнь своей семье. Переселенцы будто остались без рук, которыми еще вчера умели столь многое. Было от чего пасть духом и занемочь. Кладбище в соседней рощице за два года сильно подросло могилами «китайцев».

Из разговоров старших — и наших мужиков, и местных — я слышал, как их гоняет, мучает, обманывает совхозное начальство, срезает зарплату, как много несправедливости и обид творится в селе. И вот весной, кажется, второго года нашей там жизни, узналось, что скоро по всей стране пройдут выборы. По радио много говорилось о них, разъяснялось, что в назначенный день всем взрослым нужно пойти в клуб или школу и там проголосовать за самых лучших людей. Они-то потом и будут руководить как надо. Совхозное начальство хорошими людьми никто не называл, все их втихаря только ругали. И я втайне радовался, что теперь уж начальников, конечно, переизберут, кто ж станет за таких голосовать, выберут новых, хороших, а эти лишатся власти, «полетят», как говорили мужики. Но выборы прошли, а все начальники остались на месте, никто не слетел. Спросил отца, он только рассмеялся. Выбирали, оказывается, не местное начальство, а каких-то верховных депутатов, сидящих далеко, в Москве, и не имеющих никакого отношения к нашему совхозу, селу, району, да и вообще к жизни.

А вот сын директора совхоза Гена Андриянов учился в одном со мной классе. Холеный, изнеженный, он один, когда остальные одевались простецки, кто во что мог, приходил на уроки в настоящей костюмной паре с галстуком, в кожаных туфлях, был красиво пострижен, чисто умыт и опрыскан духами. Конечно, он был любимчиком учительницы нашей, она ставила ему только пятерки, то и дело хвалила, в общем, некрасиво заискивала. Мы это видели и все понимали. А директорский сынок воспринимал все это как должное, держался от нас в стороне и в классе ни с кем не дружил. После уроков за ним приезжала машина. И вот этого баловня школы, главного ученика, я выбрал для мщения за всех бедных и обиженных. Это была классовая ненависть, другими словами не могу назвать чувство, какое вызывал во мне этот привилегированный. Пролетарская нетерпимость вошла в душу, наверное, из советских революционных фильмов. Мальчишкой я был совсем не драчливым, сговорчивым, боевой ловкостью тоже особой не отличался. Но тут сам вызвал тезку на разговор. «Пошли во двор, поговорить нужно», — сказал я ему на перемене. Не пойти он не мог — не позволяли тогдашние правила мальчишеской чести, хотя форма вызова определенно обозначала драку. Зашли за кусты, остановились. «Ты нагло себя ведешь, — объявил я. — Если папа директор, так, думаешь, тебе все можно?» В общем, сказал что-то подобное, безупречно моральное. И тут же ткнул ему кулаком. И еще пару раз. Генка охнул и как-то неожиданно согнулся, схватившись за живот. «Что ты, что? Больно?» — я тоже нагнулся, заглядывая ему в лицо. А у него из глаз слезы. «Перестань! Ерунда! — дергал я его за рукав. — Драться не умеешь. Оботрись и пойдем». И мы вместе вернулись в класс.

Подобным образом я еще несколько раз учил барчука революционным понятиям равенства и братства. О, если бы Генка настучал на меня в школе или дома, моя участь могла быть печальной! Избиение директорского сына ссыльным «белогвардейцем» тянуло на терроризм. Но Генка оказался молодцом и никому не нажаловался. После очередного «разговора» в школьном дворе он сказал мне, улыбаясь сквозь слезы: «Да за что ты меня бьешь? Давай лучше дружить будем». Конечно, крепкой дружбы у нас с ним не получилось, да и не могло быть — домой к себе он меня позвать не мог, прийти к нам в бараки тоже не смел. Но на переменках мы с ним часто выходили во двор, но уже не драться, а гулять и разговаривать о разных предметах, порой очень серьезных. Мы сошлись на том, что оба много читали, интересовались географическими открытиями и историей.

Заболела мама, долго не могли ее свезти в Курган, в областную больницу. Автобусного сообщения тогда и в помине не было, а машину, хотя бы грузовую, надо было просить у совхозного начальства. Не сразу дали. В Китае, когда мы там жили, медицина, конечно, была платная. Но там отец продал бы одного из своих коней и на эти деньги повез маму лечиться в Харбин, к русским или китайским врачам. Здесь у нас своего ничего не было. Когда вырвались в город — в областной больнице установили у мамы рак груди. Она умирала дома, в мучениях, у нас на глазах. Мне было девять лет.

На другой день после похорон тетя Таня, мамы старшая сестра и моя крестная, спросила:

— Жить ко мне поедешь?

— Нет, здесь останусь, — ответил я.

— Не сможешь без мамы, мал ты еще, — сказала тетя Таня.

— Как-нибудь, с папой.

Тетя вернулась в свой казахстанский поселок: они из Китая попали в кустанайские степи.

Когда срок карантина в совхозе подошел к концу, осмелевшие «китайцы» стали разбегаться. Первой на разведку кинулась молодежь. Совхозное начальство тянуло с документами, не давало отпусков, запугивало — но люди разлетались, как воробьи. Еще раньше за лучшей долей куда-то откочевали цыгане.

Прошел год — и к осени наша барачная клеть опустела. Сестра уехала жить в город, брат — в районную школу-интернат, отец пропадал на работе. Умерла бабушка. Я почувствовал себя брошеным…

Тогда снова приехала тетя Таня. Она осмотрелась — и уже не спрашивала, а просто сказала:

— Собирайся, поедем. Здесь тебе не житье.

На казахстанской целине уже никому не было дела, откуда ты и как сюда попал. В школе все были равными. В одном классе со мной учились ребята с Урала и из Воронежа, белорусы и молдаване, дети ссыльных волжских немцев и раскулаченных казаков, а открывшееся наспех строительное ПТУ заполняли хлопцы и девчата с Украины. Тут все старое быстро стало забываться…

Первые годы репатрианты еще держались друг за друга, соблюдали обычаи, жениться предпочитали на своих, наезжали в гости. Но уже их дети теряли прежнее землячество и родство, пообтерлись и стали вполне советскими. Я по отцу видел, как менялись со временем взгляды и настроения бывших эмигрантов. В семидесятых годах его как-то разыскал и навестил двоюродный брат из Австралии, бывший харбинец. «Хвалился, как они там богато живут, — рассказывал отец потом с неудовольствием. — А я его спрашиваю: кем же твои парни работают? Грузовики водят? Ну вот, а мои все трое институты закончили. Да и говорим здесь, слава богу, на своем языке». Им уже трудно было понять друг друга. Их сняли со льдины, называвшейся Русской Манчжурией, и развезли на разные континенты. А сама льдина растаяла…

Геннадий Михайлович Литвинцев родился в 1946 году в китайском городе Харбин в семье русских эмигрантов. Окончил исторический факультет Уральского государственного университета. Работал журналистом, корреспондентом союзных изданий в Прибалтике и «Российской газеты» в Воронеже. Автор многочисленных публикаций в журналах и альманахах, нескольких книг прозы и стихотворений. Победитель литературного конкурса Довлатовского фестиваля искусств, лауреат Всероссийской литературной премии им. П. Бажова. Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.

The post Китайский доброволец first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

кавалеру ордена Мужества (посмертно),

хорошему человеку, мужу и отцу

Бойко Виталию

Солдатами не рождаются,

солдатами умирают…

Егор Летов

Поезд нехотя, словно сам спал на долгой стоянке, как и большинство его пассажиров, начал движение. Состав, вагонов 10–12, не меньше. Плацкартные вагоны почти на все заполнены мужчинами. Нет, это не этап, не ссыльные, это — раненые и медики СВО.

Медленно, словно сонный, эшелон начал свое движение в сторону Москвы. За окнами проплывали слегка припорошенные крыши полустанка, столбы и поля. И лесополосы, почти такие же, как там…

Узенькая полоска деревьев, разделяющая поля метров по 20–25 в поперечнике. Захотелось курить. Слез со второго яруса. На соседней полке лежит парнишка лет двадцати пяти в наушниках, смотрит по смартфону какое-то кино. У него осколок где-то под лопаткой, лежит на одном боку лицом к стенке. Снизу два «скорохода». Подо мной тоже молодой, лет чуть за двадцать. У него два ранения в левую голень и еще одно в правое бедро. Костыли лежат в проходе, не зацепиться бы. Их хозяин — веселый мужик. Еще осколки, что смогли из него достать на этапе эвакуации, показывал. Один — прямо дротик оперенный — достали из колена.

Так, ноги в берцы вставил. Нужно идти в тамбур курить. Открыл портсигар — больше половины. Хорошо, надеюсь, до Солнечногорска хватит, а там уже в госпитале сориентируюсь. Дверь в тамбур открылась не без труда. Снега намело, а курили тут часто, вот и наморозило. Я достал сигарету, оперся на стенку тамбура и закурил. Из двери моего вагона вышел тунгус.

— Эй, братан, подскажи, как туалетом пользоваться, — обратился он ко мне.

— В смысле? — реально удивился я.

— Ну, я не знаю, как тут что…

— Что в поездах не ездил?

— Не, в поездах нет. На самолете летал, а тут не знаю…

— Ну, заходишь, закрываешься, делаешь свои дела, нажимаешь на педаль. Моешь руки в раковине. Тут все просто.

— Спасибо, братан.

Я слегка опешил… Посмотрел в окно. Поезд уже набрал скорость. Перевел взгляд на сигарету. Осталось на две-три затяжки. Достал еще одну, прикурил от окурка. Затянулся. Странная все-таки штука наша память. Вот уже больше недели меня таскают по госпиталям. Везде не больше двух-трех дней, десятки незнакомых лиц. И уже кажется, что вдалеке от войны. Она где-то там идет своим чередом, пусть и без меня…

Нахлынули воспоминания. Незаметно для себя самого вернулся к событиям десятидневной давности…

Вечер 31 декабря 2022 года. Солнце ушло отдыхать, так и не явив себя людям. Весь день сумерки. Пасмурное небо, клубящиеся тучи. Но, как говорится, праздника хочется, несмотря на превратности погоды.

Здесь, в сырости лесопосадки, с особой тоской вспоминаются прежние встречи Нового года семьей. А сегодня есть сгущенка, галеты, немного шоколада, котелок. Галеты натираем в мелкую пыль прямо в котелок, заливаем сверху сгущенкой. Тут же сбереженные именно к Новому году консервы. Какой-никакой, но все же праздничный ужин русский солдат может себе организовать, хотя бы и на пятерых обитателей ямы, которая в ближайшем времени должна была стать блиндажом, бунгало, блинчиком… Проще говоря, временным жильем в лесополосе между селами П-ка и М-ка в ЛНР для пятерых еще недавних гражданских, а теперь солдат Российской армии — Рэмбо, Егеря, Филина, Гугла и Бойка.

Эти пятеро волей обстоятельств и приказа командования встречали Новый год вдали от родных и близких. И знали друг друга чуть меньше месяца. Даже в грязи, в недостроенной землянке, что рядом с неубранным кукурузным полем, хочется праздника. Это как рефлекс у собаки Павлова. 31 декабря должен быть праздник, должен быть праздник…

На столе торт из галет, сгущенки и шоколада, заваренный чай и кофе, само собой, консервы.

— Ну что, пацаны, проводим старый год? — спросил Филин, заядлый рыбак и дальнобойщик.

— Давай сейчас разгребемся, разместимся и проводим, — отозвался лежащий в дальнем углу землянки Рэмбо.

На гражданке он был строителем, но успел побывать и в Сирии, и повоевать в составе «Спарты» на Донбассе. Гугл и Боек сегодня заступают на пост. Новый год на посту.

В нише в стене землянки, вырытой специально для этих целей, стояла филиновская газовая плитка. На ней уже закипал большой егерский котелок с водой.

— Пацаны, все насыпали, кому что? — спросил Филин, снимая котелок и гася горелку.

На каремате возле ниши стояли три алюминиевых кружки: две побольше, а одна граммов на 300.

— Да, давай наливай. Мы как всегда, — ответил бывший шахтер Боек.

В больших кружках по двойной порции чая и сахара, в одной кофе и сахар. Спасибо сухпайкам, в которых этого добра хватало. Горячая вода наполнила кружки. В яме запахло бакалейным отделом продмага.

Достали конфеты из гуманитарки, джемы из сухпайков. Сели в кружок, насколько позволяли размеры ямы. Кто сел, а кто, дожидаясь своей очереди для чая, полулежа поглощал шоколад и конфеты.

— Боек, а ты чего сюда пошел? — спросил Гугл. — Ты же вроде из этих мест. Стоило такой крюк делать: уезжать в Россию, получать гражданство и сюда возвращаться?

— Ты знаешь, это моя земля, — спокойно ответил Боек, грея руки о кружку. — Тут в 2014-м ужас что было. В заброшенных выработках людей находили, уложенных в узкие ящики из-под «Градов». Нацики Дебальцево обстреливали, по мирным лупили, по полям без разбору. Да, мы семьей уехали, думал, семью пристрою и вернусь сюда. У меня тут брат с самого начала воюет…

— А сам-то зачем? — присоединился к разговору Рэмбо, хрустя шоколадной конфетой с вафельной начинкой.

— Я? — Гугл повернулся к товарищу. — Ты знаешь, прежде всего, мне не нужны соседи, кричащие «москаляку на гиляку». Если не мы к ним, то они к нам, а оно мне надо?

Кружка с чаем перешла в свободные руки. Ощущения праздника не наступало. Просто еще один день подходил к концу. Попили, поели, убрали мусор. Пакет с ним поставили к выходу. По светлому нужно будет отнести под вывернутый взрывом корень, подальше от блиндажа. Ни к чему привлекать внимания. Делать больше нечего. На улице ни зги не видно. Луна вместе со звездами скрылась под плотным облачным одеялом. Стали укладываться спать.

Боек и Гугл, как заступающие, легли поближе к выходу, чтобы не мешать остальным. Будильник сработал, как ему и положено, в 21:50. Выключив его, Гугл несильно потеребил плечо спавшего рядом Бойка.

Не до конца проснувшись, тот спросил шепотом: «Гугл, ты? Что, пора?»

— Да, давай собираться, пойдем.

Собственно, собираться особо и не надо. Обуться, застегнуть одежду и подняться наверх. Так как землянка еще не достроена и места внутри мало, бронежилеты с пристегнутыми к ним касками и оружие складывали у входа. Поднялись, накинули броники, зафиксировали липучки. Надели каски, пристегнули магазины к автоматам.

— Все, почапали?

— Пойдем!

Лесополоса шириной около двадцати метров, когда не видно даже силуэта впереди идущего человека, кажется бесконечным туннелем. До поста идти метров 50. Но на эти 50 метров ушло пять минут.

— Что-то мы идем-идем и никак не придем. Днем за минуту, наверно, доходил, — недоумевал Гугл.

— Сейчас, почти пришли. Дерево поваленное должно быть… А вот и оно, аккуратнее, — тихо сказал напарник.

— Боек, как ты что-то видишь? Я реально будто котенок слепой.

— Не знаю, привык в шахтах. Сейчас правее нужно держаться, как раз к КНП выйдем.

— Стой, пять! — донеслось метров в пяти правее.

— Три, — ответил Боек. — Смена на пост.

— Хорошо, подходите.

На голос вышли. У пулемета под небольшим навесом сидел Кишка.

— Так, ребят, один на НП наблюдает. Второй у дороги копает ячейку. Распоряжение ротного. Смотрите тут внимательнее. Не расслабляйтесь, а то мало ли недруги к Новому году учудят что-нибудь. Рация заряжена, ночник тоже. В ПКМ лента заправлена, стрелять, если только дуриком попрут. Пошел я отдыхать, в 2:00 вас сменят. И это, пацаны, с наступающим вас!

Кишка вылез из окопчика и через несколько секунд растворился в темноте новогодней ночи.

— Ну что, на камень-ножницы-бумага? — спросил Боек, как только стихли шаги Кишки.

— Да ладно, ты яму не накопался еще? Пойду я погреюсь, — ответил Гугл.

— Смотри сам, могу и я лопатой помахать.

— Будь на НП, я вторую рацию возьму, если устану, шепну, поменяемся.

— Ну, как знаешь.

Гугл взял рацию и пошел к просвету в лесопосадке, к бетонной дороге между полями. У просвета, чуть в стороне от тропинки, была воткнута в землю штыковая лопата. Понимая, что в бронике и каске копать неудобно, тем более, вряд ли ночью будут обстреливать, Гугл снял неудобную амуницию и приставил ее вместе с автоматом и подсумком с тремя магазинами к ближайшему дереву. Чтобы не мешали, но в случае чего были под рукой.

Рядом с тропинкой, отмерив окоп для стрельбы хотя бы с колена, Гугл принялся за рытье ячейки. Первый слой удалось снять достаточно быстро. Кидая землю, Гугл прислушивался к звукам. Было тихо. После примерно часа работы захотелось курить.

Присел на корточки на дно свежевырытой ячейки, чтобы максимально скрыть силуэт. Достал из портсигара сигарету, чиркнул бензиновой зажигалкой, спрятал горящий уголек в кулак. В темноте яркие объекты очень далеко видны. Вдруг со стороны «пупка» послышались голоса. Памятуя о том, что разговор слышно метров за 200-300 при хорошей погоде, Гугл решил подождать, когда можно будет различать отдельные слова. Когда дождался нужного момента, взял автомат, снял его с предохранителя и крикнул в сторону голосов: «Стой, шесть!»

— Свои, два, — ответили из темноты. — Археологи, возвращаемся.

— Накопались?

— Да как всегда. Завтра снова копать.

Мимо тропинки прошли четыре силуэта с лопатами на плечах. Саперы оборудуют по ночам какие-то дальние позиции. Гугл отставил свой автомат, поставив его на предохранитель, и принялся вновь раскурочивать корни и чернозем вперемешку с глиной. Так прошел еще почти час в борьбе с неподатливой почвой. Гугл посмотрел на часы, нажав на кнопку подсветки: 23:58. Нормально. Через 2 минуты Новый год.

Вдруг в километрах пяти с нашей стороны вспыхнуло оранжевым небо. Над лесопосадкой в сторону противника пронеслись ракеты. Через секунды над холмом, где засели парубки, небо засветилось, как новогодняя мишура, дождиком спадая на неприятеля.

«С Новым годом, как говорится», — подумал Гугл.

Оставшиеся два часа прошли незаметно все в той же борьбе с землей и корнями.

— Гугл, ты меняться думаешь? Пойдем спать. С утра еще на «крест» за едой и водой идти.

— Так меня не поменяли.

— А кто тебя меняет? Меня уже поменяли.

— Старый должен был.

— Так их блиндаж рядом. Иди и буди. Мы свои четыре часа отстояли.

Гугл накинул броник, надел на голову каску, взял автомат, воткнул лопату в дно окопчика. Буквально в пяти шагах был нужный блиндаж. Внутри было тепло и светло. Буржуйка пыхала жаром, горел аккумуляторный фонарь. Достаточно быстро нашел нужного человека.

— Старый, вставай, 2:00 ночи. Тебе на пост.

— Да, встаю, — сказал крепкий мужчина с седыми усами.

— Старый, я там ячейку начал копать у дороги. Приказ ротного. Лопата на дне, мимо не пройдешь. Короче, я отдыхать. С Новым годом.

Гугл и Боек дошли до своей почти родной ямы без происшествий. Яма, накрытая четырьмя связанными между собой плащ-палатками, уже и правда стала почти родной. В перспективе она должна была превратиться во временное убежище для 5-6 бойцов.

Планировались нары, столик, печка и какое-то подобие вешалки. Но это в перспективе. Сейчас необходимо поспать. Сняв неудобную амуницию, товарищи спустились по земляным ступенькам вниз. Расшнуровали ботинки, завернулись в спальники и провалились в сон. Еще затемно к яме подошел Полкан: «Пацаны, кто не в наряд, вылезайте, за водой и хавчиком идти».

Все пятеро вылезли по очереди. Еда сама себя не принесет. Без суеты экипировались. Выдвинулись к «кресту», пересечению дороги между селами П-ка и М-ка и бетонной дорогой, ведущей по полям. Туда каждую ночь привозили провизию и воду. И необходимо все это разносить вручную. Ближе опасно, противник мог срисовать, разбить и технику, и провизию. До «креста» по сухой ровной дороге минут 20 небыстрым шагом.

Учитывая, что по раскисшей и разбитой тяжелой техникой дороге идти не так просто, путь занимал раза в два больше, а днем случались частые обстрелы. И тогда уже дорога в одну сторону могла занять больше часа. Как маленькие ручейки из блиндажей выходили парни и вливались в цепочку идущих к «кресту». Налегке относительно просто идти, правда, если не было «птичек». Главное — не навернуться в грязь. Пока сумерки, пока нет жужжания над головой, необходимо забрать провизию на себя и на ребят на дальних позициях. Затарившись, цепочка возвращалась. Первый взвод нес провизию к КП своего взвода. Там уже распределяли по отделениям. Проходя мимо первого разбитого танка, Егерь и Филин по-хозяйски обратили внимание на три неошкуренных бревна.

— Сейчас хавчик разнесем, нужно будет их забрать. Начнем бунгало облагораживать, — сказал Филин. — Сколько можно без крыши спать под плащ-палатками.

На том и порешили. На КП взвода выяснилось, что часть провианта нужно нести на «Ноль». От КП нужно было идти примерно с километр. От отделения пошли трое: Боек, Егерь и Гугл. Рэмбо и Филин остались на КП решать какие-то неотложные вопросы.

Длинная прямая лесополка раскинулась перпендикулярно дороге. Место, где оставляли провизию для дальних рубежей, было у большой воронки. По-видимому, ее оставил авиаснаряд. Рядом с воронкой на обочине стояла сожженная БМП без башни. Часть пути, метров 150, необходимо было пробежать, так как она хорошо просматривалась и простреливалась противником.

Постепенно светало, могли работать вражеские корректировщики. Обратная дорога не вызвала трудностей. Так же по одному перебежали открытку и, наконец, дошли до своей землянки. После возвращения парней ждала новость. Нужно кому-то идти продолжать рыть ячейку. Решили отправить Гугла, а оставшимся четверым — перетащить найденные бревна к землянке.

Позавтракали чаем, вчерашними вкусняшками и разошлись согласно договоренности. Гугл увидел, что за прошедшее время окоп почти не углубился. Резиновая глино-черноземная почва с наличием большого количества корней сильно осложняла процесс. И если ночью можно было снять броник и каску, то сейчас это опасно.

Внезапно начался обстрел из миномета. Свист мин — по ощущениям, прямо над головой — заставил Гугла отбросить лопату и укрыться в окопе. К счастью, мины ложились на кукурузное поле. Обстрел закончился так же внезапно, как и начался. Поработав еще какое-то время, Гугл решил, что пора и пообедать.

Сообщив парням, копавшим ротный склад, что ушел к своим, Гугл посчитал миссию выполненной. У землянки никого не было. Два бревна из трех, обнаруженных утром, уже притащили. Как говорится, кто первый встал, тому и чайник ставить. Нужно греть воду.

Гугл знал, что парни тоже еще не обедали. Котелок с водой на газовой горелке. Подошли Филин и Егерь с последним бревном.

— А остальные где? — спросил Гугл, поднимаясь из землянки.

— Рэмбо к ротному пошел, вроде завтра вылазка, согласуют что-то, — ответил Филин.

— А Боек?

— Боек себе из гуманитарки сапоги по размеру подбирает, — вмешался Егерь. — Хорошо, я воду грею, думаю, не только я проголодался.

— Да, — ответил Филин. — Время-то уже половина третьего, как раз пора обедать. Пацаны подойдут, и будем.

Филин подошел к куче рюкзаков и сумок, хранившихся под плащ-палатками.

— Парни, я тут фляжек для воды еще принес. У Тропы выцыганил. Будем НЗ в них держать, вдруг что с поставками.

— Запас карман не тянет, — улыбнулся Егерь.

Тем временем вернулся Боек с новыми резиновыми сапогами с теплыми вставками. Начали разогревать на незаменимой горелке содержимое сухого пайка.

Подошел и Рэмбо:

— Не обедали еще?

— Нет, только греем. Ты что будешь? — спросил Гугл.

— А тефтели с картошкой есть?

— Есть.

— Вот давай их.

Контейнер с тефтелями зашипел на горелке.

— Сейчас бы ухи, — мечтательно проговорил Филин

— Не люблю я рыбу и рыбалку не понимаю, — ответил Гугл, перемешивая подогреваемое блюдо.

— Не, пацаны, закончим всю эту делюгу, я вас всех соберу, и поедем на недельку на Волгу. Там красотища! Природа, благодать. Научу вас рыбачить, — сказал Филин.

— К моим родителям в Стаханов поедем. Шашлык-машлык, накормлю, как никогда не ели, — вклинился в разговор Боек. — Кстати, порыбачить тоже получится.

— Гугл, а что у тебя за часы? — неожиданно спросил Рэмбо.

— Касио, а что?

— Да вот, затрофеил позавчера. Держи!

Рэмбо протянул пластиковые G-Shock.

— Спасибо, конечно, а куда же мне свои? — задумался Гугл. — О, Боек, ты же совсем без часов, держи мои, а то на пост без часов невесело ходить.

Поели, попили чаю и начали вылезать наверх.

— Гугл, у тебя зеркало было. Не одолжишь? Побриться хочу, — обратился Филин.

— В моем рюкзаке в навесном кармане. Бери, а я пока схожу мусор выброшу.

Гугл с зеленым мусорным пакетом пошел в сторону вывернутого взрывом пня. 1 января было на редкость тихим, даже небо прояснилось, но зимний день короток, и вот уже вечереет. Вроде только обедать сели, а уже пятый час.

— Ну что, пацаны, пока светло, начнем застилать нашу яму? — буднично сказал Егерь.

— Да, наверное, надо. По обычной схеме? — уточнил Боек.

— Сейчас докурим и будем прятаться, — ответил подошедший Гугл.

— Гугл, оставь покурить, целую не хочется, — попросил Боек.

Докурив, начали работать по отработанной схеме: Рэмбо и Филин укладывали карематы и старые спальники в блиндаж, а остальные собирали развешенные для просушки вещи и подавали вниз. Егерь взялся за старый каремат, который клали в самый низ. Он стоял ближе всех к выходу.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, — зашелестела в воздухе мина.

Взрыв раздался на неубранном кукурузном поле, метрах в пяти от выхода из ямы на бетонку.

— Все в бунгало! — закричал Рэмбо.

Все, кто были наверху, рванули к яме-землянке. Егерь буквально щучкой влетел под навес плащ-палаток. Там уже находился Боек. Он первый занял место в углу напротив Рэмбо. Главное — переждать обстрел.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! Бах!

В яму кубарем скатился Гугл: «Пацаны, я по ходу 300. По спине жигануло как кнутом».

— Посмотрим попозже, — отозвались бойцы.

В яме собралась вся пятерка. На корточках лицом к входу сидел Гугл. Слева от него тоже на корточках примостился Филин. В углу полулежал Рэмбо, напротив него на корточках Боек, по левую руку от него, практически напротив Гугла, — Егерь.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! Бах!

Внезапно полумрак землянки осветился сумерками. Взрывом сорвало тот жалкий настил из палок и плащ-палаток, что создавал иллюзию защиты.

— Пацаны, мне по ходу в ногу прилетело! — закричал Филин.

— Твою ж… Жгуты наверху…

Время стало длинным и вялым… Секунды шли как минуты, а минуты, как часы.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! Бах!

— А-а-а-а! — громко застонал Филин.

Дым рассеивался, и уже в сумерках было видно, что у Филина вся правая нога в крови.

— Мне по ходу ногу оторвало, — как-то необычайно спокойно сказал Филин.

— Пацаны, у меня руке песец… — сквозь зубы прорычал Егерь.

— Срочно нужны жгуты, — прокричал Рэмбо.

Боек как сидел на корточках, так и упал лицом вниз. Захрипел.

— Я тоже 300-й. В левую кисть или куда-то рядом прилетело. Пацаны, по нам хреначат. Надо выходить и к своим бежать! — почти в истерике прокричал Гугл.

— Куда ты, дурак, у нас минимум два тяжелых. Что с Бойком? — резко ответил ему Рэмбо.

Хрипы Бойка становились реже и поверхностней.

— По ходу, отвоевался…

Свист мин прекратился.

— Нас тут разорвут на клочки. Я самый легкий, давай побегу за помощью.

— Ладно, заодно и аптечки кидай.

Быстро выскочив из ямы, Гугл сбросил вниз все аптечки, что были под рукой, и побежал в сторону КП взвода. Перед ним метрах в двадцати раздался взрыв. Залег, чтобы осколками не посекло. Встал, побежал. Свист, разрыв, теперь уже позади. Снова упал. Так залегать пришлось несколько раз по пути к КП, метров 100, если по бетонке…

* * *

Поезд набирал скорость, все быстрее мелькали столбы. Раненые ехали в госпитали. Где-то уже печаталась похоронка и не одна. Сухая казенная бумага. Поезд ехал в сторону Москвы.

Денис Владимирович Дьяков родился в 1982 году в городе Воронеже. С 2000 по 2002 год проходил срочную службу в армии на территории Северокавказского военного округа. После демобилизации работал на различных воронежских предприятиях. С 2022 года принимал участие в специальной военной операции на Украине. В мае 2023 года был демобилизован по состоянию здоровья. С этого времени начал писать об СВО.

The post Новый год first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

До свадьбы заживет! — говаривал отец.

До свадьбы заживет! — поддакивала мать.

Колено рассадил. Изреванный вконец,

Под пение цикад заваливался спать!

Дни детства отошли пылящею тропой.

Рогатку поломал и поджег утопил.

От девушки пришел с разбитою губой.

Конечно, он сильней, да и постарше был!

И сплевывая кровь на жухлую траву,

Водой из арыка споласкивая рот,

Услышал в полусне, как будто наяву,

Прошелестел тальник:

«До свадьбы заживет».

Отца похоронил. И свадьбу отыграл.

Колено не болит. И шрамов не видать.

Засыпали арык. Тальник в жару увял.

А той, кого любил, с огнем не отыскать!

Из тысячи обид забуду обо всех!

И множество утрат не буду вспоминать!

До свадьбы заживет… И разбирает смех.

До свадьбы заживет… И хочется рыдать!..

НА ОЗЕРАХ ХАКАСИИ

Ветер полощет палатку

В этом соленом краю.

Выпьем с тобою с устатку

Горькую чашу свою!

Выпьем и просто забудем

Все, что пришлось нам познать.

В призрачном сумраке буден

Нам ли с тобой горевать?

Нам ли ввергаться в унынье,

Глядя сквозь годы назад?..

Ах, как над водною синью

Белые чайки скользят!

ЛИХИЕ ГОДЫ

Какое вокруг мельтешенье!

Какие шальные бега!

Нигде не найти утешенья!

Глухая людская тайга.

Горюй, не горюй — не утешат.

Зови, не зови — не придут

И над водой не удержат!

И на краю подтолкнут!

ГОСТЬ С ЮГА

Еще под снегом чуть припухлым

Дрожат пригнутые кусты,

А там уже сирень набухла

И персик распустил цветы.

Я прилетал, как вестник Юга,

В весеннем стеганом пальто,

И ты, полночная, в испуге

Тревожно спрашивала: «Кто?»

Потом забавно так смеялась.

Еще бы! Посреди зимы,

Едва лишь только помечталось,

И на тебе! — весна примчалась!

Как часто это повторялось!

Тогда еще любили мы…

СЧАСТЬЕ

                                       Н. С.

Видится что-то знакомое.

Помнится чуть позабытое.

Наше с тобою законное.

Наше с тобою нажитое.

Жженое сплетнями, слухами.

Сшитое кознями, склоками.

Вымученное старухами

Лавочными под окнами.

Косточками перемытое.

Полочками разложенное.

Наше с тобой горемычное,

Глупое, неосторожное…

* * *

Сколько раз случалось

И опять случилось —

Переходит жалость

В тягостную милость…

Слышу отовсюду:

В полночь, за обедом —

Горевать не будешь,

Счастья не изведав!

Правду не обманешь —

Болью отзовется.

Правую подтянешь —

Левая — сорвется!

МОЙ ГОРОД

В городе этом быстрое лето,

Осенью — сырость и грязь.

Здесь постепенно и незаметно

Дней моих кружится вязь.

Друг ли далекий на самолете

Вдруг залетит на денек.

Утром умчится, словно приснится.

В небе растает дымок.

Или случайный с Родины дальней

С ветки скворец прокричит.

Крылья расправит. Душу растравит.

И на Стамбул улетит.

* * *

Что за нечаянная радость,

Когда давно за пятьдесят?

А это мысли бумерангом

Из детства давнего летят!

Летят над школой. Над погостом.

Над пилорамой за селом.

Над перепелками, где просо,

С пасущим их коростелем.

Летят над летней танцплощадкой.

Над сельским клубом с кумачом.

Врезаясь в память беспощадно:

Туманом. Заревом. Дождем.

Последней школьной переменой.

Звонком, каких теперь уж нет,

В руках уборщицы баб Лены,

Которой двести лет в обед…

КАК БУДТО ШЛИ КУДА-ТО МИМО…

Там поезда все так же споро

Стучат на въезде в Тюлькубас.

И кладбище «за семафором»

В посадке спрятано от глаз…

Там ночью с гор приходят волки,

И подвывают в проводах.

Там я с отцовской одностволкой

Исчез в таинственных садах…

Там и сады потом исчезли.

Исчезли юность и весна.

Да что сады и юность, если

Там в Лету канула страна!

Как будто мор прошел над миром,

Сметая с карты города!

Как будто шли куда-то мимо

И вдруг свернули не туда…

УЙДЯ ЗА ЖИЗНИ ПЕРЕВАЛ…

Все в этой жизни бывало.

Все. От любви до тоски.

Жизнь и вином угощала,

И раздавала плевки.

Многое было и сплыло,

Что никому невдомек.

Было и мыло мне в рыло,

Было и шило мне в бок…

И на охоте трофеи,

И на рыбалке улов.

Было и «ботал по фене»,

И сочинял будь здоров.

И по одежке встречали,

И от ворот — поворот…

Было и счастье в печали,

Было и наоборот.

Много ненужных уроков

В жизни пришлось изучать.

То недольешь ненароком,

То перельешь невзначай…

Шишки на лбу набивая,

Много чего я познал.

И догонял, убегая,

И убегал, не догнав…

Нынче же, будто с попойки,

Прибыл, не веря глазам:

Жизнь разложилась по полкам

И улеглась по местам…

ВАНЯ-ЛЯ

На углу, за «Продмагом»,

Где цветет конопля,

Жил блаженный парняга:

«Ваня-на». «Ваня-ля».

У подростков вальяжных

В зубоскальном плену

В школу шествует важно,

Вытирая слюну.

А в подсумок тряпичный

(Чтобы все, как у них…)

Помещался кирпичик

Вместо ручек и книг.

С папироской рыгочет

Бухенвальдский амбал:

— Ваня в армию хочет?

— Ваня-на генерал!

И пока до уроков

Зазывной не звенит,

Он смеется широко

И на небо глядит.

Приблатненный, сквозь зубы,

Сплюнет бледный рахит:

— Ваня водочку любит.

— Ваня-на любит спирт!

И с уроков дождется

Неумех-забулдыг.

И сидит, и смеется,

Ноги свесив в арык.

Подзаборье резвится

Застигая впросак:

— Ваня хочет жениться?

— Ваня-ля не дурак!

Но вопросы, как в ступе,

Те толкут все равно:

— Ваня в партию вступит?

— Ваня вступит в *овно!

И хохочет орава

В пересвист, вкругорядь!

За ум взяться пора бы!

Только где ж его взять?

И не чуя подвоха,

От восторга искрясь,

Он стоит, как солоха,

Над собою смеясь…

Как-то так, незаметно,

Отзвенели звонки…

Унесенные ветром,

Разлетелись годки!

Обложило кругами

Придыханье зимы…

Где теперь этот Ваня?

Где теперь эти мы?..

ЕНИСЕЙ — ДОН

Я уезжал домой из дома.

Гудел разбуженный вокзал,

И, как подвыпивший знакомый,

Меня никак не отпускал.

Как хорошо иметь два дома

На Енисее и Дону!

Все так свежо и незнакомо,

Как при полете на луну.

Но это чувство привыканья:

К двору, сараю, колуну.

Как спудом закрепленный камень,

Гнетуще тянущий ко дну!

И от такого раздвоенья

Уже одолевает страх:

Когда и дома я все время —

И все же словно бы в гостях…

НЕВОЗВРАТНОСТЬ

     Гамлету Арутюняну,

                Ленику Ефимову

Как это было бы не хило —

Стряхнуть с души усталость дней,

Купить бутылочного пива

И махануть на Енисей!

Где над протокой ивы гнуты.

Пыхтит буксир издалека.

А мы такие: фу-ты ну-ты! —

Схватили черта за рога!

А мы такие задаваки —

Поставим пиво в родничок.

А на газете — щуки, раки!

И даже кое-что еще…

А мы такие молодые —

Нам тридцать с хвостиком едва.

Еще родители живые.

Да и страна еще жива.

Еще мы даже и представить

Не можем, что нам предстоит!

А теплоходик уплывает,

И пиво пенное горчит.

ОКТЯБРЬ В ГЕЛЕНДЖИКЕ

Увозят с пляжей лежаки.

Октябрь в Геленджике.

А нам сегодня так с руки

Идти рука в руке.

Вдали от внуков и детей.

От тягостей мирских.

Врагов. Друзей. Дождей. Вождей.

Ушедших и живых.

Окончен бархатный сезон.

Печален чаек крик.

За «Тонкий мыс», за горизонт

Уходит солнца блик.

Зажглись вечерние огни.

Уже погас закат.

И мы опять с тобой одни,

Как много лет назад…

ОСЕННИЙ САД

Уже давно отплодоносил

И редким дням погожим рад,

Стоит глубоким креном в осень

Поникший, опустевший сад.

Под птиц отлетных крик печальный,

Под прелых листьев дух густой,

Такой забытый, изначальный,

Такой… не выразить какой!

ПОРУГАННОЕ ЗНАМЯ

Зачем ты знамя поднимала,

Встречая ряженых вояк?

Неужто не подозревала,

Что можешь угодить впросак?

А лица вроде бы родные.

Пришли. Пустила на порог.

Смешалось все: свои, чужие,

Пыльца цветов и пыль дорог.

И знамя красное топтали,

И бесновались упыри,

И долго-долго хохотали,

Как ловко бабку провели…

* * *

         Поэту Александру Ромахову

Мы разминулись на два лета.

Я не доехал. Ты ушел.

Не повстречались два поэта,

Что, может быть, и хорошо.

Без ссор и дрязг. Вина «Абрау-

Дюрсо» под плавленый сырок…

Ты не вкусил по полной славу,

Да и пожить еще бы мог…

Полночный одинокий странник.

Любимец женщин. Сердцеед.

Небес не понятый посланник,

Землей не понятый поэт…

Сергей Васильевич Мамзин родился в 1955 году в селе Мичурино Чимкентской области Казахской ССР. Окончил Ташкентский политехнический институт и Литературный институт им. А.М. Горького. Долгое время жил в Красноярске, работал на Красноярском алюминиевом заводе. Публиковался в журналах «Енисей», «День и ночь», коллективных сборниках. Автор пяти сборников стихотворений. Член Союза российских писателей. Живет в городе Лиски Воронежской области.

The post Уйдя за жизни перевал... first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».