А поначалу думала, что цель ее поездки проста, прозаична и ничем не отличается от той, что ставят перед собой все отдыхающие, выражая ее одним коротеньким словам: подлечиться. Даже, пожалуй, не столько подлечиться, а вот именно что отдохнуть. Что касается нее, то ей хочется отдохнуть от надоевшей работы — не всем везет заниматься в жизни любимым делом. А еще от одиночества — мужа давно нет, у сына своя семья — жена, дети, и живут они в другом городе. А коллеги что? Каждого сто лет знаешь, ничего нового ни от них, ни о них не услышишь; санаторий же — это новые люди, новый круг общения. Вот и упросила Катерину Андреевну, которая и раньше выручала ее в подобной ситуации (так же, как и она ее), провести за нее несколько занятий в ее группах, села в поезд и приехала в Ессентуки, обещающие всем страж­дущим исцеление и отдых. Хотя — если честно, если самой себе не врать — никаких новых знакомств она не жаждет. Жаждет как раз уединения. Потому что надо, наконец, отдалившись от всего привычного и надоевшего, ответить самой себе на вопрос: а что дальше? Дальше-то как жить? Этот вопрос в последнее время не просто стоит перед ней, но мучит все сильнее и сильнее. И, кажется, это стало заметно не только ей…

Однако начинать надо все же с попытки отдохнуть. Поэтому пусть все будет по порядку: сначала — вселиться в номер (номер оказался вполне уютным и комфортабельным), потом познакомиться с соседкой (выяснилось, что зовут ее Валя; большое общество ей не нужно, но общение с одним человеком, конечно же, никак не повредит). Ну, и теперь — сходить на прием к врачу.

Врач — женщина средних (гораздо моложе ее!) лет, склонившись над столом, делала какие-то записи в каких-то бумагах. Так это обычно сейчас и бывает — доктора давно уже не встречают пациентов приветливой улыбкой, поэтому она набралась терпения и дождалась, когда, наконец, ее присутствие в кабинете окажется обнаруженным. А когда, наконец, это произошло и доктор подняла на нее глаза, стало понятно, что и лечить, и оказывать внимание надо, пожалуй, самой докторше — настолько усталым, чтобы не сказать изможденным, был ее вид. Но элементарные вопросы пациенту она задала, давление измерила, и они сошлись на том, что менять лекарства пока не стоит — да, пока следует принимать все, что и прежде, а там будет видно. Процедурки назначаю такие-то… минеральную водичку принимать обязательно… приятного вам отдыха!

Она вышла на улицу и поняла, что главные из «процедурок» — лечебные ванны — она отменяет сама, своей собственной волей. Потому что на улице дует промозглый ветер, срывается даже снег, и ей хорошо известно, чем все это закончится — элементарной простудой, и тогда все десять дней пребывания в санатории она просидит в номере, не высовывая носа на улицу.

Следом за ней из лечебного корпуса вышла и соседка по номеру. Лариса отметила про себя: вот кто действительно умеет — жизнь не разучила! — улыбаться, и не просто приветливо, а — лучезарно. И говорить уверенно и убежденно:

— Ну что — начинаем поход за здоровьем?

— За здоровьем? — переспросила она.

И поделилась сомнениями относительно ванн. На что Валя решительно заявила:

— О, нет, лично я ни от чего отказываться не буду. Возьму от санатория все, что он может дать. Иначе — зачем мы сюда приехали?

С соседкой ей повезло, поняла Лариса тем же вечером. После ужина они пошли гулять и, конечно, узнали друг о друге все самое главное. Обе горожанки, примерно одного возраста («Время убывающей Луны», — именно так, красиво и элегантно, называет его Лариса), и обе, да, одинокие: у Вали муж умер, а у нее в свое время испарился, исчез, не обещая когда-либо появиться вновь… Валя, умница, не стала проявлять по этому поводу излишнего любопытства, и они просто гуляли, дышали, наслаждались абсолютной свободой. Соседка, кстати, пожурила ее за отказ от ванн и нашла убедительный аргумент в пользу пребывания на Кавминводах:

— А минеральная вода? Вы, наверное, недостаточно осведомлены о ее пользе. Поверьте, сюда стоило ехать даже только для того, чтобы пить эту волшебную водичку. Это я вам как специалист говорю.

Валя всю жизнь проработала провизором в аптечной сети и знала свойства бесчисленного количества лекарств, и когда Лариса заговорила с ней о снотворных, решительно заявила:

— Никаких снотворных! Будем больше гулять, дышать и…

— …пить минеральную воду!

Обе дружно засмеялись и поняли, что совместное времяпрепровождение будет им не в тягость, а возможно, и в радость. По своим номерам они разошлись, друг другом вполне довольные.

В постель Лариса ложилась с надеждой уснуть без долгого и мучительного предисловия ко сну. Увы… Вот, кажется, и погуляли, и подышали, а глаза, как всегда, в потолок. И хотя сегодня не надо вспоминать и анализировать долгий рабочий день, голова все равно делает привычное — думает о ней, о работе. По возвращении домой надо будет завершить написание никому не нужной (но обязательной!) статьи в научный журнал, потом проверить доклады студентов на очередную, тоже обязательную, конференцию, и еще подготовиться к занятию в поэтической студии «Странник»… Угораздило же ее согласиться когда-то на руководство этим кружком (как будто других обязанностей мало!). Хотя — зачем уж от себя-то таиться — именно «Странник» и является тем единственным, что как-то скрашивает ее жизнь. Но и мучит тоже! Потому и решила, не дожидаясь лета, махнуть в Ессентуки и на свободе подумать над тем, правильное ли решение зреет в ее головушке в возрасте, когда ошибаться уже рискованно и просто стыдно.

Стыдно признаться и в том, что катализатором ее раздумий и настроений стала… ее собственная студентка, она же — прилежная посетительница поэтического кружка: рыжеволосая Люська. Вообще эту девицу звали, конечно, Людмилой, а подружки так и вовсе величали ее Люсьеной, но девчонка была до того похожа на подругу детства Люську, что Лариса не могла удержаться от искушения именно так ее и называть (разумеется, исключительно про себя). Так вот, однажды, когда очередное занятие в «Страннике» было закончено, вынесенные на обсуждение стихи пропущены через сито критических замечаний (ей, руководительнице кружка, тоже пришлось почитать свои — молодые дарования каждый раз почему-то настаивали на этом), Люсьена-Люська задержалась в аудитории и, опустив долу свои зеленые, да еще и в крапинку, глаза, огорошила ее высказыванием:

— Лариса Анатольевна, а вы позволите мне задать вам не совсем деликатный вопрос?

Не сразу она девчонке ответила. Потому что — с какой стати? Потому что — ей и без того хватает поводов для переживаний. Но потом любопытство все-таки взяло верх: Люськины стихи, в отличие от виршей многих других начинающих пиитов, давали возможность предположить в ней нестандартно мыслящую личность. Разрешила:

— Ну, попробуй.

И в следующую минуту уже пожалела об этом! Потому что услышала даже не вопрос, а сразу — приговор:

— Лариса Анатольевна, а ведь вы тянете лямку!

— То есть? — даже растерялась от такой наглости она.

— Вам все это на фиг не нужно… ой, извините… я хотела сказать, что вам совсем не нравится ваша работа. Я имею в виду лекции. Вы на них какая-то… ну, не такая, как на занятиях кружка… Вы только и оживаете здесь, в этой вот аудитории, где собираются «странники».

Люська, кажется, собиралась сказать что-то еще, но Лариса уже пришла в себя и произнесла с суровым достоинством:

— Вы, милочка, суете свой нос — извините тоже — не в свое дело, но я вам отвечу. Когда у меня серьезно заболела мама, ей потребовались дорогие лекарства и хорошее питание. И я поняла, что работа, которую вы легкомысленно назвали лямкой, меня здорово выручит. Сами понимаете, почему. А вообще… Вы все-таки соблюдайте дистанцию, когда разговариваете со старшими.

Люська, видно, и сама поняла, что хватила лишку, опять принялась извиняться, но по лицу было видно, что она готова сто раз произнести «Ой, извините», но мнения своего менять не собирается.

И она, Лариса, оставшись одна, долго еще пребывала в состоянии возмущения: нет, это уж слишком! Столько лет проработала в вузе, но никто из студентов никогда не позволял себе такой вольности! Эта пигалица решила, что лучше нее знает, как ей жить?!

Она продолжала возмущаться и по дороге домой, мысленно споря со студенткой и возражая ей. Но вдруг ей припомнилась Люська из детства — та, настоящая. Классе примерно в шестом, когда учительница литературы изложила на уроке новый материал (кажется, проходили Гоголя), она озадачила ее вопросом:

— Все это я еще вчера в учебнике прочитала, а вот что про писателя думаете вы сами? Тоже считаете гением или…

Лариса уже не помнит, что там еще наговорила дерзкая девчонка, зато ей хорошо запомнилось, какая повисла в классе плотная тишина… Все одноклассники знали — не раз проверяли потому что, — их литераторша пересказывает учебник слово в слово, как заученные стихи, поэтому вопрос к ней был вполне оправдан и правомерен, но… разве можно задавать учителям такие вопросы?!

Люську потом вызывали к директору, приглашали в школу родителей…

Вот и нынешняя ее студентка осмелилась озвучить то, что она, Лариса, наглухо запечатала в самой себе. Эта, нынешняя, Люська — тоже виновата? По форме, несомненно, да, а по сути… По сути, девчонка запустила в ней процесс размышления на тему: доколе?! Мамы давно нет. А она все живет и живет по инерции, по принятому когда-то решению, и ничего, ничего в своей жизни менять не хочет. Точнее — очень хочет, но… не решается. Ну, не смешно ли, не глупо ли — в ее-то годы, в возрасте убывающей Луны, что-то менять?

А Люська… Перед тем, как уйти, как закрыть за собой дверь, дерзкая девчонка произнесла — покаянным, впрочем, голосом:

— Лариса Анатольевна, мы что, не понимаем разве, что пишете вы? Замечательные же стихи! Их по всем журналам рассылать надо!

И в завершение уже проворчала, совсем как столетняя старушка:

— Сами говорите нам, что надо реализовываться на все сто процентов, и сами же боитесь…

Все, хватит! Хватит воспоминаний и размышлений! Надо заставить себя спать. Спать, спать… Хотя бы с помощью феназепама…

Дни шли, похожие один на другой. Для отдыха это было даже хорошо. Утренняя прогулка к галерее с минеральной водой, завтрак, процедурки, вечерняя прогулка к галерее… Но однажды Валя сказала:

— Ларис, там на экскурсию записывают. Поедем?

— А куда? Если в Кисловодск — там смотреть нечего. Те же санатории, та же водичка. Ну, еще красивый парк. Так и здесь красиво…

— Да нет, в Пятигорск.

— О, Пятигорск! Тогда конечно.

Пятигорск — это Лермонтов… От лечебных ванн она с легкостью отказалась. На эту поездку с радостью согласится.

— Валь, я хотела бы сесть у окна.

У окна — это чтобы вдоволь насмотреться на окрестности. Когда еще попадешь на Кавминводы — при ее-то зарплате… Валя не стала возражать, но сама, мгновенно в автобусе сориентировавшись, тоже уселась к окну, и обе оказались там, где хотели — только одна с правой, другая с левой стороны прохода. Вот и славно, отметила Лариса про себя, никто не ущемлен в своих правах и интересах.

Хотя, честно говоря, особо смотреть пока было не на что — серо и пусто за окном. Вместо вчерашнего снега дождичек моросит…

Но вот горы… До сих пор ей приходилось видеть только цепочки Кавказской гряды. А тут гора стоит себе обособленно и одиноко. Хотя — вот интересно! — горького чувства одиночества почему-то не производит. Обособленности — да, но как раз это и придает ей значительность и некую загадочность. У горы и имя загадочное — Бештау. Экскурсовод — немолодая, но энергичная женщина — расшифровывает его как «Пятиглавая»… Оглядывается на Валю (она едет как раз со стороны пятиглавой красавицы) и вдруг удивляется тому, что та не очень-то и внимательно смотрит за окно. Лучезарная Валя вообще сегодня какая-то другая, рассеянная…

Приехали! Экскурсовод предлагает осмотреть первый объект экскурсии — так называемый Провал. Что здесь делает Остап Бендер? А, понятно — привлекает внимание любопытствующего народа, тем самым помогая пополнить городскую казну. Скульптура так себе, но вот дорога собственно к Провалу интересна: она проложена через гору, и несмотря на то, что освещается электрическими лампами, все равно таит в себе что-то загадочное.

Опа!.. Да, Провал (попросту — огромная дыра в горе) впечатляет, но что представляет собой вода на его дне, некогда считающаяся целебной? Сейчас это просто лужа, покрытая плесенью. Не умеем, ох, не умеем мы беречь исторические реликвии, брюзжит она про себя, и тут не в силах помочь даже Остап Бендер — великий комбинатор и мастер на придумывание всякого рода приносящих доход авантюр.

Фотки на память рядом с Остапом они с Валей все-таки сделали…

Потом поднимались к беседке «Эолова арфа» («построена из машукского известняка, в ней было установлено подобие арфы, струны которой звучали от ветра…»), любовалась видом на Пятигорск — он был как на ладони. Не сразу Лариса заметила, что Вали рядом нет. Осталась в автобусе? Вернувшись, она присела рядом:

— Валюш, я тебя сегодня не узнаю. Может, не надо было и ехать?

— Надо было. Мало того, я хотела бы здесь… даже остаться.

— Ты меня пугаешь. Зачем? На ночь глядя?..

Но тут звучит:

— Прошу всех на выход. Мы приехали к домику Лермонтова.

Наконец-то — главная цель поездки. Они выходят из автобуса и стараются встать поближе к экскурсоводу. Ничего нового она, кажется, не говорит, но посмотреть на вещи, сопровождающие поэта по жизни… на сам домик, который — не бутафория, не имитация, а действительно тот самый, в котором поручик Тенгинского пехотного полка Лермонтов провел последние дни своей недолгой (очень недолгой — неполных двадцати семи лет!) жизни… Поэт снимал здесь квартиру вместе со своим другом и родственником Столыпиным; по вечерам в домике было шумно и весело — приходили друзья скоротать время: выпить вина, обсудить новости литературной и политической жизни, порой даже порассуждать о том, как изменить жизнь народа к лучшему.

Во времена Лермонтова, отметила экскурсовод, это место было окраиной Пятигорска. И как раз мимо домика пролегала вымощенная булыжником дорога. И вот однажды, оставив друзей, поэт вышел за ворота и по этой самой дороге пошел. И как-то сама собой, без всякого усилия с его стороны, из самой глубины души вылилась первая строчка:

Выхожу один я на дорогу…

Сколько времени прошло с той поры? Двести с хорошим хвостиком лет. А мы все повторяем и повторяем эту строку. Вот — тайна тайн… Простые — проще некуда — слова, но мы знаем, что речь в них идет не больше не меньше, а о дороге жизни, и человек, ступивший на нее, определяет свое место в мироздании. Разве это не картина мироздания: «Ночь тиха, / Пустыня внемлет Богу, / И звезда с звездою говорит…»?

Поэт, эту картину нарисовавший, понимал, конечно, что лучшего мира и представить невозможно. Отчего же тогда ему «так больно и так трудно?» Ларисе известны многие версии ответа на этот вопрос, но отчего-то ни один из них не кажется ей достаточно убедительным…

Экскурсовод вывела их во двор («обратите внимание на этот камень — Лермонтов использовал его в качестве письменного стола»…), но долго любоваться на камень не пришлось — начавшийся дождик быстренько загнал всех в автобус.

— А теперь мы направляемся к месту дуэли…

По дороге знаток биографии поэта («Знаток ли в полном смысле этого слова, если в этой биографии столько неясностей и загадок?») излагает предысторию события: вечеринка в доме Верзилиных; трепетные девичьи пальчики Наденьки, одной из дочерей хозяев, порхают по клавишам фортепьяно, а во время образовавшейся паузы один из гостей — поэт Лермонтов, роняет несколько ироничных слов по поводу кавказского костюма другого гостя — Николая Мартынова. В ответ будет произнесена сквозь зубы фраза: «Я вас в последний раз предупреждаю, чтобы вы не смели шутить со мной при дамах». Наденька встревожилась, но поэт ее успокоил: «Пустяки. Завтра мы помиримся и останемся друзьями…»

— Прошу на выход! — звучит голос экскурсовода.

— Вы идите. А я опять посижу в автобусе, — говорит Валя.

Лариса застывает в полном недоумении, но Валя повторяет:

— Идите, идите…

И опять ничего нового Лариса, кажется, не услышала. Не один раз об этом читала и рассказывала своим «странникам»: 13 июля между друзьями произошла ссора, точнее даже — словесная перепалка, а пятнадцатого вот на этом самом месте, у подножия горы Машук, прозвучал роковой выстрел. И не стало еще одного гениального русского поэта…

Тот скорбный вечер был не в пример дождливей, чем сегодняшний. Громыхала гроза. Когда сраженный пулей поэт упал на землю, кто-то из секундантов поехал за доктором, но тот, сославшись на непогоду, ехать к раненому отказался. Лермонтов лежал под проливным дождем, укрытый чьей-то буркой. Потом его повезли домой и положили на тот самый диван, на котором еще недавно он отдыхал — живой и невредимый, и с которого поднялся и вышел на дорогу.

И вот дорога оборвалась… Однозначного ответа на вопрос, по чьей воле это произошло, до сих пор нет. Мартынов? Очень многие серьезные исследователи в этом сомневаются. И рассказ Паустовского «Разливы рек» — разве не о том же? Как там у него: «И последнее, что он заметил на земле, — одновременно с выстрелом Мартынова ему почудился второй выстрел, из кустов под обрывом, на котором он стоял».

А может быть, все было еще сложнее… Есть же у Василия Розанова фраза: «Вину всю я приму на себя… но требую, чтобы после окончания дела вы восстановили всю истину для очищения моего имени и опубликовали дело, как оно действительно было…» Это из письма Мартынова одному из секундантов…

Как же оно «действительно было?..»

На обратном пути экскурсовод, как бы почувствовав себя свободней (а может, просто радуясь тому, что автобус с экскурсантами наконец-то возвращается в санаторий), много говорила о характере поэта. Лариса сначала слушала внимательно и даже во многом с услышанным соглашалась (да, характер этот был не мед, да, женских сердец он потревожил немало…), пока ей отчего-то не стало скучно. И тогда она быстренько пересела со своего ряда на Валин:

— Может, тебе все-таки не стоило ехать?

Вопросу Валя, кажется, даже обрадовалась, потому что торопливо принялась объяснять:

— Понимаешь, просто я здесь уже была. Когда муж вышел на пенсию, мы бросились с ним в туристический загул. Нашими «злачными» местами стали достопримечательности России. Карелия, Валаам, Домбай — куда нас только не носило. И сюда занесло. И это было счастье… Знаешь, я не столько смотрю сейчас вокруг, сколько вспоминаю.

…Валя это говорит про себя или?.. Потому что подобное счастье было и у нее, Ларисы. Правда, очень короткое…

— А зачем ты хотела остаться в Пятигорске?

— Я хотела пойти в театр! Мы с мужем слушали там когда-то оперетту. Вот я и подумала: куплю два билета, если повезет — может, даже на том самом ряду. Я буду сидеть на одном месте, а он… в общем, закрою глаза и представлю, что он рядом.

Ошеломленная услышанным, Лариса не знала, что сказать. Зато в голове возникла четкая мысль: там, рядом с домиком Лермонтова, она спросила себя: отчего «так больно и так трудно?» Вот он, ответ:

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел…

Про любовь! Гении, как и простые люди, не могут жить без любви!..

Лермонтову было всего два с половиной года, когда умерла мать. Бабушка любила его без памяти, но эта любовь была больше похожа на деспотию, если лишила его возможности видеться с отцом. Да, потом, во взрослой уже жизни, пошла череда увлечений женщинами, но… Это были скорее страсти, чем любовь, и он успел это понять. Он так много успел понять и почувствовать, что, наверное, имел право произнести вот эти слова:

Но я без страха жду довременный конец:

Давно пора мне мир увидеть новый…

Не случайно же Толстой оставил строки: «Если бы этот мальчик остался жить, ни я, ни Достоевский не были бы нужны…»

— Ларис… Ты посмотри на эту красоту!

За окном опять проплывала Бештау.

— Тебе не кажется, что мы ровесники?

— С кем? Ты о чем?

— О том, что мы с этой горой одного возраста. Смотри: ее склоны тоже избороздили морщинки. Просто ее жизнь измеряется тысячелетиями, а у нас, у людей, годами. Но для вечности это, наверное, не имеет значения. Давай возьмем пример с гор, вообразим, что жить нам еще…

— …тысячелетия! Валь, я так рада, что к тебе вернулись оптимизм и лучезарная улыбка!

Устав от впечатлений дня, они разошлись по своим комнатам. В кровать она просто упала с чувством: ну уж теперь-то усну… Куда там!

Вдруг подумалось: а не о том ли, что и Валя, ей пыталась сказать эта рыжеволосая бестия — Люська? А знатоки путей небесных светил на полном серьезе уверяют, что время убывающей Луны для того и существует, чтобы подвести итог определенного этапа жизни, избавиться от всего лишнего и ненужного и освободить место для жизни новой. Словом, может, действительно пришла пора решиться на невозможное: подвести черту под прошлым и начать другую жизнь? Ту, в которой главное место будут занимать не скучные лекции, а стихотворные строчки… Да, ее не всякий поймет. Но какое это имеет значение? Значение имеет совсем другое…

Зачем приходит слово невзначай —

Негаданно, как радость и печаль,

И радугой из глубины души

Оно на волю вырваться спешит?

Пусть ни к чему, пусть вовсе невпопад,

Его не заглушить, как водопад,

И не прервать, как пламя на ветру…

Я только молча пот со лба сотру1.

Она только что вернулась из пространства, где создавались немыслимой красоты, немыслимо высокого смысла строки. Но значит ли это, что никому больше входа туда нет? Зачем тогда у нее самой написались вот эти пришедшие на ум строки? Костерок ее поэзии — он тоже может кого-то согреть, кому-то осветить дорогу. Он тоже будет — огонь!..

Тут же припомнилась молодая пара у Эоловой арфы.

— Жаль, что сегодня из-за дождя отменили канатку на Машук. Оттуда открывается такой вид на окрестности! — с воодушевлением говорил юноша.

— Так ведь и отсюда весь Пятигорск как на ладони, — прозвучало возражение.

— Там совсем другое, — не согласились с ней. — Понимаешь, там… там за спиной начинаешь чувствовать крылья. Гора ведь! А коль гора, то, значит, небо ближе!

— Ого, это уже похоже на стихи. Может, ты поэт? — отозвалась девушка. Молодые люди посмотрели друг на друга и дружно рассмеялись…

Она повторила про себя: «А коль гора, то, значит, небо ближе»… И если согласиться с Валей, что они с ними, горами, ровесники, и время их еще не истекло, не растаяло…

Додумать мысль она не успела: сон неожиданно сморил без всяких с ее стороны усилий. Но перед тем как провалиться в его блаженное пространство, она успела подумать: так вот зачем она сюда приезжала…

ВИТАЛЯ ПЛЮС ЛОРА

Про свою первую кражу он рассказывал так: зашел в ближний к их дому маркет, пошел вдоль рядов с продуктами; народу утром, в выходной день, было мало, он неторопливо изучал продуктовые полки и, когда увидел на них пачки доширака, понял, что это то, что ему нужно. Мамка после того, как отец ушел из дома, готовить совсем перестала, пребывая в прострации, а жрать хотелось. И что может быть лучше готовенького блюда — пачки доширака? Он и взял одну — всего одну, не жадничая и понимая, что с одной будет легче прошмыгнуть мимо кассирши. Вон она — сидит, прижав ухо к телефону, вся там, в разговоре, может, тоже жалуясь кому-то, что муж, подлец, как ушел вчера, так и пропал, а она…

Она даже не посмотрела в его сторону, когда он с независимым видом проходил мимо, заложив руки в карманы штанов. В одном из них была заветная пачка…

Ну, а на улице, от магазина чуть отойдя, он вытащил эту пачку из кармана, надорвал упаковку и впился в брикет зубами. Глупости, что надо заливать его горячей водой: сухой он еще вкуснее, еще аппетитнее. А когда чувство голода притупилось, в его голову впервые пришла эта мысль: а ведь можно исхитриться, приспособиться жить так, чтобы всегда брать готовенькое и этим готовеньким наслаждаться…

Тогда он еще не знал, что мысль эта станет у него любимой, засядет в голову так, что избавиться от нее окажется невозможно. Он так и будет жить с ней. Научился просачиваться мимо кассирш не только с дошираком, но и с маленькой булочкой, нарезкой колбасы… Но самое интересное началось потом, когда он домучил, наконец, школу и из худенького подростка превратился в крепенького паренька с густой шевелюрой волос, веселыми, пожалуй, чуть нагловатыми глазами и руками, умеющими ласкать женщин. Тогда он понял, что магазины — это мелочь, к тому же сопряженная с риском, и совсем другое дело, когда тебе все, что надо, отдают добровольно и даже с радостью…

Судьба столкнула их в тот день, когда Лариса добровольно и даже с радостью решила отдать саму жизнь. Жизнь стала ей не под силу. Выходила замуж, купившись на красоту и обещания, которые тогда, в ранней и неопытной молодости, казались залогом счастья, а получила… одинокие вечера, возвращения мужа на рассвете, сочувственные, а то откровенно насмешливые взгляды соседок. Мужу нельзя было сказать даже самого робкого, скорее просящего, чем упрекающего, слова, иначе — синяк под глаз, а то и головой об стенку: «Молчи, дура! Кто ты такая, чтобы мне указывать?..» Зато сам указывал охотно. Заставил уйти с работы («Дома дел мало?»), и скоро она превратилась едва ли не в рабыню. Возвращаться к матери не хотелось — кто знает, какого «отчима» обнаружишь там в очередной раз…

Вот она и шла к речке, надеясь, что уж она-то не обманет, заберет в свои светлые воды все ее отчаянье. Она уже сворачивала на тропинку, ведущую к мосту, когда дорогу ей преградил парень с густой шевелюрой и веселыми, прямо-таки отчаянными глазами. Она хотела уступить ему дорогу, шагнула влево — и он шагнул влево. Сделала шаг вправо — и он вправо. Так когда-то в детстве, в другой жизни, делали мальчишки, стараясь привлечь к себе девчоночье внимание…

Если бы он тогда отошел в сторону и уступил ей дорогу… Но он не отошел. И не уступил. Наоборот, подошел совсем близко, взял за плечи и сказал:

— Дурочка, ты чего задумала? И где глаза-то потеряла? А ну, пойдем-ка со мной. Мы их отыщем. Мы их вернем на место…

Дурочка — это было почему-то совсем необидно. Он повел ее куда-то, и она, словно сомнамбула, пошла, починяясь велению сильной и твердой руки. Она не сопротивлялась, и когда он привел ее в какое-то жилище, уложил в постель, не торопясь, снял с нее одежду, всю-всю, от майки до трусиков, и принялся целовать — тоже всю, от макушки до пыльных пяточек. И все это тоже не торопясь, как бы делая обычное и привычное дело, но для нее-то это было так непривычно, так… Сон? — спросила она себя. — Мне снится, что меня целуют? Мало того — не называют дурой, а дурочка — да, это совсем другое, необидное, ласковое даже…

— Тебя как зовут-то?

— Лариса…

— Лариса. Лора, значит. Я буду звать тебя Лорой…

В школе она была Лариской-сосиской, потом — просто Лариской. Лорой ее никто никогда не звал, а это, оказывается, так красиво. Никогда ничего красивого в ее жизни до сих пор не было…

Когда ее тело пронзил ошеломляюще сладкий удар молнии, она очнулась, как от наваждения, и отчаянно закричала:

— Заче-е-м?

Потом, много потом он спрашивал ее: прочему ты кричала это слово: зачем?

Она, уже ожившая, уже оттаявшая под его руками, объясняла, как могла:

— Ну, не могла я поверить, что это возможно. Меня целуют, шепчут какие-то непривычные слова. Называют Лорой… Мне думалось, что это ненадолго — на секунды, на минуточки. А если так — то зачем?

Он смеялся и опять называл ее дурочкой. И говорил:

— Ну почему вы все такие закомплексованные? Пришибленные жизнью? Жизнь — она может и радовать. Ты убедилась, что может?

— Да, — неуверенно отвечала она.

— Вот, остается только увериться.

И он уверял ее в этом снова и снова…

Она осталась у него жить. Он приносил еду, шмотки; в какой-то момент ей стало стыдно, и она сказала: хватит сидеть у тебя на шее, пора устраиваться на работу. Ты сам-то где работаешь?

Он засмеялся, зацеловал… в общем, тогда ответа она не дождалась. А потом…

Потом услышала рассказ про первую кражу, и про вторую, и про сотую… Но самое горькое было не это. Самое горькое — когда приходил к матери и говорил: «Мам, дай тысчонку. Срочно…» Мама — сам рассказывал! — дрожащей рукой открывала комод (прятала пенсионные деньги среди белья), доставала купюру и в тысячный тоже раз просила: «Виталя, может, хватит? Может, пора на работу?» Сын смеялся, целовал в щечку и уходил к очередной подружке. Приносил ей бутылку шампанского и коробку конфет, а уходил с горстью золота — или тех же денег, только уже совсем в других количествах.

Она сначала думала, что он шутит, разыгрывает ее, потому что рассказывал-то об этом легко и весело, а когда, наконец, до нее дошло, что все это не выдумки и не шутки, вспомнила слова старой песни: зачем, зачем ты повстречался… зачем она тогда не дошла до моста…

Но потом забрезжила надежда. В тот вечер она с особым старанием приготовила ужин, надела новое платье («Господи, Господи, на какие, на чьи деньги купленое?!.»), а когда отужинали и платье это упало на спинку кресла, сама, первая, обняла его крепко-крепко и прошептала:

— Виталя, у нас… будет ребеночек.

Она думала, что самые страшные признания от него уже услышала, что больше огорчить ее он не сможет. И вдруг…

— А у меня ребеночек уже есть. И довольно большенький. Наверно, уже и школу кончил.

— Как? Где? — по инерции спросила она.

— Да откуда я знаю. Меня его жизнь совсем не интересует. Со своей бы разобраться.

Вот за эти слова она и уцепилась… Очнувшись от шока, ухватилась за них, как за соломинку, повторяя про себя снова и снова: «Со своей бы разобраться…» Значит, он хочет сделать это — разобраться со своей жизнью? Значит, она его не устраивает, эта жизнь?..

Тогда почему же все идет, как прежде? Уходит-приходит, и она уже привычно живет в ожидании какой-нибудь неприятности, если не катастрофы.

И она, катастрофа, не замедлила произойти. В каком-то из магазинов он что-то не сумел просчитать, и оказавшийся рядом полицейский схватил его за руку. Он по этой руке ударил, и началась схватка… В СИЗО ему поставили условие: или за решетку, или на СВО. Он рассказывал ей об этом, как всегда, спокойно и со смешками. А в заключение:

— Ну, за решеткой я уже побывал. Неинтересно. А вот СВО…

Через несколько дней она получила от него сообщение: «Ты, наверно, волнуешься, а зря, у меня все хорошо».

Ага, хорошо, — глядя бессонными глазами в потолок, размышляла по ночам она. У тебя все хорошо: и халявный доширак, и следующие за ним уже нешуточные «дошираки»… Про решетку она тоже его спросила. Ответил примерно так: «Ты знаешь, что такое “групповая ответственность”? Если групповуха — тогда всем сидеть долго. А если кто-то один все берет на себя»… «И ты, конечно, взял?» — «А зачем усложнять жизнь всем сразу?»

Вот он такой, — подумала она тогда. И хочешь — принимай его таким, как есть, а не хочешь…

Додумывать она не стала.

Дни тянулись в тягостном ожидании звонков или хотя бы сообщений. Она выучила и читала про себя молитвы — дома, на работе…

А потом он пришел в отпуск. На целых десять дней! Она металась от кухни к столу, стараясь получше накормить, — ведь не с прогулки в ближний или дальний магазин вернулся. И не от очередной шмары… Металась, пока он не сказал:

— Да успокойся ты! Сядь.

И когда она села напротив, услышала то, что меньше всего ожидала услышать:

— Знаешь, мне там даже нравится. Ребята классные. А что стреляют — это только в тонусе держит. Чувствуешь, что живешь.

Он замолчал, а она, кажется, даже дышать перестала. И поэтому очень хорошо расслышала совсем уж неожиданные слова:

— И живешь, кажется, не напрасно.

Вот тут она не выдержала, выдавила со слезой:

— Живе-е-шь… Эту жизнь могут оборвать в любую минуту!

— Дурочка, так мы там для того и находимся, чтобы положить этому конец.

— А почему в отпуск… так скоро?

— Ну, отличился во время одной операции.

Она сжалась внутри себя, привычно ожидая какого-нибудь жуткого откровения, но он посмотрел на нее спокойно и даже чуть печально:

— Не напрягайся, все хорошо. Просто тебе знать об этом не надо. И вообще… не слишком ли мы заговорились?

Его глаза горели прежним огнем. И все было как прежде… И хотелось, чтобы так было всегда…

Он познакомил ее, наконец, со своей матерью. Они как-то быстро сдружились, друг к другу почувствовав расположение. Теперь все было действительно хорошо. Совсем хорошо. Может быть, еще и потому, что она уже знала: даже проводив его снова ТУДА, она не останется одна. А пеленки-распашонки они будут готовить вместе с мамой Лидой…

При расставании она не особенно и плакала. Только обняла крепко и сказала:

— Может случиться так, что в другой раз мы будем встречать тебя втроем.

— Это я понял. Удивительно, но, кажется, теперь это меня радует…

Они даже целовались непривычно мало, просто стояли, обняв друг друга, и он тихонько гладил ее по голове…

Всего-то две недели и прошло, как опять раздался звонок. Его звонок, с его телефона. Вот только голос был другой, и она сразу насторожилась. А потом так же сразу все поняла и уже знала, что услышит.

— Надо было срочно доставить снаряды на передок. Извини — на передовую. Загрузили квадроциклы — и вперед. Виталя первый, он у нас всегда и везде был первый, я за ним, за мной другие ребята. Все шло нормально. Вдруг видим — за нами гонится дрон. Спрятаться негде — едем по ровному полю. Значит, надо сбивать. Сбили! Но секундой раньше он успел сбросить свой смертоносный груз. Бомбочка упала в стороне от колонны, но один из осколков достал нашего Витальку… Вы меня слышите, Лариса? Я приеду на похороны. И еще о нем расскажу…

Она смотрела на гроб, покрытый трехцветном флагом, и думала:

«Там лежишь ты, Виталя? И ты не встанешь, не раскинешь руки, не обнимешь меня?»

Говорились речи, и получалось, что Виталя погиб как герой. К концу траурной церемонии ей стало понятно: не встанет, не обнимет…

На поминках они сидели рядом: она и Виталин однополчанин, тот, что звонил. Она молчала, теребя в руках платочек. А военный рассказывал:

— Я подбежал, когда он был еще жив. Толстого читали? «Войну и мир»? Вот — он, как Болконский, смотрел в небо. Слышу — говорит: «Вот я и расплатился. За все сразу». Что он имел в виду? Вы, наверное, знаете, что значат эти слова?

— Знаю, — не сразу, после вздоха, ответила она.

— А знаете, что означает имя Виталий? Это значит — полный жизненных сил. Я, как филолог, сразу происхождением его имени заинтересовался. Он же действительно был переполнен жизнью и ничего не боялся. Наверное, поэтому в голову не приходило, что такую жизнь можно оборвать.

— Филолог… А как там оказались?

— У меня отец в Отечественную воевал. Может, поэтому так болезненно воспринимал все, что произошло со страной в последнее время. Умирая, сказал: «Не профукайте Родину, сынок».

— А Виталя… что-то еще он успел сказать?

Гость помолчал, как бы давая понять, что с ходу такие вещи не говорятся, что к ним надо подготовиться. Потом произнес:

— Последние его слова были: «Ты примешь меня такого, Господи?»

Ну вот… А она думала, ему больше нечем ее удивить…

Да, пеленки-распашонки они готовили вместе с мамой Лидой. Разговаривали немного, но однажды Лоре («Лора… никто никогда больше так меня не назовет…») захотелось сказать:

— Читала недавно книжку. Писатель там пишет про одну старую акушерку. Она утверждала, что почти всегда можно отличить младенца, рожденного по любви, от младенца нежеланного. И еще говорила, что, якобы, лишь за счет таких детей люди, все человечество становится умнее и милосерднее. Вы согласны?

Мама Лида так долго молчала, что Лариса уж и перестала ждать ответа. Наконец, она произнесла:

— Выходит, успел. Все-таки успел сделать главное…

ПОРЯДОК ЧИСЕЛ

Нинка приснилась ему перед рассветом. Будто идут они по лугу, по узенькой тропинке между трав и цветов, и он говорит ей:

— Нинк, иди поперед меня.

А она, Нинка, отвечает:

— Не-е, мне так хорошо.

Проснулся: Господи, а ведь вся жизнь их уместилась в эти две фразы: иди поперед… не-е, мне так хорошо…

Вставать Палыч стал тяжело. Долго лежал в постели, не сказать, чтобы думал о чем-то — так, перебирал эпизоды жизни, какие на ум придут, а честнее сказать, ленился — какие заботы у него сейчас, когда один-одинешенек? Нинка потому ему и приснилась, что захотелось представить, что все как прежде, когда были вдвоем. Лодырем Палыч себя не считал, нет, но утром поднималась раньше него все-таки она, Нинка. Он еще глаз не открыл — чует, блинами пахнет. Тут сам собой встанешь, умывать рожу пойдешь — да за стол, да за блины. Или оладушки — уж такие мягкие да душистые жена сварганить умела. Пузо набьешь плотненько — и на свою лесную работу. Работой своей Палыч гордился: кругом их небольшого городишка — леса, и Палыч их защитник. Это только со стороны кажется — какие такие заботы у лесничего? Ходи среди дерев да дыши свежим воздухом, не работа — курорт! А как, к примеру, натолкнешься в этом раю на порубку? Сначала узнай, кто напакостил, кто произвел ее, а как узнаешь — о-о, тут такая история может закрутиться… и самого лесничего закрутить…

Однако пора все же вставать. Давай, Палыч, умывайся, садись за стол, режь зачерствевший хлеб, мажь магазинным маслом, а сверху, для сытости, накидывай кружок колбасы. Сытость какая-никакая, конечно, будет, а вот вкуса — никакого. Это тебе не Нинкины блины…

Нинка все делала споро, что дома, что на огороде. Зарплатишку за свою ответственную работу Палыч получал небольшую, и потому держали они с Нинкой огород. Нет, не рядом с домом — дома на городской улице стояли друг к другу тесненько, едва ли не вплотную, и потому всем желающим нарезали земельные участки в поле, кому так прямо у реки. Палыч поступил по-другому, можно сказать, по-умному: отказавшись от бесплатной земли, выкупил участок под строительство дома на окраине города, в самом конце новостроящейся улицы. Никакого дома они с Нинкой строить не собирались, хотели только огородничать, и земли у них в самом деле оказалось вволю — сажай сколь хочешь картошки, огурцов-помидоров, капусты… Поначалу они только этим и занимались. А потом ударила Палычу в голову мысль: ну, дом они с Нинкой не осилят, а ежели летнюю кухоньку? В жаркий день на их фазенде не то что работать — дышать тяжело. Вот и будет у них, где укрыться от солнца. Сказано — сделано. Домок Палыч замышлял хоть и небольшой, но делать плохо его не хотел. Выложить стены пригласил знакомого каменщика, и тот сложил, чтобы не было укоров, на совесть, как себе. Ну, а за крышу Палыч взялся уже сам. И пока он канителился со стройкой, Нинка успевала и огурцы с помидорами прополоть, и свеклу, и морковку, да прицепом — пять соток картошки. И все на жаре, на жаре: ползает по огороду, как улитка, а за ней чистый — ни травинки — огород остается. Палыч глядел сверху и хвалил себя: нет, не ошибся он, когда жену выбирал. Другие парни на красоту западали, а он рассудил: с лица не воду пить. И хоть бы пожаловалась когда. Бывало, спросит ее: устала? Да ведь и ты не без дела сидел, — слышал в ответ. Правильная жена была Нинка. Только однажды и взбрыкнула…

Палыч заканчивал пить чай, когда в окно постучали. Откинул занавеску — внучка, Светка:

— Дедуль, я тебе супчику принесла!

Забежала, поставила на стол кастрюльку, закутанную в полотенце. И — на работу.

Вот кому их летняя кухонька пригодилась…

Вот так же прибежала к ним внучка два года назад, поздней осенью, в хлябь и слякоть. Уселась на сундук у порога (Нинка не могла расстаться с родительским сундуком, сколько он не насмешничал над ней по этому поводу), уселась и, глядя серьезно и даже строго, сказала:

— Дедуль, дай мне ключи от своего домка.

Они с Нинкой (тогда еще оба вместе) удивились: зачем? В огороде все убрано, погода не для отдыха вроде.

— А я и не отдыхать, — прямиком заявила Светка. — Я — жить.

Чувствовалось, что объяснять ей ничего не хотелось, но тут уж Палыч уперся: как он может дать ключи неизвестно для чего? Жить — это как? Ну, воду в кухоньку он завел, ну, к электричеству они подключились. Так ведь — осень, холодно уже, а там всего-то печка-времянка — от нее тепло, пока горит. Светка опять прямиком:

— Не могу больше с мамкой жить. Устала.

Они с Нинкой переглянулись; характер родной дочери был им хорошо известен: «Как я сказала, то и правда, и никакой другой правды быть не может». Не потому ли и муж, Светкин отец, ушел из семьи, от этой «правды» устав? Словом, решение внучки не показалось им таким уж непонятным. Но… чего у них-то не жить? Дом просторный, приходи да живи.

— Хочу сама. Не маленькая, справлюсь.

Не маленькая — это да. Школу окончила, потом колледж юридический. Теперь, слава Богу, в Пенсионном фонде работает, в сухости и тепле. Но все же зачем так уж жизнь усложнять? Домок их на улице крайний, мало ли какой лихой человек, зная, что девчонка живет одна…

Упросила! Да так настойчива была, что они только рукой махнули: живи до зимы, потом сама убежишь — холод выгонит.

Так ведь не выгнал! «Вечером печку докрасна топлю, а утром волосенки от кровати отдираю — примерзли», — рассказывала внучка и… смеялась! Кровать та — таких уж ни у кого нету — старенькая, металлическая, но Нинка и с ней расстаться не могла, держала в сарае и так уж обрадовалась, когда ей место на летней кухне нашлось. «Вот и пригодилась», — сказала, как в оправдание себе. А чего тут оправдываться? Ее экономности и бережливости был он только рад. У него, как у мужа, никаких претензий к Нинке не было. Ну, разве что один раз, когда…

— Палыч, открой!

Кого там еще принесло? У него что сегодня — день визитов?

Дуня — явилась не запылилась… Решил с ней не церемониться: чего лясы точить, если все уже давно выяснили. Так нет ведь, уселась на сундук основательно, значит, надолго. Они с Нинкой, бывало, смеялись: нам и кресел не надо — сундук всему замена.

— Ты подумать обещал, Палыч. Я за ответом пришла.

— Я и подумал. И надумал, что ты сама догадаешься, каков тот ответ будет.

— Ну и дурак! Да ты не спеши точку-то ставить. Прикинь: мы с тобой оба старые, а помирать все одно неохота. Нинка тоже, поди, не по доброй воле туда пошла. Врачи про какой-то тромб толковали, а я думаю — тут уж как сверху распорядятся…

Дуня вздохнула соболезнующе, но свою линию продолжила:

— А чтобы дольше пожить, Палыч, надо об себе заботиться. Перво-наперво, хорошо питаться. Признайся: на сухомятке сидишь?

— А вон — суп на столе!

— Внучка принесла? Ну, так она все одно не наносится. У нее теперь своя семья.

И замолчала, словно давая ему время еще раз все хорошо обдумать. Обдумывала и сама: не он дурак, а она сама дура. Звал ведь, звал в свое время замуж, нет, она на богатого польстилась. У того богатого дом уже был, а Палыч строиться только собирался. Теперь тот богатый там же, где его Нинка… Ну и чего бы им хоть на старости лет не пожить вместе, друг об дружке заботясь? Ведь не забывал он ее, нет…

Давно, конечно, дело было. У них ребятишки — у нее сын, у него дочка — только-только в школу пошли, а ее богатый уехал по делам в область, да не на один день. Ночью слышит — стук в окошко. Откинула занавеску — вот он, отвергнутый. А она что — святая? Открыла. Впустила.

Открыла. Впустила… Домой он тогда пришел, делая вид, что ничего такого особенного не случилось: пришел ведь! Другие, случается, не приходят. Но Нинку это не устроило. Вот тогда она и взбрыкнула. Кинула его подушку ему под ноги:

— Иди, откуда пришел! На дух больше не нужен!

Вот это «на дух больше не нужен» его больше всего и задело. Ишь, барыня: жила-жила, всем была довольна, а тут взъелась, взъерепенилась. Сравнила бы лучше себя да Дуню. Это сейчас он рад, что не на красоту польстился, а было время, Дунины карие глазки насквозь прожигали… Не чувствуя себя виноватым (все не без греха!), обматерил супругу — чего раньше никогда с ним не случалось (ну дак и она его так не доводила!) — и взялся учить уму-разуму: «Забыла, такая-сякая, каков порядок чисел? Кто первый в семье, а кто второй?» В критические моменты жизни Палыч любил и умел выражаться умственно — поднабрался таких выражений от командированных, приезжающих в район для контроля и разного рода проверок. Устав от дел, руководящие товарищи искали отдохновения и находили его на лесной полянке, к которой сопровождал их он, Палыч. Сидел чуть в сторонке от всех, слушал да набирался уму-разуму, приобщаясь к новому, не районного уровня масштабу и глубине мышления…

Вот и тогда — думал, поучил бабу, объяснил, кто в доме хозяин, пожалуй, даже зареветь пора, а она повела себя непредвиденно странно: неторопко подняла вдруг кинутую ему под ноги подушку, села на кровать, обняв ее, и раздумчиво произнесла:

— А и правда, чего на тебя злиться-то? Тебя жалеть надо: любил одну, женился на другой. Выходит, всю жизнь промаялся…

И хоть бы раз напомнила, упрекнула потом! Даже тогда, когда, кажется, это вполне заслужил.

…В девяностые, которые теперь лихими называют, дело было. Рухнула держава, рухнули прежние правила жизни. В ихнем небольшом лесничестве — и то порядку не стало. Ранее своей территорией дорожили, кого зря на нее не пускали, а тут новость: можно отдавать часть лесного фонда в аренду. Хоть маленькую, хоть большую. В зависимости от кошелька арендатора. Он, Палыч, пошел к директору: это как? Эдак все государственное добро растранжирить можно. Кирилл Прокофьич только руками развел:

— Сам пока ничего не понимаю.

Да, кто-то не понимал, а кто-то быстро сориентировался. Не к директору — к нему, лесничему, как к самому близкому к лесу человеку, подошел однажды местный новый русский (а попросту говоря — хозяин продуктового магазина):

— Подскажи-ка, где тут у вас самый хороший участок?

Он, Палыч, сначала взмыкнулся: не по адресу, мол, обращаешься. На это директор есть.

— Лучше тебя ваши угодья никто не знает. Так что, к директору я пойду после. А чтобы тебе лучше думалось сейчас…

И вынимает из нагрудного кармана конвертик. Палыч и в самом деле стал думать: директор сам в растерянности… все кругом в растерянности… Проверяющих, которые бы разъяснили, что к чему, — и тех не стало. А он что — умнее всех? Всех честнее? Как раз вчера приходила к ним бабенка с уличного комитета: нет, говорит, сейчас денег у государства, предложено гражданам свои проблемы решать самим, самостоятельно. Другими словами, если свет в свой домок проводить будешь — доставай денежку из своего кармана. Он еще пошутил: а если карман дырявый? И услышал совет: а ты подумай, как его залатать. Так, может…

Словом, не устоял он, тот конвертик взял. Поинтересовался, правда: зачем, мол, лес-то тебе, или на колбасе и селедке далеко не уедешь? «Не твое дело», — получил ответ. И больше спрашивать ничего не стал. И вроде никаких свидетелей того разговора не было, ан кому-то все же стало известно, кто-то сходил и донес, куда следует… И дальше все шло как положено: дознание, суд — полгода хоть и нестрогого, но и не домашнего режима.

Нинка регулярно носила ему передачи: пирожки, котлеты, колбаску. Нинка писала неровным почерком в записках, запиханных в батон: ты держися, а мое дело — ждать…

А он вернулся — и в тот же день, празднуя свободу, нажрался до чертиков. Нет чтобы дома сидеть — по дворам пошел, в каждые ворота зачем-то стучал. Особенно сильно — в Дунины. На другой день по улице молва: да он к Нинке ли вернулся? Не к Дуне ли?

Домой попал только под утро. Нинка натопила титан, посадила его в ванну, терла то мягонькой, то жесткой мочалкой. Он сидел покорно, малым дитем. И в какой-то момент, сам того от себя не ожидая, ухватил ее за мокрую руку и… поцеловал.

— Иди домой, Дуня. Что было, то было. Да… прошло.

Гостья долго и пристально на него смотрела. Не дождавшись больше ни слова, поднялась с сундука и тихо, тоже ни слова не говоря, вышла.

А внучка, похоже, пошла в бабку! Еще при Нинке, у самой Нинки, научилась сажать огород, а когда он, Палыч, приехал на лесхозовской лошадке вспахать землю и сказал ей: «Пока я пашу, так ведь я не вечный. Да и газ в домок проводить надо, и теперь не за государственный — за свой счет: одной-то твоей зарплаты хватит?», рассудительно ответила:

— Не переживай, дедуль, я над этим вопросом работаю.

И скоро появился на ее огороде помощник. А еще через год — сынок. А когда муженек стал прикладываться к рюмке, и она заявила бабке: уйду, та ей ответила побаской:

— Я от бабушки ушел, и от дедушки ушел, и от мамки ушел, а от тебя, муженек, и подавно уйду… Так, что ли? Не-е-т, Светуль, так не пойдет. Он у тебя парень работящий — вон, как дед. И как дед перебесится, перемелется — и мука будет.

Палыч эту их беседу ненароком подслушал. Мысленно Нинку одобрил: молодец, сумела внучку на правильный путь направить. Успела порядок чисел объяснить.

А теперь вот мучается: только сама ведь тот порядок и нарушила! Зачем опередила меня, зачем так рано ушла? Зачем?!

1 Стихи Светланы Руденченко.

Наталья Николаевна Моловцева родилась в селе Константиновка Мордовской АССР. Окончила факультет журналистики МГУ им. Ломоносова. Работала в газетах Магаданской, Сахалинской, Воронежской областей, Якутской АССР. Публиковалась в журналах «Молодая гвардия», «Роман-газета», «Подъём», «Север», «Сибирские огни» и др., газетах «Литературная Россия», «Литературная газета». Автор 5 книг прозы. Лауреат премии «Кольцовский край», 13-го славянского литературного форума «Золотой Витязь». Член Союза писателей России. Живет в г. Новохоперске Воронежской области.

The post Время убывающей луны first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Владимир Крупин

Дорогой Володя!

С Новым годом тебя! С новыми ожиданиями, которыми, в основном, и заполнена наша жизнь. Но и с новыми свершениями, совсем без которых жить было бы нельзя.

В конце ноября — начале декабря был в Москве, очень хотел увидеть тебя, договориться и собраться где-нибудь посидеть без цдловских подпрыгиваний, но ты работал в Малеевке. Мы собрались у Коли Котенко (критик. — В.К.), чтобы обмыть книжку Гены Николаева (иркутский писатель. — В.К.), но он, Гена, имел неосторожность пригласить одного вашего бывшего и несокрушимого работника — Дробышева, который никому не дал слова сказать, не то что поговорить. Так и разбежались кто куда.

Спасибо тебе за письмо и за добрые слова о моей повести. Повесть, я знаю, скомкана в конце, но что-то сказать, быть может, и удалось. Но я до последнего дня не был уверен, получилось у меня или не получилось, — потому так и обрадовался твоему письму, которое пришло одним из первых и подбодрило меня.

Очень хотелось попасть на ваш праздник 500-ой книжки (издательства «Современник». — В.К.), и приглашение прислали, да не смог. Жена у меня учится в Москве, я с ребятишками один.

Надеюсь все же в январе-феврале (скорей всего, в феврале) приехать и увидеть тебя.

Всего тебе самого доброго!

Твой В. Распутин

24/XII — 74 г.

Добрый день, Володя!

Пишу тебе сразу же по возвращении домой, помня, что к «Красной субботе» ты собирался приехать из Вологды. Пишу, Володя, продолжая наш короткий разговор о Диме Сергееве (иркутский писатель. — В.К.). При мне Целищев (зав. отделом прозы изд-ва «Современник». — В.К.) говорил Ник. Ник., что надо взять на учет фронтовиков и порадовать их к празднику договорами и авансами — что-то в этом роде. Договор Дима подписал уже давно, теперь дело за авансом, который ему сейчас был бы весьма кстати, потому что жена у него в больнице, а значит расходы возросли. Да и лето на носу. Будь добр, Володя, напомни о нем — ты лучше знаешь, кому следует напоминать, чтобы дело не забылось. Сам Дима по скромности просить ничего не станет.

Здесь, в Иркутске, я особенно жалею, что не удалось повидаться с В.Ф. Тендряковым. В следующий приезд это надо осуществить обязательно — если не будет в Москве Гены Николаева, потревожу тебя.

Кстати, рецензию на рукопись Г. Николаева я на днях вышлю. Читаю сейчас ее.

Всего тебе доброго, Володя. И с наступающими праздниками — со всеми сразу!

Твой В. Распутин

17/IV — 75г.

Володя, здравствуй!

Я ведь ленив на письма — не обижайся, пожалуйста. Вообще, кажется, ленив, а на письма и того более. Телеграмме твоей («Главлит на днях сигнал подписан. Крупин») очень, конечно, обрадовался. Мне ее принесли и попросили зайти на почту. Прихожу, меня спрашивают: «Что за шифровка?» — «Не знаю», — говорю. «А кто такой Крупин, знаете?» — «Тоже, — говорю, — не знаю». На меня подозрительно посмотрели, но отпустили. Так я впервые открестился от тебя, но уж не мог удержаться, чтоб не подыграть.

А книжке теперь не очень и рад. Хорошо, конечно, прекрасно, что она вышла, но когда работа не идет, когда злишься, мучишься, то и в том, что сделано, подозреваешь обман. А я чуть не все лето просидел, и просидел бестолку. В сентябре надо было в «Молодую гвардию» сдавать рукопись, а ее нет. Попросил отсрочки, или, как это нынче по-французски говорят, пролонгации до конца года, и тоже нет уверенности, что сделаю. И не пойму как следует, в чем дело, — или выдохся, прогулял последнее, что было, или материал упирается, настаивает, что это не мой материал. Настроение, конечно, препаршивое. Уехал к матери в деревню, думал здесь поработать, прожил здесь три недели, и тоже… худо дело. Теперь вот надо уже возвращаться.

Ну да, Бог не выдаст, свинья не съест. Как-нибудь обойдется.

Володя, а что это издательство не выслало мне авторские экземпляры? Быть может, теперь уже и выслало, но едва ли. Узнай, пожалуйста, как будешь в издательстве. Оттого это, наверно, что у меня и редактора, можно сказать, не было, некому было и тут позаботиться.

Правда ли, что теперь вы станете издавать книжки только 30-тысячным тиражом? Если даже это будет так, все равно, думаю, Шугаев и подобные ему добьются для себя 150.000. В крайнем случае, применят золотой ключик и волшебное слово — БАМ. Пред ним сейчас все двери открываются.

Что у тебя нового? Что вообще нового в Москве? Я там, видимо, до декабря не буду, а в декабре намечается РСФСР-овский съезд — если позовут, приеду. Надо же знать, как и в каком направлении работать писателям.

Тогда хорошо бы увидеться, посидеть и поговорить. А если поедешь на БАМ, не проезжай. Всегда рад тебя видеть. У меня не много людей, о которых думаешь как о самых искренних друзьях.

Всего доброго, Володя.

Твой В. Распутин

4 окт. 75 г.

29.10.76.

Добрый день, Володя!

Пишу, не только отвечая на твое письмо, но и потому, что хочется сказать: хорошие ты пишешь рассказы — точные, легкие (в самом лучшем смысле этого слова), с удивительно полно сделанными характерами, и это на таком малом совершенно пространстве, как «Петр и Павел». Я бы растекся мыслью по древу, понапихал бы туда всякой чепухи и угрузил бы рассказ, а у тебя он «живой и светится», т.е. постоянно стоит перед глазами. То же самое и в «Пока не догорят высокие свечи». Подобного типа, как здесь, в нашей литературе, кажется, не было — это уже люди теперешнего, нашего века, высокой волной которого их заносит в пивную.

Я передал читать рассказы, но надежды на то, что они смогут быть напечатаны в Иркутске, мало. Дело даже не в том, что герои — завсегдатаи пивной, люди не героического склада, не помышляющего о бамах, а в том, скорее, что у людей определенного типа, от которых зависит, быть или не быть напечатанным, чудом обостряющийся нюх на настоящую литературу, которой они боятся, как черт ладана, и от которой они всякими способами отговариваются. То же самое, как мне кажется, предстоит и здесь. Мы с Димой, разумеется, сделаем все возможное, чтобы протащить рассказы, даже составили план небольшой хитрости, но все это дело длинное и не совсем надежное. Плохо, если «Наш современник» отказался от этих рассказов, очень плохо. А посылал ли ты их Гене Николаеву в «Звезду», сейчас «Звезда» стала давать очень интересные вещи, журнал трудно узнать.

Я сейчас очень жалею, что не прочитал твою повесть, когда был у вас. Надо было плюнуть на все и выкроить время.

Извини, что не объявился в последний раз. Меня зашпыняли с повестью, каждый день были новости и фокусы, одно чудней другого, полными днями приходилось сидеть в журнале, делая добавления и усекновения, что, разумеется, не пошло на пользу повести. Автор у нас, сам знаешь, лицо самое распоследнее, фигура самая незначительная, и все делается для того, чтобы из автора выкроить рукавичку, которой можно хлопать по его же собственной вещи, если в ней тлеет хоть какой-то огонек. Я настолько устал в Москве, что и дома долго не мог прийти в себя — такая обуяла меня тоска, что по утрам я заставлял себя умываться. Сейчас вроде немножко отошел, и хоть по-настоящему работать еще не могу, но что-то пытаюсь делать.

Володя, если вы еще не выпили предназначенный для меня кофе — пожалуйста, пейте. Я буду рад, если вы его для бодрости и работы употребите в пользу себе. Я несколько свихнутый человек. Я думаю: позвонишь, будут считать, что звоню ради кофе, ты помчишься везти его, бросишь работу, дела. Я дома вовсю глушу чай — мне этого достаточно. А в Москве с кофе, я слышал, плохо.

Сердечный привет Наде.

В конце ноября — начале декабря я собираюсь быть в Москве — тогда увидимся.

Рабочего тебе и бодрого настроения во имя хотя бы нашей совместной следующей поездки в дальние страны.

В. Распутин

Дорогой Володя!

Спасибо за книжку: я получил ее как раз накануне своего отъезда в деревню и не успел прочесть, а с собой брать не стал, потому что собирался тут поработать. Но ничего не выходит: копали картошку, потом то одно, то другое — у матери, у одной, полное запустение и кругом дыры, которые надо латать. Этим, в основном, и занимаюсь. Чиню заборы, рублю дрова, насыпаю завалинки и т.д. Трижды ходил за грибами, но с ними нынче худо, лето было сухое, и сейчас погода такая, что хоть загорай. Тихо, солнечно и покойно — и так хочется, чтобы похоронили в свое время не в городе, где даже и мертвым тесно, а здесь. Прошло только 16 лет, как Аталанка моя переселилась на новое место, а старое ушло под воду, и почти полным строем нынче она уже там, под землей. Хожу по кладбищу как по старой деревне, там немало уже и моих сверстников, а вчера встретил в поселке тетю Марусю, глубокую уже старуху из старой Аталанки, и до того поразился, что она жива, что и поговорить толком не сумел.

Пишу я это не от хандры, а, напротив, от какой-то просветленности и душевного спокойствия, когда, кажется, сбежал не только от города, но и от литературы.

Да скоро возвращаться.

Я в начале сентября был недолго в Москве и несколько раз порывался позвонить, но эти дурацкие комплексы, похоже, перешли от тебя и ко мне. Думаю, позвонишь — и поймут как напоминание о долге, начнут суетиться, пойдет какая-то неловкость. Все это, разумеется, чепуха, и теперь я ругаю себя, что поддался черт знает какому настроению, но вот поддался… И чтоб уж закончить этот разговор и успокоить тебя и себя: деньги мне сейчас не нужны и в ближайшее время не будут нужны, а когда понадобятся, скажу сам. И ты не должен говорить о каком-то спасении, ты знаешь, что мне это ничего не стоило. И если уж это спасение, то как мы станем называть то, когда действительно потребуется жертва, пусть и самая малая. Нам следует, пожалуй, набираться ума-разума у живущих рядом — они ко всему этому относятся гораздо спокойней, а мы со своей славянской душой все комплексуем.

Это хорошо, что ты много работаешь. Новую повесть все-таки дай в «Н. совр.», а я попрошу, чтобы мне прислали ее почитать. И не сомневайся, не давай себе малейшего даже повода для сомнения: тебе отказывают не потому, что это плохо, а потому, что это хорошо, но в то же время не похоже на других и, быть может, не всегда совпадает с их выкованным из стали и чугуна представлением о хорошем.

Будет возможность, приезжай в Иркутск, хоть ненадолго. Походим, поговорим. В Москве вечная суета, некогда и словом перемолвиться. Но в следующий свой приезд обещаю на вечерок заглянуть.

Будь здоров. Приветы Наде и Кате.

В. Распутин

25/IX — 77.

Дорогой Володя!

С Новым годом тебя и твоих близких! Дай Бог тебе во всем — дождаться, кого ждешь, написать, что задумал, и печататься по истинному таланту твоему, а не по вкусу людей, которые хотели бы литературу обрядить в один знакомый и привычный кафтан.

Будьте здоровы и благополучны все — и Надя, и Катя, и ? И оставайтесь такими, какие вы есть.

В. Распутин

26.12. 1977.

P.S. Гретель сильватуер и К — «Эй, ухнем!»

Ничего — ухнем!

29 мая 78.

Аталанка.

Дорогой Володя!

И Надя!

И Катя!

И — Владимир Владимирович!

Не обижайтесь, что замолчал. В апреле, как только приехал, заболела у нас Мария (так называемая «респираторная инфекция», когда не могут определить болезнь) и болела долго. Потом вдруг письмо из деревни: парализовало мать. Отсюда, из деревни, я сейчас и пишу. Лекарства, врачи, консультации — этим и занимаюсь уже больше месяца. Теперь матери легче, она уже помаленьку ходит, но чувствует себя пока неважно, и оставлять ее одну нельзя. Скоро у сестры отпуск, приедет она, и я вернусь в Иркутск. Летом, скорей всего, никуда не поеду, в лучшем случае на Байкал, чтобы быть неподалеку.

Видел недавно во сне, будто Надя разговаривает с твоей, Володя, матерью по телефону. И такой добрый разговор. А я в той комнатушке, где отлеживался, и слышу. А утром соединяю: то, что привело меня в эту комнатушку, и сказалось как наказание. Впрочем, все это жизнь — и то, и другое.

А тут еще осталась неловкость с деньгами, которые я оставлял и которые ты мне засунул с запиской обратно. Я ее только в Иркутске прочитал. Но я деньги оставлял тогда не как плату, за доброту и участие заплатить нельзя и платить нельзя, я знаю, а потому, что видел: деньги у вас последние. Через два дня вы станете их считать, а у меня были, я получил.

Ну да, и это надо отмести. Мы с тобой, я думаю, в тех отношениях, когда не поймем один другого худо, если даже возникнут подозрения. Или сомнения. В таком случае надо вспомнить Финляндию.

Что маленький Володя? Как он растет — подрастает? И где будете лето?

У меня Зап. Берлин накрылся, я отказался от него — и хорошо сделал. Сижу вот сейчас в деревне, и полное, с головой, ощущение, что ничего в свете, кроме нее, нет. Никаких столиц, литератур, дрязг и главное — никаких обязательств. А все войны, все страсти и недоумения — только в душе, и от этого тоже не легче.

Благополучного, счастливого вам лета.

В. Распутин

Володя, здравствуй!

Свез нынче за лето к себе на Байкал старые журналы — «Русский вестник», «Русскую мысль», «Русское обозрение», которые у нас временами продаются, и теперь читаю. А больше который уже день ничего не делаю. И так хорошо читать и не делать ничего, что и угрызений совести нет.

Вообще лето прошло довольно праздно. В Иркутске бывал мало, все на Байкале, и семья больше месяца жила тут, так что жил в семье, затем ходил за ягодами, затем ездил к матери, затем проводил дочь в школу и теперь опять сюда, хотел сходить за брусникой, но ее нет, а за орехами на днях, видимо, схожу.

Работу так запустил, что не знаю, с какого конца к ней и подступаться. Да и не хочется, откровенно говоря, подступаться — какая-то соль и пустота в голове. Ловлю себя на том, что чуть кто начинает умные разговоры, у меня голову точно тисками давит, и ничего не соображаю.

И в центры не тянет — так бы и сидел здесь, зарастая остатками, далеко не лучшими, крестьянского своего прошлого. Придет ежели на память Москва, которая кажется столь же далекой, как XVI век, — вспомнится ежели, так это ты да Коля Котенко. А все остальное или со стыдом, или с неудовольствием. Сколько бы ни толковали мы о национальном, но люди разнятся уже не столько по национальным признакам, сколько по человеческим, и мы, русские, люди одной земли и одного языка, все хуже и хуже понимаем друг друга. Огромную в этом смысле успели проделать работу.

Приходят побеседовать подвыпившие мужики и матерят все на свете. Талантливые есть мужики, с золотыми руками и светлой головой, и вот что становится в закономерность: чем талантливей, интересней, тем дальше прячется от так наз. общественной жизни куда-нибудь в закуток — лишь бы сохранить остатки самостоятельности. Работает или где-нибудь на водогрейке, или в сторожах, но вроде сам себе хозяин, не теребят почти и обязательств писать не заставляют, и в тайгу, и на рыбалку можно сходить. А неудовлетворенность, недовольство собой остается — и пьют.

Один пел мне песенку (по-свойски, как человеку мало творческому) собств. сочинения:

Кто пьет от горя, ну, а кто от радости,

А я же пью да от семейных неполад.

Придешь домой, и пища снова неготовая

Я ей вопрос: «Ты, сука, где была?»

«А я была на клубной вечериночке

Ты должен доверять — ведь я твоя жена!..»

Но это так, в строку.

Как нынче вы? Чему научился Владимир Влад.? Книгу — III том «Что, где?» мы получили, Мария теперь при полной собственной энциклопедии. В школу она пошла с удовольствием, и немецкий ранец за плечами, и вид вполне государственный, и взрослые заботы. А парень у нас поступил в иняз, и его тут же турнули в колхоз. Так что теперь все при деле, один я неприкаянный. А по неприкаянности не знаю толком, когда и где буду и что буду делать. Надеюсь в октябре — ноябре повидать вас.

Приветы Наде, Кате и Владимиру.

До встречи.

В. Распутин

P.S. А ежели нагрянет снова в гости Пулму Маннинен и спросит, чем бы ей услужить своим сов. друзьям, повтори за себя и за меня, спрятав глаза, тот же ответ: Булгаков. Ну, на худой конец, Ремизов. У тебя, очевидно, его тоже нет.

5 марта 1979 г.

Володя, здравствуй!

А я неделю назад вернулся из деревни, в первый же вечер прочитал твой очерк (о поле Куликовом. — В.К.), но написать сразу не собрался, потому что захватила сразу городская суета, которая и по сей день катится.

Очерк хорош, без всякого преувеличения, особенно в первой половине. Кажется, что это и есть то единственное, что нужно было сказать о Поле. И особенно, как это было тогда, и твои ощущения на Поле. Когда же ты возвращаешься из поездки и идет бытовой, домашний материал, происходит неизбежный в таких случаях сбой в письме — вот тогда жаль немного, что ты рано вернулся и не посмотрел еще, не поразмышлял, не повспоминал. Все там настолько на месте, кроме, быть может, татарника, к-ый ты рвешь зубами, настолько кстати и видения, и сказки, что оторопь даже берет, ты ли писал, как хотел, не водил ли кто твоей рукой? А после идет хороший тоже материал, интересный и важный, и тоже все, очевидно, на месте, но на месте соответственно месту, соответственно Москве, в какую ты воротился. И это тоже зависело уже не от тебя: о святыне по святому, единой молитвой, но после молитвы начались неизбежные будни.

Я, Володя, не к тому, что нужно что-то менять, я прочитал весь материал единым духом, написано очень хорошо — я это об ощущении души, тоже там побывавшей и чующей звериным уже нюхом, где молитва и где хороший рассказ.

Чьи это, кстати, слова: «Горе тебе, доверчивая Русь, рано пришла ты в мир, ты из будущего пришла»? Жуткие слова, к-ым не дано было свершиться, т.е. душам и сердцам не дано было дождаться своей поры, как и мы оказались в одном болоте.

Я свой очерк больше не трогал. Достану, посмотрю — худо. Сильней надо об этом писать, память и душу раздирая, — так, как у тебя. А я сочинял глухой памятью и сторонней душой, именно сочинял. Так что в сборник это не надо.

Я после Нового года съездил к матери в Братск, где она нынче зимует у моей сестры. Побыл с ней, потом поехал в деревню. Собирался работать, но без разбега ничего путного не получилось. К тому же при мне там умерла старуха одна, из тех святых почти людей, кем держалась в Аталанке душа моя, — хоронил ее.

Первым увидел ее неживой: утром пришел проведать — не открывает, взломали дверь (она жила одна), а она уж там. Я привез с собой маленький свой магнитофон, чтобы записать ее, говорила она совершенно удивительно, это я с нее писал Мирониху в «Посл. сроке», так он и не понадобился. А я переступил еще через один порог и почувствовал, что переступил.

За эти два с лишним месяца после Москвы почти ничего и не удалось сделать. Написал предисловие к «Вольной натаске» Г. Семенова в «Роман-газету», написал опять-таки предисловие к Шукшину на испанском языке (упросили вааповцы) — вроде бы и надо, Шукшина перечитывать и размышлять о нем было даже полезно, но все это не то. Сейчас вот сижу заканчиваю очерк о старом Иркутске, давно обещал да все откладывал, — и тоже надо, и тоже ощущение такое, будто нарочно ищу постороннюю работу, чтобы не делать главную. А может, ее, главной-то, и нет, и не стоит мучиться ею. Я уж про себя смирился, что нет.

Кажется, скоро мне предстоит в Москву: возможно, уже в середине марта буду. Тогда поговорим. То, что выпало тебе быть составителем такого сборника, очень хорошо. Если не мы, кто, кроме нас, сослужит эту службу?

Недавно прислал Д. Лихачев свой сборник с древними текстами, где «Повесть временных лет», «Поучение Вл. Мономаха» и др. — так я на седьмом небе от счастья. Он, Лихачев, служит и долго, и верно, а уйдет он, уйдут те, с кем он делал это дело, ведь его надо будет продолжать, чтобы не забросали его новыми «АЗ и Я».

Ну ладно, до встречи, Володя. Надеюсь, у вас дома все в порядке.

Очерк привезу с собой, чтоб не затерялся ненароком на почте.

Всем твоим приветы.

Твой В. Распутин.

27 мая 1979.

Володя, здравствуй!

Уж дивно времени прошло, как Глеб (иркутский писатель Пакулов. — В.К.) привез твое письмо, а отвечаю только сейчас, когда некуда стало откладывать, потому что завтра иду в армию. Забирают на месяц, не хватило, видать, штыков. Ничего, погляжу, что и как там. Это мне вместо Вологодчины.

Глеб очень расстроил меня, когда рассказал, что был в том же положении у тебя, что и я. Вот ведь как: мало себя самого, так еще и подобных себе подсылаю, чтоб вам терпеть. Ты ладно, ты сам ищешь этот крест, а Наде-то за что? Терпение и сердце у нее, конечно, редкие, но ведь не до бесконечности же, не до того же, чтобы свой дом окончательно отдать под приют и ночлежку… Вот первый знак нашего времени: прежде в Москве своим нужны были приют и сострадание, а теперь едут за тысячи верст, чтобы в первопрестольной упасть в грязь и чтобы их подымали.

В твоем же письме меня удивило и даже обидело то, что ты говоришь о какой-то избранности (о моей!!). Не надо, Володя. Ты человек разумный и искренний, и не тебе это говорить, не мне это слышать от тебя. Я уж как-нибудь в общем ряду, без избранности дотяну дни свои, и для меня это лучше всего. Пожил вот немного на Байкале, покопался в огороде — и ожил, обо всем дурном в себе и других забыл. Надо бросать писанину, чтобы остаться человеком. Все чаще приходит эта мысль в голову. Все пишущие, за редким исключением, а может быть, и без исключения, все-таки играют роль, а не живут.

И в Москву хорошо бы приезжать не на литературные сборища, а самому по себе, чтобы для себя же, для души ходить и смотреть, а потом уехать куда-нибудь к Иосифо-Волоколамскому монастырю, коли и верно он так хорош, и пожить в утешение. Кстати, если найдешь домик — дай обязательно и без всякого стеснения знать, чтобы могли купить. Я в этом полностью полагаюсь на тебя.

И еще вот какое к тебе дело, Володя. Получил я недавно письмо от Л. К-ва (кто это, уже не помню. — В.К.), у которого мы с тобой были год с лишним назад. Он просит о содействии в добром деле. Был в середине прошлого века в Москве очень знаменитый доктор Федор Петрович Гааз, знаменит своей добротой и жертвенностью ради каторжан, очень много сделавший для облегчения их участи на этапе и в ссылке. Он из немцев, но по душе русский, вот почему, очевидно, и остался навсегда в России. О нем писали Герцен, Достоевский, Толстой, Чехов и др. Я о нем слышал здесь, в Иркутске, молва от ссыльных и каторжан осталась и в этой молве он «святой доктор». В Москве во дворе устроенной им больницы (кажется, по ул. Мечникова) стоит памятник ему. После его смерти был создан фонд Гааза для помощи больным заключенным.

И вот, напоминает Л.З., в августе 80-го года Гаазу исполняется 200 лет (1780–1853). В Германии юбилей этот собираются широко отмечать: устраивают музей, выпускают почтовую марку. У нас Л.З. предлагает переиздать книгу А. Кони. Я ее не читал, но он говорит, что это лучшая из книг о Гаазе. Всего их в 900-ые годы было выпущено около дюжины. Кстати, большая статья о Гаазе того же А. Кони есть в словаре Брокгауза.

Как это сделать, в какие двери стучаться, я толком не представляю. Но дело-то благое. Письмо такое, с просьбой ли, с предложением, я готов написать, но куда: в Комитет по печати (кому?), или в Союз писателей?

В Союзе наверняка застрянет, вот чего я боюсь. Не мог ли бы ты при случае разузнать в Комитете, как там к этому делу относятся. Если даже не успеть к 80-му, можно и позже.

Вот и опять я тебя нагружаю. Но дело-то, право, нужное. Поверим Толстому и Достоевскому, что это был редкий человек, достойный и нашей памяти.

Я теперь, значит, до июля в Красной армии, в июле по-прежнему собираюсь к Шукшину (не знаю только, когда там это будет), а затем мы вместе, как и договаривались, приезжаем в Иркутск, а отсюда или на Байкал, или в мою деревню. Если Катя (моя дочь. — В.К.) будет свободна, неплохо бы взять и ее поглядеть на матушку Сибирь.

Позвони, пожалуйста, и успокой Светлану Александровну (помощница народного академика Фатея Яковлевича Шипунова): книжка жива, ты же, быть может, и привезешь ее.

Всем твоим приветы.

До встречи.

В. Распутин

Дорогой Володя!

Я ждал, что ты напишешь после Алтая, что и как там было, но тебе, наверное, не до того.

Обидно, что не смог ты приехать, очень обидно. А я уж растрезвонил тут, что будешь обязательно, и ждали тебя многие, а пуще всего, конечно, Глеб, который при его нетерпении и безудержной фантазии сочинял, что ты уже приехал и живешь у него на Байкале, а пойманный на сием вранье, сваливал на меня, что это я виноват — плохо приглашал.

Может, как-нибудь по осени теперь?..

Я уж боюсь больше и загадывать. В этот раз как нарочно сошлось одно к одному, чтоб и мне на Алтай не попасть, и тебе дальше не двинуться. Как судьба. А я приготовился что-то сказать вслух — да и не только вслух, просто нужда большая была поговорить всем вместе — Белову, Астафьеву, тебе, мне. И по поводу Поля Куликова тоже (надвигался юбилей Куликовской битвы. — В.К.). Говорил ли ты об этом с кем? В любом случае — куда бы ты ни дал письмо о Поле и как бы оно ни выглядело, в большом или малом тексте, подпись мою можешь ставить без всякого сомнения. Дело это святое, и заниматься, наверное, надо было им еще раньше.

А я сижу у моря… сижу в городе, ничего не делая, и жду квартиру. И уехать никуда нельзя, и не подвигается ничего от сидения. Вот-вот, говорят, вот-вот… а бестолку. Квартира не в новом доме, сейчас там четыре семьи, которые расселяют, а расселяются они с трудом: то в принятых уже домах, как это водится, чего-то нет, то семья начинает требовать большего, чем в начале, то еще что-нибудь.

Сходил, правда, дважды за ягодой, набрал смородины, черники и жимолости, сам опять варил и толок на Байкале, а теперь и сходить больше нельзя. А хуже всего — не получается пока съездить к матери. И сам извелся, и она заждалась.

Где теперь твои? Вернулись ли? Приветы им.

Черкни чуть-чуть, как найдется время.

Обнимаю.

В. Распутин

10 авг. 79.

Дорогой Володя!

Дожил — бумаги не стало, и это при том, что не пишу, а если б писал… Я это без всяких намеков насчет бумаги, завтра пойду куда-нибудь в редакцию и возьму, но на сегодня остался с листочками. И вот чувствую даже удовольствие от того, что нет бумаги. Как бы хорошо, чтоб совсем без нее!

Толя Заболоцкий (оператор Шукшина. — В.К.) с Ваниным (актер в фильмах Шукшина. — В.К.) рассказали, они только что были у меня. Пробовали звонить тебе — не получилось: то Москва не отзывалась, то ваш телефон. Я им очень обрадовался, что-то размышлял как раз о Шукшине, наразмышлял с печатный лист, но печатать не буду, печатать и нельзя, но прочитать у себя в союзе (иркутском, разумеется) собираюсь, если ничего не помешает. У нас запланировано это было давно, и давно же не дает собраться ремонт, который и теперь неизвестно когда кончится.

После Нового года надеялся уехать на месяц в Аталанку — и не получилось, потому что мать легла в больницу. Ничего страшного — легла для т.н. профилактического лечения, как и собиралась, да мне-то уже не до Аталанки. А теперь и все. С середины февраля Светлана уезжает на 4 месяца в Новосибирск, на этот проклятый ФПК, и я привязан.

Вот такие мои семейные дела.

Прочитал на днях статью Б. Миронова (сотрудник газеты «Правда») о ГЭС… Конечно, чтобы что-то сказать, надо прежде бить поклоны дьяволу, да хорошо хоть так, и за это ему спасибо. Только едва ли поможет, у нас ведь со здравым смыслом никто там не считается. Мстят они нам за что-то, а за что, и сами, наверное, не знают.

«Поле Куликово» в «Сов. культуре» печатать я не собирался. Когда узнал, что наш тутошний корреспондент переслал туда газету, ту, еще летнюю, отыскал его и сказал: нельзя в этом виде.

Он меня заверил, что не будут, а газету он отослал так, для прочтения. И вдруг — печатают, да еще с собственной правкой. Желтой прессе такие приемы не под силу. Как будто меня в живых уже нет. Черт знает, что такое! Написал Романову, гл. редактору, да толку-то что? Ну, пожурят кого-то (если пожурят), а газета-то вышла, люди не знают, как и для чего это было сделано.

Руки опускаются от всех этих фокусов. И все — радетели за Россию, все от ее имени говорят и действуют, никак не меньше.

Я не могу без просьб, Володя. Вот и сейчас тоже. Возьми, пожалуйста, при случае (специально не езди, а когда понадобится по своим делам) у Шугаева (иркутский писатель, перебравшийся в Москву. — В.К.) книгу «Дар», скажи, что хочешь почитать, просил у меня, а я отослал к нему. Он взял еще летом вместе с 1-ым томом Константина Леонтьева, я с тех пор дважды был в Москве, но отыскать его не мог (он все по Домам творчества), а попускаться книжками неохота. Особенно «Даром». Слава же может и зажилить, есть у него такая манера.

И вторая просьба.

Когда ездили в Италию, был одно время в нашей группе приятный довольно человек из Комитета по гражд. строительству — не то председатель, не то зам. Геннадий Нилыч Фомин. Помнишь? Я пообещал ему книжку, обманывать его не хочется, а адреса у меня нет. Есть только телефоны — 295-02-57 (домашний) и 229-56-10 (служ.). Если не противно, позвони, пожалуйста, как-нибудь, объясни, что по моей просьбе и спроси адрес с индексом, чтобы я мог выслать книжку. А адрес я и не потерял, он мне его и не давал, полагая, очевидно, что книжку можно прислать по телефону.

Получил я от тебя из Вятки письмо, и так захотелось побывать там. Надо бы как-нибудь, пока не начался тарарам. Похоже, что недолго его ждать. Не то что мудрости — обыкновенного здравого смысла у нас нет, в любой момент это может кончиться черт знает чем. Мы о литературе, о душе… капля по капле собираем, чтоб вернуться к чему-то хорошему, а они одним разом могут все похерить. Ради нас же. Все ведь ради нас, горемычных, делается.

Но пусть Володя растет. Хорошо ему, он, как в раю, ничего этого еще не знает.

Говорят, 81-ый год собираются объявить годом Достоевского — не то ООН, не то ЮНЕСКО. Вот, действительно, славно, если так, да дожить бы. «Бесов», конечно, отдельно не издадут, но, может, кто, увлеченный общим интересом и вниманием, прочитает что — и то хорошо. А может, и поймет что.

Ну ладно, Володя. Наде, Кате и малышу приветы. Надеюсь, у вас все хорошо дома.

В. Распутин

P.S. Взял ли ты у Коли Котенко «Лирику русской свадьбы»?

26 декабря 79.

Иркутск.

Дорогие Надя, Катя, Володя и Володя!

С Новым годом всех вас!

Будьте здоровы и благополучны — имею в виду благополучие душевное. Мир дому вашему, побольше себя в нем и поменьше беспокойных гостей!

Трудов! Удачи! Веры! Всего того, что нужно для этого!

(надпись на оборотной стороне иностранной открытки)

А вот тут, Володя, вместе мы с тобой еще не были. Это русская церковь в Зап. Берлине, в очень уютном и красивом месте.

Впрочем, не обязательно сюда, но куда-нибудь неплохо бы в Новом году вместе поехать. То и загадаем.

У нас все хорошо! Мои домашние шлют вам приветы.

«Лирика русской свадьбы», Володя, у Коли Котенко.

В. Распутин

(надпись на оборотной стороне иностранной открытки)

10 февраля 80.

Дорогой Володя!

Завтра Марк Сергеев (иркутский писатель) летит в Москву, и я попросил его позвонить тебе и сказать, где он будет, чтобы потом (если ты, конечно, к этому времени сможешь взять у Шугаева «Дар») передать ему эту книгу. А будет он в Москве долго, едва ли не месяц, и можно с этим делом не торопиться.

Вырезки твои из кировской газеты получили — все правильно и хорошо, все здорово даже, без явного пристрастия к той или другой стороне, все точно и объективно. И примеры хороши, и твои выводы. Я вспомнил в связи с этим, что ты показывал мне из Достоевского, наверное, из «Дневника», большую цитату о женщинах, о предостережении им, что излишняя и неумная эмансипация вредна и еще скажется — что-то в этом роде. Перерыл почти весь «Дневник» и не нашел. В твоем тексте этого тоже нет. Или я что-то напутал, или действительно ты показывал. Да нет — конечно, показывал. Если есть она у тебя, выдержка эта, будь добр, процитируй мне ее. Очень нужна.

У нас все более или менее нормально, если считать нормальным общее наше положение, с которым мы встретили Новый год. На днях статью в «Сов. России» прочитал — я по наивности думал, что теперь так невозможно, что мы ушли от подобного стиля. Ан нет, методика не меняется.

На днях мать из больницы выписывается. Месяц пролежала.

На днях Светка (жена. — В.К.) уезжает. Остаемся одни. Буду крутиться как белка в колесе.

На днях Иркутск тряхнуло — в прямом смысле. Слышал, наверное.

На днях съездил на Байкал — впервые после того как мы закрыли тогда дом. Открыл — и так захотелось растопить печку и остаться. Но растапливать было бессмысленно, собрал оставшиеся банки с вареньем и обратно. Даже к Глебу не зашел, который там пока спасается от любящего его городского братства.

Как вы? Я вот все о Кате думаю. Конечно, нам лестно, Володя, что к нам дети привязаны, да если они еще признаются в этом, а то и играют на этом, но ведь это и для тебя опасно. Я тебе не нотации читать, не учить, боже упаси, никакого права на то не имею, да и зря начал в письме об этом… Ты, верно, уже поговорил с ней обо всем.

Была ли у вас Пулму Манинен? Она грозилась в письме навестить ваш дом, который ей очень нравится. Сразу после Парижа, который ей тоже нравится.

Всем приветы. А Владимиру Владимировичу особый. Пускай, не глядя на внутреннее и международное положение, а также на положение литературы, растет бодрым и здоровым. Это пока главное, что от него требуется.

Кланяюсь.

В. Распутин

10 апреля 1980, Иркутск.

Дорогой Володя!

Пишу через силу — прости, со мной все что-нибудь случается. Получил твое письмо раньше верстки и был в добром здравии, а в тот же вечер избили так, что вот уже две недели доходит, а все не могу прийти в себя. Особенно болит голова — бьют ныне ведь не кулаками, а кастетами. А все ради того, чтобы снять джинсы. Или это маскировка? — черт их знает. И указать ни на кого не могу. А потому решил замолчать это дело, насколько возможно, чтобы не давать повод для сплетен. Обрадуются ведь больше того. В милицию сообщил, но своему человеку, который бы не рассказывал, он ищет, но, конечно, никого не найдет.

И тебя прошу — пусть это останется между нами.

Очерк высылаю в твой адрес потому, что не в состоянии был посмотреть его как следует. Погляди еще раз ты. Больше всего меня смущает, что это газетный очерк и много там «к юбилею, к юбилею»… а ведь книжка, очевидно, выйдет или во время юбилея, или после. Что тут теперь делать, я не знаю. Правь, что сочтешь нужным, безжалостно. Если бы была возможность снять его совсем, я был бы тебе только благодарен.

За меня не беспокойся. Надеюсь поправиться. Хотя настроение сейчас — сам знаешь. Мы за великий русский народ, а он (не народ, конечно, это я так) убивает нас.

То, что вы с Залыгиным (гл. редактор «Нового мира». — В.К.) ходили к Кочемасову (зам. Председателя Совета министров России), — хорошо.

Будь здоров.

Твой В. Распутин.

Всем твоим приветы.

26 апреля 80.

Дорогой Володя!

У меня, конечно, вышибли последнюю память, я только теперь вспомнил, что ты просил вернуть это письмо. Прости, пожалуйста.

Дела мои непонятные. Сейчас, когда зажили раны на лице, остался я со сломанным носом и приличной вмятиной во лбу (от кастета) и очень напоминаю законченного, отпетого уголовника. Ни один читатель в мои добрые намерения теперь не поверит. Нос — ладно, можно и с деформированным носом остатки дожить, тем паче, что он все-таки похож на нос, но от вмятины, где что-то сломано и вдавлено, постоянные боли в голове, так что о работе думать даже и не приходится. Собрался уже ложиться на пластическую операцию (думали поправить нос и, возможно, поднять какую-то пластину, чтобы снять боли), но показали еще профессору, специалисту по носам, он теперь посылает к нейрохирургу, а там они будут консультироваться, что делать и делать ли. Я же до сегодняшнего дня через силу ходил по магазинам и буфетам, чтобы кормить детей, варил им и пытался командами содержать дом в порядке. Сам не все еще могу делать. Но сегодня прилетает жена, и хоть хозяйские заботы спадут.

Заходит Дима, дважды приносил бруснику (свою мы уже подмели). У него тоже хлопоты — Маше сделали операцию, все, говорит, хорошо, и она уже поправляется. Он же рыщет по городу, чем покормить ее, потому что есть она может не все, а найти в наших условиях развитого ни хрена нельзя. Смеется, рассказывает о своем коте, который из сохранившегося нюха к доброкачеств. и недоброкач. пище отказывается есть то, что за милу душу жрем мы.

Ну ладно, это все дела невеселые… Пройдет. «Жила бы страна родная…»

Прислали из известного тебе штаба «Витязи» бумагу с предложением войти членом в этот штаб. Сижу, думаю и не могу придумать, как отказаться, чтобы не обиделись.

От Пулму большое письмо. Ездила на юбилей Ф. Абрамова в Ленинград, сейчас собирается в Париж помочь своей сестре рожать. Дала телефон сестры, чтобы, ежели ты или я окажемся в это время в Париже, то позвонили ей.

Сейчас искал это письмо и не нашел.

Если телефон будет нужен срочно — позвони, пожалуйста, я отыщу.

Она женщина умная, но, как и все они там, несколько циничная. Пишет про наших писателей, приезжающих в Хельсинки (последними были Г. Семенов и Ю. Трифонов), что все они люди не интересные, но интересно то, что они говорят друг о друге. Вот и откровенничай с ними…

Все ли у вас хорошо дома? Нынче год нехороший, нужно беречься. А как, впрочем, беречься? И только — только треть прошла.

Приветы всем.

Обнимаю тебя.

В. Распутин

17 ноября 81.

Большая Речка, в 10 км от Байкала

Володя, здравствуй!

Вот видишь, какие листочки я брал с собой в деревню Большая Речка, чтобы писать рассказы, и теперь, накануне возвращения, решил пустить их на письма, дабы не пропали вовсе. Исаев, поди, рассказал тебе, что я, не дождавшись его отлета, решил уехать к Гурулеву в его дом на Большой речке. В городе каждый день то гости дальние, то ближние, то просто любопытствующие, а здесь теплый дом и две комнаты, есть куда разойтись. Но планы были большие, а толку мало, от себя не убежишь. Неделю просидел и ничего почти не высидел, только что отдохнул от всяких дурацких хлопот и нервотрепки. Я ведь долго привыкаю к новому месту, и пока обнюхался, притерпелся — надо обратно, завтра бюро, потом туе-муе, потом у Сережки день рождения, потом вечер, посвященный Достоевскому, на котором тоже хочется что-нибудь вякнуть — и застрял опять. В декабре будут вызовы в Москву (пленумы) — не знаю, поеду ли, надоело приезжать с пустыми руками, а везти нечего.

Федосову я свою разыскал и твою если не привезу, то отправлю как-нибудь. Незадолго до Исаева пошел на почту и по книге поступлений рассмотрел бандероль из Петрозаводска. Она лежала в завалах. Так что не ищи Федосову. А книжка хорошая. С Исаевым я не стал посылать, потому что он и без того оказался перегружен книжками, он тут, пользуясь моими связями, дорвался и готов был пол-магазина увезти. Я уж его потом удерживал.

Книжка твоя молодогвардейская и выпущена хорошо, и составлена прекрасно. Ради нее стоило отрываться; я уж подумал, просматривая ее, что не чистая проза может ныне принести пользу, а вот такие книги, потому что доверие к традициям и обычаям должно существовать в нашем человеке хотя бы генетически. Тут еще, может быть, и такой элемент играет роль для человека малообразованного: в старых книгах эти тексты могут показаться ему отжившими, этакими ретроградными, а тут все вроде благословлено властями. И собственному нутру отзывается. Даже авторитет Домостроя из земли почти выкопан, а станут вчитываться: так зачем закопали, похоронили едва не с концами? Книгу эту и читать станут, и следовать ей станут, хотя и не так явно и скоро, как хотелось бы. Я хотел подарить ее, тут у нас знакомая девочка замуж выходила, но Светка не позволила: пригодится для Сергея. Я говорю: Сергею достану, а тут кстати выходило, но она ни в какую, и она, как я теперь понимаю, была права.

Что там Белов, как себя чувствует, что говорит? Я ему, конечно, отправил телеграмму, но, боюсь, не обиделся бы. Я написал что-то вроде: «и задержала, и вручила тебе эту награду сама Россия, как тому засадному полку на Поле Куликовом». Бог его знает, вдруг «засадного» не поймет? Хотя вроде бы ничего тут нет. Это, видно, от подступающей старости: не хочется, чтобы ни за что ни про что обижались. Раньше было все равно. Мне кажется, что и Юра Григорьев обиделся, когда я стал что-то, какие-то мелочи говорить о фильме. Они ведь все не любят, когда в их поле заезжаешь. А между тем просят заехать. А чего ж во всякий будний день христосоваться-то? Была бы душа не чужая, а можно и без поклонов.

Рассказ твой Гурулев ставит, оказывается, только во второй номер. Это март-апрель. Не появится ли он где до того? Это я виноват: выпустил из-под надзору, и оттянули. У нас 2 декабря отчетно-выборное писательское собрание, тоже событие, к которому еще совсем недавно, при Шугаеве, готовились с пылом и жаром, но Шастин наш (отв. секретарь Иркутского отделения СП), я думаю, не испытывает тревог.

Как ты съездил в Тбилиси? И ездил ли? Хочу в Хельсинки и не хочу в Тбилиси, но в Тбилиси еще зовут, а в Хельсинки уже и нет.

У меня, как всегда, просьбы к тебе. При случае заверни, пожалуйста, ту, последнюю книжку «Утро магов», в газету и отправь мне ее по почте. Я в последний раз так и сделал — и ничего, доехала. А пропадет — и ладно, не велика потеря. Я уже вчитался в нее, и хочется дочитать. Дело это не срочное, но при случае, когда будешь на распутье — идти в пивную или на почту.

Это хорошо, что Богомолов ставит тебя. Очень хорошо.

Всем нашим приветы. И Ванину, и И. Малышеву (ученый. — В.К.) — будешь разговаривать с ними. Малышеву все собираюсь написать и все никак не соберусь.

Пусть твои больше не болеют. И сам ты.

Обнимаю.

В. Распутин

Дорогие Крупины — маленькие и большие!

С Новым годом!

Да будет он ко всем нам, и особенно к маленьким, милостивым и да не убавит он в нас ничего, кроме плохого, и не прибавит ничего, кроме хорошего.

И пусть он начнется и кончится при всех нас — сколько нас есть, еще более нуждающихся друг в друге.

Обнимаем.

Распутины.

23 декабря 81.

Байкал.

Володя, досиживаю на Байкале в санатории последние денечки, 28-го буду уже дома.

Не один раз подумал и пожалел, что можно бы вместе, если бы заранее договориться и похлопотать. Как бы славно! Но верно, как всегда: хорошая мысля приходит опосля.

В январе, возможно, буду в Москве. Вроде предстоит поездка в Италию с Ананьевым (гл. редктор ж-ла «Октябрь»). Я долго раздумывал и все-таки согласился. Все-таки Италия! Все равно ничего не успеваю, так хоть погляжу, быть может, в остатный раз.

Книги, в том числе «Утро магов», получили — спасибо. Твою Светлана запретила выносить из дому, и теперь у нас у каждого свой экземпляр.

Ты не написал ничего про свой рассказ, который мы ставим в альманах, — не будет ли он где раньше?

Соберешься в Вятку, скажи, когда, чтобы я знал.

Всем приветы и поздравления.

В. Распутин

23 января 1983.

Володя, здравствуй!

Получил сегодня твое письмо и сегодня же, еще до него, собирался тебе писать, чтобы ты получил мое еще до отъезда (я думал, приедешь). А коли так складываются твои дела, то и не надо, тем более что я пишу тебе из больницы. Больница, правда, шикарная, обкомовская, у меня отдельная палата с холодильником и телевизором (который я не включаю), после обеда можно гулять, и я каждый день хожу домой. А сегодня, в воскресенье, и вовсе полный день провел дома, писал предисловие к югославскому изданию для «Радуги».

В Аталанку я съездил плохо, с этого все и началось. Мать отказалась ехать со мной, я решил пожить с ней и к Новому году вернуться. А в последние перед Новым годом три дня самолеты не летали, а дороги по льду еще не было. Я и застрял. С тоски загулял с мужиками. И погулял-то по старым понятиям так себе, но сильно подскочило давление, и я слег. Из Аталанки меня вывезли в Усть-Уду, пришлось там четыре дня провести в больнице, пока сняли давление. Вернулся в Иркутск, неделю пожил дома, и уговорили меня лечь сюда. Правда, еще и до всего этого Светка уговаривала, потому что мучили головные боли, бессонница и т.д. А сюда только попади, стали крутить на разных машинах: и мозг-то питается кровью не так, как надо, и психика-то подорвана. Может, так оно и есть, но придется, очевидно, провести здесь еще недели две. Наверное, и конференцию здесь отведу. Если ты не приедешь, так это даже и неплохо.

Вот такие дела. Видно, совсем мне нельзя ничего принимать.

Про полушубок и дубленку я спрошу, но, кажется, это дело бесполезное. Недавно он, этот человек, жаловался, что ничего не дают. Он мне второй год обещает полушубок, нынче в Главснабе при мне завел об этом разговор — и обещали, и нету. Они, дубленки-то, иногда у нас и свободно бывают, да ведь это какие деньги — 700-800 руб. А может, и еще больше — убиться можно. Помнишь, ездили в Кириллов и видели в магазине, тоже ведь висели. Но я на всякий случай все-таки спрошу и разузнаю, потом напишу.

В Вятку-то надо бы, поди, в шубе ехать, зря я ее не привез в последний раз. Она лежит, а ты будешь в курточке прыгать.

Володя, если ты не отнес Гарию Немченко (писатель. — В.К.) мою книжку с рассказами, занеси, пожалуйста, в «Сов. пис.» Ольге Марковой. Это дочь Георгия Маркова (председатель СП СССР. — В.К.), стало быть, Георгиевна. Она мой редактор и просит три экземпляра книжки. Я ей дал твой телефон, может быть, уже звонила.

Да, а статью твою я еще и не читал, и впервые слышу о ней. Меня не было, и донести где это и когда, видно, еще не успели. Наверное, в «Лит. России»? Я ее не выписываю и смотрю редко. Завтра же позвоню Тендитник (иркутский литературовед. — В.К.), она знает все. Но не прийтись она не могла мне в любом случае, я же читал то, что у тебя было.

Хорошо, что вышла твоя книжка — наконец-то! А то, что со страданиями, тем дороже.

Я тоже от нашей встречи ничего не сделал. Дописал только очерк о Сибири. Но, чтобы напечатать у нас, его еще дергать надо, потому что писан он для иностранного читателя. Здесь собираюсь привести в читаемый вид очерк о Шукшине — если получится. После срыва ничего в голову не идет, только и можно, что читать. Читаю наконец-то «Потоп» Уоррена, читаю опять Шукшина. Ну и, конечно, рукописи — не для конференции, а то, что несут каждую неделю, а то и на неделе дважды. Да все толстые, научились люди помногу писать.

Буду караулить «Лад». Василий Иванович (Белов. — В.К.), конечно, не догадался оставить.

В марте приглашают опять в Америку, но, вероятней всего, не поеду. И самому не очень хочется, а кроме того, в обкоме знают уже, что я в Усть-Уде отлежал четыре дня после приниманий, и постараются не дать выезда. Тоже, может, к лучшему. Никуда сейчас неохота и ничего неохота. Сегодня вот и завтра с утра клизму будут ставить, тут уж не до Америки.

Ладно, Володя, заканчиваю. Не грусти, поживем еще, а может, чего и напишем. Ты-то напишешь точно, а я постараюсь хоть по слову в день.

Всем вашим приветы. Адрес Сергея (сын Распутина. — В.К.) не напоминаю, он у него, возможно, скоро изменится.

Всего доброго тебе в поездках и дома, и пусть все хорошо будет у вас.

Твой В. Распутин

7 марта 83.

Володя, здравствуй!

В этот раз пишу тебе без всяких неприятных сообщений. Приятных тоже нет, но уж и то хорошо, что ничего особенного не случается, что все на воздусях.

Не утерпел и несколько дней назад выслал тебе 24-й том Достоевского и Моруа «Жизнь Олимпио», ту книжечку, которую ты видел. Когда это еще представится оказия, а Достоевский может понадобиться. Если не придет, дай знать, его можно будет взять. Кстати, спроси при случае у Валеры Исаева, с какой книжки у него нет Достоевского, я уже не помню, а брать наобум не решаюсь. Скажи, что помню про него, но разгильдяй.

Красавца-петуха вятского Марк (Сергеев) довез в целости и сохранности, и он уже атаманствует среди остального воинства. Марк, как всегда, с новостями, говорит, что по Москве, как призрак коммунизма, бродит слух, будто я ударился в религию. Слух — не самый неприятный, мне остается только сожалеть, что я не могу ему соответствовать.

В.Г. Брюсова (искусствовед. — В.К.) написала подряд три письма. Дела там с северными реками невеселые. Заново все подтверждено уже и при новом барине, в одиночку и группами подписавшихся против вызывают и обрабатывают. Ты об этом, наверное, знаешь лучше. Ничего другого и ожидать нельзя было, да все равно тяжело. Можно не сомневаться, что делается это не ради хозяйственных выгод.

Был Марк и в Инкомиссии — в Америке отказано. Вернее, не отказано полностью, а опять на потом. И хорошо, я в этот раз никуда не рвусь и не хочу. Звонил позавчера Викулов (гл. редактор ж-ла «Наш современник» — В.К.), зовет на редколлегию — и тоже неохота. Ничего неохота, настроение аховое. Ругаюсь с женой, которая все ставит мне в пример других, порядочных, и никак не поймет, что мне уже порядочным и благоразумным не быть. Мария (дочь) шарахается от меня (мама всегда права), а я плюнул на все и читаю. Самое бы время плюнуть и дальше и уехать куда глаза глядят, да связался уже с этими водительскими курсами. Поскольку этот самый Киселев (сотрудник не помню какого министерства. — В.К.) два месяца меня ждал, бросать его не хочется. Едва ли из меня выйдет толк, а вдруг? И тогда в следующий раз сядем и махнем в Тункинскую долину или еще куда.

Сегодня у Димы Сергеева день рождения. Позвонил ему, голос невеселый, но в гости завтра зовет. А завтра у тетки день рождения — и скорей всего, не пойду никуда. У нас вовсю весна, теплей, чем в Москве, и грязней. Звонила недавно Ольга Маркова из «Совписа», сказала, что какие-то недостающие книжки ты занес. Не дают тебе покоя.

Да, «Кольцо забот» дошло. Я прочитал о Поле Куликовом, о Белове и о себе — хорошо. А обо мне несправедливо хорошо. Потом жена забрала книжку и держит у себя. Мне написали о ней уже из Ленинграда и Таллина, и тоже с радостью. Что хорошо, то хорошо, ничего не скажешь.

У Глеба все тянется, он то бодрится, то сникает. Сегодня телефон молчит — собирался на праздники на Байкал, наверно, там. Валера Зиновьев (иркутский ученый-литературовед. — В.К.) попал в больницу, нашли какой-то блуждающий камень, который закупорил не то желчный пузырь, не то еще что-то, и собираются делать операцию.

Вот и все наши новости. Не то чтобы веселые, но ничего, жить можно. Жить надо.

Наде и Кате приветы, маленькому Володе поздравления с днем рождения. Пусть растет здоровеньким славянином.

Да, хрусталь намерен догнать тебя. Так постановила Светка: подарок. Шастин дважды интересовался, передали ли тебе этот подарок. Заверил его, что передали, он сияет от великодушия и щедрости. Стало быть, надо допередать.

Звонил вчера Ваня Попов (двоюродный брат Шукшина. — В.К.) из Новосибирска: Ренита с Юрой (Григорьевы, режиссеры и актеры. — В.К.) собираются в середине марта на Алтай, и он трубит сбор.

Пусть все у вас будет хорошо.

Ваш В. Распутин

25 марта 1983.

Добрый день, Володя!

Не случилось ли чего у вас? Раза два звонил, но все неудачно, однажды разговаривал с Катей, а в другой раз и вовсе никто не ответил.

Посылаю тебе две вырезки из нашей местной молодежной газеты. Вот так и живем. За «круглый стол» редактора сейчас шпыняют, и если бы дело обошлось только выговором, было бы хорошо. Валеру Зиновьева вчера похоронили. Все у нас по-русски: парень едва ходил, был при смерти, а его не хотели брать в больницу — нет мест. И он уходил, никому ничего не говоря. И когда место в конце концов нашли, тянули еще, пока он не стал безнадежным. Да на кой черт нужно это бесплатное медицинское обслуживание, если этим кончается! Хуже, чем в Африке, чем среди самых последних дикарей. Те хоть кореньями спасаются, а нас и этого лишили.

Я был последним, кто видел Валеру живым, уже после операции, и врал ему, строил из себя бодрячка, говорил, что все хорошо, а он уже почти оттуда смотрел на меня с жалостью: и ты (Брут, брат)?!

У Глеба все тянется. Видел Виктора Ивановича (лесничий. — В.К.) вчера на похоронах — он настроен куда более мрачно, чем Глеб, собирается прийти на днях. И знаю, будет просить, чтобы я в эту историю ввязался.

В Иркутске сейчас Евтушенко, был в гостях, приглашал сниматься на роль, о которой за минуту до того не подозревал и через минуту забыл, предлагая уже другую роль, и роль для Светланы, и для всех, кто был за столом.

Надеюсь, что у вас все хорошо.

Пусть так и будет.

Обнимаю

В. Распутин

Дорогие Катя, Надя, Володя и Владимир Владимирович!

С Новым годом!

Вот и опять переступаем через порожек и, подтягивая штаны, оглядываемся, перед тем как двинуться дальше. Пусть этот переход будет удачным — особенно для Кати. Пусть Владимир Владимирович не торопится вставать на собственные ноги, пока папа с мамой в силАх, успеет на государеву службу, не миновать. Пусть Володя, если не замолчит, то начнет самую лучшую свою работу. И пусть Надя, как протопопица, на все невзгоды ответствует смиренно: «Добро, ино еще побредем».

Делать нечего — побредем и мы.

Ваши Распутины.

декабрь 83.

30 июля 84.

Володя, здравствуй!

Сегодня 30-е, на этих днях Катя начинает сдавать экзамены, и пусть ей повезет. Пожелания начинают действовать не тогда, когда они получены, а когда отправлены. Но пусть и не огорчается, если не повезет, нам бы ее годы.

Мы с Марией и Светланой в Белокурихе, отсюда и пишу. После Сросток слетали на день на Телецкое озеро, а потом сюда, и вот уже неделю здесь. Через три дня потихоньку начнем спускаться обратно, 3-го августа собираемся быть дома. Тут сейчас Толя Соболев с женой (писатель Анатолий Соболев) и Наталья Макаровна (сестра Шукшина. — В.К.) с внучкой. Была Ренита с командой, в которой не было Юры (отговорился, что прилетит попозже и, конечно, не прилетел), показывала свои фильмы, соединяла и благословляла народ,

Тут, в этом месте, я надолго прерывался. Принесли вишню и смородину, принес мужик из соседнего, из Алтайского района, где ее вчера собирали всем миром: два ведра совхозу, ведро себе, а с сегодняшнего дня будет ведро за ведро. Вишня редкостная, такой, говорят, больше нигде нет.

На Чтениях были еще Ванин и Ванечка Попов, но я виделся с ними мельком, потому что, к сожалению, находился почти под конвоем в обкомовской (то бишь крайкомовской) машине. С выступления забрали, покормили и сразу повезли в горы. Компания была небольшая, избранная, но алтайских писателей некоторых допустили, и среди них Борю Укачина (алтайский поэт и прозаик. — В.К.). Но он — от полноты чувств — к общению был не способен ни в первый, ни во второй день, помню только его необъятную благостную улыбку и то, что опохмеляться с утра он отправился не к кому-нибудь, а к секретарю крайкома по пропаганде. Про национальную литературу он, однако, не забывал и потом уже знаками показывал мне, что хочет, чтобы я кого-то переводил.

На Пикет, как всегда, сошлось и съехалось огромное число народу. Ждали, наверное, от нас чего-то особенного, нерядового, но все было, к сожалению, рядовым. Лучше всех, кажется, сказала Ренита, она это умеет, громче всех Скоп, я хотел сказать умно, но не учел, что народу много, и он не в стенах, и получилось плохо. Вообще в таких случаях надо учитывать многое, рядовое слово там произносить не годится, не для того туда отовсюду идут люди и проводят в дороге, бывает, не один день, а мы им, 15–18 человек, по жесткой программе за полтора часа. Выпустите пятерых, но дайте им сказать, чтоб они не повторяли одни и те же слова друг за другом. Вот это было плохо, и, наверное, не в первый раз. Что делать с этими Чтениями алтайцы уже не знают, хотели бы проводить их пореже, но опять-таки боятся, что пойдет самодеятельность и стихия. К тому же они до сих пор приглядываются к Шукшину и относятся к нему с опаской: если он уже не скажет, так за него и обращаясь к нему могут сказать. В девятый раз собирались, а все без души: скорей, скорей, пока кто-нибудь не выскочил с неучтенным текстом, пока что-нибудь не произошло.

Праздник удивляет числом ждущего народа, но какая-то неловкость за народ дающий, сидящий за столом президиума. Одна надежда, что он, ждущий народ, не только ждет, но и получает что-то друг от друга и от Сросток.

Очень виноват перед тобой, Володя, и боюсь спрашивать, как у тебя с книжкой в «Мол. гвардии» и нужно ли еще мое предисловие. Не в оправдание, а в истину могу сказать, что полтора эти месяца после Германии и Москвы я был в какой-то полной прострации и делать ничего не мог совершенно. Не мог даже читать. Недели три был почти без сна. И уже мысли нехорошие наведывались. Виноват перед многими, но перед тобой — дело особое, перед тобой не хотелось бы. Сейчас вроде прихожу в себя, а потому напиши откровенно, что там с книгой.

Смерть Юры Селезнева (критик. — В.К.) меня еще пристукнула. Не стал ни писать, ни телеграмму отбивать, тем более что и жену его не знал (знал первую). И показалось, что никому это не надо — наши телеграммы и слова. А то, что есть и должно быть, — внутри. Рванулся было полететь, но и на это сил не хватило.

Единственное, что сделал за это время, — поставил небольшую избушку на даче. Не сам ставил, нанимал, но посуетиться во всяких доставаниях пришлось. Возни там с нею еще много, но двери, окна, стены и даже печка есть, так что можно работать вдвоем в двух домах, а в новом, когда обошьется, можно будет, наверное, и зимой. Кстати, постоянно о тебе спрашивает Киселев, ты обещал ему приехать на Байкал в Песчаную, и он там держит для тебя покои. И он их действительно держит, я в этом уверен, при мне по телефону диктовал кому-то твою фамилию, внушая, что тебе необходимо создать все условия.

Перед самым отъездом сюда получил я из Верховного суда РСФСР бумажку, в которой говорится, что Пакулова и друзей его решено из-под стражи освободить, а дело направить для нового расследования в суд первой инстанции, т.е. в областной наш суд. Теперь Глеб, я думаю, возле Тамахи (жена Тамара. — В.К.), но история этим, конечно, не закончится. Лишь бы Глеб, да и Носырев, чего-нибудь не добавили для своего усугубления. Ожидаючи его, народ так говорил: «Глеб одну ночь провел в КПЗ, и четыре с половиной месяца рассказывал об этом, а что будет после четырех с половиной месяцев отсидки?..»

Приезжай послушать.

А здесь, в Белокурихе, очень хорошо. Сюда бы для работы приехать. Я так и думаю: взять бы нам с тобой и приехать когда-нибудь недели на три. Походить по тайге, послушать тутошний народ. Но это и на Байкале можно делать.

Наде, Кате и Володе поклоны.

Про Вятку я не забываю, думаю, что в конце осени или в начале зимы мы там будем.

Твой В. Распутин

Письма от Светланы Ивановны, жены Валентина Григорьевича

25/III 83г.

Здравствуй, Володя!

Валя, наверное, сообщил тебе, что у нас огромное горе: умер Валера Зиновьев. Сознавать это непереносимо.

Ты только успел познакомиться с ним и я тогда подумала: какие прекрасные люди здесь, рядом со мной. Валера не из тех, кто раскрывается сразу, но по глазам можно понять, какой это исключительно чистый и благородный человек. Был.

Валера, может быть, единственный человек во всем Иркутске, кто Валю так искренне любил. И были они с Валей, как бы, на пороге истинной и прекрасной дружбы.

Сближение медленно происходило отчасти из-за Валериной деликатности. А Валя из-за вечной суеты и мельтешения ивашковских и сисейкиных да и своей замкнутости — не торопился.

И, ох, Володя, как мы теперь осиротели! Сколько теперь не сбудется никогда встреч и разговоров и такого доброго человеческого общения.

Как сказала на панихиде одна из его студенток, он не только фольклору учил, но, главное, учил, каким быть, как жить, был путеводной звездой. И какое счастье, что у них, этих студентов, была путеводная звезда. Потому что сейчас у нас мало, мало людей, с кого брать пример.

Вот Сереже, например, такой человек не встретился. С Валерой он был едва знаком. Правда, в письмах я часто писала, о чем Валера говорил, что рассказывал об армии, например, о работе в колхозе и пр.

И Сережа отвечал мне: «Я понял, почему здесь засмеялся Валера: есть такая поговорка «Солдат спит, служба идет» и т.д.

Одно упоминание о Валере было уже поддержкой.

И я чувствовала, что Валера разделял мое беспокойство.

На днях Сережу взяли, наконец, в переводчики. Все вроде бы хорошо устроилось, и язык он не забудет, и не будет стрелять — что ему ненавистно.

Но беспокойство не покидает меня. Нет у него, нет путеводной звезды. И даже простой поддержки нет со стороны Вали. Ты скажешь, его книги — это ли не путеводная звезда? Но в том-то и дело, что это требует как раз более тесного общения от отца, — автора таких книг, и ждешь большего. А Валя этого понимать не хочет. Он почему-то думает, что вот сам вырос, пусть и все так, не понимая, что он потерял и как многому не научился без общения с отцом.

Когда к Сереже приходят товарищи, Валя к ним не заходит, и с ними никогда не разговаривает. Пытаюсь найти этому оправдание, и не могу. И, поверь, я не с жалобой на него, Валя уж такой человек, и его не переделаешь. Хотя мне это очень больно, а Сереже, я думаю, и подавно. И именно потому, что не просто отец, а такой отец.

Если будет у тебя желание, напиши Сереже. (672010, Чита-10, до востр.). Каждое слово искреннее, я верю, отзовется.

Валера собирался ему написать, да теперь уж никогда не напишет.

Плачу и плачу, что такие люди уходят от нас, будто их нарочно кто убивает, отделяет от нас.

Прости, Володя, за такое сумбурное письмо. Но какое горе нас постигло!

Привет Наде. Кате, Володечке поцелуй.

Светлана

23 /IV 83г.

Здравствуй, Володя!

Хотела ответить сразу же, как получила твое письмо, да не удалось сразу.

Читала и перечитывала твое письмо. Хорошо, что ты написал Сереже, не обязательно ведь, чтоб что-то особенное, я не об этом и просила. Просто простые человеческие добрые слова от кого-то ведь надо человеку слышать. Зря я написала, что от Вали он их не слышит. Просто под влиянием того момента написала.

Смерть Валеры выбила совсем из колеи. Не надо мне об этом было писать. Я сама знаю, как у отцов и детей все сложно.

Давно еще вычитала у Вулфа о стыде отца и сына, и запомнила, и старалась этим объяснить все и оправдать. Ты читал, наверное, «Взгляни на дом свой, ангел», но, может, не обратил внимания на эти слова: «Великий стыд, стыд отца и сына, — эта тайна, более непостижимая, чем материнство и жизнь, этот таинственный стыд, смыкающий губы мужчин и таящийся в их сердцах, заставлял их молчать». Вот, не удержалась и привела почти всю цитату.

И вообще, я опять об этом, а не надо бы. Сережа-то как раз к Вале относится с пониманием. Это я думаю, что он обездолен. А на самом деле и это истина, наверное, что того, что написано Валей, достаточно: там все его мысли и думы, и через книги эти до Сергея все дойдет.

По письмам Сережи можно судить о том, что он после Монголии возрождается: ходит в библиотеку, много читает, вспоминает язык. А главное, что бывает у Миши Вишнякова (знаешь его, наверное?) — читинского поэта, подружился с его детьми, с ним самим.

Получили мы письмо от Миши, где он пишет о Сереже. По-моему, Миша правильно понял Сережу: что характер его развивающийся в само-себе. Пишет, что хорошее у него окружение.

Все это для меня так важно.

Вчера приходили к нам мама Валеры и жена его, Галя. На следующей неделе должны им дать квартиру. Валя говорит, что теперь уж — точно. Хотя, как знать? Вот ведь Звереву-то (иркутский писатель. — В.К.) тогда не дали, а получил как раз Валера Хайрюзов (летчик, иркутский писатель. — В.К.), который об этом и не мечтал и даже не переезжал целый месяц почему-то. Алексей Васильевич же попал в больницу. Скиф (Владимир Смирнов, поэт. — В.К.), кстати, тоже. Оба лежали в кардиологии.

Так что, Володя, если мечтаешь о квартире, закаляйся, чтоб все выдержать.

У нас погода скверная, почти московская: дождь со снегом. Валя собирался на дачу, да по такой погоде там и делать нечего. А чтоб в Москву насовсем, его не уговорить. Да и зачем уговаривать-то?

Ну пока, Володя.

Светлана.

Наде привет, деток целуй.

Письмо Распутина моей жене

Надя, здравствуй!

Извини за машинку, но правая моя рука в гипсе (со мной не может что-нибудь да не случиться, на этот раз неудачно упал), поэтому стучу по буковке левой.

Звонил на днях Володя и сказал в ответ на мой вопрос, что дома у вас плохо. Он начинал говорить, когда где-то в кабинете был один, а заканчивал, когда, по-видимому, кто-то зашел, и он ничего толком объяснить не мог. Я только понял, что плохо и что ты, вероятно, проявляешь инициативу в том, о чем однажды под настроение заговаривала со мной. Прости, что вмешиваюсь, я прекрасно сознаю, что третье лицо, каким бы близким оно ни представлялось себе, в таких случаях лишнее, но уж больно это третье лицо любит вас обоих и отмолчаться, ожидая, чем все это кончится, не может. Кончиться-то ведь может по-всякому и даже так, что поздно станет вмешиваться, и уж тогда я бы себе не простил, что не вмешался, пусть хоть и левой рукой.

Не надо, Надя. Что бы там ни было, все равно не надо. Хуже нас нет, я согласен с тобой, но ведь и лучше нас нет, я говорю это не ради красивого оборота, а потому что знаю немножко нашего брата. Среди него, среди этого брата, немало благонамеренных и внешне пристойных, не напивающихся, никогда не говорящих глупостей и тем паче не делающих их, но совсем-совсем других по внутреннему своему градусу, когда все обращено в себя и ради себя, неискренних и самолюбивых. Мы хоть порядочные люди, думаю, это нас с Володей и свело. А отчего я не могу признаться, что я порядочный человек, если я себя таковым чувствую? И отчего я не могу сказать это о своем товарище, если его таковым считаю? Я уверен, что и ты знаешь это, но сейчас оно для тебя, быть может, загорожено чем-то другим, что тебе кажется оскорбительным и более важным и от чего у тебя болит не одно только сердце. Как хотелось сказать тебе: плюнь — да ведь от этого не отплюешься, и если ты завелась всерьез, значит что-то там у вас серьезное. И все-таки, как бы ни казалось оно тебе серьезным, оно все равно не столь серьезно, чтобы ради него делать то, что ты собираешься. В тебе говорит обида, по крайней мере, не делай этого по обиде, дай остыть своему сердцу, а уж после решай. Право же, женская гордость не в том, чтобы, пусть в шрамах, но нести ее над грязью, а в том, чтобы пронести ее сквозь грязь и не дать заляпать ее не тем, что не достать, а тем, что грязи не пристать. Почему мы ценим это качество в литературных героях и не ценим и не хотим сознательно пользоваться им в себе? Бессознательно пользоваться — чего проще! это от природы, тут большой заслуги человека нет, — наша заслуга будет, когда мы переведем это в контролируемое действие. Я сейчас говорю уж не о тебе и не о ваших делах, а занесло меня сказать обо всех нас, в том числе и о себе.

В нас есть нравственное неряшество — да, есть, но не подлость. И то, я думаю, не худо. А где они, идеальные мужики? Быть может, где-то они и есть, но я их не видывал, я их встречал уже в том виде, когда идеальность перерождается в педантизм. Не дай господь иметь близкие дела с педантом, засушит и погубит тем, что ни в чем к нему не придраться, ни с какой стороны не укусить. Для женщины это должно быть ужасом.

Попытайся, Надя, выстроить свою душу так, чтобы и принципы не пострадали и не пострадали совсем ваши отношения. Это, наверное, можно. Конечно, я тебе не ахти как убедительно написал, но ведь и никто, кроме самой себя, ни в чем тебя не убедит. А я влезаю по корысти, потому что и я тут страдаю: вы для меня родные, которых не вместе я не представляю.

И позволь под конец неудачную, но ко времени шутку: сейчас и для преступников будет объявлена амнистия.

И еще одна вольность, в которую я, однако, верю: мир на земле складывается из мира в семьях, и, быть может, одной семьи достаточно для перебора, чтобы все и началось и полетело в тартарары.

Обнимаю.

Ваш Распутин

13 февраля 1984.

Дорогая Надя!

Из редакции, быть может, не догадаются послать экземпляр, в таком случае за них это делаю я. Пусть Володя обратит внимание на кроссворд, на 1-ый номер по вертикали (там моя фамилия загадана. — В.К.).

Скоро надеюсь увидеть вас.

Кланяюсь.

В. Распутин

14 ноября 84.

* * *

Володя, день добрый!

Только теперь собрался отправить газеты. Тут вместе с «Лит. Иркутском» есть еще одна — из Коми, взгляни на подпись к снимку, может быть, она тебя рассмешит. Теперь это редко — чтобы повеселило.

Приехал, обрушились иркутские дела, а больше не дела, а местная возня. Дома затеяли ремонт, все переворошили, конца не видно, а надо было к матери — только собрался, за день до отъезда, нашелся на меня еще один хозяин — радикулит, да такой свирепый, что два дня ползком ползал и только сегодня стал подходить к столу. Деревня сорвалась, видно, до августа. Сейчас вернулся из Сочи Геннадий (брат Распутина. — В.К.), поедет он, а я, если снова что-нибудь не приключится, уж после.

Что у вас с югом? Скиф был в Вологде на Яшинских днях, говорит, что В.И. (Белов. — В.К.) собирался отвозить семью, а сам потом в больницу. Все туда без передышки торим дорогу.

Статья моя в «Лит. Иркутске» со многими ошибками, но поправлять сил нет, пусть уж как есть. Сегодня могу читать и читаю третью часть «Кр. колеса».

Надю, Володю обнимаю.

Внучку мою отвезли к дедушкам-бабушкам по другой линии, а там кошки с собаками, и она от них и отрываться не хочет.

Не болей хоть ты.

В. Распутин

18.07.1988.

Надя, извини, опять я тебя загружаю. Но я потерял фамилию Елены Петровны, моей редакторши из «Просвещения», которой задолжал эти листочки. Отправляю их с дачи, где не оказалось к тому же и адреса «Просвещения». Вся надежда, Надя, на тебя.

За окном впереди у меня снег, солнце и — ни одного человека. За спиной печка. Справа ходики. Слева настенный календарь. Все условия для работы, но условия уже не помогают, в голове блаженная пустота.

Пусть Володя плюнет на все и работает, пока и его не посетило это блаженство.

Обнимаю вас.

В. Распутин

4 февраля 1989.

На отдельном листочке от руки

Написав рассказ «Уроки французского», я считал, что только начал отдавать свой благодарный долг учителю. К сожалению, до конца я его не исполнил. Может быть, еще удастся… Надо бы! Учитель заслужил большего, чем о нем сказано и говорят.

В. Распутин

24 января 85.

Володя, здравствуй!

Коль скоро в Москву, то теперь уж в Москве.

А я только что вернулся из Иркутска, ночевал там и взял твое письмо. Было у нас годовое писательское собрание с приемом в Союз. Приняли Байбородина (иркутский писатель. — В.К.). Только ради собрания не поехал бы, но и еще поднакопились всякие мелочи, а самое главное — домучил вчерне свой «Пожар», сжег все, что можно было, и решил отдохнуть. Получилась никакая не повесть, а большой рассказ листа в 2,5, и пусть будет рассказ. Растягивать не стал, чувствую по материалу, что не надо. Возни с ним еще хватит, кое-что, вижу, надо переписывать, но хоть пробежкой в конец заглянул и то ладно.

Пописав, понял я, что разучился писать, и теперь испытываю от этого, без всякого лукавства, удовлетворение. Кое-что, наверное, и теперь могу, однако, не могу упаковывать острые углы. Рассказ получился оголенным и кочковатым — ни в машине проехаться, ни босиком пройтись. Перепечатаю, погляжу, а потом, быть станется, покажу да положу.

Дома у нас по сю пору стоит елка. Богатая нынче была елка, густая до того, что совсем не видно было ствола, жалко убирать. Решил, что пусть подождет до приезда, а там, чтоб не выбрасывать, распилю на чурочки и отвезу на дачу — и еще раз послужит. Как сказал поэт:

Хочу, чтоб на дрова меня срубили

И люди взяли всё мое тепло.

Это хорошо, что вы берете сельский угол на дровах. Сейчас, быть может, достойней не иметь дачи, чем иметь ее, но тебе не в строй становиться рядом с Лихановым (писатель. — В.К.), а убежать да работать. И Володя живую курицу увидит, тоже не во вред. А Надю, я подозреваю, потом и не вытащить оттуда, она, поди, молока, какое было до 30-го года, и не пивала.

Получил еще письмо от брата твоего Миши (еще не ответил). Вот это брат, вот это я понимаю! Как он гордится тобой! Эх, жалко, не могу сейчас процитировать, где он пишет, что, когда слушает тебя в аудитории, то поверить не может, что ты его брат, — так ты хорошо и умно говоришь. Только добрая душа, совершенно добрая душа, может в этом признаться и искренне гордиться.

Получил еще письмо от Астафьева, большое и веселое. Он после Японии, и очень доволен поездкой. Марью Семеновну (его жена. — В.К.) называет «кривоногая Марья-сан». Про меня пишет, будто видел меня во сне (придумал) и будто я выступаю перед иностранной аудиторией и на чистом французском языке говорю: «А вы что, б.., Астафьева не переводите?» Будто поддатый я, а он в зале и делает мне знаки, что они переводят, а я опять на том же языке. А в Японии переводчица моя (тоже из письма) в восторге от Астафьева, они там встречались. Все письмо посвящено ему. Думаю, что этими словечками, какие он мне отдает, он там не брезговал, а она с ее тягой к русскому языку оценила их звучание.

Байкал замерз, и завтра я собираюсь в порт. Захожу иногда в «Интурист», тетушки, которые там работают, помнят нас и передают тебе привет. Сейчас тут очень хорошо, солнце уже яркое и сворот на весну особенно заметен.

Да, в Иркутске Брюсова завтра с утра собирается нанести мне визит. В Иркутске, кажется, будет читать лекцию о древнерусском искусстве, послушать бы неплохо, но ради этого не поеду. Надеюсь, что мне хватит того часа, пока мы с ней будем общаться, чтобы я пожалел, что не уехал куда-нибудь подальше. Почему-то не стал я любить умных и деятельных людей, разгильдяйская моя натура и в других ищет то же самое.

Светлана через три недели собирается в Ленинград, аж на четыре месяца. И уже сейчас носит и потрухивает, ходит в обнимку с Марией по квартире (на улице Мария не позволит). Гена Николаев сейчас рабочий секретарь, говорит, что временно, до осени, но как знать…

Людмила Влад. Абрамова (вдова Абрамова. — В.К.) зовет в конце февраля на вечер памяти Фед. Ал. Пока не знаю. Очень может быть, что съезжу перед Америкой.

Всем приветы, всех обнимаю.

В. Распутин

На театр плюнь, не огорчайся. Вот увидишь, скоро сами придут с поклоном.

Володя, узнай у Т.Ф. Золотухиной (вспомнил, вспомнил о Таганке), собираются ли они давать рассказы. Если нет, я хоть здесь напечатаю последний.

Возвращаюсь в Иркутск 30-го.

В. Распутин

31 авг. 86.

Добрый день, Володя.

Письмо твое из мест отдыха я получил; хорошо, если эти теплые места пойдут тебе на пользу, а так нынче и у нас лето простояло как перед концом света — солнечное и жаркое. Такого давно не бывало, чтоб солнце и солнце, а после коротких дождей опять солнце.

В огородах все выросло, даже мы не знали, что делать с огурцами, а ведь посажены они были с огромным опозданием, потому что я разъезжал по Болгарии, а достойная моя супруга пыталась посадить в навозную гряду картошку по своей привычке все переиначивать. И в тайге нынче хорошо, я на другой день после Японии уехал за черникой, а сейчас с Гурулевым собираемся за брусникой. Надо бы еще и за орехами, но надо и другое — поехать на Алтай, куда никак не выберусь. Хотел сразу после 15-го августа, но ожидалась комиссия по Байкалу, пришлось сидеть. Потом в комиссии, потом после комиссии, потом навалились всякие дела и гости, а тут уж и конец августа, а в конце августа лучше никуда не двигаться.

Сегодня последний день лета, выбрался на дачу, переночую, чего-нибудь постучу, а завтра надо в город проводить дочь в училище (она у нас студентка музык. училища, со стипендией 30 руб.) и собраться: послезавтра хотим через Култук на старую кругобайкальскую дорогу с горбовиками — что Бог подаст. Ну ее, литературу эту и все, во что запрягли, не знаю уж, запрягся сам или запрягли.

С Байкалом победы, как с реками, не будет. Постановление, когда примут, растрезвонят на весь мир, и покажется, что хорошее оно, постановление, но надолго. Комбинат уберется (если уберется) лет через десять, когда построят новый в Богучане. Комиссия была — лобби Госплана и министерства. Та сторона, и это становится правилом, явилась в полном составе, а наша — почти никого. Не приехали Яншин, Ласкорин, Трофимчук и т.д., т.е. те, кто мог бы сказать, что они ловчат и замазывают глаза своими доводами. Я этого доказать не мог. Дело шло к тому, чтобы совсем оставить комбинат, и только в последний день с криками удалось этот пункт изменить. Впрочем, всерьез меня и не принимали, я сразу же показал себя лунатиком, который по ночам бродит по крышам, когда предложил в проекте постановления записать, что строительство комбинатов на Байкале было ошибкой. Если бы не Коптюг, председ. Сиб. отдел. АН, не удалось бы добиться и того, чего добились.

Тут ничьей не будет победы, ни нашей, ни ихней, вот что плохо. И я под этим делом подписался, не подписаться было нельзя, показалось бы капризом. Кроме того, в сравнении с тем, куда шло, чего-то и добились, это и заставило подписаться. Теперь надежда, если постановление не будет скоро принято, на встречу с кем-то из сильных мира сего.

Психологически момент оказался неудачным. Размякли после решения о реках, разъехались после битв (имею в виду, прежде всего, Яншина) приходить в себя, а тут-то и вот они снова.

В Японию я съездил хорошо. Правда, было жарко, зато по летнему времени довольно не надсадно, выступлений мало, а пожелания и прихоти исполнялись тут же. Захотел на север (не на Хоккайдо, а северная оконечность Хонсю) — вот тебе север, не видел скоростного поезда (200 км/час) — садись и трогай; есть желание посмотреть восьмое чудо света — токийский рыбный рынок — в пять утра возле отеля машина. Познакомился с Киндзабуро Оэ, побывал у шаманов, вызывающих духи мертвых. Научился есть палочками, отличать обычную женщину от гейши, а живого японца от робота, улыбающегося на горных дорогах, пропуская нашу машину.

На обратном пути я в Москве не останавливался. Прилетели из Токио в 6-30 вечера, едва успели получить багаж, а на 9 вечера у меня был билет. И снова в ту же сторону. В Иркутске ждала кипа рукописей. Я спрашивал у Киндзабуро Оэ, читает ли он рукописи, он ответил совсем как чукча: «Нет, я писатель».

Теперь подожду, чем кончится дело с Байкалом, съезжу в октябре в Швецию и ухожу в подполье, да так, чтоб ни строки и ни звука. Надоело «звучать», никому это не надо, а у самого стало прихватывать сердце.

Жду 8-ой номер «Н. совр.» с Беловым, рад, что в «Н. мире» Сергей Павлович, слежу, как свора чужих и своих кружит вокруг Астафьева, но нападать пока боится, и читаю В. Шаламова.

Да, Володя, в октябре на сборе книголюбов меня, вероятно, не будет. А в ноябре буду. Решай, когда лучше. В октябре погода, в ноябре дело, но, правда, и снег. Связал тебя дьявол с этим институтом, никого ты там не выучишь, вон как они на тебя оскалились, молодые эти.

Внучка растет общительной и улыбчивой. Знает уже кой-какие секреты. Знает, что родители могут не услышать крика, а дед слышит, и обращается к нему. Я ее зову Матреной, она довольна.

В Москве буду, вероятней всего, перед 10-ым октября. Буду и в ноябре на учредительной конференции Фонда культуры. Потом до марта залягу, а в марте куда-нибудь сбегу.

Всем вашим приветы и поклоны. Действуют ли еще фрукты? Не помогут — переходи на кедровые орехи, нынче их много.

Твой В. Распутин

Надпись на оборотной стороне открытки

Дорогой Володя!

С Новым годом тебя, твоих маму с папой и сестру. Чтобы он был для них счастливым, теперь зависит больше всего от тебя.

Новый год — год Зайца. А заяц помогает детям и оберегает их. Пусть он и тебя охранит от болезней и обид.

Обнимаю тебя.

Дядя Валя.

Володя, извини, что опять загружаю, но такова уж твоя судьба. Делать нечего — затянул, и Родина в полном отчаянии, потому что передать текст полагалось еще в марте. Мне самому уже не хочется иметь с собой дела и полагаться нельзя совершенно.

До скорой встречи

В. Распутин

Дорогой Володя!

Говорят, Сергей Павл. ввел правило: к членам редколлегии писать только на фирменных бумагах.

Приехал четыре дня назад в санаторий на Байкал и, чтобы не портить литературу, пишу письма. Погода яркая, с солнцем. Байкал каждое утро замерзает и каждый день отмерзает, дали мне хорошую комнату, усадили в столовой за хороший стол — какая уж тут работа!

А рядом комната пустует, говорят, для высокого человека, а он ниоткуда не появляется. Вот бы тебе ее и занять. При твоей мощи ты бы здесь за три недели далеко от Москвы повесть написал бы, да еще успевали бы ходить в «Интурист» пить кофе, раз в неделю переправляться на тот берег и любоваться в Ангаре утками.

Я приехал сюда чуть живой — до того ухайдакали любители, просители и требователи. Стал собакой бросаться на своих и чужих — и плюнул на все и сбежал. Полгода такой жизни — глядишь, и пришел бы в норму.

Всем вашим поклоны.

В.Распутин

21.1.87.

Дорогие Надя, Катя, Володя и Володя!

С переступом вас еще через один порожек! Кажется, и прошлый год был не из худших, пусть этот принесет новые добрые события.

Пусть продолжится поколение, пусть у части семьи сменится адрес, пусть будет новая книга и пусть найдет справедливость литература в школе, пусть повезет взять билет в Иркутск и т.д.

Обнимаем.

Распутины.

декабрь 1987.

4 марта 89.

Дорогой Володя!

Не знаю, где ты и что ты. Ездил ли за новую границу, т.е. в Латвию учить тамошних аборигенов литературе, был ли в Вятке — ничего не знаю. Не знаю даже, что делается в Иркутске, а сижу в своем домике, пытаюсь писать о Байкале, но в моей голове настолько все заскорузло, что ничего я из нее добыть не могу и только ненавижу себя. Поеду в Москву, книгу надо привезти до последней строки, я бы, может, зубами ее скорей выгрыз, да зубы не та муза.

Одно хорошо: ни газет, ни сплетен, ни «Огонька», ни «Н.С.». Радио есть, но за последнюю неделю ни разу не включал. Телевизор из домика утащили. Утащили и пишмашинку (еще есть), и ходики со стенки, и прочее, но без всего этого и жить и работать можно. Уехал в город на два дня перед тем, и — выкараулили. Ничего уже не жалко, только противно. Но выйдешь на улицу — никого, снег, с которым с удовольствием воюю, каждый день хожу за свежей водой, теплынь… хорошо бы разучиться говорить. С руки кормлю птичек, вспоминаю твою собаку, которую тоже надо кормить. Баня стоит, надо доделывать, а неохота.

А пишу я тебе, Володя, еще вот по какой нужде. Недели две назад приехала сюда Светлана из города и говорит, что Верченко срочно требует указать доверенных лиц с адресами, согласием и т.д. А где я их возьму, согласия? Написал тебя, Филиппова Ростислава, писатель, Иркутск) и Витю Потанина (писатель, Курган. — В.К.) — чтобы с плеч долой. А сейчас вспомнил, что не мешало бы предупредить, в какую я вас втянул историю. Ты, может, согласие уже дал кому-то? Если так — ничего страшного, обойдутся. Если нет и не откажешься, никаких обязанностей это на тебя не накладывает. Можно и на пленум не ходить, если не захочешь. Моя и ваша задача провалить меня.

От Белова получил письмо, спрашивает, отвечать ли на клевету? А чего на нее отвечать? Нам с ними в этом жанре не тягаться. С них как с гуся вода, а тут раз огрызнешься и месяц потом маешься, по правилам ли огрызнулся.

До сих пор не съездил к матери, стыдно. Теперь, видимо, в апреле.

Обнимаю тебя. Работай хоть ты, ты сейчас в прекрасной форме.

Наде поклон. Володю с днем рождения.

За сим ваш В. Распутин

Володя, быть может, кто-то и догадался прислать тебе этот номер, в таком случае отдай кому-нибудь.

«Моск. литератор» с твоей статьей получил, ты в ней сказал свое откровенней, чем когда-либо. На днях застал по радио конец твоей передачи, твоего чтения; потом мне сказали, что передача с твоим голосом длилась часа полтора. Читал ты хорошо, только быстро.

Словом, пишем, говорим, а караван идет. Приезжала на днях американская журналистка, я из-за нее на день отложил свой побег на дачу, а она с первых же слов принялась прибивать меня к фашистам. Вот и возьми их…

В апреле съезда депутатов не будет, и постараюсь отсидеться. Беги и ты.

Наде и Володе приветы.

Ваш В. Распутин

8 апреля 89.

29 янв. 90.

Володя, добрый день!

Надеюсь, что старый адрес еще действует и И.А. Ильин не заблудится.

Мне только вчера вернули книгу, которую едва отыскал. То, что просил ты, я перекатал, но, думаю, что в скором будущем эту книжку я тебе передам. Я написал в несколько адресов Зарубежья, что мне нужен Ильин, и рассчитываю получить его. Из одного адреса еще в декабре выслали две каких-то книжки, но они не дошли — или пока, или совсем.

Три дня назад позвонили из американского посольства и пригласили в составе славянофильской группы проехаться по Штатам. В группе якобы С. Куняев, П. Горелов, В. Солоухин, В. Кожинов и еще несколько. Но на второй день позвонил Солоухин и сказал, что едет в это время в Бельгию на съезд русской эмигрантской молодежи, звал с собой, но я, видимо, выберу Америку. Во-первых, географию обещают большую, а во-вторых, свой народ — вдруг и ты там же? Другой такой случай едва ли скоро представится.

У нас две недели 40-градусные морозы. Оно и хорошо — бодрит и, быть может, некоторых насекомых, как тараканов, вымораживает. Да и сам лишний раз носа не высунешь. Я и не высовываю, но еще больше в поисках тепла засовывают ко мне. Только присядешь — стучат, звонят; еды никакой нет, пою чаем. Правда, в холода и бессовестная предвыборная вакханалия несколько затихла. Вообще же Иркутск на глазах превращается в такой муравейник, что в нем мало надежды выжить. Набрасываются уже без всякого предупредительного рычания.

Только что звонила Ренита из Барнаула, где она защищала Обь. А перед тем в Москве организовывала совместно с патриархией Русско-иерусалимское общество. Сила ее энергии прямо пропорциональна массе, я это давно заметил, но как она при этом не забывает нас по именам — можно диву даваться.

Тороплюсь, пока не переехали, отправить пакет.

Всего вам и всего в эти трудные дни и месяцы!

Твой В. Распутин

21.12. 1991.

Дорогие Надя, Володя и Володя!

Одно дело — брякнуть по телефону и голосом сказать поздравления, и совсем другое — по почте, загодя и с опозданием, чтобы почта кряхтела, а поздравление набирало вес и смысл.

С Новым годом вас! Пусть этот лихой год с Божьей помощью будет к вам милостивым и ничему неприятному или дурному не даст свершиться.

Пишу из своего домика. Тишина — глаз выколи. Луна яркая — до звона. Здесь и я человек.

Ваш В. Распутин

Володя, свою статью Б. Кутузов (писатель. — В.К.) просил передать для Георгия Дмитриевича, Байбородин прислал статью с просьбой показать ее журналу. Я ее прочел, она, как и все у Байбородина, многословна и путанна, но, быть может, в журнале к ней будет другое отношение. По сути-то она верна, да суть-то изложена с оглядками и оговорками.

В. Распутин

10.04.1994,

Иркутск.

Володя, добрый день!

Спасибо за письмо, за поздравления и новости. День рождения провел на даче, в снегах. Снега нынче были без преувеличения в пояс, а в середине марта они еще и не думали таять. В честь дня рождения сварил утром на молоке овсяную кашу и сел терзать бумагу — ибо, кроме терзания, ничего не выходит. Мои друзья, к счастью, не вспомнили, а Светланины две подруги приехали с тортом и жареной курицей, накормили, нажаловались на жизнь и уехали. Я после этого лег перечитывать «Лето Господне» после книжки И. Ильина, составленной Вас. Иван.

Живу по-прежнему на два дома. Постоянно какие-то дела в Иркутске, но и там в одиночестве. Старые друзья все разбрелись по норам, все прежнее, дружеское остывает. Осталось навещать и опекать старушек — вдов, которым нужно поговорить о мужьях да еще нужны лекарства.

Да, в Перми Коля Вагнер (пермский писатель. — В.К.) принес к поезду альбом о социалистической Перми, а Толя (Анатолий Гребнев, поэт. — В.К.) мешок с лекарствами. Я уж после, когда поезд отошел, вспомнил, что у меня в багаже бутылка-злодейка и что я мог поправить мужиков. Особенно это требовалось третьему, художнику, кажется. Вот до чего старость обуяла: вижу, что страдают люди, и не вспомню, что есть от страдания лекарство.

В тот день, когда ты звонил, я бросился вслед названивать, но Москва не соединялась. Не из-за меня ли ты решил не ехать из «варяг в греки»? Если нет других причин, поезжай, Володя. Мне не хочется… мне и вовсе никуда не хочется. А потом: выносить две недели одновременно надменное и обиженное лицо вождя славянского движения трудно. Он считает, что мы его оставили… Мы не оставили, это он ускакал к такого рода деятельности, которая нам недоступна. Быть может, так сейчас и надо, но сие уже свыше нас.

Когда вернусь, не знаю. Сергей на полтора месяца уезжает в Америку, тут надо и в огородишке посадить, и помочь невестке, которой придется работать за двоих полными днями, с Тонькой. Хотя невестка ждет — не дождется, когда я уберусь. Но жалко Тоньку. Да и самому, по правде сказать, надоели передвижения. Везде плохо теперь. Пора привыкать не к физическому, а моральному одиночеству.

Будь здоров, Володя. Наде и Владимиру-младшему приветы.

Ваш В. Распутин

Дорогой Володя!

Рад был твоему письму, которое, оказывается, и писалось в тоске и одиночестве, и меня застало в тех же «одеждах». А не ответил сразу потому, что трижды подряд гонял за ягодой: в первый раз не совсем удачно, ягода была, но дождь не дал брать. В первый раз километрах в 150. Во второй раз на Лену км за 300 (голубица) удачно и в третий тоже удачно, в Саяны км за 500, черника. Отвел душеньку, наверно, в последний раз. Из-за глаз совсем я сник. Читаю плохо, чтобы прочесть — надо согнать буквы в порядок, а они разбегаются. В лесу — последний, даже Костя Житов набирает больше. О работе за столом помышляю с тем же успехом, как о молодой любовнице. Даже «Афон» не закончил. Но тут другая причина: вижу, что не по мне, не по моему скудному знанию и проникновению это дело, что выходит сухо и недостойно.

Из упрямства, что если не сегодня, то уже никогда, съездил сначала к Астафьеву, а затем к Шукшину. Две ночи ночевал у Марьи Семеновны. Она удивила меня своей бодростью и твердостью. Помнишь, какой была Эльза Густавовна после Георгия Васильевича? Тут похожее. Ни упреков никому, кроме астафьеведов, испортивших Овсянку (бабушкину избу снесли, да она и была, как уверяет М.С., не бабушкина, поставили новодел, а в нем музей «Последнего поклона» с чучелами бабушки, дедушки и маленького Витьки), собираются устраивать еще и досуговый центр, а что еще — пока не придумали. Губернатор выдал на эти новшества миллион долларов. Но на могиле хорошо, чуть не прослезился за воспоминаниями.

Что удивило — обилие музеев, как будто кто-то может занять место В.П. и надо торопиться. В Красноярске литературный музей наполовину астафьевский, Овсянка, как родовое гнездо, сплошь музейно-мемориальная, квартира, где сейчас Марья Семеновна, будет передана под музей. А ведь еще Чусовая, еще где-то, да и в Дивногорске близко к этому. Были у меня встречи в Дивногорске и была большая и любопытная (потом расскажу подробнее) встреча в педуниверситете.

Наши с тобой портреты в кабинете В.П. (вместе со многими другими) остаются до сих пор. По настоянию М.С. ничего в квартире при переводе ее в музей меняться не будет, стало быть, и мы останемся.

Я не жалею, что съездил и увидел все своими глазами. Чего с мертвыми ссориться, когда и сам заглядываешь в ту же необъятность? Помню, в 90-м на последнем писательском съезде в ЦДЛ (разбегавшегося СП СССР), выхожу я из туалета, а он навстречу туда. Дружбы уже никакой. И все-таки я не выдержал, подошел. И мы обнялись. На одну только минуту, а затем опять разошлись по своим отдельным местам. В 90-е Астафьев раза два приглашал на свои «чтения», и я бы, может, и поехал, когда бы не собирающаяся там публика. И в этот раз я поехал не обниматься, все простив, а подать руку.

Затем был Шукшин.

Памятник Клыков сделал хороший и поставлен он так, где и должно быть, — на Пикете. Из-за этого-то были и споры, и раздоры. Наталья Макаровна на открытие памятника не пришла, Федосеева не приехала, должно быть, по другой причине: в выборах губернатора она была на стороне Суркова. Выступления, слава Богу, не превратились в шоу, как происходило все последние годы, а народ (тысяч десять было) приучен уже наполовину к шоу и подбивал на развлекательность. Но новый губернатор обязан был быть серьезным, даже В. Золотухин вынужден был держаться в присутствии Шукшина в пределах правил.

Из писателей были (московских): Ганичев, Личутин и Сегень. Выступать приходилось и в Бийске и в Смоленском, на родине Ан. Соболева, и где-то еще. И всякий раз Личутин, выступавший после меня, опровергал говоримое мною. Зачем ему это нужно было, не пойму. Если бы я говорил по «его» — все равно бы опровергал. Тут уже не позиция, а отношение. А отношение это у многих в последний год изменилось. Поэтому понятны и наскоки Саши Боброва и Ивана Савельева. О существовании Ивана Савельева я уже и забыл, лет на десять он куда-то исчезал. Дай ему Господь долгой жизни, но с того ли надо было начинать свой выход с «того» света?

В «Горнице» молодцы, если и третий выпуск собираются делать. Прочел (героически!) и старые вещи, и новые, детские. И никаких противоречий, ты вел себя по одной дороге, отбор для подобных публикаций делать легко. Хоть ты и не признаешь Толстого, но в детских похожая простота и мудрота. Особенно в «Подкове», «Зеркале», «Амулете» и «Мелочи». Я собираюсь передать их в наш «Сибирячок», а уж там — как решат.

Всем твоим поклоны.

Обнимаю.

В. Распутин.

15.06.05.

Иркутск.

Дорогой Володя!

После получения твоего письма (вчера, 14.06.) пытаюсь отыскать себя и мобилизовать хоть на самую малую работу за столом. Два месяца не подходил к нему, испытывая самое настоящее отвращение к любой писульке. А были какие-то обещания, остались долги, отнюдь не безмолвствующие. Сначала «ушел» в дачу, а там такой разбой после ремонта, все завалено и забито мусором и строительными остатками, что и до сих пор трудно подступаться. Потом плюнул на все и уехал в Монголию. Да, Володя, Монголия теперь не та, что в 1990-м, когда мы ее видели. Она распорядилась своей свободой очень разумно (наверное, не во всем, но этого не видать). В степях на сотни и сотни километров дороги как в Америке, тучные стада коров, овец, коз, лошадей… больше 30 млн голов, с которыми не знают, что делать: самим им мясо не проесть, а мы, на протяжении десятилетий гнавшие на свои бойни монгольский скот, теперь от него отказываемся, ибо везем его из Аргентины.

В Улан-Баторе автомобильные пробки… Ну, не такие, как в Москве, но больше, чем в Иркутске.

Помнишь Балдоржа, к-ый был с нами в Японии и на Севане, а потом принимал у себя на Хубсугуле? Этот мальчик теперь олигарх, у него своя огромная гостиница (отель), радиостанция и много чего еще. Он поселил меня в номер, какой я не видывал за всю свою «звездную» жизнь! Чтобы обойти его, требовалось минут десять. Президенту он друг, при мне позвонил ему и назидательно сказал по сотовому, что меня надо в нравственно-политических целях принять, — и уже через час меня везли к президенту. На следующий день — к председателю правительства. Это я не из хвастовства, а как из сказки.

Ездили мы в Монголию с Сапроновым, издателем (иркутским) моей последней книжки. Туда улетели на самолете, обратно дали машину, так что побывал я еще в Кяхте (гнетущее впечатление, совсем брошенный город), ночевали в Улан-Удэ, а оттуда в леготочку по берегу Байкала 500 км до Иркутска. Но в Улан-Удэ взяли с нас обещание, что мы и туда приедем. А мне все равно надо было в Мысовую и Танхой, куда ходили паромы-ледоколы, пока не пустили Кругобайкалку. Так что через две недели снова в Улан-Удэ, а через два дня Костя Житов (иркутский знакомый. — В.К.) и Борис Дмитриев (фотограф. — В.К.) уже на своей (железнодорожной) машине встречали меня в Мысовой.

И все эти путешествия я совершал на согнутых и кривых, как у монгола, ногах. Угораздило на даче снова упасть на могучий, как анаконда, лежащий на земле, корень могучей лиственницы, и пришелся удар на копчик. Не ходил, а ползал. Набрал мазей, с утра легчало, но стоило или что-то поднять или понаклоняться — валился.

Так и путешествовал, согнутый вперед и осторожно переваливаясь с боку на бок. Сейчас получше — но в безделье. Особенно начинает свирепствовать, едва подумаешь, что надо бы какие-нибудь записи делать. Тебя вот Господь вытаскивает из болезней, а мне, «беспачпортному», и там веры нет. А к врачам ходить устал, опостылело.

Как я понял, на Крестный ход Великорецкий в июне у тебя все-таки получается. Это и вылечит окончательно.

Будешь ли в сентябре в Иркутске? «Глас» не попал, как я понимаю, в список. Я, признаться, не очень и настаивал, зная только «Репетируем «Чайку». А запись спектакля по Шукшину они не прислали. Надо мне от этого дела отстраняться окончательно, все равно наши «искусствоведьмы» делают, как хотят. И от «Сияния» буду отходить.

Да, Володя, улица наша (5 Армии) называлась (и будет) Троицкой — по церкви возле моста, где был планетарий. А Харлампиевская — это нынешняя ул. Горького, рядом с нами, но поперек. В этой церкви венчался Колчак, а потом долгие годы было общежитие университета, и там, как сказал бы Астафьев, жили девки красивше, чем в нашем общежитии, и у нас была возможность сравнивать.

Обнимаю, Володя. Спасибо за большое и неторопливое письмо. Семья из Европ, наверное, уже собралась дома. Всем поклоны. А мы как раз одни. Сергей теперь до конца августа со своим лагерем на Байкале, а Мария еще в Москве.

Храни тебя Господь и впредь!

А я, раб суеты несусветной, не чаю и вылезти из нее.

В. Распутин

Дорогой Володя!

Вчера съездил в город и достал из почтового ящика твое письмо. А сегодня уже отвечаю — невиданное усердие! Но завтра в ящик не опущу, а только дня через три. Доживаем со Светланой на даче последние дни, в начале той недели еду опять в Аталанку, с племянником, сыном Геннадия, он сразу вернется, а я постараюсь с недельку пожить.

Да, Володя, навалилось на тебя. Две операции одновременно да еще и третья грозит…такого и у меня не бывало. В молодости это переносится легче, но и теперь надо перетерпеть. Какие наши годы?! Я-то разваливаюсь по известной причине: уж очень постарался для этого, а ты еще крепок и Богом защищен крепче. По поводу того, что в Иркутск не сможешь поехать — не переживай. Такая возможность еще будет не однажды.

У нас паника и межвластие, один губернатор уходит, а что из себя представляет второй, никто не знает. Для меня это будет удобная возможность полностью отойти от всяких праздников. И устал, надоело, но больше всего — нельзя уже себя показывать, пора скрываться и от своих, и от чужих.

Писал Василию Ивановичу и получил от него ответ. Пишет рассказ под названием «Чубайсиада» на манер, как он добавляет, Гомера. Это в его духе, но дальше уже не в его, когда сообщает, что на него напали и сломали обе руки и нос. Кто в Вологде может напасть на Вас. Ивановича! Плохо верится. И заподозрить его в фантазии нельзя. Но не принимает ли он за действительность представления свои? Храни его Господь, он это заслужил.

Я нынче впервые за многие и многие годы не съездил за ягодой. А год урожайный, всего вдоволь, но распадается уже наше братство. Коля Есипенок пьет, Алик (Гурулев, писатель. — В.К.) трясется над своей новой машиной, которую ему подарила дочь, тоже жительница Калифорнии. Но машина из «жигулей», проходимость не ахти какая, это верно, но дело не в этом, а в том, что рушатся и большие и малые традиции, горловина жизни становится все уже.

Лето прошло впустую. Поманили меня переизданием «Сибири», прежний губернатор давал деньги, и я взялся подтягивать очерки к настоящему времени, с добавлением «Транссиба» и «Кругобайкалии», а даст ли новый губернатор — как знать! Да и «Кругобайкалка» не «едет», списывать у других не хочется, а отделываться картинками и чувствованиями — несерьезно. Никак не могу взять ноту.

Васю Козлова (редактор ж-ла «Сибирь») так до сих пор и не видел. Но уверен, что рассказ твой он поставит.

К сожалению, я забыл о юбилее Толи Заболоцкого и не поздравил его. Записывать памятки не приучен, а памяти уже никакой. Евдокимова жаль, но первое, что высеклось из моей головенки, когда услышал я о его гибели, было: вот как суждено было выйти из безвыходного положения. Явно не за свое дело он взялся.

Давай, Володя, выбирайся из своих болезней, залечивай раны. Удивить мир и даже остаток своих читателей нам, по-видимому, уже не суждено, но для упрочения того главного, ради чего мы были, мы еще нужны.

Обнимаю. Наде кланяюсь.

Пусть она побережет себя тоже.

В. Распутин.

Дорогой Володя!

Я так и не вошел в необходимые темп и ритм жизни, а потому продолжаю бездельничать, в тяжких муках пытаясь выдраться из этого состояния. Это уже и не лень, а беспомощность. Надеялся, что засел еще за один очерк о Транссибе (о Кругобайкалке), но даже и по рельсовому пути движения нет. Как не было его долго от порта Байкал до Култука. Жду, когда наступят для меня конец 1904 г. — начало 1905-го, когда сдана была эта дорога в эксплуатацию, но и понимаю, что меня-то запустить уже невозможно. И пора окончательно зачехлять перо.

По этой же причине и не отвечал тебе долго на последнее письмо. Но рассказ прочел сразу. Хороший рассказ, неторопливый, спокойный, грустный и точный. Цепляться к чему-то не хочется (мог бы к названию, мог бы к признанию, хоть и пьяному, двоюродного брата, что сознательно столкнул тебя с лодки на погибель), да это все не суть важно. Рассказ получился, зажил, кровь у него пульсирует прекрасно и по тем местам, которые я заподозрил в случайности, — ну и хорошо, пусть и будут. По рассказу видно, что и сила у тебя есть, и вкус, и чутье к слову и движению рассказа.

Я передал его Васе Козлову, но по летнему времени не видел его больше двух недель. В город выезжаю не часто, а он тоже не сидит там. 9 августа буду в Иркутске, тогда и опущу в почтовый ящик это письмо и поищу Козлова. Но я не сомневаюсь, что он ставит рассказ или уже поставил в журнал.

Ездил в Аталанку и получил больше огорчений, чем радости. Хотя есть чему и радоваться: домишко наш по распоряжению губернатора еще осенью отремонтировали, школу строят, притом, каменную, просторную. Строят армяне и корейцы (северные). А земляки мои воруют или уродуют строит. материалы и куражатся пьяные и трезвые: а нам школа и не нужна, нам нужна дорога. Дорога и верно тоже нужна, но что лучше — или что-то иметь, или ничего не иметь. Зрелище тяжелое, больше трех дней я не вынес. Побыл с сестрой Агой, она к этому времени тоже подъехала, и отбыл. Надо снова ехать, потому что рабочие от такого отношения к ним могут тоже отбыть, а это уже совсем крах.

И ни разу нынче не сходил за ягодой. Хотя год урожайный, и все, буквально все наросло и нарастает в тайге, но друзья-ягодники помалкивают, разбежавшись по своим загородным щелям. Я их тоже не тормошу. Кончилась и в этом, недавно еще столь радостном, деле прыть, как и во многих других.

Приедешь ли ты в Иркутск? Я дважды звонил — никто не отвечает. Но нынешний год — окончательно последний в моей затянувшейся и никому не нужной просветительской затее. Я понимаю твое недоумение, почему не бросил раньше? — но ведь брось только — и подхватят чужие руки. А теперь уже деваться некуда, надо сдаваться.

Мария пробыла три недели и на остаток отпуска уехала с консерваторскими друзьями в Крым. Сергей все лето со своим лагерем на Байкале, сейчас начинается уже пятый сезон, по десять дней каждый. И все никак не может рассчитаться за взятую несколько лет назад в банке ссуду на аренду и обустройство подвала под свою школу.

А где я? — не знаю. Местонахождением на даче, но местонахождение только тогда оправдано и может быть называемо за таковое, когда оно дает результат. А нынче результата никакого, то болел, то выполнял дворницкие обязанности после осеннего ремонта, то хандрил, то тыкался безрезультатно в бумагу.

Но надо и эту пору, и эту расхлябанность, и это бессилие пережить и смириться. И, кажется, я начинаю спокойно смотреть в свое пустое будущее. Силенки ушли раньше, чем надо бы, но винить в этом, кроме самого себя, некого.

Прости за грустный тон. А другого ждать не стал.

Наде кланяюсь. Обнимаю вас обоих. В. Распутин.

P.S. Г. Пакулов написал очень неплохой роман о протопопе Аввакуме. По языку, который сохранился в нем генетически, потому что сам Пакулов, кажется, не особенно себя развивал. Но свое сохранил.

03.08.06.

Иркутск.

Дорогие Надя и Володя!

Пишу вам первым (хотелось бы сказать — после обморочного состояния, но оно продолжается, и ничего, ничего совершенно не желается и не хочется — ни работы своей, с которой, по-видимому, на этом и расстанусь, никаких побед и достижений. Все думаю: куда бы уехать, но куда бы ни уехал, даже в Аталанку, легче не будет, да и Светлану не бросишь. Сергей постоянно на Байкале, приезжает раз в неделю, судорожно делает закупки для своего лагеря и опять туда. Тоньку мать увезла на юг, но уже дней через пять она вернулась и на похороны успела. Ночуем то в городе, то на даче; и в городе не найти места, и на даче тоже. Я говорил, кажется, что из маленького моего домика построили мы большой дом (еще не достроили, но жить по-летнему в нем можно да и печка есть), консультации, как и что сделать, шли с Марией постоянно, к ее приезду даже обставили немного, чтобы она могла поехать, ее сюда и должны были, встретив, привезти Сергей со Светланой. А я там ждал.

Плакать научился. Взгляну на фотографию — и мокрота. «100% термитные ожоги тела» — это в свидетельстве о смерти. Гонишь — гонишь картину, как они там метались, молишься — молишься, а она снова лезет.

Ну да ладно: выживали. Выживем и мы. Но пока не знаю, зачем. Все у нас держалось на Марии, она и стирала, и порядок наводила, и ни с того ни с сего звонила в Москве: как твой ноу-бук (так ли пишется, уже не знаю) и взяла с собой этот ноу-бук.

Сергей добрый парень (мужик уже), очень добрый и отзывчивый, но у него своя жизнь, уже много лет он крутиться как в колесе со своей школой, которая дает ему очень скромные деньги, а бросить не решается. А Мария атмосферу создавала, с ней всегда было легко.

Тонька сейчас перебралась к нам и помогает… фактом своего присутствия. Но ленива, что называется, безынициативна и сама не знает, что ей нужно. Университет свой скоро уже заканчивает, а дурацкое это менеджерское дело не любит и работать на сем пути не будет. Но, слава Богу, не слишком испорчена и всесветской молодежной дурости чурается.

Когда в Москву — не знаю. Марии там еще больше, я и ехать боюсь. Но придется, никуда не денешься. Но и зачем нам теперь московская квартира. Все впереди.

Спасибо вам за поддержку и дружбу, спасибо Наде за родственные слезы, Володе за отчаянные порывы хоть чем-нибудь помочь. В Иркутске я как-то быстро и неожиданно остался один. Гурулев в своей Америке, от Кости устаю, Вася Козлов в своих делах — и все, и какой-то новый народ идет мимо.

Обнимаю вас. Володе и его малым приветы. Катя, поди, опять далеко.

Ваш В. Распутин

09.08.07.

Дорогой Володя!

На этот раз отвечаю сразу же, потому что чуть замешкайся — и опять пропало. Спасибо, что звонишь, пишешь. А я в это лето чувствую себя хуже, и намного хуже, чем в прошлое. Тогда я мог держаться, а нынче расплылся — расползся на какие-то полуживые части. Никакой воли, никаких желаний, ну и, разумеется, никаких живых результатов. Началось, думаю, это еще до Марии, а она, похоже, вспомнила обо мне в самую последнюю секунду (везла деньги на затеянное строительство, но, наверное, не только поэтому) — вспомнила и невольно самую живую часть мою унесла с собой.

Странно, что вот уже второй год мне не только она не снится, все перестало сниться, даже какой-нибудь пустячок. Всякая проводимость исчезла.

В Аталанке еще не был, собираюсь недели через две вместе с батюшкой, который покрестит тамошних ребятишек. Церковь в Усть-Уде не пустует, когда открывают ее, а случается это раз в неделю, а то и раз в две недели, потому что батюшка на два храма, а новенького рекомендовали — оказался хвор и очень скоро уехал.

Сергей наш по обыкновению со своей школой все лето на Байкале. Это далеко, за Селенгой в Бурятии, и мечется туда-сюда беспрерывно. Антонина живет с нами, и хоть соблазнилась нынче на Турцию (как же! — отдохнуть надо было!), но все-таки не огорчает нас. И Светлане помогает, и ко мне по-родственному. Без нее нам пришлось бы совсем плохо.

Возможно, приеду в сентябре ненадолго, а вероятней всего, в ноябре на зиму.

Составил книгу публицистики по просьбе Сапронова. И это последнее, что у меня было. Ничего свежего я не напишу. Говорю об этом без всякого огорчения. Извилины превратились в мякину, а являть это во всей немощи не хочется. Все сошлось в одну пору: и в семье, и в себе.

Ты не написал, что у вас с Толей с Афоном? И какие планы?

Старое письмо, Володя, я теперь не найду. Скорей всего, выкинул. Но вот это по горячим следам отправляю.

Обнимаю. Наде кланяюсь. Как хорошо, что есть вы со всеми малыми и большими.

Ваш В. Распутин

Это и есть то письмо, которое решил не отправлять (чего излишне беспокоить Марию?), а потом, когда Володя попросил все-таки прислать, в завалах найти не мог и решил, что выбросил. А теперь вдруг нашлось. Ни плохого ничего, ни хорошего в нем нет, пусть и за это, что нет ничего, простится.

Дату тогда не поставил, их Египет должен подсказать, когда писалось.

Обнимаю вас.

В. Распутин

28.08.07.

Дорогие Володя и Надя, то бишь Надя и Володя!

Дня не проходит, чтобы не вспоминал о вас со стыдом, что такой-сякой не соизволю даже на письмо отозваться. А такое было искреннее письмо. Волга, канал, теплоход, Север Василия Ивановича; попытался сейчас отыскать теперь это письмо и не нашел. Завалы в квартире, завалы на даче — стыдно, стыдно, но после Москвы ни одного ответа никому не дал, и вороха «убитых» уже не хотят и на глаза мне показываться. Половина, положим, того и достойна, но другая-то половина от близких и родных людей… И все равно не мог отзываться, и смогу ли — не знаю.

Почти две недели отлежал в больнице. Там же, где в прошлом году, но тогда показалось, что полегчало, теперь точно нет. За год слишком заметно стало, как пала наша медицина. Говорю не о лекарствах, которые полностью стали твоей заботой, не об уходе — а какой мне особенный нужен уход! — а об атмосфере, о климате, о каком-то всеобщем «похолодании». Не помню, кто из великих появившиеся в начале ХХ века миноноски называл мимоносками, так и тут: зарядят капельницу (а была их уйма), ткнут иголку не в вену, а под кожу, рука разбухает, а дозваться никого нельзя. И все люди милые, не обругают, что не вену подсунул, а ненужную плоть… Вот и выходит, что и ты мимоноска, и она, и все заведение, а хорошо подумать, так и вся страна.

Есть новость и поприятней, но теперь, когда она превращена или почти превращена в нечто весомое, называемое собственностью, все больше понимаешь: а зачем она? Знаете вы, наверное, что еще при Марии начали мы строить дом рядом со старым на берегу залива. Год назад стены, окна, двери, электричество — все уже было на месте, разумеется, без отделки. Тут и ждал я Марию. Сергей со Светланой из города чуть свет в аэропорт, и меня разбудили: «Вставай, объявили посадку». Все остальное известно. Стройку до поздней осени забросили, не зная, что с ней делать. Потом решили продолжать, тут и деньги за Марию «с того света» пришли, и у меня оказались деньги, и Сергей на что-то копил. Когда мы вернулись, та же бригада, которая начинала, уже работала. Сейчас дело подходит к концу. Дом получился, должно быть, ради Марии на славу. Не так, конечно, как у олигархова племени, но аккуратный, какой-то странной, но и приятной архитектуры. Приезжайте посмотреть.

Переберемся ли мы в него, привыкнем ли, уживемся ли рядом с Марией (а она ведь и не была в нем) — ничего пока неизвестно. И смотрю я на него сквозь Марию: и нет ее, и есть она. Вот и дом: и есть он и не должно быть его.

Лето будет нелегкое. Надавал обещаний быть и там, и там, а силенок нет. В Аталанку надо. На Лену, Енисей, где опять принимаются за ГЭС, на БАМ. Как на печке пора летать, но вот там-то, на печке, и снятся беспомощным людям иногда «голубые города». Наобещаешь, а сам вспомнить не можешь, как же называется этот город — селение, куда ты завтра собираешься.

Помог бы Господь, унял последние волнения-страсти.

Обнимаю вас, дорогие.

А вдруг по дороге из Египта заглянете?

Ваш В. Распутин

30.08.07.

Дорогой Володя!

На днях отыскал, делая глубокую раскопку, старое свое письмо вам с Надей и отнес на почту. А облегчив совесть, легче и за следующее письмо взяться, тем более, что ты намекнул, что, быть может, окажешься в Иркутске, чтобы встретить Володю, возвращающегося из алеутских краев. Алеутов мы тут недавно встречали в Анге, на родине Иннокентия — Святителя.

Я хоть и плохо помню себя, доходил почти до того, что я не знаю, кто я такой, но все-таки по горячим следам кой-какие движения проплывают сквозь память. Съездили на днях с Костей Житовым и усть-удинско-саянским батюшкой в Аталанку для крещения тамошнего населения. Человек на сорок православных стало больше. В разрушенном едва не полностью народе это было кстати, особенно для ребятишек. Костя так вошел в роль, что готов был подменять батюшку, пока я не догадался турнуть его на кладбище, чтобы он разогнал оттуда коров: батюшка и кладбище решил освятить. И все так хорошо вышло. Вечером уже проводили батюшку на катер (до Усть-Уды на катере больше четырех часов), а сами принялись в ограде на железной печке жарить рыжики. Их нынче, правда, маловато, но Роман все-таки штук 15-20 нагреб.

Обживаем новый дом на даче. Он, и верно, хорош, хотя всяких недоделок хватает. Комната, которая предназначалась Марии, перешла к Тоньке, и, на удивление, она любит бывать здесь. (Сегодня с группой подружек отправляется в Монголию, на озеро Хубсугул, где мы с тобой бывали: до Кутулика на электричке, от Кутулика до границы на автобусе, а дальше километров тридцать пешком с полной туристской выкладкой. И это при том, что она нынче побывала уже в Турции. Сергей только кряхтит, обеспечивая ее передвижения.

У меня же радостей не бывает. Я и всегда-то был довольно безрадостным человеком, а теперь все через силу живу. С литературой покончено, больше ни строчки. Через месяц выйдет все у того же Сапронова книжка публицистики — и все. Окостенел окончательно. И как-то без боли принимаю предстоящее, лишь бы самый конец не был мучительным.

Не помню, рассказывал ли я тебе. После похорон на сороковинах наш архиерей Вадим спросил меня, снится ли мне Мария. Нет, она мне не снилась. И не снится. Я не решился спросить, так должно быть всегда после такой гибели, или не достает моего духовного притяжения, чтобы хоть смутно увидеть ее.

Скорей всего, последнее.

Наде поклон. Вездесущий Костя, видимо, звонил и говорит, что она болеет. Пусть поправляется.

Обнимаю вас.

P.S. Светлана уехала провожать Тоньку. С утра было мрачно, а сейчас солнышко.

Ваш В. Распутин

14.09.09.

Дорогой Володя!

Совсем я обнищал — ни силы воли, ни трудов, ни обязанностей. Все забросил. И на ваше с Надей теплое письмо отвечаю спустя как не два ли месяца. Но письмо писалось, затем в ворохе моих бумаг затерялось; когда отыскал далеко не сразу — совсем оказалось пустое и жалобное. Не стал отправлять. Спустя еще немалые сроки сажусь за это, зная заранее, что и оно не лучше.

Отвели годовщину Марии, спасибо за сочувствие. Но не успели к годовщине даже и памятника поставить. У фирмы что-то застопорилось, какая-то сверлильная машина отказала, и пришли опять только к венкам. Но был, слава Богу, батюшка с хором. И прямо от могилы с откоса сияла такая красота по Иркуту, что было и сладко, и больно.

Я становлюсь слезливым, это значит конец работе. Даже и попыток не делаю садиться за стол. Правда, закончили наконец дом на даче, и вышел он, что называется, по всем статьям бравым и солидным. Помогла Мария: деньги за нее (конечно, не от убийцы-компании) пошли сюда, и мои гонорары и пенсии, и Сергеевы заработки. А теперь размышляю: а зачем он нам? В память о Марии? Но лучшая ли это память? Меня вот тянет в Аталанку, Сергей со своим сборищем лоботрясов за полтысячи километров на Байкале, а жена горазда на ссоры. А я как ухнул в какую-то яму, так и не выберусь из нее.

В Аталанку через неделю все-таки съезжу. А там уже и осень близко. Да, Антонина у нас поехала в Турцию — все как у людей. И при таких-то успехах (дом, внучка не отстает от первосортной молодежи) — никакой радости. В больницу бы только во второй раз не загреметь.

Жалкое опять вышло письмецо. Но от больницы постараюсь уберечься.

Простите.

Обнимаю.

В. Распутин

Все, малые и большие, будьте здоровеньки и дружненьки.

12 июля 2011

Дорогой Володя!

Христос Воскресе!

Буди и буди. Вчера получил твое письмо, а через два дня отправляюсь в Аталанку с иркутским батюшкой, а такожды с неизменным Костей Житовым, без которого ни одно событие, будь оно плохое или хорошее, не обходится. Сопровождают нас Сергей Ступин (должно быть, помнишь его) и директор драмтеатра Ан. Стрельцов. В Усть-Уде к иркутскому батюшке присоединяется усть-удинский. Мне придется побыть в Аталанке только день. Но хоть на кладбище побываю. А оставаться боюсь. Стал чаще терять сознание. А что это такое, ты помнишь, когда встречал меня в Домодедово. А теперь и вовсе отгулял без сопровождения. В Иркутске и повздыхать не с кем. Все отношения с бывшими друзьями частью я оборвал, а большей частью со мной оборвали. Иногда только хожу на чай к Алику Гурулеву. Ну и Костя не забывает. Он хоть и раздражает своим всезнанием, но и помогает. А от приезжих, ищущих встречи, решительно тороплюсь.

В Москву поздней осенью, если буду хотя бы в мало-мальской форме, придется приехать, но ненадолго. С Москвой надо прощаться. Если физически я и потяну еще какие-то годы, то все равно готовность № 1 должна быть здесь. Да и «какие-то годы» могут оказаться совсем краткими, а я, оставшись без дела и пользы, потеряв на 9/10 память, готов ко всему.

О фильме Мирошниченко о нашей двухлетней давности поездке на Богучанскую ГЭС. Ты прав и не прав, когда в местном населении видишь туземцев. Но это ведь большей частью, когда идет то ли от радости, то ли от боли, пьянка — и есть туземцы. Большей частью это гости, когда-то жившие здесь, но давно уже отсюда выехавшие. Бывшие, за десятилетия нашедшие новую родину. Но тянет и сюда, не может не тянуть, да и бабки, матери турнули, когда решено было в последний раз собраться на бывшей родине. Ведь ее, Богучанскую-то, бросали за 30 с лишним лет дважды, а теперь поднимают выше некуда, и тех, кто должен был остаться, сейчас срочно сгоняют. И встретились тут два поколения — высланные еще при советской власти и теперешние переселенцы. Поэтому и картина такая, не похожая на земляков.

Меня насторожил твой сон, в котором ты видел меня веселого, в новом костюме. Новый костюм действительно пришлось купить, когда перед отъездом тоже (правда, незаслуженно) получал Патриаршую премию. Но во сне новый костюм — однако, не к добру для того, кто тебе приснился.

Когда-то я пробовал остепенить тебя, не понимая, как можно успевать во всем, что на тебя наваливают. Теперь понимаю, что был неправ. Ты и везде успеваешь, но успеваешь и писать. Дай Господь тебе тех же сил и дальше.

Обнимаю. Наде низкий-низкий поклон. Она, бедная, еще и от моей милости страдает; ведь находят не кого-нибудь, а непременно ее, чтобы она занималась еще и моими делами.

Кланяюсь

В. Распутин

16 июля 2012

Володя, дорогой, добрый день!

Я уже и не извиняюсь, что не отвечаю на письма сразу же по их получению. Месяца два совсем никому не писал. Сейчас начинаю коротенько отзываться. Но ведь как: если ты забросил литературную писанину, то и обычная тебе не дастся. Она и не дается. Да что уж: потерявши память, что называется, подчистую, о письмах тоже не приходится плакать.

Неделя миновала, как я из больницы. На месяц-полтора меня еще хватит, а там снова затмение. А без Светланы оно будет еще тяжелей. Она была и женой, и поводырем. И наказана не она, а я, моих грелок больше.

Ну да, что будет, то будет.

По большей части нахожусь на даче, с Сергеем и его семьей. На мне огород, а он у нас немалый. Лето дождливое. А в начале августа собираемся опять (кажется, в четвертый раз) в Аталанку, с батюшкой Алексием и Усть-удинским батюшкой для спасения и просвещения тамошнего народа.

А народа там все меньше, Аталанка окончательно погибает. И могилы, должно быть, зарастут. Как заросли они в Русском Устье на берегу океана, как зарастают в Сибири во многих и многих оставленных человеком местах. По Ангаре за Усть-Удой до самого Братска осталось только два поселения вместе с Аталанкой, участь которых не вызывает сомнений.

Боюсь, что и я нынче в последний раз буду в Аталанке. Но если нынче поедет с нами Костя Житов (а он собирается), придется из последних сил доползти как-нибудь туда еще раз, потому что балаболка Костя не даст с нею попрощаться.

Володя, славная у тебя работа: «Четыре немецких пишущих машинки». И веселая, и серьезная, и тоже своего рода предпрощальная. И как у тебя это получается? — беспрерывно ездишь и беспрерывно пишешь? Возможно, ты и сам этого не понимаешь… Зато должна понимать Надя. Мне пришло сейчас в голову, что поразительная работоспособность ее идет от тебя, от твоей неустанности… Или, напротив, твоя от ее?.. А вот меня Господь наказал справедливо: все равно никакого толку, ну и помалкивай, заслужил… И я с этим очень даже согласен.

Вспоминаю частенько прежнюю вашу квартиру, где я не только бывал, но и почти живал. Быть может, потому вспоминаю, что были мы тогда молодыми, и дети наши были еще малыми, много что предстояло впереди.

Я теперь уверен, что при малых детишках самая лучшая, самая полная жизнь. И как это справедливо: мы молодые, дети малые, и много чего недостает, как казалось, для полного счастья… А ведь тогда-то и было оно почти полным. И в стране какой-никакой, а был порядок, и душа не скулила, как брошенная собачонка. И как хорошо, что многого мы не знали и не умели. И ведь после и надежды-то наши почти сбылись (и разве надеялся ты тогда, что книги твои будут выходить почти десятками в году?), но сбылись они, не давая большой радости, словно бы даже по необходимости. Тогда мы были ограничены, но Россия читала. А теперь как бы наоборот: много чего из наших личных надежд сбылось, а радости нет и быть не может, потому что невольно и себя чувствуешь виноватым в том, что произошло. И как хорошо было, когда и мы знали меньше, и нас знали меньше, а еще лучше, когда совсем не знали. А если народа нет — не значит ли это, что и мы не нужны?

Ну да, это все, кажется, одна моя дурость.

Осенью, должно быть, вернусь еще в Москву, но как надолго, не могу сказать. Вероятней всего — ненадолго. Я теперь и в Москве не на месте, но оказывается, что и в Иркутске тоже. Но место-то это, все-таки существует, от него никуда не деться, и уже всерьез задумываешься: а чего тянуть?

Извини, Володя, за это настроение, его, конечно, надо держать в себе. Но вот не удержался.

Наде кланяюсь. Обоих вас искренне благодарю за дружбу. И люблю.

Ваш В. Распутин.

P.S. Что касается посвящения рассказа мне — не возражаю ничуть.

В.Р.

Письма В.Н. Крупина

Письмо первое

Валя, добрый день!

Еще в самолете составил советы, которые хотел сказать по телефону, но не дозвонился. И сегодня в три, по-вашему, в восемь, тоже не ответили.

И это очень правильно! Суть моих слов и была та: уходи в затвор, займись полностью собою, Светой.

— Не вскрывай писем и бандеролей даже, и не вменяй это во грех. Не пиши никому и не считай это невежливым;

— Лекарства и предписания выполняй, но, по словам свв. отцов, надежда на врачей не должна быть больше, чем на Бога. В Его руках всё.

— Истребляй в себе самоедство, не угрызайся переживаниями, что с того, что сказал не так, как надо было. Плевать! И ты же сам решил покончить с выходом на люди. Затвор! Он и в городе возможен.

— Отсекай использование тебя пусть даже во благих целях. Тянет Ганичев к кому-то («Союзу нужно») — не ходи. Ничего не изменится. Теперешним властям безразличны авторитеты, они их терпят, что-то обещают, а ты тратишь нервы.

— Больше двигайся, пусть и тяжело, выбирая тихие улицы. И все время — молитва.

Вот главное. «Царство Божие нудится», т.е. силою берется. Правила утреннее и вечернее, глава из Евангелия, глава (две) из апостольских посланий, Псалтырь (хотя бы вначале одну главу из Кафизмы. Прочел — заложил, завтра продолжил, дочитал «Всякое дыхание да славит Господа» и опять с «Блажен муж»). Причащайся. Если день какого святого, какой иконы Божией Матери, читай в тот день соответствующий Акафист.

— Ходишь, молись по четкам. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий (вдох). Помилуй мя, грешного» (выдох). Или просто «Господи, помилуй». Прочел десять раз до узелка — «Отче наш», еще десять — «Богородице, Дево», или 50-й псалом или 90-й, тот, который знаешь наизусть. Перед сном (тут уж я лежу под лампой) читать Житие святых (хотя бы одного) на следующий день. Когда мы им молимся, они тоже за нас молятся.

А что там будут говорить — загордился, знаться не хочет, не помогает, — то все это тебе во спасение. Силен Господь из немощи возставить. Так и говори Ему и дома, и на улице, и в церкви: «Господи, грешен я, но дай, Господи, пожить и поработать во славу Твою».

Сердечно В.К.

Еще. Я же на Соборе выступил с высокой трибуны. На троечку. Но оба митрополита, Ювеналий и Климент, весьма (снисходили к немощи) хвалили. И ладно.

Но затем еще добавляю: надо, чтобы, когда молишься, горела свеча. Но ее можно забыть, она может упасть. Лучше лампада. Огонечек ее умиротворяет. Ночью проснешься — в нем что-то детское, материнское.

Музыка классическая. Политику — трижды долой! Ничего с Россией не случится. Да, весь мир против нас, но Господь нас не оставит.

Главное, за чем в Иркутск ездил — спасибо тебе — был у Маруси. И в Усть-Уде. Золото днем, луна ночью, это уже со мной останется. Спасибо сердечное! Володя.

Извини, и еще советы: Читать, если глаза терпят: Паисия Святогорца, Никодима Святогорца, Игнатия Брянчанинова. Феофана Затворника, праведного Иоанна Кронштадского…

Жаль, нет в Иркутске радио «Орфей», он у меня уже лет 20 включен. Глинка, Чайк-й, Мусор-й, Гендель, Бетховен, Верди, Шуберт, Лист, Вагнер, Свиридов, Гаврилин, Бортнянский… да что говорю, сам знаешь. Лечит тоже.

Делать освященным маслицем крестик на лбу и на болящих местах. С утра частичку просфорочки со святой водой. Чаще креститься.

Наговорил всего. Но вот что скажу — память о необходимости жить так, спасительна, и пока не стала она самой жизнью, оттягивает от угнетающих мыслей, которые всегда наготове у врага спасения. Обнимаю.

Опять встал ночью — это уже 4-я ночь, встаю по Иркутску. Здесь холод, дожди. Вчера все-таки солнце, выскакивал в Никольское.

Примечание

Валентин Григорьевич не жалел ничьих писем. Догадливые авторы оставляли себе копию своего письма к нему и вскоре после его ухода тискали переписку с ним. Я такой привычки не имел: полагается письму быть в одном экземпляре. Но эти три остались. А почему? Я, написав ему свои советы, хотел еще их послать и Гребневу, и брату своему Михаилу, который был у Распутиных в Иркутске. Снял копию. Поэтому и сохранились. И то спасибо.

Они относятся к тяжелейшему периоду начала, вернее, усиления болезней Валентина Григорьевича. В Москве зимой он лечился в разных институтах и больницах, летом, улетая в Иркутск, лечился и там. Говорил: «В Иркутске заявляют: “Вас в Москве неправильно лечили, мы вылечим”. А в Москве возмущались: “Что они там придумывают, мы все верно делаем”». Цены на лечение были заоблачные. Один укол стоил почти десять тысяч рублей. После этого кто может его упрекнуть, что он принял премии: и президентскую, и солж-скую.

Не вылечили доктора, ни московские, ни сибирские, Бог им судия. Даст Бог, может быть, когда смогу написать, как мы за три дня до его ухода в вечные пределы пришли с иеромонахом Заиконо-Спасского монастыря отцом Иоасафом к нему. И он исповедовался и причастился. И насколько он выглядел болезненным, когда мы пришли, тяжело говорил, извинялся, что не может встать, настолько просветленным и радостным был после исповеди и причастия. Конечно, я не знаю, в чем он каялся, единственное, что сказал мне отец Иоасаф: «Эта исповедь была необыкновенна по силе раскаяния».

Письмо второе

Валя, здравствуй!

Вот и сороковой день. Тяжело болеть, есть пословица, а того тяжелей над болью сидеть. Света так тяжело и долго страдала, что слово «отмучилась» очень тут подходит. Из детства помню, как говорили о таких уходящих: выболелась. То есть мучениями, болезнями оправдалась и очистилась. Ты уже знаешь, что в день похорон мы служили (Ольга Вл. заказала) панихиду в Сретенском монастыре. Слава Богу, мы православные: отпевание снимает тяжесть прощания, уменьшает скорбь. Я просил у Светы прощения за обиды ей мною нанесенные, ее ли вина, что многое в ней сопротивлялось воцерковлению. Все мы постояли на месте, на кот. молилась и Мария, а в отпевании священник поминал обеих: Фотинию и Марию.

Уже не переживай, не терзайся, а радуйся, что неизбежное свершилось, самое тяжелое — видеть болезнь и ничем, кроме молитвы, не уметь помочь. Это уже позади.

Надо дальше жить. Надо. Видишь, твоя жизнь принадлежит не тебе, а Богу и России. Не хотел ты такой судьбоносности, но Господь тебя избрал, и надо смириться под Его волю.

А мои постоянные разъезды, болтология, встречи, какие-то судорожные работки — все тянется, как серая паутина, и ее пока не порвать. Вот мелькнули Тамбов, Новороссийск, Краснодар, Петроград, Суздаль, Вятка, накатывает Екатеринбург и Симбирск. А в Вятке, слава Богу, 10 дней, Чтения. Назвали Областные Крупинские. Были и из Казани, из Йошкар-Олы, Ижевска. Потом хоть неделю один побыл. Комары дожирали, клещ впился, но все равно хорошо. Сам себе сделал укол, сделал плохо, болело, но по грехам, это нормально.

На Чтениях была и Надя. Был и великий Гребнев, являющий собою загадку — выпивает, но трезвости никогда не теряет, без передышки весел, остроумен, говорит стихами.

Но нынче я не пошел на Крестный ход, нет сил, во-первых, во-вторых, там же мне не дают и минуты для молитвы. Подошел один, говорит — говорит, отошел, подходит другой — еще больше говорит. Есть даже у свв. отцов выражение: Бог накажет тебя людьми. Это обо мне. Даже на исповеди каялся, что обижаю просящих моей помощи — нет сил. Отказывался от 9-ти из 10-ти приглашений, а все равно много. Но это все, Валя, жалобы турка.

Дом мой в Кильмези уже под крышей, но пока застрял. Надеюсь, даст Бог, к зиме, так сказать, въеду. Надя зря боится, что я перееду в Кильмезь (это бы да!), куда я денусь от внуков? Подрастут, тут я с грустью и пониманием знаю, что грядет у них период отторжения от старших, много ли я слушал дедушек, тогда, м.б., и буду, если, опять же, Бог здоровья даст, уезжать на подольше. Лишь бы однажды уехать насовсем, не умирать же в этой, окончательно ставшей чужой, Москве. Нет, и за 52 года не стал я москвичом. Вчера (в Госдуме слушания о русском языке) спрашивает женщина — «Вы надолго в Москву?» То есть уверена, что я живу в Вятке. Рассказал Наде. «Уезжай, хоть сейчас уезжай». Сорваны у нее нервы, срывается, еле ноги таскает. Еще бы — тянет в одиночку в год 24 журнала (т.е. ж-л и приложение), на ней и благосостояние семьи, и нашей, и сына. Мне не платят или платят копейки. Вышло у нас с Заболоцким улучшенное подарочное издание «Афон, стояние в молитве», дали книгами, а какие из нас продавцы? Раздариваем. Да, твою книгу, спасибо, много и сразу раздарил, а 25 экз. унес в лавку «Русского дома», если будет какой доход, вложу его в стр-во избы в Кильмези. Еще есть дерзкая мысль — создать музей Вел. Сиб. тракта, на нем и стоит мое село, меня это ощущение связи России и Сибири всегда волновало.

Ну вот, и пространство бумаги кончается, и я заканчиваю, как нынче выражаются, заполнять его текстовой массой.

Нет, еще не утерплю, для улыбки. На слушаниях о русском языке в Думе одна бабенка из Миннаробраза визжала: «Ямщик сидит на облучке в тулупе, в красном кушачке». Где, где, вы можете мне сказать, где тут хоть одно русское слово?» Естественно я сообщил ей, что тут все более, чем на русском языке, но борьба с нелюбящими Россию людьми бесполезна. Они никогда нас не поймут. Броня ненависти ко всему русскому в них непробиваема. Их много, особенно во властных структурах. Выступал, почти физически ощущая злобу, идущую от сидящих одесную и ошуюю. (Видишь, сколько змеиношипящего во фразе).

Обнимаю. Володя

Письмо третье

Добрый день!

Все равно, Валя, уверен я, что состояние измученности, предельной усталости, разобранности, — оно не навсегда. Сила Божия в немощи свершается. Ты — раб Божий и раб не отлынивающий, не тебе объяснять притчу о талантах. Куда денешься, надо жить. Твой камень никто за тебя не закатит.

Ты улыбнешься, но сны продолжаются. То, что ты их не видишь, м.б., и лучше. Пророческих снов нам не видывать, а остальные изнуряют. Но сегодняшний для ободрения хорош. Будто бы я — составитель книги, в которую включаю все лучшее из христианства и русской культуры. Именно в «ленинке» в отделе рукописей, в котором мы с тобой бывали десятки раз, отбираю книги, делаю закладки. Боюсь, что пропадут, тороплюсь. Книги все старинные, тисненье по коже, в переплетах и победнее, но все великие. Тут же твоя книга «Вверх и вниз по течению» (М. Сов. Росс.72). Ты говоришь мне: «Да мне вроде рядом с этими книгами не по чину. Но тут голос свыше: «И со именитыми вменися».

Под утро следующий сон: дележ нефтеакций, куда зван весь СП. Явка обязательна. Толкотня. Ты мне: «Давай уйдем». И уходим точно так, как встали и ушли из Ленкома, когда были членами Комитета по Ленинским и Государственным премиям. Спектакль «Поминальная молитва». Дошло до еврейского погрома, на сцене красочные хари охотнорядцев. Ушли и от нефтеакций — не надо.

Потом как-то ускоренной пленкой мелькнуло и Байкальское движение, и Храм Христа Спасителя, и прием у папы Римского, и Токио — могила Акутагава Рюноске, Оптина пустынь, Байкал, твой домик, топим печку. Страны мелькали, в которых бывали, жизнь проносилась. Все кем-то записано, оприходовано. «Какая жизнь отбушевала, отгоревала, отошла».

У Вас. Ив. вышла книга «Лад» вроде твоей «Сибири. Сибири». Вы создали своеобразные памятники России. В оформлении это Толи Заболоцкого заслуга. Он и Куняев, и Личутин ездили в Тимониху. Привозили туда и Вас. Ив. Болен очень. В основном были вологжане. Я не ездил: и был недавно, и тяжело переношу шум. Да и ремонт в Никольском, кот. надо закончить, все шел и шел. Но уже можно жить. Тебе, уверен, понравится — особенно келейка второго этажа. Еще баню плюс предбанник. В Переделкино прежнее — внуки, подброшенная стайка щенков, хомяк. Но вчера резко похолодало, дети уехали. Но не собачки. Впервые, м.б., один. Совсем один. Нет, не въехал я в здешние пределы, но детям хорошо, главное. Москва нынче была адом — под 40 и за 40 градусов, мгла, пыль, цены ползут. Да и за дачу опять повышение платы, с июля снова на 800 рублей больше. Яму выкачать — четыре машины по 500 р., а качать надо часто — после дождей ее заливает, все же уже гнилье и ржавчина.

Несгибаемый Гребнев звонит: «Записывай!» Новые стихи. Звонит каждый день. Стихи замечательные. Был он в Вятке без меня. И вот результат: «Как поздно я, мой друг, на родину приехал. Как дорого себе свободу я купил. Какая здесь тоска, и нет ни в чем утехи, как пусто на полях: октябрь уж наступил».

Надя полуживая, и с этим не поборешься. Ночами сидит над журналом, я засыпаю — сидит, просыпаюсь — сидит, будто и не ложилась. Устает, виноват, конечно, во всем муж. Старается всем помочь, как скорая помощь, ей за вечер звонят 5 — 6 чел., ища участия.

Запел чайник. Тысячу спасиб за него Св. Ив-не, он маленький, как раз для одиночки, и, что важно (!), поет, когда закипает. При моей рассеянности самое то. Раз пятый сегодня поет. Еще телефон сотовый поет, вопросы о щенках. Это невестка дала мой № через интернет. Щенки дворянские: Красавчик, Бонзай и Пират. Чем больше внуки мои над ними издевались (внуки говорят: мы играем), тем больше щенки к ним привязывались.

Прости за глупости. Но у меня единственное, что есть — внуки, дети, жена. Сын редко звонит, горько, но у него дела.

Еще читал твои труды из дальней дали. Если даст Бог дожить, то к след-му твоему юбилею напишу о детях в твоих работах. И доченька Надька из «Живи и помни», кот. засыпает, понимая, что неоткуда ждать радости, и «Ур. фр-го», и Нинка («Посл.срок») и «Мама куда-то ушла», и мальчишечка из «Вверх и вниз», который «побулькал отросточком в сторону теплохода и, покорно вздохнув, сел на пень, и как его заученно отшлепала жующая сестра: «Утонешь, Гринька, гад, я тебя убью». И особенно внучка Пашуты: «Бабушка, я уже большая, телеграммы буду разносить»… Какая-то необъяснимая нежность к ним, и горечь, и стыд, что вступают в такую жизнь. Не мы же ее им готовили. А отвечать нам. Хоть не молчали, а! Да что это я!

Нет, не выходит продолжения одиночества — срываюсь в М-ву, оттуда в Никольское, так и кочую, будто явки меняю, следы запутываю. Ночь тут, ночь там. Еще и надели на меня хомут редакторства журнала «Балашиха, голоса сердец». Я же его и начинал.

На Преображение и Успение причащался, слава Богу. А то бы совсем беда. Уныние, печаль — грех. Как ни страдают святые, а в Акафистах всегда: «Радуйся!» И Мария будет рада твоему исцелению. И молится за тебя, и не тебя с собой уносила, а благословляла.

Конечно, у всех, тебя любящих, жизнь пошла необъяснимо иначе после Маруси. Серьезнее и необратимее. Она, теперь все яснее, была совершенно необыкновенна, неотмирна, даже и глядела не так, как земная, понимала больше многих. В Юре видела ребенка, например. Когда я поминаю ее, у меня ощущение ее присутствия.

Грядут 75 лет Вас. Ив., 75 — Куняеву, 70 Бородину, вот как юбилеится р. лит-ра. 70 прошло Потанину, туда Лихоносов ездил, звонили они. Я им из классики телеграмму: «Ты говоришь, что наш огонь погас, что оба мы состарились с тобою. Взгляни, какое небо молодое, а ведь оно слегка старее нас».

Ну вот, доехал до отрыва. Поклон Св.Ив., Сергею, Ант., Серг-не. Обнимаю.

Обнимаю. Володя.

P.S. Надя все говорила: А ведь надо бы поехать в Иркутск.

Письмо на бланке

Оптинский форум «Наследие России и духовный выбор российской интеллигенции»

20–28 мая 2011

Москва, Калуга, Оптина пустынь, Тамбов, Санкт-Петербург.

Христос Воскресе!

Вот, Валечка, жизнь идет, а я все по президиумам. На сей раз опять начался Всемирный Русский Собор, еще одолели Дни свв. Кирилла и Мефодия, далее вновь Вятка. Дни Крупинских чтений. Нынче не смогу пойти в Крестный ход, м.б., и смог бы, хотя болезней много, но еще накопилась какая-то вековая усталость, еле таскаю ноги. Занятость беспросветная. Так же измученная вконец жена, теща, кот. нужно внимание, дом, пожарище на месте которого еще не разобрано и т.д. и т.п. Одна радость и счастье — внуки, но и тут увы! Растут эгоистами. « — Я хочу! — один, а другой: — А я не хочу». Все для них, сами мы виноваты. Но куда я денусь — главная любовь жизни, внуки. Детей прокараулил, что ж делать (неразб.)

Сейчас выступали: Соколов (б.министр культуры), Н. Михалков, Н. Бурляев, аз грешный. Сейчас они смылись, а я сижу, ибо Владыка Климент усадил рядом и иногда поглядывает, чтоб я не сбежал и что это такое шкрябаю.

Набираю твой № часто, но Костя Ж. сказал, что ты ложишься в больницу. Дай Бог!

Книги у меня выходят, но это то, что называется: дали белке орехи, когда зубы выпали, да денег от них почти нуль. В практической жизни я оказался безпомощным, меня легко обмануть. И получается, что старость моя — это постоянное (безплодное) размышление: где, как достать денег. На месте сгоревшего дома (дай Бог дожить!) будем строить музей Православной культуры. Писал я в «Русском доме», в «Руси Державной», говорил по «Радонежу», просил помочь. И какие-то копеечки в Кильмезь пошли. Вас. Ив. 30 тыс. послал. На начало хватит. Но там же надо жить. А это невозможно — Надя сразу умирает, когда я хотя бы на ночь выскакиваю в Переделкино (там по-прежнему склоки), в Никольское.

Да, фильм о тебе видел. Кадры с тобой хорошие, природа, линия борьбы с Богучанской ГЭС. Но ощущение (когда снимают людей), что снимают туземцев. И бык ревет, и пьяные тут, и интеллигент подхохатывает… Вспоминаю я Аталанку того, дальнего 76-го года, слава Богу, побывал. И как же хорошо тогда было!

Простившись тогда, в апреле, с вами, пошли мы к метро, встретили Тоню и Максима, радостно возгласил я: «Христос Воскресе!» А Тоня в ответ: «А мы нехристи». Прямо беда. Даст Бог, жизнь долгая, придет ко Христу.

Чего делать, надо жить дальше. Все равно я верю, что ты еще послужишь Богу и России. Будем молиться.

Пишу, докладчики меняются. Пафоса много, и говорят все верно («люди служат святому, сакральному!..»). Цитата из того, кто сейчас вещает. А кто, не запомнил. Верно все говорят, помогло бы. А так все, как всегда: выговорились и уверены: Россия спасена. Ура, товарищи!

Ну вот, страничка исписана, хорошо, а то бы еще тебя мучил. Свете поклон. За всех вас (и Гришу и Сергея) молюсь, как и Надя, как и многие, любящие вас.

Обнимаю.

В. Крупин

Паки и паки с Пасхой!

P.S. Шестой уже час сижу. Легко ли!

Добрый день!

Колокольчик твоего письма огласил мою измученную жизнь. Ты даже о тяжелом пишешь так, что на душе хоть и печально, а трогательно.

Тогда ночью я тебе позвонил (у вас было раннее утро) и пересказал сон. Еще и сегодня добавилось: идем по дорожкам сада: ты впереди с царем Николаем, я за вами с наследником Алексием. Царь оглядывается…

Приезжай, будет тебе кельечка, теплая, со всеми удобствами. На баню пока денег нет, т.е. на переделку. Но мне она и так хороша. Жена разве поймет, что сажа на стенах парилки не грязь, а компонент исцеления.

Но так я измучился от всего. И поездки были многочисленные (сейчас вот был в Суздале, Владимире, привозил батюшка кильмезских ребят из воскресной школы, свершал побеги из дома, где не пишется. Все еще раз по полчаса в неделю дотюкивал «Сладкие слезы Афона», а тут как (только что) прочел принесенные документы о совр-х событиях, думаю: кому нужно то, что делаю, — гибнет Афон, а от этого и монашество. Хотя и Шмелев Ильину в 29-м пишет о греч-х документах, изгоняющих славян со Св. Горы. Внутри же насельников м-ря св. вмч Пантелеимона засилие украинизированной верхушки.

Все! Еще обяз-но надо Лихоносову, он часто звонит и все упрекает. Начну так: «Ня обяжайся, Иваныч. Ня обяжайся… и так дальше, как у него в «Брянских», еще и напомню о своей любимой «Осени в Тамани». «Теперь Тамань уже не та», — как говорит его Юхим. Знаю, Витя, знаю, как не знать: у меня жена таманская.

Писать же Белову… надо бы, надо бы: болеет. Непросто: Белов! Помнишь, как заставлял он нас перейти с ним на ты. Спасибо Толе Забол-му, звонит, рассказывает. Сейчас Толя на Алтае, я не полетел — и рад. Вообще с Толей непросто, все у него такие и сякие, исключая тебя и двух Вась, Белова и Шукшина.

Запасов душевных сил, принесенных с Кр. хода, не осталось. Молитвами держусь. Огорчила внучка Анечка, водили причащаться, отказалась. Володечка причащался, я тоже (это день св. равноап. Владимира). Сын был в Владивостоке, потом Якутия. Идет Кр. ход от океана до Москвы, Володя его организует. В Иркутске будет где-то осенью. Еще слетал в Севастополь. Но вообще тревожно за него: и курит, и употребляет. «А ты что хочешь — такая нервная нагрузка».

Пошли дожди, я даже рад, это лучше жары. Но и холода лучше. Хотя бы подышать после дождя.

Будем жить, куда денешься, надо. А то, что ты еще попишешь, и хорошо, как всегда, я не сомневаюсь. Порукой тому — огромная в тебя вера (сужу по прямому эфиру на «Нар. Радио», на «Радонеже» и «Говорит Москва», где выступал). Все эти засранцы демократы обречены…

Вот разогнался. Обнимаю. Поклон Свете. Тоня звонила, но времени побывать у нас, звал, у нее не было.

Володя.

И — спустя месяц.

Естественно было (для меня) написать письмо и потерять. Как шутил Гребнев: «Ты все теряешь и теряешь, ну вот, и совесть потерял». Но вот, письмо неестественно нашлось, посылаю. За это время успел съездить в Вятку, получить премию Патриаршую, сегодня, еду в Белоруссию. Еще был в Суздальском р-не, а 14-го ездили с Надей на день памяти Солоухина, как уже много лет ездим, на его могилку в Алепино. Служили на могиле четыре священника. Народу с каждым годом все больше.

Видел тебя сегодня во сне — веселого, в новом костюме, вот письмо-то и нашлось.

Литфонд остался за Куняевым, Верх-й суд присудил решение литф-й конф-и считать легитимным.

Больше писать не буду, даже запасной листок заранее разорвал. А то въеду в нытье. Но как не ныть — кто бы знал мою жизнь: всем обязан, всем должен, а своей работы — ноль. Дерготня, звонки и люди, люди…

Пол-премии отдал на дом (150 тыс.), пол — разошлось (50 тыс. дача, 15 т. — налоги), тут вновь надо в Вятку: сруб уже скоро будет готов, опять гони деньгу. Своих я вложил около 500 тыс., да с миру пришло 300, а надо 1,5 млн. Но надо обязательно, нет сил, приезжая на родину, жить в людях или — упаси Бог — в гостинице. Как ни крути — старость, одиночества хочется, молитвы, тишины.

Абанимаю! Засим оставаюсь, как Астафьев письма заканчивал.

Володя.

P.S. Строго по секрету донесла мне разведка о счастливом ожидании птенца в распутинское гнездо. Мне бы так. Мой-то все не венчан.

На оборотной стороне конверта приписка:

Да, посылаю рассказ, в финале его о твоем давнем подарке «Пушкинское перо», благодаря чему и рассказ дописался, а мучил я его лет 15-ть. Если благословишь, посвящу тебе.

Письмо Надежды Леонидовны Крупиной

Дорогой Валя, здравствуй!

Володя сказал, что вы остаетесь пока в Иркутске, а мы надеялись вас встретить в середине ноября. Рухнула надежда на скорую встречу. Не сердись, что пишу письмо. Думала, приедешь и отдам журнал тебе в руки, а вот как вышло. Поэтому посылаю номер по почте. При всем том, что сейчас так целенаправленно вытесняют (вернее — изгоняют) литературу из школы, все-таки учителя сопротивляются и делают свое дело. Вот в этом номере три урока по твоему, Валя, творчеству. И ведь все это не заказано, а сделано по сердечному движению.

Жизнь наша в Москве тоскливая и сиротская. Вас нет. Вдруг заболела мама. Я испугалась. Опять обследования. Но, слава Богу, обошлось. Володя завтра опять делает УЗИ, а потом надо что-то решать. А я молюсь, чтобы только он был жив. Пусть вредный, зануда порой, — любой, но только бы жил. Жалко его. В Переделкино почти не ночует, рвется сюда забирать малыша из детсада. Печатают редко, а если печатают — за копейки. «Наш современник» дал 800 рублей. Мы, конечно, проживем, я утешаю: «Главное — напечатали», и деньги у нас есть, хотя уходят почти все на детей. Но у Володи комплекс неполноценности. Говорит: «У меня только две повести и вспоминают, «Живая вода» и «Сороковой день», а они изуродованы цензурой, рукописи сгорели, у меня рукописи горят. Но я же еще двадцать повестей написал, они тех не хуже. «Крестный ход», «Великорецкая купель», «Люби меня, как я тебя», «Спасение погибших»… Главное — о Боге говорить. Значит, это не нужно издателям».

Валюша, я не жалуюсь. Мне здесь просто некому выговориться. А к одиночеству я не готова. И, наверное, не приспособлена. Катя далеко, хотя и звонит каждый день. Сыну нужны ли мы? Может быть, как кормящие его семью. Внуки радуются нам, но и легко расстаются. И такая тоска наваливается.

Валя, живи долго, береги себя. Свете привет, она тоже пусть не болеет.

У вас, наверное, хороший урожай на даче. Выросли тыквы?

Тут прошла полоса юбилеев. Очень хороший был вечер в ЦДЛ у Володи Кострова, теплый, русский, дающий надежду.

Толя Заболоцкий, отгуляв в Москве, отправился в Минск, туда завтра отвалит пол-Москвы. И Володя, бедный, едет на ночь. Но, с другой стороны, надо людям говорить хорошие, заслуженные слова при жизни. Вот перечитываю стихи Юры Кузнецова — а его нет уже. И Коли Дмитриева. Они оба к нам в Никольское приезжали. Я перед ними тоже в долгу. Но, если буду жива, то в 2006 году сделаю о них номера.

Валечка, прости. Пишу долго и уныло. Но справимся и, даст Бог, еще поживем. Обнимаю тебя и Свету. Мы вас очень ждем и любим.

Ваша Надя Крупина.

Подготовил публикацию Виктор БАРИН

The post Письма друга first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Россия долго и трудно воевала с грозным полуденным врагом — с турками и их вассалами татарами. Более-менее успешно оградив свои южные границы от бесконечных наскоков непрошенных гостей, наши предки стали совершать походы в земли неприятеля, «воевать Крым». До поры до времени — неудачно. При двух российских государях — братьях Иване и Петре Алексеевичах — был совершен поход, итог которого, как ожидалось, мог быть положительным. Тот поход уже называли не Крымским, как встарь, но — Азовским, поскольку точка удара была избрана иная.

Первый Азовский поход 1695 года повторял еще традиции царства Московского — на речных судах, по Волге и Дону, со стрельцами, с иностранными полками при отечественных и иноземных командирах. Вопреки надеждам на успех, почти полугодовая осада Азова сухопутному русскому войску победы не принесла. Турки стояли на стенах крепости и откровенно хохотали над бесплодными попытками нашей армии взять город — к басурманам морем регулярно подходили турецкие корабли, снабжая гарнизон всем необходимым, вплоть до живой силы.

Возвратившись в Первопрестольную после неудачного военного похода, царь Петр сделал вывод: для выхода в теплые моря России жизненно необходим свой флот, иначе победы над турком не жди. Надо приступать к строительству.

Выбор именно Воронежа для реализации задуманного был закономерен. Донская водная артерия, в которую впадала река Воронеж, по прямому пути выводила к Азовскому морю; строевой и мачтовый корабельный лес рос в изрядном количестве, да еще и с запасом — для выполнения намеченных целей достаточно. А еще — липецкая железная руда, месторождения которой не укрылись от зоркого царского ока. Поминая петровские начинания на Воронежской земле, в народе позднее родилась поговорка: «Все, что деревянное, — в Воронеже, все железное — в Липецке».

Согласно одной из версий, Петр I, сверяясь с географическими картами, определил: самым южным городом, расположенным довольно близко к берегам Среднего Дона, является Воронеж. Существует и предание, что, изучая карты Дона, царь своим перстом отметил мужской Успенский монастырь, чьи угодья примыкали к берегу реки Воронеж, и сказал: «Около этого монастыря заложим первую верфь, а на острове напротив — вторую».

Бытует мнение, что изначально молодой царь держал в уме и Курск. Да, в ту эпоху город имел важное военное значение, строевой лес там тоже рос, хотя и не в таком обилии, как на земле воронежской. Однако путь от Курска водой до Азова, по расчетам, получался громоздким, непомерно длинным и нерентабельным, а времени — в обрез. Царь спешил! Значит, Воронеж… К тому же именно здесь сформировалась уже тогда хоть и тонкая, но все же профессиональная прослойка, состоящая из умельцев делать пусть речные пока, но все же суда. То есть на Воронеже, кроме тех, кого надо было обучать, нашлись и те, кто мог обучать. Причем опыт этот нарабатывался десятилетиями. Правда, и судоходная в принципе река Воронеж в жаркие дни в районе Чижовки сильно мелела, и риск этот от Петра не укрылся.

За время своего раннего правления Петр I приезжал в наш город тринадцать раз и в общей сложности провел в нем без малого полтора года. А началом стал самый первый визит 29 февраля (13 марта нового стиля) 1696 года. К тому моменту Петр Алексеевич стал единодержавным — его брат и соправитель царь Иван 29 января 1696 года двадцати девяти лет от роду отдал Богу душу в Москве. Вот так троекратно аукнулось «двадцать девять»…

В Воронеже, естественно, скоро узнали, что предстоят грандиозные работы по созданию военной флотилии для похода «на турка». Началась практическая подготовка. Предполагалось, что и государь Петр Алексеевич обязательно будет в нашем городе. Но когда? О том, что венценосец прибудет в Воронеж, стало известно за три с половиной дня до события. 25 февраля один из сподвижников Петра, преображенец Лукьян Верещагин, прикатил в Воронеж и объявил воеводе Савину Горчакову о визите царя-батюшки. Весть заставила изрядно поволноваться: что можно сделать за три дня?

В тихом Воронеже для царственного гостя заранее выбрали дом подьячего Приказной избы Игната Моторина. Сам дом о двух комнатах и с двумя сенями стоял примерно на стыке современных улиц Большая Стрелецкая и Софьи Перовской. Его стены изнутри обили ярким полотном, в небольшом дворе быстро срубили мыльню и поварню, уже имелись погреб и бревенчатые сушила. Кроме того, в комнате была изразцовая печь. Все выглядело достаточно скромно. Впрочем, многого для молодого и деятельного царя на первый визит и не требовалось. Однако со временем в Воронеже у царя Петра подобных домов насчитывалось уже три.

В город Петр въехал с московской стороны. Изначально, бегло по дороге осмотрев Воронеж, царь не впечатлился. «Много пустопорожнего места» — таково оказалось первое резюме венценосца. Естественно, после суетливой и многолюдной Москвы, где за каждый квадратный метр меж обывателями возникали споры и тяжбы, да и в сравнении с тесными улочками милого сердцу Петра немецкого Кукуя, воронежские огороды с жирным черноземом и буйной растительностью показались ему просто необъятными.

Тем не менее на следующий же день дело закипело: с 1 марта работный люд продолжил начатые уже труды по обустройству верфей, на которых предстояло «сработать» военные суда. Бурная деятельность по созданию Азовской (или Донской) флотилии стала тем зерном, из которого впоследствии вырос могучий Русский военно-морской флот.

С началом петровских преобразований заканчивается неспешное, старозаветное бытие Воронежа — свежий морской ветер и дух славных сражений потянул в наши черноземные степи…

Через два месяца со стапелей воронежских верфей один за другим спустили на воду два галеаса — «Апостол Петр» и «Апостол Павел», каждый из которых нес по тридцать четыре пушки, а также четыре брандера — этих своеобразных зажигательных судов-камикадзе, двадцать четыре парусных галеры и, конечно, струги и плоты, необходимые для флотилии.

5 мая 1696 года Петр I на галере «Принципиум» покинул Воронеж. Январь и февраль выдались обильными на снега, и после бурного таяния, вызвавшего сильное половодье, воронежская флотилия смогла достичь берега Азовского моря — как и остальные суда, построенные на семнадцати верфях Воронежского края.

Появление Донской флотилии в «турецких водах» шокировало экипажи османских галер, спешивших к городу-крепости Азов. При виде наших кораблей туркам стало не до смеха. Их галеры немедля покинули Азовское море и через Керченский пролив скрылись из глаз. Азов был взят.

Эта морская победа — важная, неслыханная — стала для царя Петра первой. За пять лет до того при схожих условиях англичане — признанные «морские волки» — не сумели одолеть канадского Квебека, а чуть позже и крепости Сен-Пьер на Мартинике. В августе 1696 года варшавский резидент русского царя А.В. Никитин, получив известие о падении турецкого Азова, приказывает палить из ружей и пушек, а для народа на улицах выставляется пиво и мед. Благодарная толпа с энтузиазмом кричит: «Виват царю, Его милости!..»

Но деяния Петра пронизали все сферы русской жизни — сверху донизу, изнутри и снаружи. Азовская победа подвигла Боярскую Думу принять решение: «Флоту быть». Практическое осуществление этой важнейшей задачи совершалось у нас, в Воронеже. Правда, азовский триумф требовал документального закрепления, и только через четыре года устье Дона официально отошло к России. Не менее важно и то, что в южные русские степи практически перестали наведываться крымские татары. Да, при Петре I они еще появлялись в воронежских степях, но все-таки жители нашего края вздохнули чуть спокойнее.

В конце сентября Москва праздновала победу на Азовском море, одержанную только что созданным флотом. Первое официально зафиксированное триумфальное шествие (а до этого светские торжества проводились по специально рассыльным богомольным грамотам) растянулось от Симонова монастыря до Преображенского, через Кремль. Царь Петр шел с копьем в простом камзоле. Шествовали победители, тянулись пленные. Среди последних вели изменника Янсена, которого затем по случаю торжества колесовали. Сам триумф явился не просто демонстрацией военной силы — это стало поистине всенародным осознанием своего русского единства: «Мы — русский народ» — взгляд этот получает объемное и зримое звучание. Впоследствии пышных, шумных триумфальных шествий будет немало, но нам, воронежцам, особенно дорог именно этот первый парад, и его истоки и атрибуты можно отыскать на Воронежской земле.

После взятия Азова Петр I возвращается в Москву через Воронеж и просит прислать ему коляску кравчего Нарышкина, «что поставлена на Воронеже у стрельца Сафонки Полунина». Позднее эта самая Сафонкина колесница участвовала во многих триумфах.

Конечно же, ничего не появляется «вдруг» — чтобы родиться, триумф должен быть подготовленным. В связи с этим надо отметить, что самый первый флотский (или близкий к нему) праздник двадцатилетний царь отмечал 1 мая 1692 года на Плещеевом озере. Спуск на воду «потешных» кораблей сопровождался громом пушек и скромным торжеством. Осенью там же царский двор лицезрел тринадцатипушечный корабль «Мария», где «13» — число говорящее. Именно такое количество куполов венчало старые русские церкви: в том подразумевались Господь Иисус Христос и двенадцать Его апостолов.

Пушки и апостолы… Артиллерийский залп перекликается с колокольным звоном, и эта своеобразная мелодия звучит необычно. В Воронеже спуск великолепного корабля «Гото Предестинация» по вновь заведенной традиции тоже сопровождался пушечной пальбой и барабанным боем. Всю ночь на нашей родной реке гремела музыка. Царь музыку ценил и обладал неплохим голосом, любил петь в церковном хоре — Воронежский Успенский адмиралтейский храм тому верный свидетель.

Но что действительно впервые увидели воронежцы, так это фейерверк. По случаю торжества в небе вспыхивали «огненные столпы» и рассыпались на бесчисленные искры. Позаимствовав подобную «огненную потеху» у иностранцев, в скором времени русский человек своей выдумкой так расцветил фейерверки, что искушенные заморские гости только диву давались. Например, следующая изумительная иллюминационная картина была целиком «соткана» в воздухе. Два огромных светящихся столба венчают короны, между ними движется горящий Лев. Сначала Лев касается одного столба, и тот падает. Затем другого — и столб кренится. Но вот из горящего же Орла, который парил в вышине, вылетела ракета, попала во Льва и зажгла его. Лев разлетается на куски и исчезает, а наклоненный столб с короной встает на место. Впечатляет? А ведь это не наш век всевозможных компьютерных чудес. Впечатлялись, впрочем, по-разному. Кто-то видел во всем этом диво дивное, а кто-то предрекал близкую кончину мира.

И столбы с коронами, и Орел со Львом — сплошные символы, о которых речь впереди. А пока вспомним затейника этих фантазий. Звали его Василий Корчмин — и он самая, пожалуй, загадочная фигура из числа ранних сподвижников Петра. Сведения о нем имеются, но они крайне скупы. Появился Василий Корчмин на свет в 1670 году в семье брянского стольника. Сержант-преображенец — аж с 1691 года! Как и многие близкие к Петру люди, являлся участником первого приезда царя в Воронеж, на нашей верфи строил царскую галеру «Принципиум», но уже тогда проявил интерес к артиллерии и пиротехнике. В Воронеже работало тогда не менее трех мастерских, изготавливавших мортиры и ядра с пушками. О мортирах, отлитых в Воронеже и здесь же испытанных, напишет голландец Корнелий де Бруин — художник и путешественник, посетивший наш город в начале XVIII столетия. Один из мортирных дворов располагался на Чижовке. На соседней верфи трудились высококлассные печники Павел Зимин и Федор Кочетков. Они оборудовали печи для царского дома и изготавливали муравленые, то есть украшенные особым способом, горшки. Василий Корчмин к их работе присматривался, кое о чем расспрашивал…

Чуть позже иноземец Ульрих изготовил в Воронеже восемь «огненных» и два «горящих» ядра. Такой эксперимент породил множество слухов. «Ульрих этот, — перешептывался работный люд, — колдун, не меньше. Живет бирюком, с нечистым знается». И хотя Корчмин уже отправился постигать артиллерийскую науку и искусство пиротехники в Саксонию, о воронежских опытах он был наслышан. Зерно было брошено, интерес пророс.

За границей Корчмин пробыл три года. Зарубежная практика в сочетании с первыми воронежскими впечатлениями вылились у этого незаурядного человека в ряд идей. Корчмин-артиллерист сконструировал галерную батарею из пяти пушек — и получилось оружие в полтора раза мощнее аналогичного иностранного. Памятуя о пробных «горящих» ядрах, что появились в Воронеже, Корчмин предложил оборудовать суда печами для накаливания ядер. Вот где пригодилась наука печников Кочеткова и Зимина! По замыслу Корчмина, раскаленные горящие ядра должны были прожигать деревянные корабли неприятеля. А еще он собирался установить на судах — ни много ни мало — зажигательные ракетные установки. К Воронежу того и гляди татары заявятся с луками да стрелами, а тут на тебе — ракеты… Еще одна из оригинальных корчминских идей — установка на кораблях огнеметных труб. По распоряжению Петра таким «секретным оружием» даже оснастили пару судов. Так что фейерверки для Корчмина были баловством, хотя и тут он проявил себя гораздым выдумщиком.

Но, пожалуй, что действительно поразило наших предков в первом триумфе, так это «оказы». Что же это за невидаль такая, что заставило народ во время празднеств раскрыв рты, ходить от «оказы» к «оказе»? Говорят, все гениальное просто. Для потомков — да, а современники были поражены.

Итак, в Москве у Каменного моста расставили многоярусные картины, которые в стиле аллегорий рассказывали о недавней Азовской победе. Чисто внешне «оказы» напоминали иконостас и состояли из символических и повествовательных изображений. Язык символов нашим предкам был прекрасно знаком. С его помощью умели передавать мысли и чувства. В древнерусских летописях миниатюры не показывали, но рассказывали: одинокий всадник означал войско, а башня — целый город. Не знающий буквенной грамоты простолюдин не чувствовал себя обделенным знаниями. Люди по-своему, но верно представляли ход событий, а мировоззрение их было глубоко объемным и во многом внематериальным.

Замешанная на вековых традициях и сдобренная новыми задачами «оказа» не являлась картиной либо образом происходившего, а была очень подробным наглядным рассказом. Познакомить людей с грандиозными петровскими преобразованиями, заинтересовать их, сделать происходящее в стране доступным и понятным — вот в чем заключалась внешняя задача «оказ». А потаенная — создать нового человека. Ну и, конечно, поразить необычайностью. И такие картины действительно стали чудом.

В их написании самое деятельное участие принял личный живописец царя Мишка Чоглоков — человек, опередивший время или сумевший «выпрыгнуть» из него. Он мог делать многое, что люди еще не то чтобы не умели — о чем просто не знали. Петра I привлекала возможность изображения живого человеческого лица. Еще в его Преображенском дворце, кстати, уже тогда обставленного в отнюдь не старой традиции, на обитых алым и зеленым сукном стенах (самые модные цвета конца XVII века) висели различные портреты. Назывались они жутковато — «бояре висячие». Конечно, название условное. Среди портретов у самодержца находились и действительно бояре, и турецкий паша, и дурак шут Тимоха. Даже здесь перемешались сословия и титулы, а грани меж ними где истончились, а где и совсем поистерлись…

Дерзновенна попытка Петра создать нового человека. От одной мысли дух захватывает, и волей-неволей закрадывается мысль — а надо ли? Но царь отметает сомнения, а Чоглоков ему в этом усердно помогает. Из послужного списка Чоглокова видно, что сам он «в Воронеже не был и не посылан», но зато был его учитель и напарник И. Салтанов. Салтанов стоял у истоков задумки: осуществить военный триумф как действо. В нашем же городе он — один из архитекторов знаменитого здания цейхгауза.

Добавляли впечатлений от действия на умы «оказ» музыканты и певчие. Не жалея пальцев, глоток и легких, они создавали «гром трубных гласов». Эти же музыканты вскоре отчитаются царю: «Служили мы тебе, государю, в трубачах… на Воронеже и Азове, и на Тагане Роге и на море на кораблях…» Все вместе взятое, конечно, еще не полноценный театр, но спрос на него в сознание постучался, и новое содержание исподволь готовилось заменить церковные мистерии.

Кстати, на стенах Преображенского дворца, тоже меж окон, которые, правда, зарешетили еще старой хитроумной вязью, висели миниатюрные модели кораблей, и это навело молодого царя на мысль о создании в Воронеже модель-каморы — хранилища моделей и чертежей всех созданных в России кораблей. Минует совсем немного времени — и Воронежская модель-камора станет предтечей Русского военно-морского музея.

Пристальнее вглядимся в содержание собственно «оказ». Одним из самых распространенных символов в них было «Время». Но сказать легко, а как изобразить такое понятие? Просто Часы — они и есть часы… Между прочим, одни из первых общественных часов появились в Воронеже. При входе на Адмиралтейский двор они красовались прямо над главными воротами. Большие, железные, с пятью колоколами (все вместе составляло вес в пятьдесят пудов), отбивавшими строго по времени, часы сделались достопримечательностью города. «И те часы приказал адмиралтеец Федор Матвеевич (Апраксин. — И.М.) поставить на Воронеже на Адмиралтейском дворе на воротах и установить как надлежит».

Вот ведь как получается: одни колокола церковные — снимали, другие — вешали. Часовщиком назначили столичного дьяка И. Яковлева, а жалованье ему положили один рубль в месяц. Кстати, в то время за рубль месяц прожить было можно. Лучшим из наших корабелов платили до 280 рублей в год — хорошее жалованье, но лучшим из иностранцев (в основном, англичанам) — вообще до 600! Платили щедро, ведь кроме кнута, который вовсю гулял по нерадивым спинам, требовался еще и пряник. Народ строил корабли без особого восторга: «Жили мы, слава Богу, на матушке Руси, никакими морями незнаемыми не хаживали. Зачем строим, для чего? Да куда еще попадем на этих кораблях-то окаянных», — таков был один из частых воронежских рефренов раннего петровского правления.

Популярным в иконостасных «оказах» было изображение бобра, грызущего пень. Фигуре бобра соответствовало объяснение: «Грызя постоянно, он искореняет пень». На одном из построенных у нас кораблей присутствовала подобная символика, правда, девиз звучал несколько иначе: «Терпение все преодолевает». Чуть позже, во время проведения других триумфов, на одной из «оказ» художник изобразил деревянный ствол, из которого вырастает молодая ветвь. А вот этот символ был на воронежском корабле «Старый дуб», девиз которого: «Обновляет надежду».

Изучение символики судов, сошедших на воду на воронежских верфях, дает богатейшую пищу для размышлений. Сравнивая воронежские корабельные эмблемы и сюжеты триумфальных «картинок», можно обнаружить массу перекликающихся мотивов. К примеру, корабли «Старый орел» и «Безбоязнь» — оба с рисунками Орла. На «Старом Орле» Орел сидит на ветке дерева, но не факт, что дуба. На эмблеме «Безбоязни» изображен Орел, зрящий на солнце.

Лев — знак княжеский. Орел — знак царский. На корабельной эмблеме Орел устремил свой взор на солнце — словно вызов солнцу. Не случайно народ порой называл Петра «антихристом»: поговаривали, что он пошел против солнца, поскольку изменил летоисчисление на Руси. Лев тоже присутствует на воронежских судовых эмблемах: «Спящий лев» и «Лев со скипетром». Девиз первого: «Сердце его бдит», так как на изображении виден Лев спящий, а девиз второго: «Кто у меня отнимет?» — и рисунок Льва, держащего в лапе скипетр. В «огненном» триумфальном действе Орел Льва все-таки победил.

Хочется отметить еще одно судно, сработанное на Чижовской верфи, — «Виноградная ветвь». На резной эмблеме его борта изображена Лоза винограда, источающая сок, а девиз раскрывает смысл: «После слез происходит плод». Уж чего-чего, а слез и впрямь было предостаточно. К тому же не лишним будет отметить, что в свое время на Чижовке Петр приказал высаживать венгерский виноград.

Один из документов за 1698 год гласил: «На кораблях знамен до указу Великого Государя не делать и на кораблях гербов… не писали б и не резали, только круги которые бывают около гербов надобно». Указ этот в воронежской Приказной избе был зачитан перед стольником и воеводой Дмитрием Васильевичем Полонским. Сразу возникает вопрос: о каких таких знаменах идет речь? В первую очередь — о морских. В Воронеже до 1710 года действовала флажковая мастерская, в которой разрабатывалась и изготовлялась различная корабельная символика. В мастерской расписывались штандарты, флаги и вымпелы. Показательно, что этим делом занимались иконописцы Василий Мартинов, Петр Черкашенин, Яков Суздалец и Еремей Казлаков с учениками. А руководил работами еще один сотоварищ Петра — Фадей Никитович Попов. Он был настолько близок к царю, что мог заходить к нему без доклада в любое время дня и ночи. Участник первых царских потешных «игрищ», Фадей Никитич именно в Воронеже получил своеобразную «путевку в жизнь». Он, уже будучи в Воронеже, проявил живой интерес к парусному делу. Так, работая над «Принципиумом», соратники Петра показывали свои способности. В допетровское время дворянин должен был быть мастером на все руки. Но то было ранее. Сегодня настал черед узкой специализации…

В праздновании Азовской победы особую роль сыграл первый воронежский епископ Митрофан, со свитой священников прибывший на галере в покоренный Азов. Святитель Митрофан передал Петру Первому семнадцать тысяч рублей серебром из казны молодой Воронежской епархии. Впечатляющая по своей грандиозности сумма — не забудем, что в те времена один рубль являлся месячным прожиточным минимумом. Переданными деньгами царь расплатился с участниками Второго Азовского похода за их воинскую службу. Впервые выдав военное жалованье, Петр I тем самым узаконил понятие «государевой службы» в армии и на флоте. Епископ же Митрофан, стоя во главе Воронежской епархии, утвердил не одно нововведение. Среди прочего святитель обязал не хоронить неопознанные трупы, прежде не выяснив причины их смерти. Уже после кончины владыки практика эта велением Петра войдет в «Воинский устав».

До сих пор идет полемика по поводу того, насколько святитель Митрофан был близок к Петру I. Среди прочих аргументов «случайности и совпадении» взаимоотношений царя и воронежского епископа приводится тот факт, что прибывший в Воронеж голландец Корнелий де Бруин о епископе Митрофане не упоминает. Аргумент натянутый. Вообще-то встречи святителя Митрофана с царем при голландце исключались — кто такой Корнелий де Бруин? Иноземец, художник, путешественник. Да и занедужил уже епископ — не до каких-то заезжих латинян. И вовсе не по «случайному совпадению» воронежский святитель оказался близок к Петру. 25 июня 1682 года, когда на царство венчались Иван Алексеевич и Петр Алексеевич, Митрофан, уже назначенный епископом Воронежским, принимал участие в коронации, поднося Державу — знак царской власти — именно Петру. Так что Петр уже знал о владыке Митрофане с десятилетнего своего возраста, именно с момента венчания на царство. Что это, как не Промысел Божий?

Начальный этап выхода к теплым морям — красная нить геополитики Русской державы еще со времен Олега Вещего — осуществлялся именно в Воронеже. Петр рассказывал своим приближенным, как после чтения «Повести временных лет» у него возникло желание отомстить врагам христианства. Постоянные воззвания святителя Митрофана бороться против нехристей нашли в мыслях и деяниях Петра I горячую поддержку. Намерение укоротить врагов Христа окрепло в нем, когда во время поездки в Воронеж царь обозревал Дон и убедился, что этой рекой можно выйти в Черное море.

Жертвуя немалые деньги на строительство флота, воронежский владыка Митрофан говорил: «Каждый сын Отечества должен посвящать остатки от издержек своих нужде государственной: прими же, государь, и от моих издержек оставшиеся сии деньги и употреби оные против неверных».

Строительство Азовской флотилии взбудоражило Воронеж. Кроме работного люда в наш город прибыло множество иностранных мастеров, всяких-разных. Голландцы, англичане, французы, венецианцы, греки, поляки, датчане, шведы — кого только не зрил воочию житель тихого до поры Воронежа на переломном рубеже столетий. Каждый иностранец привозил на русскую землю свои обычаи, приезжал со своим менталитетом, во главу угла ставя привычный ему образ жизни и снисходительно относясь к местному порядку вещей и бытовому укладу. В свою очередь, к иноземцам наши предки относились настороженно и с подозрением, винили пришлых в невзгодах — вплоть до того, что видели в них причину затмения солнца. И тем не менее прецедент обильного присутствия на Руси чужаков и использования их навыков на пользу государству в мирное время был создан. Воронеж одним из первых русских городов увидел большое скопление не военных иностранцев, с которыми где волей, а где и неволей местное население очень плотно взаимодействовало. С другой стороны, благодаря этому сотрудничеству наш город стал известен в Европе и в странах Средиземноморья.

Выполнение государственной задачи — при помощи воронежской флотилии завоевать Азов с последующим выходом к теплым морям — требовало огромных ресурсов и напряжения сил страны. В дополнение к семнадцати первым верфям необходимо было создать сопутствующие и профильные предприятия. Не будет преувеличением сказать, что на речном участке Воронеж — Рамонь к началу XVIII века сложился настоящий промышленный кластер. Разумеется, в рамках той эпохи.

С Воронежским краем связано начало самостоятельной деятельности Петра I как единодержавного монарха, дипломата, полководца, судостроителя и преобразователя. Сквозь призму и воронежских, и общерусских событий зададимся вопросом: кем же все-таки был государь Петр Алексеевич? Царь-плотник или царь-антихрист? Галломан или великий реформатор? Деяния Петра вот уже не одно столетие рассматривают с пристрастием, подетально; в результате же цельный образ русского царя дробится, и нашему взору предстает разрозненная мозаика не только личности правителя, но и всей эпохи. Наверное, обе они (эпоха и личность) — противоречивы, и в могучем самодержце соседствовало многое для рядовых людей непонятное, несочетаемое — как в том первом триумфе после Азовской победы.

Будем же гордиться, будем помнить, что город наш — поистине колыбель русского флота, что воронежские периоды в правлении Петра I — важнейшие вехи в истории государства Российского. А уж каковы их истоки — что гадать? История уже подтвердила дальновидность геополитических решений великого правителя.

Игорь Николаевич Маркин родился в 1964 году в Воронеже. Окончил исторический факультет Воронежского государственного университета. Работал научным сотрудником Воронежского областного краеведческого музея, экскурсоводом. В настоящее время — редактор отдела истории и краеведения православного культурно-информационного издания «Вестник Антониевского храма». Публиковался в журналах «Москва», «Подъём», «Российская Федерация сегодня», газете «Литературная Россия». Член Союза журналистов России. Живет в Воронеже.

The post Воронеж и Петровские походы к морям first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Студенческие стихи

Профессор Петр Плетнев однажды весной (дело было в 1834 году) начал лекцию с этих никому еще неизвестных стихов:

В долгом времени аль вскоре

Приключилося им горе:

Кто-то в поле стал ходить

И пшеницу шевелить…

Как это просто, обаятельно — и как это за­хватывает! А потом в аудитории поднялся круглолицый молодой человек — девятнадцатилетний Петр Ершов. И студенты немедленно вперились в автора новой литературной сенсации, который мало чем от них отличался. Он тоже учился в Петербургском университете, тоже скучал на лекциях. Но не дремал, а сочинял свою сказку под впечатлением «Сказки о царе Салтане».

Впрочем, Ершов хотел представить «Конька-Горбунка» не вполне литературной сказкой: дескать, он просто обработал и записал то, что слышал от сказителя. Народными сказками он крепко увлекся подростком, в Тобольской гимназии, в которой потом учительствовал. Бойко рифмовал — и быстро пришел к идее соединить в стихах несколько сказочных сюжетов. Чтобы получился целый мир — такой, как у Пушкина в «Руслане и Людмиле», но более «доморощенный». Плетнев познакомил с этой сказкой Пушкина, устроил первую публикацию отрывка в «Библиотеке для чтения», без него не состоялось бы и первое отдельное издание — смирдинское.

Наглядна поколенческая разница между Пушкиным и Ершовым. Молодой автор не способен был понимать Пушкина, общаться на равных, обмениваясь намеками и остротами. Он то робел, то настораживался. Сохранились ершовские воспоминания: «Я бывал у него, если вытащат к нему. Я был страшно обидчив. Мне все казалось, что надо мной он смеется, например: раз я сказал, что предпочитаю свою родину (для жительства). Он и говорит: “Да вам нельзя не любить Сибири — во-первых, это ваша родина, во-вторых, — это страна умных людей”. Мне показалось, что он смеется. Потом уже я понял, что он о декабристах напоминает».

Пушкин, по-видимому, начертал первые четыре строки поэмы:

За горами, за лесами,

За широкими морями,

Против неба — на земле

Жил старик в одном селе.

Не на небе, на земле!

В 1850-е годы Ершов подправил поэму, когда готовил ее к очередному изданию после многолетнего запрета. Принято считать, что подпортил, ввел искусственные просторечия. Новый вариант стал каноническим, его с тех пор переиздают регулярно. Некоторые нововведения 1856-го косноязычны, попадаются и удачи. Но правка в третьей строке, кажется, принципиальная. Он не побоялся изменить пушкинскую редакцию: «Не на небе — на земле». Оно и звучит по-земному и для Ершова многозначительно. Небожителем он не стал, над неурядицами не возвысился, но сохранил свое — нутряное, земное. Потому и нынче Петр Ершов — среди нас. Легкий, остроумный рассказчик. И до сих пор в детских библиотеках мы встречаем зачитанные, даже изрисованные книжки про Горбунка — между прочим, и новейшие издания имеются. Замечательная, одна из лучших у Ершова строчек — «Не на небе — на земле». Есть в этом гордость человека, который не стремится в святые.

Он, пожалуй, первый великий сибиряк в русской поэзии. Такого из истории не вычеркнешь. О родной Сибири рассказывал громко, хотя в главной своей сказке обратился к старорусскому фольклору, который корнями уходит в те времена, когда русские еще не обжили Сибирь.

Однажды в Тобольск приехали знатные путешественники — наследник престола Александр Николаевич с Василием Андреевичем Жуковским. Ершов преподнес цесаревичу оду и получил от него в подарок золотые часы. Ермака поэты к тому времени воспевали уже полвека, но Сибирь считали тогда не столько страной чудес, сколько местом ссылки. Свой край Ершов, к ужасу сентиментального Жуковского, любил и в других краях не прижился. И Василий Андреевич вздохнул: «Как такой человек мог оказаться в Сибири!» Этот день стал гимназическим праздником: как-никак, до юного Александра представители царской фамилии не посещали Тобольск.

Спор о конокрадстве

Нам не отмахнуться от многолетней дискуссии об авторстве «Конька-Горбунка». Главный довод против Ершова — обидный для поэта и, на мой взгляд, несправедливый. Ценители поэзии не верят, что столь посредственный стихотворец мог создать шедевр… «Не мог 18-летний студент, стихов до того не писавший (в лучшем случае написавший несколько откровенно слабых стихотворений), сразу написать гениальную сказку. К тому же придется признать, что 18-летний Ершов был много гениальнее 18-летнего Пушкина, которому в таком возрасте такую сказку написать и не снилось. И куда делся талант? В остальных стихах Ершова нет ни одной талантливой строчки», — рассуждает В.А. Козаровецкий, один из наиболее энергичных и даровитых сторонников «пушкинской» версии. Если это мистификация — то небывалая, гениальная. Потому что и через 180 лет доводов в пользу Ершова больше… Филологи, как правило, не относятся к этим изысканиям всерьез. Но сам спор о Ершове плодотворен: в азарте исследователи наталкиваются на открытия, это иногда помогает.

Между тем в сказке есть и не слишком глубоко зашифрованный автограф автора — рассказ о лихом Ерше. Таким Петр Павлович был смолоду:

Только ёрш один из нас

Совершил бы твой приказ:

Он по всем морям гуляет,

Так уж, верно, перстень знает…

Игру с фамилией автора разгадывают даже дети. Таким вертлявым Ершом он был в молодые годы, пока уход близких, любимых людей не вогнал поэта в состояние «страшной хандры». Вспоминается тут и старорусская повесть о Ерше Ершовиче — «о щетине и ябеднике, о воре и разбойнике, о лихом человеке, как с ним тягалися рыбы лещ да головль».

Герои Ершова — не пейзане с фарфоровых тарелочек. Он показывает крестьян, которые думают о выплате оброка, трудятся, ловчат. Мужик у Ершова посрамил царя — эдакого комического деспота. Иванушку читатели (в первую очередь — дети) сразу встречают как родного. Нет сомнений, что он выражает одну из граней «русской мечты». У этой мечты есть ниспровергатели. Вот, мол, какой ленивый народишко: в героях у него дураки и емели, которые за здорово живешь получают богатство и полцарства. Ну во-первых, похожие герои есть в любом фольклоре — например, у немцев с их «протестантской этикой». Но главное — приглядимся, почему Иванушка побеждает. Почему волшебный помощник верен Ивану-дураку? Не просто так Иванушке привалило счастье. Кобылица награждает его за честность и простодушие! Ершовская поэтическая речь легко переваривает прибаутки — без погони за оригинальными рифмами и плавной напевностью. В «Горбунке» нет пушкинского романтизма, сказочная фантастика преподносится запросто — как в пересудах на завалинке. Когда в сказке есть простодушие и непринужденность — это полдела. Необходима соль, чтобы строки оставались в памяти, становились крылатыми. И многие репризы «Горбунка» мы помним с детства:

Царь велел себя раздеть,

Два раза перекрестился, —

Бух в котел — и там сварился!

В народном стиле

В простонародном духе к тому времени писали многие (точнее — пытались писать): и Александр Радищев, и Николай Каразмин, и Алексей Мерзляков, и Василий Жуковский. Получалось только у Пушкина. Но у Ершова совсем не было натужной литературности, прихотливые и поэтичные деревенские обороты льются свободно. Пушкину приписывают высказывание: «Ершов владеет стихом точно своим крепостным мужиком». Сразу и не определишь, что эту сказку писал дворянин из непоротого франкоговорящего поколения.

Сам Ершов упрямо повторял, что только обработал и записал народную сказку. Правда, Белинский невысоко оценил мастерство сказочника: он не любил фольклорные стилизации и считал, что и у самого Пушкина непременно «из-за зипуна виднеется фрак». Ершовскую сказку он наградил таким вердиктом: «Не имеет не только никакого художественного достоинства, но даже и достоинства забавного фарса. Говорят, что г. Ершов молодой человек с талантом; не думаю, ибо истинный талант начинает не с попыток и подделок, а с созданий, часто нелепых и чудовищных, но всегда пламенных и, в особенности, свободных от всякой стеснительной системы или заранее предположенной цели». Недооценил. Не разглядел Виссарион и столь ценимого им демократизма: Ершов не терпел сословного снобизма, сатирический образ родовитого спальника — один из самых неприятных в русской литературе — тому порука.

Почему насторожилась цензура?

В 1843 году «слишком чопорная» цензура запретила сказку. Всяческой крамолы для ханжеского взгляда там немало. К чудесам и колдовству в православном царстве-государстве всегда относились с долей сомнения. Нового переиздания пришлось ждать долго: тринадцать лет. Слава «Конька» от этого только выросла, хотя иногда казалось, что его подзабывают. А дерзкого в «Горбунке» и впрямь хватает. Там можно разглядеть и намеки на декабристов, и язвительные упреки императору, который, как «кит державный», всех держит в глотке. Да и царь у Ершова получился не слишком умный, зато вероломный и сластолюбивый, да еще и скорый на жестокую расправу («Прикажу тебя пытать, по кусочкам разрывать…»). В 1840-е так представлять монархов не дозволялось. Но острые подтексты придают азарта автору, без них и сказка не сказка.

Подражания ершовской сказке стали появляться в середине XIX века и отзывались даже в поэмах о злоключениях Горбачева — помните, ходили такие вирши «в списках»: «Горбачев проснулся рано, встал ускоренно с дивана…»?

Тобольский просветитель

О Ершове иногда говорят с грустью: рожден великим сказочником, показал удивительный дар в «Коньке», но не сумел прислушаться к самому себе, не стал разрабатывать золотую жилу. Так и остался автором одного популярнейшего произведения. Он посвятил себя Сибири, родному Тобольску. Именно там, до путешествия в столицы, он когда-то подслушал народные сказки, песни о Стеньке Разине и Пугачеве — из них и появился «Конек». А теперь он понимал, что образованные люди нужны в Тобольске. Он, талантливый выпускник философско-юридического факультета Санкт-Петербургского университета, стал директором гимназии, в которой, между прочим, учился Менделеев.

Русский штык

Но он остался и поэтом. И — не автором одного великого произведения, как Грибоедов, другие опусы которого бледноваты по сравнению с «Горем». У Ершова есть в запасе, например, «Русский штык» — бодрый по-суворовски:

Лей полнее, лей смелее

И по-русски — духом, вмиг!

Пьем за то, что всех милее,

Пьем за крепкий русский штык!

Пьем — и весело, по-братски

Прокричим обычный крик:

«Здравствуй, наш товарищ хватский!

Здравствуй, крепкий русский штык!»

Прочь с косами! Прочь с буклями!

К черту пудреный парик!

Дай нам водки с сухарями,

Дай нам крепкий русский штык!

Что нам в пудре? Что в помаде?

Русский бабиться не свык;

Мы красивы, мы в наряде,

Если с нами русский штык!

И ведь написано лихо, по-хватски.

Ершов в лирическом ключе рассказал о непростой судьбине — личной и литературной:

Я счастлив был. Любовь вплела

В венок мой нити золотые,

И жизнь с поэзией слила

Свои движения живые.

Это — о временах появления «Конька», золотые годы поэтической молодости. И вдруг как будто темные силы взяли верх в страшной сказке:

Но вдруг вокруг меня завыла

Напастей буря, и с чела

Венок прекрасный сорвала

И цвет за цветом разронила.

Все, что любил, я схоронил

Во мраке двух родных могил…

Замыслы и подступы

Много лет он мечтал повторить успех «Конька». И замысел был — да не простой, а грандиозный, в десяти томах и в ста песнях. И подступы — в течение пятнадцати лет. Но… так мы и не получили «Ивана-царевича». От грандиозного прожекта остались небольшие отрывки.

Поэма «Сузге» — повесть в стихах из времен Ермака и хана Кучума — через год после гибели Пушкина вышла в «Современнике» и ничего не добавила к славе Ершова. И к образу Ермака он подступал не раз — и не без успеха. К тому же, отметим, что Ершов публиковался в лучших литературных изданиях того времени: в «Библиотеке для чтения» и «Современнике». Петербург не сразу позабыл его, когда Ершов вернулся в Тобольск — преподавать в альма-матер. Самоирония (которую можно рассмотреть и в «Коньке») не покинула его:

Не дивитеся, друзья,

Что так толст и весел я:

Это — плод моей борьбы

С лапой давящей судьбы;

На гнетущий жизни крест

Это — честный мой протест.

Конек для миллионов

В ХХ веке мощная советская государственная машина превратила сказку Ершова в достояние миллионов. Исправно выходили и массовые, и научно проработанные издания. Без казусов не обошлось: в 1930-е бдительные товарищи обратили внимание на сомнительный поворот: Иван — не просто крестьянский, а кулацкий сын. Стоит ли радоваться его сказочным успехам? Но никто к этим бдительным словам не прислушался. В каждой школьной библиотеке имелись книги Ершова и не лежали мертвым грузом. А какие художники открывали детям мир «Конька-Горбунка»: Милашевский, Кочергин, Сайфулин, Конашевич, Кокорин! Было и «экспериментальное» шестидесятническое издание с рисунками Андриевича и Маркевича. Горбунок появлялся на страницах «Веселых картинок» и на конвейерах игрушечных фабрик.

Многим запомнились мультипликационные образы героев Ершова. Есть два варианта этой рисованной сказки Ивана Иванова-Вано — 1947 и 1975 годов, оба угодили в немеркнущую классику — и не беда, если краски с годами тускнеют. Памятен и художественный фильм с Петром Алейниковым в главной роли — один из первых цветных. Эта картина скрасила советским детям страшное лето 41-го. Даже эстрадные шлягеры о ершовском Коньке случались.

Это даже не слава. Это какие-то чудеса.

Арсений Александрович Замостьянов родился в 1977 году в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Кандидат филологических наук. Заместитель главного редактора журнала «Историк». Публиковался в «Литературной газете», различных литературно-художественных журналах. Автор ряда книг по истории России, биографий Александра Суворова, Гавриила Державина, фельдмаршала Румянцева. Лауреат XIII Международного Славянского литературного форума «Золотой Витязь» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества». Член Союза писателей России. Живет в Москве.

The post Тобольский кудесник first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Многие годы Елена Ивановна не помнила об этом. Но если б попросили назвать день, когда птицы для нее летать перестали, она бы не стала долго вспоминать…

Дочь Ниночка выросла быстро. Слишком быстро. Но маме-хореографу, одной воспитывавшей дочь, легко отыскать любимую мордашку на групповых снимках среди участников танцевальных коллективов. Вот русский хоровод — Ниночка в сарафанчике до колен, с русой косичкой через плечо. А вот она в летнем пионерском лагере у костра, среди девочек-подростков. Как громко трещали тогда сучья, длинные алые искры неслись в темно-голубое небо, к невидимым еще звездам. Запах дыма, хвои и морских водорослей будто запечатлелся на фотобумаге.

Ниночка с малолетства любила танцевать, хорошо держалась на сцене. Жила искусством и, естественно, поступила в институт культуры. Но факультет выбрала для матери совершенно неожиданный: «Искусства и гуманитарные науки».

— А я не хочу всю жизнь у «станка», как ты. Да еще носы мокрые вытирать. Помнишь нашу Ксюшу? Ты ж специально для нее платок носовой держала, — смеялась Ниночка. — Буду вершить судьбы. Буду ставить оценки хореографам. И режиссерам тоже. Ну, так и быть, займусь народными танцами. Уж в хороводе точно тебя не подведу!

Нина вышла замуж на последнем курсе института и ушла в академ по беременности. Елена Ивановна уступила молодым квартиру в центре города, а сама переехала в крохотную однушку у ТЭЦ. При этом помогала молодым, чем могла, забивала холодильник, гуляла с ребенком. Доверительных отношений с зятем так и не сложилось. Был он какой-то сухой, чопорный, всегда сам в себе. Интересовался только собственным здоровьем, своей карьерой да отражением в зеркале. Теща подлаживалась, терпела его нарциссизм. Однако брак дочери мамины жертвы не спасли. Когда внучке Аришке исполнился год, Нина уже была в разводе, а Елена Ивановна, соответственно, работала на две ставки и появлялась у своих девочек только на выходных.

Стояла весна. Весну Елена Ивановна не очень любила, но май — это почти начало лета. И вот уже Аришка шлепает в резиновых сапожках по теплым лужам… Звонок из милиции прогремел в среду, в половине одиннадцатого, когда шли занятия старшей группы. Елену Ивановну вызвали из репетиционного зала, она почти бежала по длинному полутемному коридору к кабинету директора — высокой дубовой двери-шоколадки с золотой табличкой и длинными витыми бронзовыми ручками. Дверь была наполовину открыта — Елену Ивановну ждали. Она влетела в кабинет на полном ходу! А потом… А потом — пропасть.

Нину хоронили в лакированном гробу из красного дерева. Елена Ивановна помнила много мелких деталей того страшного дня: бледно-сиреневые мелкие цветочки на кустиках у гравийной дорожки, узор черного кружевного палантина на соседке Валентине Ивановне, жесткие, почти жестяные желтые розы на венке, сладковатый дымок из кадильницы, тенорок священника в лиловом подряснике. Только сложить эти детали в единую картинку сознание отказывалось. Слишком страшно видеть, как опускают в могилу гроб единственной дочери, которой пять месяцев назад праздновали двадцать третий день рождения.

Убийц не нашли. Скорее всего, ими стали случайные знакомые, которых Нина, доверившись, впустила в квартиру. Что произошло в ту роковую ночь, осталось тайной. Утром соседи услышали плач ребенка, дверь оказалась приоткрытой, и, войдя, они обнаружили разграбленную квартиру с перевернутой мебелью, а дальше, на кухне, — бездыханное тело молодой хозяйки.

Нина ушла жить на небо. Елена Ивановна не могла, не хотела осознать и простить — зачем, почему небеса забрали дочь?!. Долгие годы винила себя, что в тот роковой час не была рядом с девочками. Если бы после разрыва Нины с мужем Елена Ивановна сразу вернулась в квартиру к дочери, ничего бы не случилось! И ведь она пробовала жить вместе с Ниночкой и Аришей, но вскоре опять переехала в однушку. На то были причины. Главная — нужно кормить семью. Вытянуть двойную нагрузку в хореографическом училище плюс частные уроки совсем непросто. А тут еще бессонные ночи… Аришка росла беспокойным ребенком. У Елены Ивановны и без того проблемы со сном, а уж если за стенкой ребенок капризничает по несколько раз за ночь — бабушке точно вертеться до утра. «Но я должна, должна была выдержать! — каялась она. — Если бы можно было вернуть те дни, не отходила бы от дочери с внучкой!..»

* * *

— Мама, а в косточке живет зернышко? Оно там живое?

— Конечно. Если весной посадить в землю, зернышко обязательно прорастет.

— А как оно там, в темноте сидит? Ему не страшно? Его же кормить и поить нужно.

Елена Ивановна улыбалась. Внучка Аришка росла очень доброй девочкой. Можно сказать, слишком доброй и заботливой. Сама еще ходила по два-три шага, а уже толкала перед собой колясочку с куклой. Еще не умела говорить, а уже пела колыбельную «ляле», упругому капроновому голышу с голубыми стеклянными глазками. Если нажать на животик, кукла пропевала тонко и очень внятно «маа-маа»… Первые месяцы по несколько раз на день Елена Ивановна подносила внучку к портрету дочери: «Мамочка твоя. Твоя мама Нина». Ариша кивала, но называла «мамой» бабушку. Елена Ивановна поняла и смирилась — у ребенка мама должна быть рядом. Когда девочка подросла, она придумала новое — «мабуся», горячо шептала его в ухо бабушке в порывах нежности. Это было их секретное слово.

Елена Ивановна подарила внучке счастливое детство: любовь, внимание, забота в полной мере окружали и охраняли от сиротства. И заслуга в этом всей семьи Васильевых, которая смотрела теперь с портретов на стенах. Прежде всего, родителей Елены Ивановны, прабабушки Веры и прадедушки Игоря. Благодаря им Елена Ивановна смогла спокойно заниматься только ребенком. Директор пытался после похорон Нины уговорить поработать хотя бы на треть ставки, на что она ответила тихим, но твердым голосом:

— Владимир Александрович, моя Ариша — все, что еще держит меня на земле. Я дышу ради нее и никому не доверю. Уж год-два точно. А там посмотрим.

— А жить как будете? На какие деньги существовать? — хмурясь, спросил он.

— Проживем. У меня квартира двухкомнатная в центре, пущу квартирантов. Может, еще что-нибудь придумаю.

Конечно, придумала. Обшивала и обвязывала Аришку сама. А это большая экономия. Так из старых джинсов Нины сшила для внучки пальтишко по последней моде, связала ярко-красные шапочку с шарфом, украсила белыми пышными помпонами. На детской площадке все мамаши решили — фирменное. Хвалили девочку, мол, нарядная какая, а потом, узнав о бабушкиных талантах, хвалили бабушку. И заказы пошли. Она даже для кукол платья шила. А уж Аришкины «ляли» имели целый гардероб… Как у Нины когда-то… С дочерью Елена Ивановна разговаривала постоянно. Докладывала про успехи Аришки. И про слезки ее тоже. В темноте пересказывала, что произошло за день.

Внучке исполнилось лет шесть. На скамейке детской площадки кто-то оставил игрушечного мягкого львенка. Ариша вцепилась в него, как будто всю жизнь ждала такого. Ну а бабушка, понятно, прежде всего, стала искать хозяина игрушки. И тот нашелся. Ариша отдала сразу, безропотно, она вообще честная росла, согласная с уговорами мабуси. Только в глазах — слезы. Елена Ивановна пообещала внучке найти такого же львенка. И себе самой пообещала! Искала по всем детским магазинам, но таких не было в продаже. Обзвонила подруг в других городах. Наконец, нашла на барахолке, совсем новенького, только чуть-чуть другого, более глазастого. Сколько радости было в доме! Бабушка с внучкой танцевали вместе: «Я на солнышке лежу. Я на солнышко гляжу».

По мере Аришиного взросления ее детские игрушки раздавали младшим деткам, а львенка Елена Ивановна оставила у себя…

История с гильзой случилась, когда Арише было почти тринадцать. В поход с ночевкой пошел почти весь класс. Конечно, Елена Ивановна шагала в ногу с ребятами! Поля цветущих лиловых, розовых и белых люпинов, березовая рощица в нежной зелени, тихая извилистая речка с песчаным плесом. Пока взрослые кашеварили, ребята с вожатым обследовали окрестности, вышли к заброшенной деревне, полуразрушенному сушильному заводу.

— Мама, мы там все обсмотрели! — увлеченно рассказывала девочка. — Как настоящие следопыты, представляешь? Я крепкой палкой ворошила мусор. И вот — смотри!

На ладони внучки лежала позеленевшая от времени длинная гильза, предположительно, от винтовки или автомата, вместо пули из нее торчала плотно подогнанная деревяшка.

— Интересно, правда? Мальчишки хотели забрать, а я не отдала, это же я нашла! Забавная штука, да?

— Возможно, это не просто гильза, — предположила Елена Ивановна, внимательно рассматривая находку.

Гильзу показали Владимиру Петровичу, военруку и физкультурнику, который и провел ребят по маршруту. Предположение Елены Ивановны подтвердилось — гильза оказалось посланием. Внутри лежала скрученная тонкая папиросная бумажка, мелко исписанная карандашом.

По возвращении из похода гильзу передали в краевой музей, записку Елена Ивановна успела сфотографировать. Ариша выучила текст наизусть: «Кто найдет эту записку, пусть сообщит о нашей смерти. Нас осталось пять человек, боеприпасы кончились, осталось менее трех десятков гранат. Вдали показались вражеские танки. Прощайте, дорогие товарищи, мы погибли за нашу Советскую Родину… 12.VI.1943. Бойко В., Кравченко А., Ветров Г., Яблочкин В., Сияновский А.»

«Почему именно Ариша нашла гильзу, — раздумывала Елена Ивановна, — именно она…» Много раз бабушка и внучка обсуждали содержание записки, короткий текст, за которым целых пять судеб, пять семей, матерей, отцов, жен и детей тех, кто не вернулся с поля боя. Может, Бойко и Кравченко были друзьями? А Ветров и Яблочкин — молодые или в летах? А Сияновский — украинец или белорус?

Эта записка из прошлого словно означила определенный этап взросления девочки. Хорошо запомнилось, как отмечали тринадцатилетие Ариши, сразу после каникул, пригласив весь класс. Бабушку, устроившую полноценный концерт с танцами народов мира, окончательно все полюбили. А уж как ею весь вечер гордилась внучка!

В четырнадцать внешне Аришка оставалась вроде бы такой же беззаботной и улыбчивой, но Елена Ивановна стала подмечать, что глаза внучки порой неуловимо темнели, взгляд скользил мимо окружающих, проникая в доступное только для нее… Бабушка догадывалась, что детский уютный мир дал трещину, и причиной тому не только подростковый возраст. И хотя Ариша не высказывала своих сокровенных мыслей, вернее, говорила о них мало, но много и не требовалось. Ведь Елена Ивановна умела сопереживать, умела чувствовать людей. А уж тем более — свою любимую внучку…

Прошло два года, и бабушка вновь убедилась, что самые непредсказуемые существа на свете — собственные дети.

— Я буду поступать на медицинский.

— А как же твой театральный кружок? И олимпиада по литературе? Первое место в области.

— Ну, Чехов тоже был доктором. Представь, сколько житейских историй у меня впереди, — она явно хитрила, облегчая разговор.

— …а с химией ты, кажется, никогда не дружила, — всерьез продолжала бабушка.

— Это правда. Ну, уж если Чехов, дважды второгодник, смог поступить на лекаря… Мабусечка, мне нужен репетитор. Хотя бы два раза в неделю. Остальное я обещаю вытянуть сама.

Она вытянула. И поступила, конечно, на лечебный факультет.

Елена Ивановна подозревала, что внучка сделала это ради бабушки. Уж больно педантично принялась следить за ее здоровьем. Каких только анализов не пришлось сдавать бабушке под наблюдением Ариши, особенно в прошлый год… Это потом Елена Ивановна догадалась, что делала обследования впрок. Ариша хотела подлечить ее, чтобы не волноваться за здоровье мабуси, пока не закончится ее собственная работа «там».

…Оказывается, в небе летают «птицы».

Хищные, страшные убийцы всего живого. Елена Ивановна застывала у окна, вглядывалась в пространство. «Как она там? Там, за ленточкой, куда маленькая Аришенька сбежала от старой мабуси»…

— Мабуся, ничего себе не придумывай. Я не на линии фронта. Я в госпитале. «Птицы» прилетают, это правда, но очень редко, честное слово. И я сразу в подвал. Даже не сомневайся!

— Как я могу тебе верить? Ты же обманула, сказала, что едешь на стажировку в летний лагерь… А сама…

— Так я на стажировке… Просто ты бы меня ни за что не отпустила! Я ж тебя знаю. Заперла бы на четыре замка… А еще хуже — точно поехала со мной. Ты бы поехала со мной — сто процентов!

— Ариша, ты же знаешь, после гибели твоей мамы я дала себе слово не оставлять тебя одну. Как я могла согласиться на этот твой «лагерь»?!

— Тебе сюда нельзя, мабусечка. А я скоро вернусь. Скоро! Потерпи немного.

О том, что Ариша работает в лазарете медицинской роты, Елена Ивановна узнала только через месяц после отъезда внучки. Целый месяц ее девочка жила под «птицами», а бабушка во время коротких звонков расспрашивала про погоду, про аппетит да про девичьи секреты. Мол, нельзя же молоденькой девочке без внимания ребят… «Глупая старая мабуся…»

Сквозь слезы мир за окном становился зыбким, размытым, а когда слезы просыхали — совершенно пустым. Жизнь почти остановилась. Вернее, теперь дергано двигалась от звонка до звонка. А как получилось, что Ариша решила признаться, где находится? Да все с тех же «секретов девичьих» началось. В ответ на бабушкины расспросы осторожно рассказала сначала об одном раненом парне, потом о другом. Однажды в трубке зазвучал вой сирены, и Елене Ивановне уже и самой понятно стало, где он находится, этот самый «летний лагерь»…

После уже откровенных рассказов Аришки бабушка и сама додумала, отчего та решилась признаться, а не плести все новые небылицы о продлении стажировки в лагере. Внучке очень хотелось выговориться. Обязательно поделиться увиденным и пережитым, чтобы хоть немного унять чувство сопереживаемой боли, чтобы не захлебнуться, не утонуть в картинах, звуках и запахах солдатских страданий. А сколько их теперь было — картин и звуков в ее операционно-перевязочном взводе медицинской роты…

Елене Ивановне даже страшно было выговаривать слышимые от внучки военные слова. Аришка, маленькая, хрупкая, совсем подросток на вид. А ведь ей приходится работать там 24/7…

В лазарете каждые сутки принимали от десяти до пятнадцати раненых. А бывало, что и до тридцати — в зависимости от интенсивности боев. В такие дни если и отдыхали, то урывками, по очереди. При этом персонал все равно старался придерживаться расписания: с девяти утра — процедуры, с десяти и до восемнадцати — перевязки. И вечером снова процедуры.

— Как же ты справляешься с военными? Они тебя слушаются?

— По-разному, — признавалась Ариша, — сегодня такой трогательный штурмовик пришел на обработку, скромный, всего боится. А ведь они ж самую опасную работу выполняют, можно сказать, в пекло ребята бросаются. Тут я ему небольшую манипуляцию начала делать, а он чувств лишился. Представь, мабуся! Парень — герой! А меня с ножницами испугался. Крови он своей боится. Пришлось нашатырь под нос совать. В чувство приводить героя.

Елена Ивановна «видела» ее улыбку, добрую и усталую. Серо-зеленые славянские глаза достались внучке по наследству от мамы и бабушки, только у Елены Ивановны к старости глаза посветлели, выцвели, что ли… Может, плакала много? И фигура оплыла, увы, а дочь с внучкой — настоящие статуэточки… Как хотелось ей коснуться внучкиной ладошки, пригладить челку, такую же русую, как у Ниночки, и сказать: «Отдохни, поспи немного…». Или «А хочешь чаю? Я купила твои любимые булочки со взбитыми сливками».

Через Аришины руки прошло уже несколько сотен раненых солдат. «Тяжелых» отправляли в тыл, в госпитали. «Легкие» возвращались в строй. Кому-то помочь не удавалось: «Мабусечка, я два часа его мыла, понимаешь? Земля и в волосах, и в бороде. Кровь запеклась — не понять, то ли осколок торчит, то ли рана такая. И все через “аяяй”, “оеей”, два часа, чтоб на стол операционный его положить! И так рада была — получилось, успела. А вечером старшая медсестра сказала, что он операции не выдержал…»

Слово «смерть» постоянно стучало в голове Елены Ивановны, по ночам, когда город за окном затихал, ей казалось, что страшное слово тихим эхом носилось по ее пустой квартире. Теперь, когда Елена Ивановна проходила мимо портрета Ниночки, старалась не смотреть, опустить глаза. Казалось, дочь вот-вот спросит: «Почему Ариша там? Как ты допустила, ведь она совсем девочка! Ей еще учиться надо. Как же ты отпустила?»

В затянувшемся ожидании звонка медленные мысли бабушки рвались и путались. Но она не хотела связывать их. Где-то война, боль, смерть. «Где-то» — или уже тут, близко. Рядом. Оказывается, вечный мир — это самая большая ложь. Война была… и будет, после первой произойдет следующая. Когда-то где-то услышанная чья-то парадоксальная мысль теперь стала ее собственной, нажитой: «Когда мир — дети хоронят отцов, когда война — отцы хоронят детей». Но нет! Нет! Не может такого быть. Скоро все закончится, скоро Аришка вернется с войны. Каждый раз при телефонном разговоре внучка повторяет свое «скоро-скоро-скоро»…

Елена Ивановна решительно взглянула на фотографию: «Ниночка, Ариша знает, что я не выживу здесь одна. Зачем я без нее?..» И замерла. Когда-то она уже задавала такой вопрос, но даже не это поразило ее, а их внешнее сходство. До чего же дочь и внучка похожи: волевой открытый лоб, маленькая коричневая родинка слева у переносицы, острые скулы, маленький подбородок. Особенно трогательны хорошо прочерченные снегурочкины губы, нежно-розовые, будто первоцветики. И обе, когда волнуются, слегка прикусывают нижнюю… По спине Елены Ивановны пробежали мурашки страха. «Очень похожи. Ну и что? Это ничего не значит! Ни о чем не говорит. Я вот тоже с родинкой, губы только попухлее, но у меня же другая судьба. Я дожила до преклонных лет. И Ариша обязательно будет и мамой, и бабушкой, и прабабушкой!»

На кухне все чаще пахло валокордином. Случился краткий перебой с электричеством, и часы перестали показывать время, бесполезно блымали зелеными бессмысленными цифрами — Елена Ивановна не умела их настраивать, это всегда делала Ариша. Пришлось вытащить вилку из розетки, чтоб не раздражали. Да и зачем ей теперь время…

Зато в офисе МТС Елену Ивановну научили открывать в телефоне фотографии, которые Аришка наконец стала присылать со службы. Короткие сопроводительные тексты тоже становились картинками: она совершенно реально «видела» молоденького солдатика, у которого уже начиналась агония, а врачи смогли стабилизировать! И весь персонал в тот день «летал на крыльях», потому что спасли, вернули бойца с того света. А рассказ про возрастного мужика, пятьдесят четыре года, пережившего атаку дронов? Ариша писала: «Позывной “Афган”, обширные повреждения конечностей, груди, головы. Его долго выхаживали. Он умудрился руками дрон поймать! Еле выжил. А когда, наконец, стал поправляться, больше всего переживал не за свои ранения, а за то, что не смог дотащить эту самую “Бабу-Ягу” до позиций — выключился по дороге. Как он вообще умудрился дрон тащить с такими ранениями! Загадка природы и русского характера…» Елена Ивановна не представляла, а буквально всматривалась в невысокого, широкого в кости бойца в камуфляже, с тяжелой походкой, со светло-голубыми глазами и смущенной улыбкой. «Воистину, те, кто сражается на войне, — самые замечательные люди, и чем ближе к передовой, тем больше таких, — думала Елена Ивановна, машинально перемешивая чай в чайной чашке, хотя там не было ни сахара, ни меда. — Вот и моя Аришечка сейчас там под их защитой».

Но не все попадающие в лазарет оказывались дисциплинированными пациентами. После очередного сообщения Аришки Елене Ивановне пришлось долго приходить в себя, уж слишком зримо представилась картина, как ее тонюсенькой девочке, сорок семь килограммов, дают задание взять за руку здоровенного мужика и привести его на освидетельствование запрещенки в крови по причине его неадекватного поведения. Для этого, по словам внучки, нужно спуститься на так называемый технический этаж, который изначально не предназначался для размещения больных. Но из-за перенаселенности на этом этаже понастроили кроватей из носилок и коробок. Получилась одна необъятная палата. Полутьма, крошечные окна, нет ни дежурного персонала, ни санитарок. Негласно на этот этаж переводят злостных нарушителей, тех, кто злоупотребляет, бузит, не соблюдает режим, да еще и тех, особых, — «Шторм Z», которые пытаются установить свои зековские порядки в армии. На этом этаже медики появляются строго по часам, там нет перманентного наблюдения, и настроения пациентов соответствующие — «зачатки анархии явно присутствуют». За тяжелой железной дверью мир мужчин со стойким запахом перегара. Да еще, как в фильме ужасов, на стене моргает желтый плафон. «Мама, я сразу поняла, что не место мне здесь, что лучше сбегать за парой срочников для выполнения этой ответственной миссии. И только начала разворачиваться, попыталась изобразить, мол, не в ту дверь попала, как надо мной нависает “конкретный чувак” и нагло нарушает мое личное пространство. Короче, от его дыхания у меня волосы дыбом…» Елена Ивановна бежала глазами по строчкам, пытаясь как можно быстрее понять, выбралась она оттуда? Смогла убежать? Успела? К счастью, все обошлось, Аришка справилась.

«Понимаешь, мабуся, нельзя осуждать. Мы все здесь относимся к ним с пониманием. У каждого нашего раненого бойца свои методы восстановления после войны. Пережитое ими очень сказывается на психологическом состоянии. Есть вещи и похуже войны, согласись. Трусость хуже, предательство хуже, эгоизм хуже. Ну, ты же сама меня учила!»

«Я виновата. Я во всем виновата. Господи, меня наказывай, только сохрани Аришу мою…» И чтобы услышал Господь слова молитвы, Елена Ивановна замирала, где приключится, не двигалась, почти не дышала, чтоб ничем не заглушить, ничем не нарушить свою обращенную к небесам мольбу.

Аришка, общаясь с бабушкой, при возможности всячески старалась взбодрить, рассмешить даже, но получалось это, мягко говоря, своеобразно. Хотя случаи действительно бывали уникальные:

— Ой, мамочка, что сегодня было! Перевязка ампутантов. Сама понимаешь, раны серьезные, потеря конечностей. Страшно! Парни молодые приходят. А я придумала их смешить немного. Спрашиваю каждого, у кого рука: «Так, что у вас? Акул кормили?» Или если нога: «С акулами плавали?» Они обычно улыбаться начинают. И вот входит ко мне мужчина лет сорока, мрачноватый на вид. Одна рука в гипсе, а вторая — уже с протезом. По опыту знаю, что таких обязательно разговорить надо. Спрашиваю: кто, откуда, в каком бою руку потерял? Или в Красном море акула откусила? А он в ответ:

— А вы откуда знаете про акулу? — в реальном ступоре говорит, причем без всякого намека на юмор. И таращится на меня округлившимися глазами.

Я чуть со стула не упала, не знаю, что и ответить… Ну, опять ему то же самое выдаю про хищниц морских, снова пытаюсь отшутиться, мол, мы все здесь дрессировщики тигров и водолазы Красного моря. А мужчина кивает и серьезно рассказывает, что он-то на самом деле водолаз. С юности любил море, много тренировался, стал не просто водолазом, а рекорды по погружениям ставил. Его начали приглашать в составы экспедиторских групп, он участвовал в подводных съемках ВВС. И вот в Красном море при наладке оборудования произошел страшный случай с акулой.

— Да я бы ему и после этого не поверила, — стрекотала Аришка своим легким голоском, — но он открыл свой профиль ВКонтакте и фотки показал. Сначала — со всех уголков мира. А потом семейные на даче, он там в футболке, и все видно и понятно с его рукой. Короче, такое не придумаешь! И я сразу ему тогда: «А как же вы попали на СВО?» Говорит, два года добивался. А потом только через знакомых получилось попасть в добровольческий корпус. Не мог, говорит, дома сидеть, когда ребята здесь страну защищают. Представляешь? Кто-то на двух ногах за кордон убегает, а кто-то с одной рукой сюда рвется… Вот. Обнимаю тебя, моя любимая мабусечка, крепко! Обещаю звонить при первом случае! Все! Бегу! Лечу!

Часы не показывали время — и сколько Елена Ивановна держала телефон возле уха?.. Слушала тишину, будто надеялась расслышать быстрые легкие шаги Аришки… Смотрела на дверь в передней.

«Нет, не бросит она бойцов наших. Но ведь вернется же! Обязательно вернется…»

Светлана Николаевна Макарова-Гриценко родилась на Кубани. Выпускница филологического факультета Кубанского государственного университета и музыкального училища им. Н.А. Римского-Корсакова. Председатель Краснодарского регионального отделения Союза писателей России, главный редактор журнала «Краснодар литературный», координатор международного поэтического движения «Мир без стен» по ЮФО РФ. Заслуженный деятель искусств Кубани. Лауреат многих литературных премий. Прозаик, поэт, публицист.

The post Мабуся first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Заказов у него сейчас не было. Какие заказы в такую стужу? Согреться бы, до магазина добежать за тёплыми пирогами да ещё кое-чем горячительным. Свои пироги, хлеб сейчас редко кто печёт – долго, хлопотно. Елена у Сергея тоже не пекла, разве что по праздникам, как вот недавно. Промелькнула новогодняя череда, салюты отгрохали, салаты съели. А зима осталась, и сколько тянуться ещё будет – одному Богу известно.

Столярная мастерская у Сергея Гречина появилась лет двадцать назад и стала благословением. Сколько он ни работал – считай, что всё в столярке, хотя по профессии был не плотник, а мастер сельскохозяйственного производства. Выучился и сдуру выхвалялся: смотри, Ленка, теперь я мастер! Очень хотелось кем-то солидным показаться перед ней, важным. Поначалу, сразу после армии, он даже боялся к ней подойти: всё-таки учительница, приезжая, по распределению попала сюда. Люди потом сказали, что она хоть и городская, но без гонора. И всё равно Сергей долго собирался с мыслями, раздумывал, как к ней подойти и как назвать – то ли на «вы», то ли сразу на «ты». Выручил друг Витька: после новогоднего представления в клубе, приняв на грудь, взял и доложил всю подноготную: так и так, нравишься ты Сергею, да подойти боится. Серёга тогда рассвирепел, по морде приятелю двинул. Но после был ему же благодарен – кто знает, когда бы он сам решился и не опередил бы его зоотехник или водитель: Ленка-то была симпатичная, нравилась не только ему.

Мать у Серёги ворчала первое время:

– Мог бы и не торопиться, помоложе себе найти.

– Что там два года – ерунда, – махал он рукой.

– Ну, не скажи. Она уже материться научилась, а ты ещё только родился, – упиралась мать.

Но невестка из Елены получилась ладная: работящая, неперечливая, приветливая.

«Вожеватая[1], – говорила мать. – Болтает разве что много, ну, так учительша».

В восемьдесят восьмом уже родился Костя, а через три года – Игорь. Думал Сергей, что дальше они станут жить да поживать, но понеслась такая заваруха, что только держись. Зарплату в совхозе вначале стали выдавать зерном, потом и вовсе никак. Техника на глазах ветшала, а помощи от государства не было ни в чём, даже солярку перестали поставлять. Комбикормовый завод закрылся, и свиньи вскорости передохли от голода и болезней. Их вывозили на скотомогильник десятками, а остаток пустили под нож. Хорошо помнил Сергей тот год, когда сгнил почти весь урожай картошки и морковки: осенью лили затяжные дожди, старая техника застревала в грязи и ломалась, а пока пытались её чинить, ударил мороз – и землю засыпал снег. Даже то, что удалось убрать, хранилось плохо и к началу весны всё равно пропало. Посевные площади сильно уменьшили – работать было не на чем, да и некому. Кончилось всё приватизацией: людям выдали акции, объявили, что за них получат землю, но ничего не дали ни через месяц, ни через полгода. В итоге Сергей продал эти бумажки невесть откуда появившимся скупщикам, и полученных денег хватило на то, чтобы купить одежонку и обувку пацанам.

Выручали два огорода. Сергей сделал новый сухой погреб, чтобы лучше хранились овощи. Варили варенье из малины и смородины, солили огурцы, кабачки, иногда грибы – по-деревенски «губы». Лена пыталась продавать варенья и соленья в райцентре, но получалось плохо: не приспособлена была она к этому делу, как и Сергей. Живых денег с девяносто второго почти не видели. Кое-кто из мужиков подался в город охранником, другие – разнорабочими, строителями. Сергей приспособился варить из свёклы самогон: аппарат у него остался от покойного отца. Получалось вкусно, питьё раскупали. Елена поначалу хвалила: и напиток к праздникам, и дому прибыток. Но прибыток скоро сделался убылью: запил Сергей, не глядя на сыновей, на жену, на планы свои, что сделает к дому пристройку, покроет крышу новым шифером. Чего тут строить, если сама жизнь разваливается?! Елене тоже давно перестали платить за уроки, зарплату задерживали на три-четыре месяца. Сергей не сразу узнал, что она понесла близняшек и съездила на операцию в город. Мать проболталась только через полгода. Сергей кричал, ругался, но чем больше поднимал шум, тем страшнее было в душе: знал, что спроси его Лена в то время, как поступить, – он бы, наверное, посоветовал то же самое.

* * *

По выходным Елена стала уезжать к своим родителям. Говорила, что нашла там, в городе, подработку – набирать какие-то рукописные тексты на машинке. Мать, видя, что невестка старается заработать копейку, молчала, помогала с детьми. Зато мужики стали подначивать Серёгу: мол, гуляет от тебя жена. И его одолел страх: вдруг и правда заберёт она мальчишек, уедет к родителям и начнёт там, в городе, новую вольготную жизнь без него? Станет разгуливать в кожаной дублёнке, какие по телевизору показывают, с любовником в кино ходить. А младшего сына, Игоря, баловника, отдаст в Суворовское училище, чтоб не мешал её новому мужику.

Однажды Сергею об этом приснился кошмар, да такой явственный, что он вскрикнул от ужаса и проснулся. За окном моросил мелкий дождик-сеянец, тёмное небо низко нависало над опустевшим огородом, и только поздние яблоки красно-золотыми блёстками светились сквозь туман.

– Лен, не уезжай сегодня… – попросил Сергей как будто ни с того ни с сего.

Она вопросительно нахмурила брови:

– А деньги? Подработка же.

– Заработаю. Правда, заработаю, – пообещал Сергей не столько ей, сколько сам себе.

Игорю было тогда лет пять: ласковый, ангельски красивый парнишка с глазками-васильками. Темноволосый Костя играл с разными игрушечными машинками, самосвалом, всё возил на них понарошку какие-то товары, а Игорь игрушек почти что не признавал, только таскал повсюду кошек, тискал их, даже пытался наряжать.

Как-то Сергей заметил, что Игорь туда-сюда водит бруском по скамейке.

– Что это ты делаешь? – усмехнулся.

– Стол, как в садике показывали, – деловито ответил сын.

Самый свой первый стол Сергей соорудил из сосновой доски, обработанной ручной шлифовальной машинкой и покрытой лаком. Продал его по дешёвке другу Витьке, чтобы было на чём детям уроки делать. Витя расхвалил эту самоделку соседям, и вскоре за первым заказом последовали второй и третий. Сергею всё ещё казалось, что эти заработки – лишь игра случая, что со временем они закончатся. Однако о его работе уже узнали в райцентре, сделали заказ на тумбочку, и по совету друга Сергей купил распиловочный, а потом рейсмусовый станки, поставил их в старом дровянике. Но там было сыро и тесно, а когда ударили серьёзные морозы, сделалось попросту невыносимо.

Витя же подсказал, что надо оформлять предпринимательство: мол, сейчас все так делают. Сергей себя со всеми не равнял, и в жизни бы раньше не поверил, что станет заниматься такими нудными делами. Но вышло по поговорке – «заставит нужда Богу молиться». Сергей всё осваивал вслепую, но скоро прикипел к столярке так, будто всю сознательную жизнь занимался только деревом. Сердце грело и то, что Игорь, как только чуть подрос и пошёл в школу, бежал в мастерскую сразу после уроков, а порой и вместо. К десяти годам он сделал первую книжную полку, потом табуретку. Лена сияла от радости, хвасталась соседям. И диким криком кричала, когда парнишке сорвало самый краешек пальца фрезерным станком. Но, слава богу, всё зажило, только ноготь на всю жизнь остался короткий.

* * *

Костя рос прилежным и башковитым парнем, учился на отлично по математике, физике, английскому. Дважды за его воспитание родителям давали в школе похвальные грамоты. Сергей вставил их в тонкие деревянные рамки под стекло, повесил в кухне, чтобы было видно каждому, но в душе понимал: никакой его заслуги в том, что Костя такой умный, нет – все эти способности, должно быть, в мать и её родню. Чем старше становился сын, тем больше чувство Сергея к нему становилось похоже на отстранённое уважение. Тем более что с малых лет у Кости на каждую мелочь имелось собственное мнение, которое он отстаивал спокойно, но с железной твёрдостью. Всегда оказывалось легче договориться с ним, в чём-то неизменно уступая, чем пытаться переубедить. С Игорем Сергею было куда проще. Он, конечно, тоже вырастал и менялся: волосы у него сделались пепельно-русыми, голубые глаза чуть потемнели, но взгляд, как казалось отцу, остался прежним: лукавым и открытым. За младшего Гречин никаких грамот не получал – наоборот, учителя жаловались то на его двойки, то на пропущенные им уроки (Игорь в это время под лестницей читал книжки Жюля Верна), то на историю со скелетом из кабинета биологии, который младший Гречин вытащил из подсобки и нарядил в шаль завуча. Но когда Игорь по доброй воле помог покрасить в школе парты и столы, Сергей гордился им так, что чувствовал себя счастливей всех родителей.

Костя уже заканчивал школу, когда жизнь, казалось, совсем стала налаживаться: столярка худо-бедно приносила доход. Разве что двух коз пришлось продать: валандаться с ними ни у кого не было ни сил, ни желания. Остались в хозяйстве только куры да кролики. В школе зарплату снова начали платить деньгами, а не продуктами. Сергею уже мечталось, что вот-вот они с женой выпустят в вольную жизнь обоих сыновей и отдохнут, как люди. Побывают где-нибудь на море… Моря он не видел в глаза, не мог представить, насколько оно бесконечно, и, силясь вообразить бескрайний горизонт, приклеивал в уме одну Волгу рядом с другой.

Судьба, однако, распорядилась иначе. Вначале слегла от инсульта мать, а потом от болезни суставов стал беспомощным и отец Елены. Она привезла его в Бисерово, оставив маму под присмотром своей старшей сестры. Отец лежал тихо, смирно, завтракал варёными яйцами и потом весь день читал книги или смотрел в окно, вспоминая что-то. Он очень смущался тому, что его приходилось переодевать, обмывать, пытался как можно больше делать сам, но куда там – не хватало ни сил, ни ловкости.

А вот мать у Сергея стала беспокойной. Слишком тяжело ей было смириться со своей немощью. Она родилась сразу после войны, пережила голод и холод, считалась одной из первых работниц в совхозе. Подняла Серёгу, единственного сына, пережила смерть мужа и маленькой дочки. На ней были и внуки, и хозяйство. Привыкла мать, что силы есть в руках, что ноги ходят повсюду, куда пожелаешь. И в одночасье лишилась всего – инсульт обездвижил её, приковал к постели. Ревела белугой, исходила злыми слезами. Игорь, когда приезжал из техникума по выходным, всегда старался её утешить: слушал, не вникая, приносил чай, рассказывал про себя новости. И всё равно мать сильно страдала, кричала, что не хочет жить, что наложит на себя руки.

– Ладно тебе, баб. Ну, что ты? Как мы без тебя? Кто нам будет варенье из ягоды варить? – подбадривал её младший внук, теребя за руку.

Бабушка с горечью отвечала, что она уже своё отварила, отлюбила, отработала, но со временем стихла. Стала принимать помощь покорно, лишь изредка позволяя себе какое-нибудь едкое замечание, как в прежние времена. Потом удивила ещё больше – захотела исповедоваться. Местный батюшка сидел у неё часа два, потом принял исповедь и у Лениного папы.

После этого они прожили ещё около трёх лет и умерли один за другим – точно так же, как слегли в одно время. На вторых похоронах, отцовых, Елена почти не плакала, говорила мало, и было видно по всему: постаралась как можно скорее проводить из дому чужих.

– Знаешь, Серёжа… – с грустной ласковостью сказала она, склоняясь на плечо мужа. – Я всё думаю, что старики лежачие у нас с тобой были взамен тех двух ребятишек, которые не родились. Во искупление.

* * *

Костя с Игорем уже давно жили в городе. Старший сын бесплатно выучился на математическом факультете, стал работать вначале программистом, потом системным аналитиком – Сергей толком и понять не мог, что это такое. В двадцать пять лет Костя переехал в Москву, там нашёл себе невесту, такую же умную и красивую, как сам, и привез в гости к родителям уже в статусе новоиспечённого мужа. Невестка была скромная, изысканно вежливая, но Сергею постоянно казалось, что она только усилием воли сдерживает себя, что находиться в старом, оседающем деревенском доме ей и стыдно, и тяжко. Молодые после этого визита прожили в Москве ещё пару лет, а потом забрались уже вовсе далеко – в Польшу, где для них нашлась денежная работа и даже с ведомственной квартирой. Сергею с Еленой только бы и радоваться за сына со снохой, но не вышло, объявилась негаданная напасть – не рождались у них дети. Сергей особенно не вдавался в расспросы, смущался невестки, но от супруги понял, что ребятишек нет из-за женской болезни – и, может быть, не будет никогда.

Игорь выучился вначале на автослесаря, потом на повара, подрабатывал то охранником, то таксистом, жил на съёмных квартирах – вначале один, потом с какой-то девчонкой из детдома, потом снова один. Видя, что у сына не ладится с городской жизнью, Сергей звал его домой, надеясь, что Игорь станет помогать ему в столярке, а со временем примет мастерскую на себя. Но сын, встряхивая пепельными кудрями, похохатывал, что ещё не нагулялся и хочет повидать мир:

– Костян по Европам ездит, и я хочу там побывать. К станкам твоим, батя, всегда встать успею. Нагуляюсь, женюсь, положительный стану. Буду столярничать с тобой. Окна в доме поменяю. Сын родится, назовём Богдан. Выточу ему кубики деревянные на ЧПУ[2]. Он у нас талантливый будет. На балалайке его научим играть.

– Почему Богдан? Какая балалайка?.. – вздыхал отец.

– А почему нет? – во всю ширь улыбался Игорь, и нельзя было понять, прикалывается он или говорит всерьёз.

Сергей успокаивал себя тем, что сын, помотавшись по городам, обязательно вернётся – через год, через два, через пять, и станет ему помощником. Но столярка, которая казалась такой надёжной, за одну страшную ночь сгорела. Сергей казнился, думая, что не закрыл дверь в печурке – и хватило нескольких минут, чтобы из-за деревянной пыли, покрывшей все стены и потолок мастерской, она полыхнула, будто облитая бензином. Пожар затушили соседи, боясь, что огонь перекинется к ним. Несколько минут Сергей молча смотрел на подёрнутые седым пеплом обугленные сваи, а потом завыл волком, не думая ни о ком.

Два дня он почти не ел, только пил водку не закусывая, но потом заставил-таки себя подняться и лихорадочно начал искать, как восстановить мастерскую. Мысль о том, чтобы махнуть рукой и бросить это дело, Сергей даже близко не подпускал, не проговаривал её явно. Ответ на сомнения был один: начать всё заново – и точка, потому как жить иначе, без столярки, Сергей уже не умел. Она стала его оплотом, его почвой, из которой произрастали остальные смыслы, и существовать без этой почвы было не то что неуютно, а просто нельзя.

Покупать нужно было и станки – чудом сохранился только один, – и, конечно, инструменты. Гараж под новую мастерскую теперь пришлось взять в аренду, и уже не в своём посёлке, а в райцентре, за три километра. Сергей упрямо убеждал себя, что будет работать день и ночь, окупит все затраты, да ещё и выйдет в прибыль. Но покупать у него люди стали всё меньше. А как только в районе открыли пункт выдачи заказов под фиолетовой вывеской с нерусскими буквами, народ начал приобретать по интернету всё мыслимое и немыслимое: тряпки и сумки, игрушки детям и витамины старикам, семена, книжки и посуду, а также мебель и прочую домашнюю утварь. Делать всякую мелочёвку типа хлебниц и менажниц стало невыгодно – всё это теперь можно было обрести через интернет, пару раз щёлкнув мышкой по картинке.

Осенью Сергею заказали чердачную лестницу, тумбочку под обувь и пару окон. Зимой заказы прекратились совсем, если не считать досок. Уже больше месяца столярка стояла без дела, притихшая, выстывшая. Сергей жалел её, как человека, наделяя душой, и в иные моменты ощущал кем-то вроде дочери. В морозы машина не заводилась, и уже около двух недель он поднимался задолго до света, не будя Елену. Наскоро согрев нутро слабым чаем, брал заготовленную с вечера сумку и отправлялся в путь. Весь день столяр согревал мастерскую, делал про запас доски, а вечером возвращался домой. Рыбьими чешуйками поблёскивали звёзды в темноте январской ночи, тёмной и глубокой, как Плещеево озеро перед рассветом.

* * *

Отойдя от пожара, Елена трезво просчитала перспективы: выплыть снова навряд ли получится, для этого нужны и хваткость, и гибкость, и умение торговать, а предпринимательской наукой они с мужем плохо владели.

Выждав немного времени, Лена осторожно заикнулась о том, что Сергею можно бы устроиться тем же охранником в райцентровский торговый комплекс. Но муж, в котором временами проглядывала капризность подростка, не желал слышать о чём-либо другом, кроме столярки, хотя от этой затеи его отговаривал даже Витя.

Да и сама Елена привыкла к столярке, та требовала обихода – покупки расходников, разлива масла и воска по баночкам, очистки струбцин от клея и другой мелкой, но постоянной и надоедливой работы. Иногда помогал Витя, а порой за мелкую плату и бутылку пособлял опустившийся, живущий в развалюхе на отшибе деревенский пьяница. Но постоянного работника у Гречиных никогда не было, а своими силами, как чуяла Елена, мастерскую было заново уже не поднять. Немного разжившись деньгой, народ приобрел вкус к лакированной, красивой жизни и начал делать заказы вначале в глянцевых, а потом в электронных каталогах. Но брус, доски, полки, скамейки люди по-прежнему могли бы заказывать в столярке, и она хоть шатко, да продолжала бы работать, но порушил все планы разорительный огонь.

Денег на новые станки, конечно, не было. Вечерами Елена просматривала сайты банков и уже готовилась сказать Сергею, что, кажется, ничего не клеится, однако тут, словно чёрт из табакерки, явился мужнин племянник Денис. Язык у Диньки был как ботало у коровы, он рассыпал похвалы дядиной мастерской, обещал, что обязательно выручит его деньгами, что вдвоём они замутят такой столярный бизнес – только держись. Елена выслушивала эти посулы вполуха, но Денис познакомил дядьку с братьями-азербайджанцами, которые недавно открыли в «районе» кафе.

– Это такие люди! Это очень серьёзные люди, помогли нам деньгами! С ними дело пойдёт в гору, на новый уровень пойдёт! Начнём выпускать эксклюзивные изделия с резьбой, с брашировочкой[3]. Рекламу дадим, заказы расти будут! – шумно прихлёбывая чай, восторгался Денис.

Сергей улыбался молча, сидел с раскрасневшимся от довольства и печного жара лицом. Елена не дознавалась о том, сколько денег дали азербайджанцы. Ей стало казаться: будь что будет.

* * *

Едва услышав по телевизору о том, что на Украине началась спецоперация, Елена потянулась к телефону, торопливо перебегая пальцами по списку контактов. На нём высветилось имя Кости, но, остыв за несколько секунд, Лена притормозила звонить старшему сыну. Решила написать по электронке, чтоб выглядело более значимо. Знала: Костя пошёл умом в неё, заполошности не любит, ему нужно писать обстоятельно.

Елена в ту же ночь села набирать на компьютере письмо. Объясняла: сильно беспокоится за сына с невесткой, слишком уж близко от военных действий они теперь живут: «Понимаю, что к нам в Бисерово не хочешь. Но возвращайтесь хоть в Москву, всё-таки безопасней».

Костя ответил вежливым отказом. Елена за последние месяцы несколько раз говорила с ним по видеосвязи, улыбалась, задавала ничего не значащие вопросы о погоде и настроении. Ей хотелось побеседовать с сыном наедине – может, тогда вышло бы душевнее, теплее и результативнее. Но за спиной Константина всегда стояла нарядно одетая Вика. И хотя Лене совершенно не в чем было упрекнуть красивую и трудолюбивую невестку, в глубине сердца она её не любила и принимала только умом, потому что видела, как Костя привязан к жене. Пусть лучше будет семейным, а не болтается, как Игорь, по съёмным углам от одной бабы к другой.

На исходе весны от Кости по электронке пришло длинное письмо. Он начал с того, что живётся им с Викой хорошо, они чувствуют себя уважаемыми людьми, получают нормальную зарплату.

«О том, чтобы вернуться к вам, не может быть и речи, – писал старший сын. – И если заводить разговор о том, что кому-то необходимо переезжать, то это именно вам. Мы сможем решить вопрос с квартирой. Денег у нас достаточно, чтобы вам работать по минимуму. Игоря вам ждать незачем, пользы от него вы не увидите, он всегда был безалаберным. Его самого надо направлять и поддерживать, как и вас. Приезжайте. Папа сможет, наконец, отдохнуть от своей столярки. Она у него отобрала куда больше, чем дала. Сколько я его помню, у него руки были вытянутыми, как у орангутанга. На пальце фаланги нет. Работал без респиратора, дышал пылью…»

– Ну, дышал – и подышу ещё, – буркнул Сергей, когда Елена прочитала вслух это письмо.

Она поймала себя на том, что думает об Игоре чаще, чем о Косте, и почти каждый день вспоминает его маленьким. Костино детство ей виделось каким-то смазанным, будто полустёртая картинка на песке, хотя разница в возрасте между братьями была всего три весны, и детские годы у них проходили одни на двоих.

Старший сын ещё раз или два звал родителей переехать в Польшу, прислал по электронке фотографии украинских разрушенных домов, красноречиво подписав их: «Вот что творит Россия». Елена горько усмехнулась: такие полуразвалившиеся хибары, опалённые пламенем или просто осиротевшие, были и в Бисерове, и в других деревнях. Она хотела написать сыну о том, что первыми разрушать дома стали вовсе не русские. Хотела написать что-нибудь примиряющее, мол, войны начинаются и заканчиваются, а родные всегда остаются родными, но почувствовала в этих словах неправду и осеклась. Елена перечитала письмо: Костя уже не впервые пытался дознаться, где в деревне или возле неё устроили бомбоубежище, не голодают ли они с отцом и не стоят ли у них в доме, на почте, в магазине прослушивающие устройства.

«Я понимаю, ты боишься мне сказать. Но вы зря боитесь и терпите. Дай мне знак, мама, я всё пойму».

Елена прочитала эти строки, зашла на страницу Кости в социальной сети, где были фотографии со старыми европейскими зданиями – университетами, костёлами, судом. Снова перечитала письмо и вдруг с морозной ясностью поняла, что сейчас ничего не сможет сказать своему старшему сыну, который теперь говорил на ином языке, – ни всерьёз, ни шуткой.

И она просто решила не отвечать вовсе, подождать, пока «дети» напишут снова. Но следующее письмо из Польши так и не приходило, а однажды июльским вечером Сергей сказал:

– Костька звонил. Говорит, Игорь оформил визу и собирается к ним с Викой. Вначале просто поживёт месяц, а там, если с работой заладится, Костя поможет ему устроиться. Может, совсем туда переедет…

Елена не отвечала, молча допивая чай.

– Может, хорошо? Помогать друг другу будут, ага? – Сергей пытался убедить то ли её, то ли сам себя.

– Не знаю…

Слёзы прорвались внезапно. Отчаянные, горькие.

* * *

Ещё совсем молодой Игорь сошёлся с детдомовской девчонкой, потом – с женщиной постарше, у которой уже была своя дочь. Елене пассия сына понравилась: разговорчивая в меру, из рук ничего не валится: на кухне после обеда всё причередила – прибрала, сготовила суп, рыбные котлеты из щуки.

Потом Игорь с этой женщиной приезжали ещё раз, и ещё, брали с собой её дочку-дошкольницу. Обе Игоревы девки старались помочь, спрашивали, чем пособить, и окончательно расположили к себе Елену. Сергею потенциальная приёмная внучка полюбилась ещё больше, чем жене. Он не раз водил девочку в столярку, сделал ей деревянный колокольчик, ложки, тарелку, посадил в палисаднике нарочно для неё сладкую жёлтую малину. В деревне уже стали спрашивать, когда молодые поженятся и где будут жить. Но дело почему-то не заладилось, причём на попытки матери дознаться, в чём дело, Игорь только отмахивался, не желая ничего объяснять:

– Разные мы! Не вышло!

– Все разные-то, – пытался образумить его отец.

Но и ему, насколько знала Елена, не было дано толкового ответа.

– Струсил, да и всё, – объяснял тогда случившееся сам Сергей.

По фотографиям, которые Игорь летом слал из Польши, всё тоже казалось хорошо. Елена радовалась, что наконец-то видит обоих сыновей рядом, и всё-таки сердце было не обмануть: больше всего на свете она хотела, чтобы младший вернулся домой. На то, что приедет старший, она уже почти не надеялась.

– Погостит – и назад, увидишь, – успокаивал её муж. – Не такой он человек, чтоб там остаться. Где ему там жить?! У тех работа, квартира…

– А у этого и здесь не очень ладится, – Елена опять завела разговор о прошлом, продолжая называть сыновей не по именам, а «тот» и «этот».

Она не могла объяснить себе, о чём именно тревожится, и в болтовне с соседками, рассказывая о сыновьях всякие пустяки, заглушала собственный страх.

– Откроют там бизнес какой-нибудь семейный, вас перевезут склады сторожить, – то ли в шутку, то ли всерьёз обронила одна из знакомых.

– Навряд ли, – отмахнулся Сергей. – Не бизнесмены они, особенно младший. Побудет маленько там, и всё.

Сергей оказался прав: Игорь в самом деле вернулся на родину, а через пару недель границу с Польшей и Прибалтикой вовсе закрыли. Вслух они с мужем печалились и ругали власти сразу всех стран, но вместе с досадой в обоих прорезывалась и тайная, недозволенная радость, вызванная надеждой на то, что теперь Игорь скорее вернётся в деревню, поможет со столяркой, вновь станет тем будущим, ради которого обоим захочется продолжать жизнь.

Но поблёкло летнее солнце, похолодела вода в реке, был собран урожай яблок, и наконец выпал снег – а Игорь продолжал отмалчиваться, ограничиваясь краткими сообщениями, и Елена чувствовала, что дела у него идут неважно. Она попросилась сама приехать в гости, но сын отказал, не объясняя причин.

В последнее время Сергей, и без того не слишком говорливый, совсем замкнулся в себе, из столярки сразу садился к телевизору. В конце января морозы ещё не думали ослабевать, и Елена всё время ходила по дому в шерстяных носках, а в школе не снимала сапог. Переобуться ей пришлось только раз, когда вместе с Сергеем вечером приехал Денис и двое чужих людей, тех самых азербайджанцев, которые дали денег на новые станки. Елена решила не вмешиваться в мужской разговор, собрала на стол, сама присела на кресло возле печки, стала слушать. Говорили о том, что надо расширять рынок, что покупатель теперь пошёл избалованный доступностью цен и выбором товаров. Пили домашнюю наливку, ели картошку с селёдкой, хвалили гостеприимство хозяев, но Елена, раскланиваясь племяннику и держателям кафе, заметила, что её присутствие их сильно смущает, и главный разговор, очевидно, состоится без её участия и ведома.

После этого она услышала, как Сергей разговаривал с Денисом на крыльце, и племянник мужа своим визгливым, высоким голосом увещевал:

– Она же никуда не денется от тебя! Ты как работал, так и будешь работать в ней.

Серёга пробормотал что-то неразборчивое в ответ.

Через пару дней он разбудил её рано утром в субботу, сказал ни с того ни с сего:

– Сделай мне кофе.

Елена нехотя поднялась с низкого дивана, запахиваясь в халат:

– Сам не можешь? Думала после недели хоть выспаться…

– Пожалуйста, – с обезоруживающей улыбкой попросил Сергей.

– Ладно, – усмехнулась Елена. – Устала я просто. За эту жизнь. Надо из школы-то уходить, в ДК перебираться. Устроюсь, буду кружок вести.

– Какой кружок-то? Ты ни вязать, ни шить не умеешь. Петь вроде тоже…

– Рисовать могу, – не обиделась Елена. – Помнишь, рисовала раньше? В классе картинки висели. А потом дела, заботы всё… Дети, старики, столярка…

Сергей враз помрачнел:

– Я сегодня приду поздно. Ужинай без меня.

* * *

Вначале Елена думала, что муж вернётся около девяти, и до этого времени почти не волновалась о нём. Она покормила кошек, полила цветы, зашла поболтать к соседке, сходила прогуляться до дальнего магазина. Потом вернулась в уже потихоньку остывающий дом, переоделась в рабочее, привезла пару тачек дров (перекатывать колесо через порог сделалось уже тяжело, ныли колени) и затопила печку. Ей показалось, что потеплело не только в доме, но и за окном, и захотелось прибрать квартиру, будто накануне ожидался какой-то праздник. Из купленных в магазине помидоров, огурцов, лука и сладкого перца Елена сделала греческий салат, потом постряпала оладушек на кефире. Позвонила мужу: телефон не отвечал.

Он прождала Сергея до половины одиннадцатого, два раза ставила кипятиться чайник. Наконец в сенях глухо стукнула деревянная дверь, отодвинулось навешенное для тепла шерстяное одеяло.

– Что так поздно? – полушутливым тоном вопросила Елена.

– Говорил же, дела, – скупо ответил он.

– Ясно… Ешь. Вот оладьи, сгущёнка, салат греческий.

Сергей благодарно кивнул и со скрипом придвинул табурет к столу.

– А я, Серёжа, думаю, что точно надо уже из школы уходить. Тяжело мне. Как на дворе колотун[4], так суставы болят, голова кружится… Ноги мёрзнут… Устроюсь в ДК. Там коллектив хороший. Столярка понемногу будет денег давать, ДК да пенсия… Бабы тут рассказывали, приезжали писатели по осени на фестиваль, им показали концерт, так потом один и говорит: «Как хорошо у вас здесь, в русской глубинке! Словно бы очистился, омылся». А Женя Зеленова ему возьми да заяви: «Это ж потому, что раньше в нашем ДК баня была». Вот смеялись-то все! Помнишь, Серёж? Когда баню в ДК перестроили? Помнишь?

– Помню, – отрешённо произнёс Сергей.

Елена села прямо напротив него, подвинула хлеб:

– Вкусный салат-то?

Сергей кивнул.

– Скажи мне, что случилось, Серёж, – попросила Лена.

– Ничего.

– Никогда ты, Гречин, не умел врать.

Он улыбнулся, опустив глаза:

– Признаться тебе, что ли?

– Так да.

– Не нравится мне этот сыр. Брынза эта твоя. Без неё салат лучше.

– Ну вот… – с деланой обидой сказала Елена. – А столько лет молчал?

– Разве это было важно? – Сергей продолжал улыбаться, но голос у него дрогнул. – Я всё ел, что ты готовила.

– А сегодня что изменилось? – Лена попыталась заглянуть ему в глаза.

Сергей отвёл взгляд, глухо ответил:

– Я столярку продал.

Несколько секунд стояло молчание. Потом он заговорил вопреки своей обычной манере – торопливо, сбивчиво.

– Ещё в том году стали требовать долг. А мне отдать нечем. Не получилось в плюс выйти, ты знаешь. Стали допрашивать меня: что будем делать, что делать? Почём бы я знал?! Один у меня ответ был – перекредитуйтесь в банке, говорю. А они по-другому решили. Приехали и говорят: отдавай столярку нам. Одному тебе её не вытянуть. Тут, говорят, надо серьёзный бизнес развивать. А так-то вот, кустарно… это время вышло уже, вот что сказали. Потом второй раз приехали – уже суют документы подписать. Подписал я. На них-то у меня даже и обиды нет, правду говорю. Они такие люди, азербайджанцы-то эти… У них дело по жизни – торговать. А обидно стало, когда Диньку увидел в машине. Всё он знал, а может, сам их науськал. Я к нему кинулся: ах ты, говорю, гад! А он мне: дядя Серёжа, дядя Серёжа, ты же сам будешь здесь работать, производство разовьём, тоси-боси… Будешь хорошо получать… Слышишь, Лен?!

– Ага.

– Лен?! – вскрикнул Сергей тревожно.

Она поднялась из-за стола, неловко толкнула табурет:

– Я полежу пойду… Голова закружилась. Стоять не могу…

Елена легла на заправленный старым покрывалом диван, посмотрела на потолок, на комнату. Перед глазами всё кружилось в вихре вальса, виски будто сжимало клещами. Она мельком подумала, что в такой ситуации должно бы болеть сердце, но болел почему-то желудок, и это заставило Елену нервно рассмеяться.

– Плохо тебе? Я фельдшерице нашей новой позвоню, – Сергей схватился за телефон, стал набирать номер. – Щас, щас она придёт… Она же, наверное, где-то недалеко.

Фельдшер действительно оказалась рядом, совсем недалеко: на одной улице с Гречиными заболел ребёнок. Она неспешно померила давление, пульс, температуру, аккуратно сложила инструменты в сумку. Все её врачебные манипуляции пока не были выверенными, но знаний молодой фельдшерице, судя по всему, хватало. Елена любовалась ею: девушка была невысокой, ладно сложенной, с лебяжьи белой кожей, тонким румянцем и пышными карими волосами – ни дать ни взять Белоснежка.

– У вас кратковременное повышение артериального давления, возможно, на фоне стресса, – с мягкой улыбкой сказала фельдшерица.

– Стресса, ага, – подтвердил вместо жены Сергей.

– Скоро всё должно прийти в норму. Порекомендую препарат…

Елена ненадолго прикрыла глаза, всё ещё чувствуя ноющую слабость во всём теле и шум в ушах. Она слышала, как Сергей пригласил фельдшерицу на кухню, как поставил для неё чайник, и думала уже подняться, но тело оставалось словно бы ватным, и она решила, как тогда с азербайджанцами, не вмешиваться – будь что будет. Муж брякнул дверью холодильника, зашуршал какими-то пакетами.

– Как ты, говоришь, тебя зовут? – услышала с кухни Елена.

– Карина, – ответила девушка.

– Красиво! Ты откуда сама?

– Из Ярика.

– Ярославна, значит! Надолго к нам?

– Пока не знаю.

– Оставайся уж на подольше. Да насовсем оставайся! Жильё-то дали тебе? Ну вот. У нас в деревне хорошо. Название одно чего стоит – Бисерово! У нас культура тут разная, вон, краеведческий музей в райцентре. Озёра всякие, рыбные в том числе. Вот прямо рядом у нас озеро хорошее, проточное, тёплое, купаться можно. Ещё источник святой. Показывали, да?! В этом источнике вода целебная. Кто омоется, у того дети родятся.

Фельдшерица засмеялась, и погружённая в томную усталость Елена снова прикрыла веки – и увидела Игоря. Вначале совсем маленького, смеющегося, с копной кудрявых, похожих на стружку волос. Потом – серьёзного, сосредоточенного подростка, рубанком снимающего тонкий слой с берёзовой доски. Взрослый Игорь ускользал от неё, виделся как бы в дымке или облаке, но всё-таки появлялся из этой дымки, и рядом с ним Елена видела девушку. Невысокую, с белой кожей, тонким румянцем и пышными каштановыми волосами, боковые прядки у которых были по нынешней моде выкрашены в тёмно-красный цвет.

Она не слышала слов, которые Сергей говорил Карине, но угадывала их и сама тоже мысленно звала эту светлую девушку к ним домой, благодарила её за то, что она приехала сюда, в Бисерово и, может быть, надолго останется здесь.

* * *

Первое, что Игорь помнил из своего детства, была стружка. Он купался в ней, шуршал ею, подкидывал в воздух и смеялся. Среди самых ранних детских образов сохранились ещё кошки – за ними Игорь гонялся по двору, гладил их и кружил в объятиях. Мурка помоложе в конце концов начинала царапаться и с шипением вырывалась, а вторая, пожилая Шуня, навидавшись разного за долгую кошачью жизнь, снисходительно позволяла Игорю цеплять на себя кукольный берет и разные тряпки. Кроме кошек были ещё длинноухие кролики, пугливые и вечно жующие, и цыплята, которые любили купаться в свежей стружке не меньше, чем маленький Игорь.

– В пассатижах держи гвоздь, а молотком ударяй, – учил отец. – Раз! Ещё! Да ней бойся, сильнее бей.

Игорь вскоре освоился и с молотком, и со сверлом, и с маленькой, будто специально для ребёнка, ножовкой по дереву. Следующим шагом был электролобзик, которым он уже в четвёртом классе выпилил табуретку. Табуретка по-новогоднему пахла сосной, и в те зимние каникулы Игорю казалось, что он сам себе сделал лучший подарок, потому что его хвалила вся семья, даже строгая бабушка. И соседи, и одноклассники приходили посмотреть на табуретку, полку, деревянный стреляющий резинками пистолет, меч со щитом, скворечники и кормушки. Игорь начинал понимать, что может своими руками сотворить из дерева всё что угодно, даже больше, чем его отец, и очаровывался чувством собственного всемогущества. Но к пятнадцати годам запал поутих. Игорю стало понятно, что столярное дело требует в разы больше терпения и техники, чем выдумки и свободного полёта. Отец уже всерьёз рассчитывал на него, готовил себе в преемники, посылал поступать в лесомеханический колледж. Но Игорю вдруг расхотелось становиться похожим на родителя. Жизнь матери и отца стала казаться ему до зубовного скрежета скучной, бессмысленно тяжёлой. Инстинктивно тянуло уйти из дома, отделиться, чтобы дать себе шанс на иное, облегчённое существование. Костя в это время уже учился на физмате, мама открыто гордилась его успехами. Её похвалы больно кололи Игоря, который понимал, что в уме уступает старшему брату. И всё же он находил в своём сердце немного места и для радости за Костю, и для сочувствия деду и бабушке, которые совсем потеряли силу и сделались для измученных родителей как будто новыми детьми.

На автослесаря Игорь учился три года, на повара – полтора. Всё это время жил в райцентре, приезжая домой только по выходным. По сравнению с деревней «район» первый год казался ему шикарным местом. Появились новые друзья, знакомства. В девятнадцать лет Игоря уже пригласил к себе работать владелец местного автосервиса. Предложение казалось выгодным, деньги обещались приличные, но Игорь уже видел, что райцентр – вовсе не то место, где можно разгуляться: клиенты вокруг были один бедней другого, владелец СТО принимал у них плату и бартером, и в долг, а убыток покрывал тем, что заставлял платить за стоянку возле автосервиса. Разочарование в профессии настигло Игоря так же внезапно, как несколько лет назад со столяркой.

Выучившись на повара, он быстро нашёл работу в городе, снял жильё, начал встречаться с девчонкой, которую через пару недель переселил к себе. Девчонка оказалась детдомовская и тоже не местная, так что первое время они, закончив работу к восьми часам, чуть ли не до полуночи шатались по городу, глазели на витрины в торговых центрах, на старые церкви, длинный осиянный огнями мост. Вкалывать приходилось буквально от зари до зари, но Игорь почти не чувствовал себя уставшим и всегда улыбался посетителям. Деньги шли в руки, через год он переехал из секции в полноценную однушку, и тут подруга заговорила о том, чего Игорь совсем не желал услышать:

– Давай поженимся с тобой, а? Ребёночек у нас будет…

– Какой ребёночек?! – Игорь даже вскрикнул от страха. – Ты беременна, что ли?!

Подружка, заплакав от обиды, стала бормотать, что она говорит на будущее:

– Я уже давно просто думаю об этом… У нас же всё есть, Игорь, правда? И жить где, и работа… Он родится – я его буду очень любить. Как тебя. А ты любишь меня, скажи? Любишь?..

Игорю стало жаль её.

– Люблю. Люблю, конечно, – сказал он, не покривив душой в этот момент. – Только ты подумай, какое же это жильё? Это съёмное! Надо ещё на своё накопить. Поработать ещё придётся… Условия обеспечить.

– И так хорошие условия. Вот я жила хуже, – закапризничала подруга.

– Я вообще в глухой деревне торчал, так что?! – взъелся Игорь. – Жизнь – она широкая! Она однушкой и работой от темна до темна не ограничивается! Надо к большему стремиться, понимаешь?! Путешествовать там, мир посмотреть, Москву… А то что – еле-еле поднялись и так и будем жить на минималках?..

Игорь, привыкший к сильному характеру своей матери, в глубине души ожидал каких-то возражений, спора. Но подружка грустно кивнула и отправилась спать. А на следующий день собрала свои вещи и втихомолку исчезла, написав прощальную записку.

Игорь знал, что идти ей было некуда. Телефон оказался недоступен. Никаких общих знакомых, которые могли помочь найти пропавшую девушку, у него не имелось.

На несколько дней он погрузился в апатию, получал на работе нагоняи за пережаренную картошку и пересоленный салат, а потом ощутил, что можно жить, как раньше. Правда, особенного интереса в этой жизни по-прежнему не было: почти всё светлое время суток занимала работа, а после неё оставалось время только для сериала с бутылочкой пива. По выходным иногда собирались на даче у одного из напарников, припасали горячее и горячительное.

– Ребята! Мужики! Давайте помечтаем?! – расчувствовался однажды принявший на грудь Игорь. – Откроем мы пять, а лучше – десять новых точек в городе. Заведём интернет-магазин доставки, раскрутим до оборота в миллион. Расширим ассортимент. У нас будет детское меню, веганское, азиатское – знаете, модно сейчас? И это, ещё какое-нибудь… Космическое! Еду в тюбиках будем продавать. А что? Это круто, согласны, ага?

– Согласны! Назначаем тебя гендиректором, – пошутил кто-то.

* * *

Никаким гендиректором Игорь, разумеется, не стал. Он так и продолжил работать в кафе, правда, уже в другом, покрупнее и посолиднее. Получал он, по своим меркам, вполне достойно – денег хватало и на оплату съёмной однушки, и на хорошую одежду, и на ухаживания. Девушки липли сами: Игорю стоило только позаманчивей улыбнуться и широким жестом угостить приглянувшуюся красотку каким-нибудь кофе с коньяком или коктейлем мохито. Иногда дело тем и ограничивалось. Увлечения случались на месяц, на полгода, но совместную жизнь Игорь ни с кем не затевал – не было желания. Да и девушки, не чувствуя в нём уверенности, охладевали и воспринимали разрыв почти без эмоций.

Таня оказалась твёрдой характером. Она организовала переезд Игоря к ней и её маленькой дочери сама, оставалось только принять её решение. Игорь, впрочем, не сопротивлялся. Чужой ребёнок его не пугал и казался чем-то вроде интересной жизненной задачи, на которую не жаль потратить время. У него уже была старенькая машина, он охотно возил свою новую пассию и девочку по делам и на отдых, если выпадала возможность, а месяца через три привёз познакомить со своими родителями. На удивление все понравились друг другу, и, засыпая в давно покинутом отцовском доме, Игорь будто глядел на себя со стороны: неужели теперь он станет семейным человеком, накрепко свяжет свою жизнь с Таней и её ребёнком, а там, глядишь, родит и своего? Это казалось удивительным, но не страшным – разве что немного пресным, как подзатянутый сериал.

Проблемы открылись там, где Игорь не ждал. Осенью началась школа, девочку нужно было забирать с уроков уже в двенадцать, вечером возить на платные кружки и обратно домой.

– Зачем ей робототехника в семь лет? – недоумевал Игорь. – Маленькая же ещё.

– Не хочешь её возить, так и скажи! – обиделась Таня. – Сама справлюсь.

Кончилось дело тем, что однажды он попросту забыл о том, что девочку надо забрать в семь, и приехал за ней только в половину девятого. Дома скандал по этому поводу закончился относительно быстро, потому что Игорь ни с чем не спорил – он вообще не любил ругаться. Но Танины претензии всё равно копились, и Игорь сам уже не был уверен, тот ли он серьёзный человек, которым представлял себя ещё летом.

Когда Таня в очередной раз заявила ему, что он не понимает, как это – растить ребёнка, Игорь только пожал плечами, не показывая боль:

– Не понимаю, конечно. Где уж мне понимать-то. Разбирайтесь тут сами с кружками, с уроками. Парту мою можешь оставить.

Ему хотелось, чтобы Таня по крайней мере поблагодарила его за удобную парту с ящичками, которую он сделал своими руками. Но она не сказала ничего.

* * *

Игорь никак не мог упрекнуть себя в безделье, но денег, которые он зарабатывал, хватало только на то, чтобы поесть, заплатить за квартиру и обслужить машину. Конечно, он не обходился без развлечений – летом ездил с парнями в Карелию, осенью и зимой катался в Москву, где жил у брата и его жены. Когда Костя с Викой перебрались за границу и стали приглашать его в гости, Игорь долго отнекивался – не хотелось подгадывать отпуск, оформлять загранпаспорт. Всё решил случай: в кафе поменялось руководство, зарплата стала ниже, а условия хуже. Он плюнул на всё и уволился без оглядки.

– Приеду к вам на месяцок осмотреться, погляжу, как вы в Европах живёте, можно ли у вас навеки поселиться, – смело заявил он родственникам.

– Так давно пора, – всерьёз воспринял его слова Костя. – Там сколько ни паши, на нормальный уровень не выйдешь. Я и родителей сюда звал, здоровье у них уже не то. Спокойней бы стало, если б приехали. Да сам понимаешь, они старой закалки, боятся жизнь менять. Ретрограды. Мама, кажется, вообще на меня обиделась, что я правду о стране сказал. Вторжение на чужую территорию – это всегда неоправданная агрессия. С отцом больше общаюсь, он попроще относится как-то…

В самолёте Игорю хотелось уснуть, но сон не шёл: лезли в голову разные картинки из минувшего: Таня с дочкой, первая съёмная квартира, техникум в районе, отцовские станки, смешной пластмассовый скелет из кабинета биологии, жёлтая малина и яблоки, из которых варила повидло бабушка… Чем глубже Игорь погружался в прошлое, тем легче становилось на душе. Но на образы детства упрямо наслаивалось тревожное настоящее, не давая расслабиться до конца.

Варшава увиделась ему похожей на огромный вокзал, запутаннее и суетливее Москвы. Город Кельце был меньше и приятней – аккуратный, немного даже игрушечный. Костя по пути на квартиру расхваливал местные красоты – кафедральный собор, епископский дворец, ратушу, разные памятники.

– Тут даже Высоцкому стоит бюст! – похвалился брат. – Тоже почитают его. Тут много русских.

Соотечественников в Кельце и вправду оказалось немало. Встречи с ними чаще происходили в виртуальной жизни. И Вика, и Костя обсуждали в чатах всякую всячину: цены, продукты, жильё, фильмы, происшествия. Читая соцсети, они часто смеялись или горячо обсуждали что-то. Это казалось Игорю диковатым – он не привык, чтобы общение в интернете воспринималось настолько всерьёз.

– Надо тебе походить, присмотреться, – начал советовать Костя, когда Игорь прогостил у них уже неделю. – Начнёшь на хозяина работать, потом своё дело откроешь. Только нужно выучить язык.

– Про язык речи не было раньше, – всполошился Игорь.

– Нет, а как ты хотел?! Сейчас тем более без этого нельзя, когда Россия выступила агрессором и настроила против себя всех в Европе. Украинцы даже русский акцент улавливают, обращают внимание.

– Да ёлки! Что ты мне сразу не сказал? А я не подумал?!

– Если мотивация появится, то всё выучишь. Ты же неглупый, – снисходительно ободрил Костя. – Мы с Викой уже на уровне разговариваем. Вообще привыкли к местному, как будто десять лет в России не живём.

– Тебе ещё можно привыкнуть, – покосился Игорь. – Ты умный, на корпорацию работаешь, они тебе квартиру служебную дали.

– Хватит завидовать, – отрезала Вика. – Если ты будешь работать, как полагается, тоже сможешь обустроиться.

Игорю слова невестки, разумеется, не понравились, но задели за живое. Ни о каком устройстве на работу он ещё всерьёз не помышлял, но решил, в самом деле, как следует осмотреться в этом аккуратном городе. Первым делом он отправился в место, которое было ему больше всего знакомо и понятно – в кафе.

– Сo zamówisz[5]? – монотонным голосом осведомилась у Игоря официантка.

Игорь догадался, что его спрашивают о блюдах, и, не произнося слов, ткнул пальцем в драники со сметаной.

«Проверим, как тут у вас готовят», – подумал он и заметил на щеке девушки жёлто-голубой украинский флаг.

Он проводил официантку настороженным взглядом, ожидая какого-нибудь выпада больше с любопытством, чем с тревогой, но в этот раз на него не обратили внимания.

Зато на следующий день, когда Игорь ехал в автобусе, какой-то волосатый мужик громко включил видео, на котором суетились говорящие по-украински солдаты, злорадно повторяя что-то про «москалей».

– Дядя, наушники хоть надень! – осадил Игорь.

Мужик в ответ что-то злобно проворчал на польском, но видео останавливать не собирался. Больше всего Игоря вывело из себя то, что остальные люди в автобусе и не шелохнулись – сидели, будто приклеенные. Большинство слов из видео Игорь не понимал, но мат и неприличные жесты распознал сразу, и с силой хлопнул мужика по плечу:

– Слышь?! Выруби мобилу! Чё тебе русские сделали, вот лично тебе?!

Того, что произошло дальше, Игорь не ожидал: казавшийся полусонным автобус зашевелился, заголосил. К нему развернулось сразу несколько лиц, послышалась разноязыкая брань.

– Не нравится? А что я, молчать должен?! – распалялся Игорь, встав с места.

Водитель высадил его на ближайшей остановке, сердито проговорив что-то вслед. Домой Гречин вернулся по навигатору и с нетерпением ждал возвращения родственников, чтобы поделиться с ними возмущением. Но реакция Кости и Вики поразила Игоря едва ли не больше, чем поведение людей в автобусе.

– Сейчас много эмигрантов из Украины, конечно, они ведут себя неспокойно, – заговорила Вика. – У меня уже несколько месяцев на работе сотрудница, сразу заметила мой русский акцент и стала относиться неприязненно. Но я со временем расположила её к себе, сказала, что правительство и народ – разные вещи. Извинилась перед ней. И сейчас у нас нормальные отношения.

– За что извинилась-то?! – взбеленился Игорь. – Ты лично – что ей плохого сделала?

– Неважно. За страну. У нас все на работе так поступили, предложили ей помощь, оказали внимание. Поляки сами по себе миролюбивые люди, им меньше всего нужны конфликты. У Кости вон тоже начальник поляк. Скажи ему, Кость?

– Да, понимаешь, братан, украинцев тут много, и они ждут извинений. И местные тоже, когда узнали, что мы русские, стали ожидать, что мы не будем бояться говорить о политике, что осмелимся критиковать своё государство.

– Да ты чё! А Украину критиковать-то нельзя, ага?! Им-то извиняться не за что, да?! Они, типа, никого не обстреливали?! Восемь лет, говорят, своих же кошмарили! – возмущался Игорь.

Вика и Костя ещё что-то доказывали, говорили умные, взвешенные слова, но Игорь не слушал их. Ему враз стало понятно, что благополучие брата и его жены куплено дорогой ценой: оба они всерьёз, не понарошку, обрядились в одежду с чужого плеча, решили петь с чужого голоса, и он, этот голос, кажется, сделался или совсем скоро сделается для них своим. Два дня Игорь безвылазно просидел в квартире, потом, измаявшись от безделья, потянулся на улицу, и только теперь заметил, что жёлто-голубой флаг на щеке был вовсе не у одной официантки в кафе: такие же знаки на лице или одежде попадались не только у взрослых, но даже у детей. Чужая речь действовала на Игоря угнетающе. Умом он прекрасно понимал, что не везде на земле обязаны изъясняться по-русски, но тут язык был слишком похож на родной, только нарочно перекроенный, и с этим душа никак не желала мириться.

При мысли о том, что ему придётся жить в чужой стране ещё две с лишним недели, Гречина одолевало раздражение. Бросить бы всё, запаковаться и уехать – но куда уедешь, если билеты дорогие и невозвратные?

О том, чтобы искать работу в Кельце, Игорь уже не помышлял, хотя Вика, словно не слыша его, продолжала толковать о каких-то квартирах всего за двадцать тысяч рублей на русские деньги, о помощи иностранцам:

– Польское правительство не то, что некоторые: и о своих гражданах заботится, и о мигрантах. Здесь есть закон, что выходцам из других стран обязаны платить определённую сумму. А вот если оформиться как беженец, то…

– Какой я тебе, к лешему, беженец?! – вдруг заорал на неё Игорь, потеряв терпение. – У меня своя земля есть!

Вика едва заметно приподняла бровь, дёрнула уголком губ:

– Да пожалуйста.

Потянулись долгие, заполненные тягостным бездельем дни. Игорь сходил в местный музей, в бывшую каменоломню, прислал фото родителям, друзьям. Катался на автобусах по городу и пригороду – первое время вообще без всякой цели, потом стал подмечать детали: борщ, продаваемый в кофейных автоматах, пронзительно орущие сирены скорой и полиции, обилие пышных цветов. Но больше всего в глаза бросалась не зелень, не тарзанки на местных невысоких горах и даже не автовокзал, выполненный в виде тарелки НЛО, а повсюду встречавшиеся антирусские плакаты. Игорь понимал не каждое слово, но общий смысл улавливал всегда: «Православные – не русские», «Мы против русской агрессии», «Стоп, Россия» и самый заковыристый – что-то про русские брёвна и ноги, на которые, видно, эти брёвна катятся.

– Брёвна им катятся… – проворчал Игорь. – Это украинствующие у вас – брёвна, катятся к вам и очень много для себя хотят. А мы приехали, побыли – и домой.

До отъезда оставалось несколько дней. Игорь, уже привыкнув и к облику города, и к чужому языку, гулял вечером далеко от центра, разговаривая по телефону с другом.

– Да, брат, представляешь, в заграницах побывал, – смеялся Игорь. – Так-то красиво тут. Ухоженно. Тарзанки, парки… Но тоскливо всё равно…

Удар со спины был резким и сильным. Игорь выронил телефон, но сумел удержаться на ногах.

– Ты кто?! – едва отдышавшись, выпалил он в обидчика.

– Замовкни, москаль, – ответили ему спокойно и дерзко.

Игорь оглядел хама: это был молодой высокий парень с твёрдым взглядом холодных голубых глаз.

– Ну, сам напросился… – вздохнул он и размахнулся для удара.

* * *

Дома Вика швырнула ему марлю, перекись водорода:

– Тебе сколько лет?! Ты цивилизованный человек или нет, в конце концов? Ты что творишь вообще?!

Вопросы явно не требовали ответа. Игорь долго сдерживался, чтобы не обидеть невестку, которой он в последнее время и так наговорил лишнего, а потом ограничился одной фразой:

– Должен ведь я был постоять за себя.

– Со мной почему-то подобного ни разу не происходило, – многозначительно заметил Костя.

– Факт, с тобой не могло, – согласился Игорь, испытывая боль от того, что брат не понимал его правды. – Ты в чужом монастыре живёшь по чужому уставу. И всё делаешь правильно.

Костя невесело усмехнулся и не стал спорить. В последние дни они с братом общались совсем мало. Вика провожать Игоря не поехала, отговорилась работой. Костя довёз до аэропорта, обнял на прощание, коротко пожелал:

– Бывай.

– Буду, – пообещал Игорь.

– Береги родителей, – неожиданно прибавил старший брат.

Игорь садился в самолёт, чувствуя, что веки щиплет от едких слёз. Он почти физически ощущал, что между ним и братом вырастает стена – невидимая, но прочная, и только смел надеяться, что не вечная.

Вернувшись на свою съёмную квартиру, Игорь долго не разбирал вещи, не мог привыкнуть к тому, что приехал обратно. Было ощущение, что он застыл на полпути, забыл что-то доделать, договорить.

– Женщинам цветочки покупаем! Яблочки коричные берём! – скрипуче распевала дачница-торговка на стихийном рынке.

Игорь купил у неё несколько полосатых жёлто-красных яблок, сразу же на улице взгрызся в одно. Он вспомнил, что такой же сорт всегда рос у родителей, но вкус и запах тех яблок из детства совсем забылись, как ни старался Игорь убедить себя в обратном.

На работу он устроился быстро, почти не выбирая место – сунулся в первое попавшееся, где пообещали более-менее приличную зарплату. Яркая осень прошла чересчур быстро, и наступила зима. Вставать в темноте Игорю всегда было тяжело, хотя профессия повара именно этого и требовала. Снег и холод сделались для него чем-то вроде анестезии: перестали томить сожаления о том, что несколько лет назад он мог бы выбрать в жизни другие решения, досада от того, что к своим тридцати годам ничего особенного не достиг. С другой стороны, пропала и радость. Вопреки собственному характеру, Игорь ушёл в себя – и когда на новый год ему предложили смену, согласился охотно.

«Хоть подзаработаю за сверхурочные», – сказал он себе.

«Для чего?» – усомнился внутренний голос.

Игорь не стал раздумывать об этом. В голове стучало одно: надо сменить работу, сменить жизнь. На январских выходных он открыл сайт с вакансиями и больше часа просматривал всё подряд, даже те должности, на которые он не подходил ни по образованию, ни по опыту.

«Повар-вахтовик. Работа 60/30 на севере Сахалина. Первичная обработка сырья, приготовление полуфабрикатов», – прочитал Игорь одну из позиций.

Настроение от этого объявления поднялось, захотелось выпить кофе, помечтать. Сахалин – это, наверное, красиво. Романтично. Рыбу можно там половить, леса посмотреть – вроде в этих местах должны расти лианы, как в тропиках. Япония почти что. Может, и в японские края получится махнуть.

Поток фантазий лился недолго: Игорь слишком хорошо понимал, что за такие деньги, которые предлагает компания, пахать придётся от зари до зари – и никакие рыбалки и леса ему не светят: только подъём среди ночи, разделочные доски и кастрюли, которые после тяжёлой смены на ногах придётся ещё и мыть. И так изо дня в день, да к тому же под недовольные окрики пришедших есть работников. Довольными там люди вряд ли будут – тоже ведь не от хорошей жизни подались на край света зашибать копейку.

Мысль о том, чтобы вернуться в деревню к своим, приходила Игорю ещё в Польше, но теперь стала стучаться настойчивей.

«Кем там работать? – возражал он сам себе. – С отцом в столярке? Так он сам говорил недавно, что её вот-вот могут забрать за долги… Фермерское хозяйство завести? Перекупы мясо и молочку берут за копейки. Ягоду летом собирать и продавать? Места надо знать, отстёгивать кому надо, да и разве проживёшь на это?..»

Звонок матери его обрадовал.

– Хорошо, мам, нормально у меня всё, – Игорю не хотелось «грузить» родительницу своими переживаниями. – Работаю потихоньку. В кино тут сходил, фильм интересный. Весной думаю квартирку подремонтировать, обои подклеить.

– Что её ремонтировать? Она всё равно чужая.

– Ну, как-то, знаешь… Посвежей чтобы. Так вот, что я говорил? Фильм посмотрел…

– Не ладится у тебя, да? – вдруг спросила мать.

– Почему решила? – удивился Игорь.

– Голос у тебя грустный. Да и звонишь редко. Как от брата вернулся, так совсем сник. Хоть бы к нам приехал.

– Надо бы приехать, – отозвался Игорь пока нетвёрдо. – Как вы там, расскажи? Как столярка?

– Да никак, сынок… Продал её отец. Пришлось так.

– Ну вот, ёлки! – расстроился Игорь, хотя ожидал, что это случится.

– Плохо Сергею. Знаешь, мы так хотим, чтоб ты вернулся к нам… Ну хоть на время.

– На какое время, мам? Что мне там делать у вас? Где работать?

– В школе, – уверенно заявила мать.

– Кем, сторожем, что ли?!

– Каким сторожем? Учителем технологии. Тебе трёхмесячные курсы пройти – и всё, можешь преподавать. Разве ты руками работать не умеешь? Ты и слесарь, ты и повар… Ты и столяр.

– Ну, на все руки мастер, – сыронизировал над собой Игорь.

– И с детьми ты хорошо поладишь. Ты подумай, сынок…

– Угу, – неопределённо ответил Игорь и повесил трубку.

Он снова прокручивал вакансии на сайте, пока не заболели глаза. Повар, механик, автоэлектрик… С машинами он не работал давно, а без опыта платить будут мало. И в самом деле, чем хуже учитель? Его ведь всегда тянуло к людям. С детьми он поладит, здесь мать права. А на престиж наплевать. Какой там престиж в деревне? Там все свои. Не каждому быть менеджером, да и к чему?..

«В конце концов, не получится – можно вернуться», – успокоил себя Игорь, проваливаясь в сон.

Проснулся он, когда глубокая ночь уже миновала, отдохнувшим, посвежевшим. Ему снились яблоки – жёлтые, алые, полосатые. Во сне ветви яблонь были полны плодами, а он собирал их, стоя на лестнице, и складывал в корзину милой девушке с красными прядками волос.

ВЬЕТНАМКА

– Сорок тысяч… Сорок… – повторила Олеся Батурина, раскладывая свежекупленные вещи хозяйки на кожаном диване. – Блузка – тридцать… А на платье бумажки нет. Не может быть, что оторвали. Платье, платье… Шестьдесят пять. Господи!

Прошла минута, и другая, и третья, а Олеся продолжала бессмысленно глядеть на ценники чужой одежды. В полусне она подняла наверх юбку, потом блузку, напоследок – платье. И снова: юбка – блузка – платье. Юбка – блузка – платье… Всё это было приятно-шелковистым, пахло магазином, но совсем не выглядело так, будто за него можно было отдать три Олесиных зарплаты домработницы. Юбку не украшала золотая или хотя бы кружевная отделка, платье тоже не сияло хотя бы искусственными бриллиантами. О простенькой блузе и говорить нечего: круглый воротник, перламутровые пуговки – больше ничего. Но цифры на ценнике не могли врать: Ирина Семёновна за единственный поход в магазин истратила сто пятьдесят пять тысяч как пустячную сумму. И сейчас Олесе надо было аккуратно открепить от вещей этикетки, отпарить обновы утюгом и повесить на плечики в шкаф.

Она примерила на себя платье вначале мысленно, потом по-настоящему. Платье было кремового цвета с розоватым отливом, с изящным воротником-ласточкой. Нет, не носить ей такого, не носить. Даже сегодня, в день рождения. С виду только кажется, что простенькое, а требует золотой цепочки, серёжек с камнями. Стати требует. Нет, такое надевать только Ирине Семёновне… На встречу с клиентами, на выход в театр, а может, и просто на прогулку. Максим Русланович будет в пиджаке с шоколадным галстуком, в брюках со стрелками; Сашка, племянник, – тоже в пиджаке, но в джинсах, как сейчас у молодёжи модно. Пойдут они втроём по набережной модные, красивые… Богатые…

Олеся вдруг ощутила, что ей не хватает воздуха, и только теперь поняла, что плачет. Слёзы катились беззвучные и словно бы сладкие: как ни терзалась она при виде дорогущих обнов хозяйки, восхищение перед Ирины-Семёновниным великолепием всё-таки брало верх. Как, ну как ей не покупать себе наряды, хоть бы и за двести тысяч, если к ней ходят такие солидные клиенты? Люди, поди, разбираются, что на ком надето и сколько стоит. Олеся и так однажды по глупости брякнула про Ирины-Семёновнины серёжки, что это малахит, а оказался – изумруд. Такой роскоши она не могла и помыслить. А люди из элитной новостройки у Енисея не только мыслили, но и покупали.

До половины пятого она справила свои обязанности: навела чистоту в чужом доме, постирала вещи, погладила, что нужно. А к самому вечеру, когда дела были переделаны, ноющая боль внизу живота и в пояснице, которая мешала ей двигаться быстро уже третьи сутки, вдруг оглушила неожиданной силой. Олеся прилегла на диванчик, приспосабливалась так и этак – болеть продолжало невыносимо, резало, будто ножом. Она вспомнила, что где-то в сумке лежали подходящие таблетки, но стоило только подняться с дивана, как в низ живота снова ударили чем-то острым, и к щекам прихлынула внезапная волна жара. Застонав, она опустилась на пол и тут услышала спасительный скрежет ключа в замке.

* * *

Ирина Семёновна лично вызвала ей скорую, деловито объяснила молодому стеснительному врачу, что это её ценная работница, и если требуется госпитализация, то она, хозяйка, обеими руками за больницу, а стирка, уборка и закупка продуктов подождут неделю, две или сколько там нужно. Эти слова успокоили Олесю. Можно, значит, не волноваться. Место за ней Ирина Семёновна сохранит. Вот и поболеть разрешает. И наверняка приедет навестить хотя бы раз. Точно, точно приедет.

Пожилая доктор поставила ей острое воспаление яичников и долго допытывалась, как да почему Олеся умудрилась его схватить.

– Может, травма какая-то была?

– Не было травмы, – отвечала Олеся.

– И спирали не было?

– И спирали.

– Аборт недавно делала? – нацелила докторша недоверчивый взгляд.

– Не делала я сроду абортов! – озлилась Олеся.

– Хм… Так ты, Батурина, может, беспорядочную половую жизнь ведёшь? – предположила врач суровым тоном.

– Я вообще никакую такую жизнь не веду, – огрызнулась Олеся.

– А это тоже плохо, – не унималась докторша. – Антибиотики, поди, попиваешь?

– Пила, бывало, – нехотя призналась Олеся, будто речь шла о вине или водке.

– Во-от. Вот где собака-то зарыта, – восторжествовала гинекологша. – Понапьются чего ни попадя, посадят иммунитет. Ещё и стрессов много бывает?

– Немало, – вздохнула Олеся.

– Так я и знала! – торжествующе отметила последовательница Гиппократа. – Что ж ты, милая моя, хотела? Оберегаться надо от стрессов, отдых себе давать. Загонишь себя – на работе памятник не поставят. Да и спасибо не скажут. О-хо-хо…

Докторша, кажется, погрузилась в какие-то личные размышления и вышла из палаты, оставив Олесю лежать на холодной кровати. Вставать ей первое время запрещали, так что еду и лекарства оставляли на тумбочке, Такая забота даже показалась Олесе трогательной: давно за ней никто так не ухаживал. Да и ухаживал ли когда-нибудь вообще?..

Но через пару дней казённая забота медсестёр уже перестала радовать, и место ей уступило раздражение от всего: от скудной местной еды и противного тёплого чая, от духоты в палате, от заунывных историй двух соседок, одна из которых пережила аборт, а другая – выкидыш. Другие пациентки гинекологии тоже делились жутковатыми историями, после которых Олеся плохо спала ночью:

– А она, бывшая-то моего Васьки, говорит: «Я на тебя порчу наведу!» И сделала, зараза. Только ребёночек мой на себя ту порчу принял. Вот и оказались мы с ним тут…

«На работе, говорите, стресс? А тут ещё хуже!» – с возмущением думала Олеся.

Кстати, на пятьдесят человек в здешних отделениях было три душа, из которых работал лишь один. По вечерам в душе неизменно курили, и после этого дежурная медсестра, не скупясь на бранные слова в адрес нарушительниц режима, больше не пускала никого мыться до завтрашнего утра.

Спустя неделю Олеся уже физически не могла выносить обшарпанных стен, жидкого чая, безвкусного омлета, вынужденного соседства с неопрятными бабами в выцветших халатах. Ей вспоминались роскошные комнаты Ирины Семёновны, которые она так тщательно намывала изо дня в день, ковры ручной работы, дизайнерские виниловые обои с тонко выписанными сиреневыми цветами. Нежными, с треугольными лепестками и бело-золотой звёздочкой в центре.

Один раз в жизни Олесе довелось видеть такие цветы не на обоях и даже не в горшках, а привольно растущими на улицах, в садах и парках. Она забыла их не слишком красивые названия, но хорошо помнила эти розово-сиреневые облака, оплётшие изгороди, и пурпурные сполохи среди тёмной зелени пышных кустов. Это было во Вьетнаме, в горном городке Далате, который даже местные называли городом цветов – или ещё романтичнее: городом вечной весны.

– Это вьетнамский Париж! Город, находящийся на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря на плато Лубанг. Знаешь, Далат напоминает Альпы: там тоже есть горы, и водопады, и хвойные леса вокруг, – вдохновенно рассказывала Ирина Семёновна, когда почти два года назад домработница помогала ей упаковывать вещи в заграничную поездку. – Кстати, у тебя загранпаспорт есть?

– Загранпаспорт? – Олеся ещё не успела осмыслить ни это слово, ни вопрос.

– Ну да, да. Виза там не нужна, соберёшься быстро.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем ошарашенная Олеся окончательно поняла, что Ирина Семёновна берёт её с собой. Загранпаспорт у неё был: оформила его восемь лет назад, чтобы поехать с братом в Молдавию хоронить бабушку.

Между прочим, стоимость вьенамской путёвки Олеся возместила полностью и чувствовала себя благодаря этому… пускай не совсем подругой, но и не прислугой уж точно.

В Далат они добирались из Нячанга. Горная дорога заняла больше четырёх часов, но Олеся не скучала и минуты, глядя на горы с нависшими облаками, изумрудную, как в кино, зелень, и раскатисто шумящие горные потоки.

Когда они наконец добрались до города, то первым делом попали в буддистский храм Линь Фуок – тут восхищаться чудесами начала и Ирина Семёновна.

– Ты посмотри, какая мозаика! Керамика и стекло внутри и снаружи. А видишь, какие изысканные рваные контуры у этой пагоды? Она своими очертаниями напоминает коралл. А какой фасад из трёх башенок! Кстати, знаешь, почему башни заканчиваются шпилями с такими загнутыми карнизами? Это в буддийской архитектуре символизирует лестницу, которая соединяет землю и небо.

Олеся не знала ничего подобного и жадно слушала свою спутницу, гидов, смех местной босоногой детворы, шум водопада и тропического ливня, шелест листвы на кофейной плантации. На второй день пребывания в Далате хозяйка самым естественным образом превратилась из Ирины Семёновны в просто Ирину, с которой Олеся вместе каталась на слонах в парке Пренн, срывала хурму и персики прямо с дерева, плавала на байдарке по Озеру вздохов и гуляла в роскошных Цветочных садах.

И эти две недели во Вьетнаме были тем недолгим временем, когда Олеся по-настоящему жила, когда не приходилось думать о том, что завтра на работу, а она ещё не купила продукты, не постирала вещи, не вычистила ковёр в прихожей. Та, для кого она трудилась, тоже была рядом, смеялась вместе с ней, угощала её кофе и фруктами и совсем не выглядела чужой. И, конечно, не хотелось думать о том, что после шикарных вьетнамских каникул придётся следующие две недели питаться кашей и лапшой быстрого приготовления.

Когда обе путешественницы вернулись домой, в их отношениях пробежал холодок, но Ирина Семёновна, вновь обретшая отчество, по-прежнему интересовалась жизнью своей помощницы, с озабоченной улыбкой спрашивала её о делах. И даже сейчас, спустя неделю пребывания в больнице, Олеся всё ещё надеялась на визит или хотя бы на звонок Ирины Семёновны. На то, что эта совместная поездка во Вьетнам не забыта, что в доме на енисейской набережной её ждут и в ней нуждаются.

Однако вместо звонка она получила СМС, коротко и безэмоционально вопрошающую: «Олеся, вы поправились? Скоро сможете выйти на работу?»

И эти безучастные слова царапинами легли ей на сердце – только забота о дорогой вещи заставила сдержаться от того, чтобы забросить телефон как можно дальше, к стене палаты, и долго не вспоминать о нём.

Олеся разжала пальцы, положив мобильник на тумбочку у кровати, и беззвучно заплакала, понимая, что вернуться на работу к Ирине Семёновне ей будет трудно, как никогда.

* * *

Радости в её жизни было мало. Родители между собой жили неладно, немирно – и рано ушли, попав по трагической случайности в автомобильную аварию. Они, правда, успели побывать на Олесиной свадьбе – замуж их дочь вышла рано, в двадцать лет, и прежде всего затем, чтобы обрести собственный дом и начать жить по своим, а не по родительским, правилам. Но этой тайной мечте не суждено было сбыться: молодой муж оказался поклонником Порфирия Иванова, сыроедом и тихим алкоголиком. Он настойчиво пытался обратить жену в свою веру, запрещая есть мясо, рыбу и яйца не только ей, но и маленькой дочке Насте. Олеся скоро начала питаться втайне от него в столовых и вообще зажила параллельной жизнью, пытаясь найти отраду в ребёнке. Но и тут всё оказалось непросто: ясноокая, голубоглазая в мать Настя долго не произносила ни слова, а потом заговорила рваными, неправильными фразами, в которых с трудом можно было угадать смысл. Олеся хорошо помнила, как она шла, заплаканная, в аптеку, с рецептом на лекарства от невролога, и механически считала плитки в тротуаре, стараясь отрешиться от тревоги и страха.

Одна авария унесла жизни мамы и отца, другая забрала у Олеси и мужа с дочкой. Как предчувствовала она новую беду, когда муж завелся купить машину. И вскоре они доездились… Очнулась Батурина уже в больнице. Известие о смерти супруга и ребёнка она вначале приняла равнодушно – собственные раны болели слишком сильно, чтобы осознать случившуюся потерю. Зато потом, когда её тело было починено эскулапами, душа приняла двойное страдание: ещё не до конца была пережита смерть родителей, и снова у неё забирали близких людей – тем же самым способом, по той же роковой случайности. Машину после похорон она немедленно продала и несколько месяцев не ездила на такси и даже на автобусе, предпочитая трамваи, которые внушали уверенность своей неспешностью и старинным обликом.

Мечтой о Вьетнаме Олеся жила и после того, как ушла от Ирины Семёновны, не сумев простить равнодушие хозяйки, которую было начала считать почти подругой. Батурина никогда не любила открытых конфликтов – и когда слегка растерянная Ирина Семёновна попыталась-таки выведать причину ухода, неловко помотала головой и забормотала что-то о трудной семейной ситуации.

По специальности – технолог пищевой промышленности – Батурина не работала никогда. Сразу после техникума выскочила замуж, потом отправилась в декрет, а после двух дочкиных лет устроилась в магазин, да так и осталась в продавщицах. Торговка, правда, из Олеси была плоховатая: не хватало бойкости, да и считала она чересчур медленно. Её тянуло к чему-нибудь красивому, и первым делом Батурина обратила внимание на курсы флористов. Но курсы эти оказались платными, как и школа фотографов. К тому же никто не мог пообещать, что после получения этой профессии Олеся смогла бы поступить на место с мало-мальски приличной зарплатой.

На бирже труда ей предложили устроиться ювелиром. Работа на заводе по описанию показалась трудной, но очень уж привлекла красивым названием. В первые дни Олеся смотрела на производственные чудеса, будто Данила-мастер, впервые оказавшийся внутри тайных палат Хозяйки Медной горы. Но она оказалась самой старшей в команде и работала, в отличие от других стажёров, слишком медленно. Она старалась как можно тщательнее шлифовать цепочки, выравнивать площадки под камни, но её раздражённо поторапливали и требовали делать всё скорее. Любоваться на труды своих рук было некогда, но одни серёжки с зеленовато-жёлтыми хризолитами Олеся всё-таки на минутку задержала в руках: очень похожие носила Ирина Семёновна и всегда хотела иметь сама Олеся.

Рабочий день на заводе формально длился до 18, как и гласило объявление, но так рано со смены не уходил никто: на деле ювелиры начинали расходиться только к десяти часам, а особенно рьяные оставались до полуночи. Вставать утром приходилось в половину седьмого, а за пятиминутное опоздание штрафовали. Девчонки паяли, точили, сверлили как заведённые; поговорить друг с другом было нельзя, потому что кругом стоял раздирающий уши скрежет от станков. Через пару месяцев Олеся стала чувствовать себя каким-то механическим существом, существовавшим лишь для того, чтобы клепать украшения, которые будут носить другие. Когда она сказала мастеру, что увольняется, то не услышала и слова сочувствия, как будто это решение уже давно приняли за неё.

Неделю она не работала нигде и, как ни странно, ощущала себя счастливой. Не нужно было продираться в утреннюю тьму из пелены сна, не нужно жить в страхе, что неверно припаяешь замочек или плохо прикрепишь камень. А главное, слух больше не царапал адский скрежет, и Олеся поневоле стала слышать и видеть людей. На сырых мартовских улицах гуляли влюблённые, щебетали подружки, играли дети.

«А что, если пойти куда-нибудь в школу? Или в детский сад? – вдруг подумала она. – Хуже не станет».

* * *

Она устроилась кладовщицей в школу седьмого вида. В советском слове «коррекционка» не слышалось ничего дурного: корректировать можно было питание, вес, поведение – а значит, и учёбу. Но улыбку с Олесиного лица прогнал уже вид школьных стен: чуть ниже середины бежевого полотна серела тёмная полоса, похожая на тень гигантского змея-василиска.

– Что это? Не докрасили стену? – осторожно осведомилась Олеся у директора.

– Докрасили! Около кабинетов отираются, прижмутся спиной и стоят – на телефонах играют! – объяснила начальница недогадливой новенькой.

Пол в «коррекционке» местами бугрился от влаги, краска на мраморной лестнице облезла и выцвела. Правда, сама лестница была просторной, со светлыми широкими перилами, а прямо напротив кабинетов второго этажа неизвестный художник изобразил свечи-кипарисы, усыпанную песком дорожку и клумбы с белыми, лиловыми и алыми цветами, за которыми вдали виднелся домик, гораздо больше похожий на пагоду, чем на среднюю школу. Нарисованный цветочный сад напомнил Олесе плато Лубанг и высоту в полторы тысячи метров над уровнем моря. И именно поэтому она приняла окончательное решение остаться, хотя смогла убедить саму себя, будто всё дело в близости к дому и сносной зарплате.

В её распоряжение поступили целых четыре склада – один с мебелью, другой с канцелярией, третий с бытовой химией, а четвёртый, самый экзотический, – с костюмами. Хорошо ещё, что приёмка продуктов оказалась на другом человеке. В первый рабочий день Олеся зашла на мебельный склад, удобно устроилась за компьютером – и вздрогнула от внезапно разрезавшего тишину визга.

– Руки выверну тебе, если будешь ещё щипаться! Психопат! – услышала она уже взрослый голос.

Несколько секунд она сидела молча, не веря, что услышанное было реальностью, и спокойно вернулась к работе. Но через час до неё снова донёсся чей-то плач и вздохи – правда, на сей раз учительский голос вторил детскому с примиряющей интонацией.

Когда настало время обеда, Олесю едва не сбила с ног звуковая волна. Всё вокруг орало, визжало, сопело, хохотало, лязгало пододвигаемыми ножками стульев и брякало вилками. Посреди адского шума раздавались одёргивающие крики педагогов:

– Сядь нормально, сказала! Сядь ровно, а то получишь у меня по спине!

– Устроил на столе помойку! Рюкзак выворачивай! Опять хлеб упёр, не кормят тебя!

Олеся поневоле втянула голову в плечи и побыстрей съела свой обед, чтобы поменьше находиться в этой жутковатой трапезной.

Лишь на третий день она осмелилась получше приглядеться к детям и, преодолев брезгливость, однажды подала пареньку в очках уроненный платок. Он взял вещь скрюченными пальцами, слабо улыбнулся и поковылял по коридору на ходунках. Олеся проводила его взглядом до поворота, порываясь сказать что-то ещё, но так и не решив, что именно.

Иные дети вызывали у неё жалость, как этот мальчик, и ей всё время хотелось сказать педагогам, что нужно обращаться с ними поласковее – бедных и так обидела жизнь. Но были и другие – бесновато хохочущие, изрыгающие матерные угрозы, которых Олеся боялась. Некоторых ещё на входе останавливал охранник – невысокий, но солидных габаритов мужик лет сорока пяти, отбирал у них рюкзаки, вытряхивал вещи.

– Опять ножик принёс! Зачем, а? Нельзя! Опасно!

Одни ученики угрюмо помалкивали, другие – огрызались, третьи – канючили, чтобы им вернули ножик, зажигалку или ещё какую-нибудь дорогую вещь. Охранник, которого дети обычно звали «дядя Лёша», складывал всё конфискованное добро в обувную коробку и отдавал только родителям.

– Будете так себя вести – в тюрьму попадёте! – грозил охранник распоясавшимся отрокам, и эта его присказка отчего-то казалась Олесе страшнее всех грубостей и колкостей вымотанных учителей.

* * *

Когда половина полученной зарплаты ушла на недельный запас продуктов и счета за коммуналку, Олеся ещё раз задумалась, стоит ли ей оставаться в таком безрадостном месте, как школа седьмого вида. Она пролистала несколько сайтов с вакансиями – всё, что предлагалось человеку без образования, предполагало копеечную зарплату или утомительную сверхурочную работу на конвейере. В поисках поддержки Олеся позвонила подруге Ленке, пригласила её в гости – и вместо дельного совета, который, впрочем, и не надеялась услышать, получила порцию смешных историй и килограмм сладких груш в качестве презента.

«Ленке тоже тяжело. У неё ещё и ребёнок, – подумала Олеся, провожая подругу на остановку. – Нет, хотя за неё вообще-то можно порадоваться. И ребёнок у неё есть, и какой-никакой ухажёр».

У Ирины Семёновны, при всём великолепии, родных детей не было, только иногда приходил в гости племянник Максима Руслановича. Однажды Олеся осмелилась спросить, почему хозяйка с мужем не захотели усыновить какого-нибудь малыша, на что получила неожиданный ответ:

– Нам с Максимом сказали в детдоме: русские – все больные. Пойдите, вон, говорят, посмотрите. Умственная отсталость, эпилепсия, аутизм, тики, энурез, а то и синдром Дауна! Полный букет! Я только ахнула. Не собираюсь свою жизнь угробить. Нам ещё предложили таджиков посмотреть. Откровенно заявили: среди русских вообще здоровых нет. Алкоголизм и деградация. Генетическая усталость нации. Учёные постановили.

«Всё это генетическая усталость», – вспомнила Олеся учёные слова бывшего хозяина, расправляя затёкшие плечи по дороге с работы.

Домой идти не хотелось. Погода сделалась совсем весенняя, солнце слизало с тротуаров остатки снега. Тёплый ветер морщил рябь в стеклянно блестевших лужах.

В недавно открытый магазин-дискаунтер с красной вывеской она зашла просто так – захотелось потратить деньги, хоть немного побаловать себя. Олеся выбрала среди пластиковых ящиков пару фруктов, положила в корзинку ореховую смесь и сок в картонной упаковке. Но радости от покупок не было: на истоптанном полу валялась луковая шелуха, пахло солёной рыбой и чем-то химическим, а в молочном отделе моложавая старушка тренировочном костюме и белых кроссовках попросила Олесю прочитать сроки годности у дешёвых йогуртов:

– Чтобы внукам полезное и вкусненькое купить!

На кассе Олеся продолжала думать о том, что «вкусненькое», да ещё и полезное в этом магазине найдётся вряд ли. Для Ирины Семёновны она закупалась продуктами совсем в другом месте, где были светлые залы, пахло чистотой и играла тихая музыка. Впрочем, вся эта приятная обстановка ещё не гарантировала качества еды.

«Может, на самом деле её продукты делают на том же заводе, только наклейки другие», – подумалось вдруг Олесе с каким-то злорадством.

Пока она неспешно укладывала покупки в тканевую сумку, неопределённого возраста мужик в форме игриво осведомился у продавщицы на кассе:

– Девушка, девушка, что бы мне у вас купить – пива или мороженого? Так устал, так устал после работы…

– У нас лучший магазин низких цен, – заученная рекламная фраза в устах весёлой кудрявой продавщицы прозвучала как приглашение к знакомству. – Берите всё, что душе угодно.

– А я ещё хочу вас угостить. Вы до которого часу работаете?

Ответа кассирши Олеся уже не услышала. Она выбежала на улицу, быстро одолела расстояние до перекрёстка и лишь на той стороне дороги замедлила шаг. На небе выткалось тёмно-голубое полотно с широкой светлой каймой на горизонте. В догорающем свете дня сиротливо торчали пеньки недавно обкорнанных тополей, распространяющих в воздухе запах свежих опилок и бальзамической смолы. Ничего особенного на улице не произошло, разве что похолодел ветер, но Олесе стало казаться, что в мире разлилась печаль, и ей стало страшно жалко и саму себя, и нищих покупателей дискаунтера, и обрезанные тополя, чем-то напомнившие детей из коррекционной школы.

* * *

– Во Вьетнаме никто деревья не обрезает, – рассказывала Олеся на следующий день говорливой секретарше. – Там такая красота! Пальмы по три метра, сосны и ещё эти, похожие на виноград, но вроде как не он… А какие цветы! Гортензии шапками – в мяч величиной. Розы благоухают… И такие сиреневые с треугольными листиками, а ещё бывают малиновые, нежные… Не знаешь названия?

– Не, я в цветах не разбираюсь, – отмахнулась секретарша, прихлёбывая растворимый кофе. – Чё ты, хочешь, чтобы пух от тополей целый месяц летел? У нас тут не Вьетнам.

– Это уж точно, – вздохнула Олеся. – Там всё другое. Даже в магазинах выбор больше. Посреди города центральный рынок, а там столько фруктов!

– У нас-то какие фрукты? Ранетки да облепиха? – вновь возразила прагматичная секретарша. – Зато всё своё. А что там, во Вьетнаме, в принципе делают? Поди, в соломенных шляпах все рис убирают на полях?

– Да что ты! – возмутилась Олеся. – Там цивилизация лучше нашей! В каждом кафе интернет. В домах чисто – даже песок веником подметают… И люди такие доброжелательные!

– Конечно, вы же им деньги платили, – усмехнулась ушлая секретарша.

– Не только поэтому! Они сами по себе такие. На свадьбы приглашают много гостей. Молодые всех обходят и выслушивают добрые пожелания… Это мне рассказывала Ирина Семёновна, моя… – Олеся осеклась, – хорошая знакомая. Там принято делать комплименты, говорить хорошие слова. Девушки друг другу разные причёски делают. В компаниях, где работают, устраивают концерты или в караоке поют… Все такие дружные!

– Ну, прям рай на земле, – недоверчиво заметила секретарша. – Может, там и детей седьмого вида нет, не говоря о восьмом?

– Может, и нет, – уверенно ответила Олеся. – Мне кажется, там и преступности не бывает.

– Сказочница ты, вьетнамка! – секретарша дружески подбросила Батуриной шоколадную конфетку из своих запасов. – А концерт мы тоже скоро устроим. Вон начали уже подготовку к последнему звонку. Будешь всем костюмы из склада выдавать, только успевай поворачиваться.

Складская работа была, конечно, не изнурительной, но занимала ежедневно несколько часов: то надо было обновить инвентарные номера на партах, то оформить поступление или выбытие очередного товара, то принести документы на проверку в бухгалтерию. Несколько раз Олесе довелось принять на себя гнев директрисы, которая рвала и метала из-за неучтённых кварцевых ламп или невовремя списанных стульев. Батурина слушала её без единого звука оправдания, только изредка виновато кивая.

– Вы точно слышите меня? – молчаливость кладовщицы, похоже, только сильнее рассердила начальницу. – Имейте в виду: чуть что пропадёт – спросят с вас! И посадят!

«Все тюрьмой пугают – и охранник, и директор», – подвела итог Олеся.

Она уже успела привыкнуть к трели звонков, гаму и визгу на переменах, к топоту несущихся в столовую ног, к разноголосице старших, младших и средних школьников, узнавала по интонациям некоторых учителей. Последним Олеся начала сочувствовать: местные дети до сих пор внушали ей инстинктивное опасение. Ей казалось, что они могут заразить её своим безумием, и больше матерных выкриков или звериного мычания Олеся боялась внимательного взгляда этих странных детей, которые умели смотреть сквозь годы и должности, не признавая социальных рамок. От этих взглядов очень трудно было убежать. И она, преодолевая себя, оставалась рядом, втайне думая о том, что погибшая в аварии Настя могла бы учиться именно здесь. Ведь тогда ей, матери, очень бы хотелось, чтобы её единственную кровинку не боялись, а любили.

Попадались и смышлёные ребята, которые на первый взгляд ничем не отличались от обычных. С ними учителя после уроков бегали в актовый зал ставить какие-то танцы, песни и сценки. Не умеющие плясать и петь рисовали плакаты, делали поделки к выставке. Олеся металась от склада к складу, приносила и забирала ключи, выдавала нитки, ткани, дощечки для выжигания, краски, бумагу, мел. Урывками ей удавалось видеть репетиции, слышать объяснения на уроках и выговоры всё того же охранника Алексея:

– Ты зачем шуруп ножом выкрутил, из окна пытался убежать? Куда убежишь от самого себя?! Завтра сам всё обратно прикрутишь!

– Почему раскрасилась как девушка по вызову? Да, да, как эта самая, что ты сказала! Думаешь лёгких денег заработать? Нет?! Так и одевайся нормально!

– Слушай, ты если ещё на улице в драку ввяжешься – мы тебя покрывать не будем. Будешь так себя вести – в тюрьму тебе дорога. А там не сахар.

Последнего парня Олеся знала хорошо: он постоянно огрызался с учителями, устраивал драки, выбивал ногами двери в туалетах. Её удивило, что на слова охранника этот юный зверёныш ответил пусть неохотным, но проявлением согласия:

– Не хочу я в тюрьму… Там всегда рано вставать, даже по воскресеньям.

– Вот! А будешь так себя вести – точно там окажешься!

– Я не буду…

– Нашли мы общий язык, – удовлетворённо заметил страж порядка.

Олеся вздрогнула, когда сурового вида охранник вдруг прицельно посмотрел на неё.

– Олеся Александровна! – негромко окликнул он. – Подойди сюда.

Батурина приблизилась на пару шагов, не предполагая, что нужно охраннику.

– Слушай, я давно ведь хотел спросить… Можно на «ты»? Мы же люди одного положения, да?

– Ну да, – не очень охотно согласилась Олеся.

– Так вот, это… Говорят, ты вроде одна живёшь? Вот и я тоже один. А как думаешь – можем мы вместе жить?

Олеся молчала, ещё не до конца осознавая смысла произнесённых слов.

– Ну, так что? – не выдержал Алексей.

– В смысле? – нервно спросила она.

– Могла бы ты ко мне переехать… ну, когда-нибудь со временем? Как считаешь? Что-нибудь у нас получилось бы?

Олеся дёрнулась, как ужаленная медузой, возмущённо пробормотала:

– Как можно… Как только додумался – такое говорить! Ужас…

* * *

Возмутилась Батурина совершенно искренне. В свою бытность Ирины-Семёновниной помощницей она прочитала несколько психологических книг и хорошо усвоила, что такое границы, экологичное общение, абьюз и нарциссизм. Когда Олеся решила довериться хозяйке и рассказала ей историю своей несчастливой семьи, Ирина Семёновна в ответ поделилась книжной психологической премудростью:

– Мужчины делятся на четыре категории: альфы, беты, наёмные работники и маргиналы. Альфы – это крупные и средние предприниматели, они творят историю. Вторая категория, бета, – директора или мелкие предприниматели, крупные управленцы. Они на пути в первую категорию, просто их время ещё не пришло. Мой Максим в их числе. Третья категория – самая многочисленная. Работают по найму, потому что не хватает ответственности завести бизнес. На благополучие детей у них ответственности тоже не хватит. Такие не созданы для достижений, банально не те гены. Ну и четвёртая категория – бездельники, неудачники, алкоголики, разные психи. Твой покойный муж был, наверное, из них. А нужно искать мужика во второй категории. Понимаешь?

Олеся заворожённо кивала и думала, что понимает. И теперь, по прошествии нескольких месяцев, Ирины-Семёновнина теория вспомнилась ей в красках и вызвала настоящий гнев. До чего же надо не уважать женщину, чтобы с начала знакомства выдавать такое! Пожалел денег даже на банальную чашку кофе с пирожным… Да ещё и старый – лет сорок пять, наверное. А туда же! Да как он посмел?!

Жалея себя, Олеся купила в булочной возле школы стакан капучино и решила пройти пару кварталов через парк. Город недавно умылся дождём, на тёмном асфальте ярче вырисовались прямые как стрела трамвайные пути, заиграли изумрудной зеленью тополя. Всё казалось молодым – не только принявшиеся в быстрый рост деревья и трава, но и витрины магазинов, и полукруглые балкончики хрущёвок, и выкрашенные в цвет майского неба автобусы. Всё хотело жить, утверждало себя заново после долгого зимнего полусна и радовало взгляд восточным разнообразием красок.

«У нас тут всё-таки Азия», – подумалось Олесе непонятно почему.

Парк встретил её конфетно-сладким благоуханием черёмухи, шёлковым шелестом листвы. Олеся прошлась по аллее до самого конца, повернула в обратную сторону, потом сошла с асфальта, усыпанного сухими тополёвыми серёжками, прямо в траву, издали кажущуюся забрызганной жёлтыми пятнами одуванчиков. Она сорвала один особенно яркий цветок, оставивший на ладонях лёгкую пыльцу и следы млечного сока. В сыром уголке парка Олеся увидела широкие листья ландышей, скрывавшие бусины бутонов, наклонилась, чтоб сорвать их, и вдруг разразилась слезами. Она сама не могла бы объяснить, отчего плакала – от жалости ли к себе, от умиления пробудившимся городом или сознания собственного одиночества. А может быть, от того, что за долгие годы она не могла или не умела остановиться и посмотреть вокруг, всё время стараясь угодить то родителям, то мужу, то всезнающей Ирине Семёновне, и в этих попытках соответствовать их ожиданиям, кажется, потеряла саму себя. Но ведь не навсегда?..

Олеся вынула из сумки маленькую резинку для волос, перетянула ею букетик ландышей и неспешно пошла домой, всё ещё не зная, как назвать рождавшееся у неё в сердце чувство.

* * *

В конце мая черёмухово-яблоневая пена сошла, оставив на улицах сор из белых лепестков, зато тяжёлыми духами запахла сирень всех оттенков. Три дня перед последним звонком показались Олесе марафоном: учителя то и дело гоняли её за ключами от костюмерной, техперсонал тоже обращался за моющими средствами и краской, директор в срочном порядке приказала провести опись канцелярии. Между делом она успела услышать, как охранник Алексей в красках рассказывал секретарше о своём подвиге:

– Кроссовки с рябины достал! Порамсили двое, поругались, один, понимаешь, кроссовки выкинул на рябину – а доставать как?! Я и полез! Прямо из окна дотянулся.

– Да вы что! – преувеличенно удивилась собеседница.

Олеся сказала себе, что этот разговор её нисколько не интересует, и с самым что ни на есть деловым видом прошла на вахту забрать ключи от актового зала. Ей вдруг захотелось праздника, будто в детстве, и, прокручивая в уме размытые кадры собственных школьных лет, Батурина аккуратно сложила на стул выглаженную белую блузку и юбку плиссе тёмно-синего цвета – лучшее из всей своей одежды.

Накануне последнего звонка она с трудом уснула и открыла глаза уже в шесть, хотя торопиться было совсем не нужно и причин волноваться не имелось. И всё-таки Олеся пришла на работу на сорок минут раньше, открыла актовый зал, чтобы проверить, всё ли находится на своих местах, и нетерпеливо стала ожидать десяти утра, когда в небольшое пространство с низенькой сценой начали стягиваться родители учеников. Среди них оказалось в два раза больше женщин, чем мужчин, и Олеся поневоле исполнилась жалостью к этим несчастным матерям, которые, может быть, в одиночку тянули нелёгкую ношу воспитания проблемного ребёнка.

Грянула музыка, на сцену вышла директор, её короткой речи дружно зааплодировал зал, и концерт начался. Первой на сцену вышла девочка в белом платье, певшая про то, что детство уплывает навсегда, и Олеся чутьём поняла, что находится рядом с её матерью, которая улыбалась как будто не самой дочери, а своим мыслям о ней. Потом играли на деревянных ложках парни – одни из них сидели на скамейке, другие в инвалидной коляске. Девочки с разрумяненными лицами сплясали народный танец, прочитали стихотворение брат с сестрой, и Олеся продолжала смотреть на собравшихся с чувством восхищённого недоумения: они радовались, когда радоваться было, в сущности, нечему. Выросшие дети выходили на сцену, чтобы вручить подарки учителям, нарядные педагоги с уставшими, но довольными лицами принимали коробки со сладостями. Больше всех удивляли родители: они сентиментально смахивали слезинки и беззаботно хлопали в ладоши, будто не понимая, что последний звонок в коррекционной школе – только перевалочный пункт в череде долгих злоключений с обделённым здоровьем отпрыском.

И всё-таки Олесе подумалось, что в этой беспричинной радости есть какая-то пока недоступная ей мудрость. Ей вдруг захотелось по-детски поверить в то, что у этих ребят будет всё хорошо, что их родители смогут не стыдясь рассказывать о своих чадах знакомым, что учителя будут видеть смысл в своей работе, похожей на постоянное вычерпывание воды из дырявой лодки.

– А теперь поблагодарим тех, кто работал на благо нашей школы, всегда был рядом! – скороговоркой выпалил молодой физрук и по бумажке зачитал стихотворение.

Олеся почти не надеялась, что услышит своё имя, и сдержанно похлопала поварам, врачу, медсестре, с любопытством ожидая, кого назовут следующим.

– А-алексей Вла-димирович! – раскатисто выкликнул ведущий.

Имя было встречено одобрительным рёвом, чьим-то тихим взвизгиванием и плеском аплодисментов. Охранник вышел на сцену в костюме в двубортном вельветовом костюме и галстуке, коротко поблагодарил за подарок и с аристократическим поклоном удалился на место. Следующим появился его напарник, которого чествовали заметно скромнее. Пока Олеся крутила головой, не разобравшись, где сидит Алексей, поздравили психолога и соцпедагога, похожих как сёстры и крепко сбитой фигурой, и внимательным, даже изучающим выражением лица.

Батурина поняла, что её вызывают на сцену только после оклика начальницы-завхоза.

– Со звонком последним

Мы вас поздравляем,

Под вашу ответственность

Мы школу оставляем,

– без запинки проговорила девочка в белом, протягивая Олесе изящную коробочку, перевязанную сиреневой лентой.

– Вы с нами не так давно, но мы узнали, что вам очень нравятся домашние цветы, поэтому дарим вам вот это малиновое чудо, – физрук движением фокусника извлёк из-под стола керамический белый горшок с растением, треугольные бутоны которого казались сложенными из бумаги. – Желаем цвести и пахнуть!

– Спасибо, постараюсь, – ответила Олеся с лёгким кокетством.

Она вернулась на своё место нехотя, но слушала чужие поздравления без зависти: сегодня всё равно был и её праздник тоже. Несколько лет она жила, подсматривая за чужим счастьем, чувствуя себя недостойной носить красивые платья и отнимая у других право чувствовать себя полноценными людьми. Когда-то её, раздавленную горем, взяла на работу Ирина Семёновна, привлекла позолотой своей успешности, сделала любимой игрушкой. Не имея в жизни другой опоры, Олеся стала смотреть на всё глазами своей хозяйки и только теперь, спустя несколько месяцев после увольнения, перестала ощущать себя тенью той, которая сама навряд ли была счастлива, но отчаянно поддерживала фасад благополучия перед ближними и дальними людьми.

* * *

Олесю уже не удивил вальс, в котором закружилось несколько пар выпускников. Сама она танцевать не умела: дёргалась когда-то, как все девчонки нулевых, на дискотеках, а после раннего замужества никуда, кроме родственников, не приходилось выбираться. А эти – танцевали, улыбались, да ещё, пожалуй, были друг в друга влюблены.

Она развернула ленту, которой была перетянута белая коробочка. Там оказалась соль для ванны и шоколадка с её собственной фотографией, распечатанной на принтере. Постарались же! Именно для неё, не поленились. Соль – тоже хорошо. Давно она не принимала ванну, всё только душ…

В коридоре её окликнул знакомый голос:

– Олеся!

– А?

Она медленно повернула голову, делая вид, что не узнала, кто её зовёт.

– Слушай, давай поговорим, пожалуйста, – скромно попросил Алексей.

– Давай, – тряхнула она постриженными под каре каштановыми волосами.

– Угу. Ты это, извини, что я тогда так ляпнул. Про жить и подобное… Я как развёлся четыре года назад, устроился сюда, так с этими детишками вконец одичал. Им ведь как – только в лоб надо всё говорить, иначе ничего не поймут.

– Ну, ясно, – добродушно усмехнулась Олеся.

– Угу, – повторил Алексей. – Тебе цветок-то нравится? Его надо на свету держать, он темноту не любит. На окошечко поставь. Поливать надо регулярно, только не сильно. Вообще желательно бугенвиллию подкормить, пока цветёт.

– Ты откуда всё это знаешь? – искоса посмотрела на него Олеся.

– Догадайся… Ну, так нравится?

Она молча кивнула, улыбаясь.

– Хорошо… А я говорю – как устроился сюда, укатали меня эти детишки. Устаёшь тут, а вроде привыкаешь. Кто кроме них-то есть? То хоть дочка у меня в городе жила, с ней общался. А сейчас она колледж закончила и во Вьетнам укатила, английский язык преподавать. Не боится ничего, поехала, понимаешь, с подругами. Денег нет – кредит взяла. Диву даюсь, что за поколение – раз, и в другой город, и за границу рванули. Живёт там, учится, работает… Меня в гости зовёт. Вот как думаешь, съездить?

– Обязательно, – Олеся сделала шаг вперёд, поставив цветок на стол для вахты. – Обязательно съездить. Следующим летом.

[1] Вежливая, культурная, приветливая.

[2] Фрезерный станок с числовым цифровым программным управлением.

[3] Браширование – техника искусственного состаривания дерева.

[4] Сильный мороз.

[5] Что заказываете? (польск.)

Елена Михайловна Басалаева родилась в городе Красноярске. Окончила факультет филологии и журналистики Сибирского федерального университета. Работает учителем. Публиковалась в журналах «День и ночь», «Образ», «Сибирские огни», «Огни Кузбасса» и др. Автор повестей «Школа», «Сказки девяностых», сборника рассказов «Счастливая была» и др. Дипломант литературного форума «Золотой витязь», лауреат премий им. В. Астафьева, им. В. Белова, журнала «День и ночь» и др. Член Союза писателей России. Живет в Красноярске.

The post В темноте январской ночи first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

— Ну и как я тебе разгляжу температуру? — бубнил Коля, вертя в толстых пальцах блестящую трубочку градусника.

— Тут тридцать пять, тридцать семь, тут, Валь, и сорок два… И, по-моему, сорок два и есть… А, Валь?

Он строго глянул на жену.

Валя второй день горела в лихорадке. Дом их стоял одиноко поодаль от деревни.

— Может, тогда поеду до Сергеича за лошадью?

— Нет, — помотала головой жена, — сорок два не может быть, так бы я уже померла, а я вон… еще дышу. Не езди, принеси лучше клюквы, отвари малиновых веток.

Коля кивнул угрюмо и пошел на веранду. Там под притолокой торчали перезимовавшие пучки сухой малины, череды, чистотела и разных других трав.

— Заварю-ка я тебе еще зверобоя, — подумал вслух Коля. Он пристально осмотрел ряд сухих трав, ожидая, как которая-нибудь так и бросится сама в глаза. Она и поможет. Травы хитрые. Ежели человек дурак, то они умно поступают — лезут на глаза.

— Ну, зверобой, ты, что ль? — спросил Коля у сухих рыжеватых звездочек. Что-то якобы услышал в ответ и поморщился недовольно:

— Малина — точно, я это знаю, но и еще что-то…

Он отошел на несколько шагов вглубь веранды, потом внимательно глянул на ряд трав и удивился:

— А ты-то тут при чем?

Маленький, белесый пучок бессмертника напрашивался в руки.

— Ежели только для подмоги, печенку поддержать. А так ты не лекарь, не берись даже, — выговаривал Коля, заваривая сухие стебельки крутым кипятком.

— С кем ты говоришь? — слабым голосом позвала из горницы жена.

— Да с травой, — ответил Коля. — Малину выпила?

— Выпила.

— Спи теперь, отдать швартовые, задраить иллюминаторы! Весь праздник мне испортила, — добавил он тихо.

— Весь праздник тебе испортила, — донеслось из комнаты. — Уж прости, что частушек не попою.

— Ладно, — буркнул Коля, — сам справлюсь… Нужны кому частушки эти.

— А закуску-то какую не соорудил?

— Кок на камбузе не спит. Достану все из трюма, хлеба порежу… Чего там…

— Да подмети пол-то, палубу-то эту… А то стыдно людей. Скажут, заболела Валя, а Коля грязью зарос, — проныла жена тоскливо.

— Ладно, ладно, палуба у меня в шесть утра надраена до блеска. Флаг только не поднят. Все недосуг. И некому.

Коля в молодости служил в военно-морском флоте в Северном Ледовитом океане. Пять лет оттрубил на крейсере «Отчетливый». Пожалуй, что вся его жизнь в эти пять лет и уместилась. Все остальные годы были неважными, прозрачными, будто несуществующими и ненастоящими. А от его настоящей жизни остался только чемодан фотографий. Маманя письмами его пять лет печку растопляла, а фотографии бережно складывала в небольшой такой картонный чемодан. Коля гордился своей молодостью. В морфлот тогда брали только самых лучших, самых крепких парней. Их деревня вообще была военно-морской, мало кто из парней служил в других войсках. Крепкие, невысокие, светловолосые — их, как лучших боровичков в грибную пору, забирала Родина на пять, а то и на семь годков под свое крыло, берегла под сердцем, как самых надежных и родных.

Зимними скучными вечерами, когда Валя смотрела по телевизору бразильские фильмы, которые Коля не понимал, он прятался от ее слез и причитаний на печку, где зажигал тусклую лампочку, открывал заветный чемоданчик и начинал снова разглядывать свою короткую настоящую жизнь. И вот уже всех десятков лет — как не бывало, а Коля снова оказывался на корабле, болтал с Афоней Сташенко, с Тимкой Петровым, ругался с Саней Зайнуллиным, а потом мирился. Афоня худой, не в коня корм, а Тимка — вон какой маленький, меньше всех. Это потом он подрос, заматерел. Афоня отъелся… Перебирая фотографии, Коля снова и снова переживал одни и те же пять лет.

Но была у него небольшая кучка фотографий, аккуратно завернутых в пожелтевшую газету и перевязанных старой резинкой. Коля не смотрел эти фотки, чтобы не травить душу, и Вале не давал смотреть. Там был один член их команды, который потом погиб… Так глупо погиб…

— Коль, а Коль. Маня-то придет ли? — спросила жена.

Маня всегда приходила на праздник со своим Ваней. Пока они с мужиками отмечали День Военно-Морского Флота на лавочке возле дома, Маня чаевничала с Валей. А потом они начинали петь частушки под Колину гармонь.

— Придет, куда она денется, — пообещал Коля.

— Вот и хорошо, — вздохнула жена.

Мане было уже к семидесяти, она была постарше своего Вани на четыре года. Может, и не пойдет уже — не то здоровье — семь километров из соседней деревни.

Коля крякнул с досадой на годы и пошел в горницу, где на стене вместо ковра висел Морской Андреевский флаг. Он осторожно отцепил булавки, которыми флаг был пришпилен к пухлому слою обоев, покрывавшему круглые бревна избы, и торжественно понес флаг на руках на улицу. Там рядом с домом целый год ожидал этого часа железный флагшток, сиротливо раскачиваясь под ветрами. Каждую грозу, укрывая голову подушками, Валя завывала, боясь удара молний. При этом она утверждала, что все тучи, как пчелы на медведя, летят на эту железяку — и потому гром гремит так страшно громко, что молния бьет в их дом.

— Какая глупость! — пожимал плечами Коля. — Будто тучам в небе места нет! Летают они, Валя, где хотят, а молния бьет всегда в железо. Это правда. Хорошо, что не в дом. Если бы в дом, Валя, то был бы пожар.

Валя, боясь грозы, наваливала на себя груду подушек и завывала, а Коля, поправляя ее покрывала, успокаивал:

— Земле-то ить тоже крутиться надо. Ты вот не поешь когда — шустро крутишься? А? Не шустро. Потому как сил нету. Вот и ей поесть надо. Чего выть? Счас она зарядом-то заправится и пойдет кружить до следующего лета. Годовое дело, Валя! А ты боишься.

За многие годы совместной жизни Коля привык к однообразию. Он знал все слова и все поступки жены, и потому жизнь в своем простом, привычном укладе не раздражала и не мучила его.

— Знаешь, как-то Тимка попросил нас укоротить ему шинель. Выдали нам новые шинели, а Тимка росточком маленький, прям малышок. Как его в Морфлот взяли — не понимаю.

— Да рассказывал ты мне сто раз! — сходу сердилась Валя.

— Ага, — не обращая внимания на ее замечание, продолжал Коля. — Шинель-то ему вышла аж до пят! Нашел он ножни и говорит Сашке Вострякову, мол, обрежь…

— Да слышала я! Ну и нагнулся, ну и отметил, ну и получил себе куртку. Ну?

Коля медленно гладил рукой затылок, счастливо улыбался, глядя куда-то сквозь потолок на далекий свой корабль «Отчетливый», где в кубрике матросы-пацаны потешаются друг над другом.

— Нагнулся он и говорит: «Во, во, — показывает рукой под колено, — досюда чтоб было». Сделали зарубку. Ладно. Ага. Сашка-то понял, в чем дело…

— Думаешь, понял?

— А как же! Понял, паразит… Ножнями взял и отрезал… Казенное имущество…

— Ай, паразит, — не выдерживала в сотый раз на этом месте Валя.

— Ага. А когда шинель-то примерили, так она как куртка ему… Тимке-то. Понимаешь? Он нагнулся, понимаешь? Надо было не нагибаться!

— Ну, неуж не понимаю! — возмущалась Валя.

Коля крепко жмурился и, раскачивая головой, собирался громко захохотать.

Валя не выдерживала и в сто первый раз улыбалась, искренне жалея и дурачину Тимоху, которому потом вписали три наряда вне очереди за порчу государственного обмундирования, и всех остальных, которых уже и в живых-то не было…

— Теперь про командира будешь рассказывать, про то, как ты его спас?

— Да, спас… Смыло бы волной… А вот так совпало: он уже за бортом, одной рукой держался… Как будто Бог меня послал — пошел я на палубу…

— Не буду слушать! — категорически протестовала Валя. — Страшно. У меня потом голова кружится и шатает. Нет, не буду. Про медведя расскажи.

Колин настрой тут же пропадал. Про медведя он рассказывать не любил.

— Ладно, пойду косить, — отмахивался он от жены. — В другой раз расскажу. Тебе не все положено знать. Не бабье дело — морская наука.

Коля бережно расправил флаг, проверил петельки и стал аккуратно прицеплять флаг к веревке. Все приготовив к торжественному подъему, он пошел в дом за гармонью.

Гармонь украшала избу и занимала почетное место наверху серванта, подавляя своим коричневым блеском весь нехитрый Валин хрусталь.

По молодости, после удачных свадеб, на которых Коля был первым гостем-гармонистом, гармонь иной раз просыпалась под утро вместе с незадачливым хозяином вовсе не на своем месте, не на серванте, а в дальнем углу комнаты на ножной швейной машинке. Порой она и вовсе была прикрыта старым фланелевым халатом, как виновница разгула хозяина. Несколько дней, пока налаживались отношения в доме, а Коля потихоньку приходил в себя, она смиренно стояла там, и никто не подходил к ней. Халат на это время не снимался, чтобы инструмент не лез Вале на глаза и не слушал лишних оскорблений и угроз в свой адрес. Потом, когда обиды затихали, а Коля полностью успевал загладить свою вину, гармонь торжественно водружалась на свой трон, который на это тревожное время чинно занимал ее главный соперник — блестящий электрический самовар, подаренный Вале колхозом в день ухода на пенсию. Самовар съезжал в угол на швейную машинку, и все становилось на свои места до следующей веселой и разгульной свадьбы.

— Ты как, получше? — спросил Коля жену.

— У-у, — кивнула Валя.

— А то, может, поприсутствуешь… При подъеме флага?

— Не бабье дело, — сказала Валя.

— А то ведь, что-то Ваня с Маней не идут. Кто поднимать будет?

— Не бабье дело…

Ваня с Маней и в самом деле очень запаздывали. Время приближалось к обеду, а флаг был не поднят.

Коля вынес гармонь, аккуратно примостил ее на бочок на лавку и присел рядом.

Неподнятый флаг колыхался на ветру, как расклешенное девичье платьице на причале. Поднять флаг самому — не проблема, но тогда некому будет играть музыку. Коля поднялся, нерешительно подергал веревку и снова присел на лавку. Уже лет тридцать в День Военно-Морского Флота флаг поднимался под музыку. Раньше на праздник к нему собиралось много мужиков — и своих, и с соседних деревень. С годами гостей становилось все меньше, а теперь вот и вовсе никого нет. И Ваня подвел, наверное, заболел. Коля посидел еще немного, потирая ладонью нахмуренный лоб, потом решительно встал и направился в сторону пляжа.

А почему бы и нет? Ну неужели, на самом деле, бабе поднимать флаг? Тем более, что приболевшая она, еще и слова не те говорить начнет, в серьезный момент, как всегда, расхихикается, испортит всю церемонию. Всяко в такой солнечный день кто-нибудь на пляже загорает, может, и найдется какой достойный, подходящий мужик. Может, обрадуется даже такому счастливому случаю — поднять флаг…

Коля высмотрел с пригорка на противоположном берегу парочку в купальниках и пошел к ним. Торопливо перешел речку вброд, намочив парадный костюм, и виновато подошел к молодым людям.

Девушка и парень лежали на цветном покрывале, нацепив на глаза солнцезащитные очки, и были похожи на инопланетян.

— Кхе, — тихо, чтобы не напугать, предупредил Коля.

Парень повернул к нему черные окуляры и замер в ожидании.

— Я извиняюсь, конечно, — сказал Коля, — но вы случайно не военный?

— Что такое? — возмутилась девушка и согнула ноги в коленках.

— Нет, — сказал парень.

— А в армии, часом, не служили?

Коля присел на корточки, не сводя глаз с черных очков.

— Нет, и не собираюсь. А что?

Коля задумчиво вздохнул:

— Да мне тут… Это… Флаг бы надо поднять.

Честное признание неожиданно не понравилось и ему самому. Стало как-то неловко, будто он поделился с посторонними глупой идеей.

— Да ладно, чего там, — поспешно добавил он.

— Какой флаг?

Парень приподнялся на локте.

— Андреевский…

— Зачем?

Парень приподнял очки и строго глянул на старика.

— Так ведь как зачем… Праздник сегодня. День Военно-Морского Флота, — доложил он парню, досадуя на себя за покладистость.

— Какого флота? — удивился вдруг парень. — Дед! Очумел? Флот твой весь уплыл. Который куда… Флот уплыл, а праздник остался, да, Ветта?

Парень радостно расхохотался своей шутке. Коля зачем-то кисло улыбнулся ему в ответ. Девушка недовольно перевернулась на другой бок.

— Ладно, я пойду, — сказал Коля и поднялся, громко хрустнув коленками.

— Вот гад, — бубнил он то ли на себя, то ли на парня, переходя речку вброд. — Зря только штаны намочил.

Парадный костюм его был мокрым, и идти в таком виде в деревню не хотелось. Да и моряков там не осталось — так, одни только безыдейные старички.

Коля стал перебирать, кого можно было бы пригласить, но всякий раз приговор был один. Он шептал торжественно, как судья: «Недостоин», — и тяжело вздыхал.

Получалось так, что флаг придется поднимать Вале. И хотя он всю жизнь упрекал ее в том, что она баба, а бабе на корабле места не должно быть, но положение сегодня становилось безвыходным.

— Отдраить иллюминаторы! — скомандовал он, отвешивая ситцевые шторы на окнах. — Достать из трюма провиант! Подъем!

Валя недоуменно замигала слезящимися от температуры глазами.

— Все на палубу! Форма одежды — парадная.

— Чего ты?

— Вставай. Сегодня тебе будет доверено поднять флаг.

— Дожилась…

— Может, конечно, и недостойна ты, но больше некому. И потом: раз уж баба на корабле живет, то она и не баба, а моряк. Подъем.

Валя растерялась.

— Не положено мне…

— Ладно, — махнул рукой Коля. — Ты хотя бы политически грамотная. Я столько лет вел с тобой разъяснительную работу. А то ведь другие… Ладно, вставай.

Валя засуетилась, с трудом поднялась с постели. Хворь как рукой сняло.

— Тогда мне костюм надо надеть? С пиджаком…

— Давай.

Валя слабо пошатнулась, открывая шкаф.

— Ты это… — замялся Коля, — не серчай, что ты хворая такая… Пройдет.

— Ага, — кивнула Валя. — Я сейчас, я скоро. Не расстраивайся, что я баба, Коль. У вас ведь медведь на корабле жил? Жил! А что я, хуже медведя, что ли?

— Медведь флаг не поднимал, — строго поправил ее Коля и пошел на улицу.

Мишу зарубили топором мужики на причале. Их ручного, доброго друга, который без спросу побежал за угощением к народу. Опять же — к бабам, которые полоскали белье на мостках. И как они не уследили? Как прозевали своего Мишу?

— Готова?

Валя стояла перед ним в сером костюме, в выходных черных туфлях на толстых каблуках, строгая и немного виноватая.

— Готова. А Вани нет? Может, еще придет…

— Нет.

Коля взял в руки гармонь, надел на плечи ремешок и тоскливо глянув по сторонам, гаркнул:

— Приготовиться к подъему флага Русского Флота!

Валя побледнела и сжала губы.

— Флаг Русского Флота поднять!

Он развернул меха, дал первый яркий аккорд. Валя дрожащими руками стала тянуть веревочку.

— Медленно тяни, плавно! — торопливым шепотом подсказал он. — Господи Ты Боже Ты мой! Потихоньку, не дергай!

И заиграл.

Неожиданные для летнего дня звонкие звуки «Варяга» всколыхнули тишину, и она вздрогнула, испугав и поле, и лес, и небо. Казалось, качнулись и затрепетали деревья, пошатнулся дом, зашелестела трава.

«Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает…» — запел Коля.

Раньше он никогда не пел. Только играл. Голос его был хриплым и напряженным, готовый в любую секунду сорваться и утонуть в музыке, как старая, ржавая баржа в бесконечном океане.

«Врагу не сдается наш гордый “Варяг”. Пощады никто не желает».

Петь ему было трудно. Голос клокотал и задыхался, боролся с тишиной из последних сил, будто уже тонул в ледяной безразличной воде. Не все слова песни были слышны, некоторые проглатывала жадная, ледяная пучина. Коля захлебывался песней, она душила его, охватив горло жаркими, беспощадными строками. В какой-то момент он замолчал вовсе, но потом снова запел песню сначала, упорно не сдаваясь, проговаривая по слогам каждое тяжелое, как камень, слово.

Из его потускневших от напряженной неравной борьбы глаз потекли слезы. Они растекались и прятались в глубоких морщинах его торжественного, светлого лица.

А флаг медленно поднимался все выше и выше над домом. И казалось, что не будет конца Колиной песне и движению этому не будет предела. И где-то высоко-высоко над облаками тонкий, трепетный лоскут вдруг замашет крыльями и полетит над землей как живая, славная птица.

ДВА БАРАНА И ТЕЩА В МЕХАХ

Машина неслась вперед быстрее, чем придорожные столбы и деревья мчались назад. Игорек спешил. На спальнике лежали капризные, быстро увядающие розы. Игорек купил их возле городского вокзала — нынче захотелось ему обрадовать тещу в день ее рождения.

Пока на нефтебазе цистерна КАМАЗа заполнялась бензином, Игорек скучал, бродил возле машины и думал, что бы такое сделать в жизни хорошее, чтобы было веселее жить? Думал-думал и надумал купить розы. Как представил, что вечером соберутся они у стола, а теща произнесет ежегодное: «В жизни никто мне розы не дарил, все только георгины да астры», так и решил купить розы. Вот приедет домой, в баньку сходит, за стол сядет, рядом — супруга Даша, сынок Витек, деверь Сашка. Теща нарядная — по центру. И только она заведет: «В жизни мне никто розы не дари-и-ил», а он тут как тут, скок из-за стола и — на веранду, а оттуда — с розами! На, мол, теща, получай! Интересно, на что теперь ты будешь жаловаться, чем будешь недовольна?

Игорек заулыбался и нажал на газ. Тяжело груженная машина грозно завиляла задом. Дорога была пуста, впереди виднелся подъем, и потому Игорек сбавлять скорость не стал. Он не въехал, а влетел на пригорок, и в ту же секунду сердце его оборвалось: под горкой дорогу запрудило большое, пестрое стадо. Черные и рыжие коровы, как крупные горошины в мелких зернышках разномастных овечек медленно катились по его пути.

Игорек резко нажал на тормоза. Машину бросило сначала вправо, потом влево. Тяжелый хвост — полунаполненная бочка с бензином — грозно заколыхался на спуске, и Игорек понял, что сейчас перевернется. Если бензин потечет, то все взлетит на воздух — и КАМАЗ, и коровы, и овцы… Игорек перестал тормозить и изо всей силы засигналил. Стараясь выровнять вышедшую из-под контроля машину, он в одно мгновенье вспомнил всех, по чьей милости и немилости бочка была наполнена бензином лишь наполовину. Колыхающаяся жидкость качала КАМАЗ из стороны в сторону.

Вытаращив глаза на быстро приближающихся коров и овец, вторя визгливому сигналу машины диким, прерывистым воплем, Игорек ворвался в живое, напуганное, разбегающееся в разные стороны стадо и пронесся по нему, замечая, как мелькают тени животных, и чувствуя, как гулко стукнуло в дно бочки, как подпрыгнули колеса и от этого скачка чуть приуспокоился разыгравшийся в бочке бензин. Игорек продолжал притормаживать. Разогнавшийся КАМАЗ долго, плавно останавливался и, в конце концов, виновато склонив голову-кабину, глупо раскорячился на обочине дороги вдоль заброшенного крайнего дома небольшой деревни.

Игорек оторопело посмотрел в зеркало. Казалось, стадо в нем брело как ни в чем не бывало, лишь впереди коров бежали к колодцу и махали руками две женщины. Позади них, прихрамывая, спешил дедок с палочкой. Игорек нахмурил брови, открыл дверь и понуро вылез из кабины на суд людской.

Теще два раза повторять было не нужно.

— Еще, может, пять тысяч заплатить или десять? — возмущенно всплеснула она руками. — Сказали бы спасибо, что коров не передавил!

— Да ну тебя, теща, — вздохнул расстроенный Игорек.

— Ты Дашке-то не говори, — предупредила теща. — С ума ведь сойти — три тыщи!

Она нервно развязала передник и, не сняв его через голову, принялась мыть руки.

— Собирайся сейчас же, поехали, — скомандовала она. — Тут ждать нечего, из-за двух баранов не хватало с работы полететь.

Игорек молча вышел из кухни, отнес вялые, опустившие головки розы в баню, уложил их там в корыто и налил два ведра воды.

— Вот тебе и день рождения. У людей праздник, гости розы приносят, — бубнила теща, тщетно пытаясь влезть в КАМАЗ. — Чего уселся, как барин, иди подсади.

Игорек послушно вылез из-за руля и, обойдя кабину, увидел, что теща быстрым шагом возвращается домой.

— Куда ты? — крикнул Игорек.

Теща сердито махнула рукой и скрылась за забором. Через несколько минут она появилась снова, гордо поправляя на груди роскошный пристяжной воротник, справленный ею прошлой зимой к зимнему и осеннему пальто, и важно прошествовала мимо.

— Ты б еще шапку надела. Август все же, холодает… — улыбнулся Игорек.

Теща, ни слова не говоря, подошла к машине и, задрав ногу, скомандовала:

— Толкай!

Игорек подошел, уперся руками в крепкие тещины бока и изо всей силы пихнул ее вверх. Теща нырнула в жаркую железную кабину, дрыгнув полной ногой в большой черной туфле на высоком каблуке с медной пряжкой на боку. Игорек еле успел увернуться от грозного каблука и, вздохнув, пошел заводить машину.

— Сейчас, зятек, мы им покажем, где раки зимуют, а где караси, — грозилась она, плавно покачиваясь на пружинах сиденья, отчего ворсинки меха на воротнике шелковисто колыхались и лоснились.

— Ты лису-то сними, — посоветовал ей Игорек, видя, как вспотело и покраснело сердитое тещино лицо.

— Пар костей не ломит, — ответила теща и открыла окно. — Не хватало еще перемазать мои меха о твою солярку.

— Незачем ты их и надела, — обиделся Игорек за солярку.

— Мне лучше знать, — отрезала теща и замолчала на всю дорогу.

Дом был большой, добротный, один из самых видных в деревне. Две свежеснятые шкуры лежали в тазах в углу двора. Дверь на веранду была открыта.

— Вы-то дюжи, да и мы не хуже, — недовольно сказала теща и цыкнула на старого, брехливого пса.

Из дверей показались хозяин с хозяйкой. Они сдержанно поздоровались, узнав Игорька, и спустились по ступенькам к непрошенным гостям.

— Что вам надо от моего зятя? — вместо приветствия возмутилась теща, будто разговор шел давно и трудно.

Хозяин с хозяйкой удивленно переглянулись.

— Он двух наших баранов раздавил, — сказал хозяин и кивнул в сторону лавки, где лежали две окровавленные тушки.

— Эти, что ли, бараны? — презрительно скривила губы теща.

— Эти, — кивнул хозяин.

— Так это не бараны! — воскликнула теща. — Это ж коты!

— Годовалые, — неуверенно не согласилась хозяйка.

— Годовалые коты, — подтвердила теща и запахнула на груди перекосившийся лисий воротник.

— Вы что думаете, что мой зять — тоже баран? Что он за ваших котов три тыщи отдавать вам будет? — бушевала она, раскрасневшись, тяжело дыша от волнения и все глубже кутаясь в повлажневшие от пота меха. — У нас вся родня в милиции работает, и в судах, и в прокуратуре! Мы на вас управу найдем!

— Да ладно тебе, — растерянно проронил Игорек. — Чего орать…

— Чего?! — взвилась теща. — А того, что ихние бараны вместо того, чтобы траву щипать, по дороге разгуливают парами, мешают добрым людям ездить на машине.

Хозяин высокомерно ухмыльнулся, мол, давай-давай, и пошел в дом.

— Да это соседи сказали, что три тыщи, — робко перебила тещу хозяйка.

— Соседи? — закричала теща в голос. — Совести у ваших соседей нету! Эти бараны аварийную ситуацию устроили, чуть машину не сбили с пути! А если б он с бочкой да с бензином в кювет перевернулся! А если б взорвался? Вся бы деревня сгорела!

Теща замахала руками, представив страшную картину, и неловко перекрестилась. Воротник съехал на левое плечо и плавно, как рыжая змея, соскользнул на землю. Теща подхватила его с земли и, крепко зажав в кулак, пригрозила кому-то лоснящейся лисой.

— Я вам всем покажу, как баранов на дороге пасти. Моему зятю надо премию дать! Он всю деревню от огня спас, а вы с него — три тыщи? За своих облезлых котов? Где ему их взять? На моей шее все сидят, зарплату по три месяца задерживают…

— Так, хорош! — гаркнул Игорек, и теща умолкла на полуслове. — Три так три. Привезу на той неделе, — сказал он хозяйке и пошел к машине.

— Щас! — неуверенно не согласилась теща. — Восемь вези. А мы все не пивши, не евши сидеть будем, помирать.

— Да не волнуйтесь вы так, — сказала хозяйка. — Мы ничего от вас не требуем. Раз уж такое дело, поезжайте домой.

Теща вытерла воротником потное лицо и трясущимися руками стала надевать его на плечи. Воротник зацепился за шпильку в волосах и упорно не хотел слезать с головы на шею, отчего тещино лицо в обрамлении меховой шапочки стало растерянным и несчастным.

— Не требуют, — недоверчиво сказала она. — Бараны правила дорожного движения нарушают, а зятю моему платить…

Она раздраженно дернула воротник и скривилась от боли.

Игорек скрылся в кабине, завел машину и стал сигналить. Теща суетливо отцепила воротник от шпильки и, сунув его под мышку, оглянулась на машину и сказала:

— Две хватит?

Хозяйка затеребила руками передник. Теща остро глянула на нее и бросила:

— Две с половиной.

Хозяйка покосилась на тушки баранов, над которыми жужжали жирные августовские мухи, и вздохнула:

— Не надо.

— Мясо-то гоже для себя или собакам? — отрывисто осведомилась теща.

— Гоже, — кивнула хозяйка. — Сразу прирезали.

Она горько улыбнулась и махнула рукой:

— Едьте с Богом. Мы их в сентябре все равно собирались резать. Месяц раньше, месяц позже…

— На работу писать будете?

— Не будем. Мы и фамилию-то вашу не знаем.

— Фамилию в милиции по номеру машины быстро узнают, — сказала теща и, поправив шпильки, поспешно добавила:

— Незачем и узнавать. Благодарствуйте. А мы поехали.

Она развернулась и уверенным шагом пошла к машине. Хозяйка молча кивнула ее спине.

Весь обратный путь Игорек не проронил ни слова. Он сурово, резко переключал скорости и, сжав зубы, сопел, отчего теща отчаянно комкала в руках затрепанный, потерявший вид воротник.

— Хоть бы чего сказал… — проворчала она недовольно.

В ответ Игорек еще громче засопел, и больше ворчать она не решилась.

Вечером за праздничным столом он протянул ей ожившие, распустившиеся, благоухающие розы и натянуто поздравил с днем рождения.

— Розы… — ахнула теща и приняла букет в пухлые руки, как младенца. Уткнулась лицом в упругие лепестки: — Розы…

Она глянула на всех с восторгом, лицо засветилось радостной, мечтательной улыбкой, которая не исчезала до самого конца праздника.

Утром, когда Игорек проснулся и вышел на кухню попить воды, теща в новом платье, с накрашенными губами сидела за столом и бережно прикасалась указательным пальцем к лепесткам подаренных роз.

— Не спится? — спросил Игорек вместо «доброе утро». — Куда собралась, если не секрет?

— Заводи, зятек, машину, — не отрывая ласковых глаз от цветов, миролюбиво сказала она.

— Не повезу я тебя никуда, — отрезал Игорек. — Мне на работу надо. У меня не личная машина.

— Ну, ладно, — неожиданно легко согласилась теща. — Меня не вези, а его отвези.

— Кого? — спросил Игорек, намыливая лицо.

— Поросенка нашего, — вздохнула теща. — Третьего, маленького самого.

— Куда это?

— Людям! — повысила голос теща и неожиданно звонко хлопнула ладонью по столу.

Игорек вздрогнул и выпучил глаза. Мыло быстро въелось в слизистую оболочку, и Игорек с отчаяньем загремел умывальником, с силой растирая засаднившие глаза и монотонно тихо подвывая.

— Носишься как шальной по дорогам на своей колдобобине, сшибаешь баранов, а люди страдают, — затараторила теща. — Сколько раз было говорено: сбавь скорость, сбавь скорость! Нет! Прет, как танк! Будто он один на всей дороге!

— У-у-у, — выл Игорек досадливо. Он схватил вафельное полотенце и с остервенением стал растирать щеки. — У-у-у, чтоб тебя!

— Не меня чтоб, а тебя! — отпарировала теща. — Заводи, сказала, машину! Поехали. А то без меня и поросенка нашего загубишь. Всю животину в округе извел, душегуб, — добавила она и пошла из дома, громко стуча широкими каблуками черных больших туфель с медными пряжками на боку.

— Меха свои не забудь надеть, — съязвил ей вдогонку Игорек и облегченно вздохнул. Дашка пропажи не обнаружит, она в хлев не ходит. А ему теперь главное при посадке не получить каблуком по лбу.

БРЫСЬ!

Лариса занавесила штору на кухне, чтобы не видеть тусклое, бездонное небо и разлитый под этим невнятным варевом дрожащий огнями кисель густого города. Восемнадцатый этаж — почти космос, а неба она за все три года жизни в космосе так и ни разу не разглядела. Непроглядное и отстраненное было здесь небо. На старой квартире, окнами упиравшейся в помойку и стоянку машин, можно было хотя бы помечтать.

Тусклое небо печально смотрело на необустроенную кухню новой квартиры, и Ларисе было как-то неловко за недоклеенные обои, невымытую посуду и ненужные многочисленные плошки и поварешки. Но клеить не хотелось, тарелки падали из рук, руки опускались. С закрытыми шторами было как-то спокойнее, будто бы за ними — прежняя помойка, машины… Лариса пережила много переездов, но этот как-то особенно трудно.

Запел телефон. Занудно, пасмурно, классически, как в Мариинском театре.

— Бабуль! Это я!

Серебристый, звонкий колокольчик Санькиного голоска мгновенно разбудил дремавшую совесть.

— Да, солнышко мое! Как вы там? — обрадовалась Лариса. У нее тут же мелькнула мысль развести клей и доклеить все-таки уголок над окном.

— Бабуль, дед наш пропал. Не могу найти.

— Как это… пропал? — оторопела Лариса.

Первоклассник Санька засопел и, видно, собрался плакать.

— Сынок!

— Весь день нет, — вытолкнул Санька через ком в горле и все же не заплакал.

— А где он?

— Кто ж знает? Пьет где-нибудь…

— Как это… пьет?

Санька сокрушенно вздохнул:

— Ладно, бабуль, мне надо печку топить, а то в избе холодно. Как ее топить-то?

— А?! Печку?! В избе?

Лариса схватилась за грудь. Она отправила внука с мужем на каникулы в деревню не затем, чтобы ребенок топил печку.

— Не тронь печку! Спички не зажигай! Спалишь дом! И деревню!

— Да, конечно, замерзать буду, — грубым баском по-мужицки протянул Санька и бросил трубку.

Лариса медленно, как во сне, взяла кусок обоев, размотала его вдоль комнаты и стала вырезать из середины большие куски. Не размеряя, не подгоняя рисунок, мазала рукой подсохшим, с комочками, клеем и лепила на стену, вытирая руки о дорогой, пушистый, махровый халат, и все думала, где же это лежат старые полотенца, в шкафчике возле печки, которая топится и дышит жаром, раскаляя докрасна пустые чугуны…

Не вытерпела, позвонила. Санек сонным голосом пожаловался:

— Что-то опять холодно в избе.

— А ты печку топил?

— Топил.

— А где дед?

— Пришел… Ну, принесли его.

— Вот как… — тихо прошептала Лариса.

— Чего, бабуль?

— Да так, да-да, это бывает такое. Буди его, дай ему трубку, сынок.

— Он не возьмет, очень крепко спит. Я, бабуль, буду снова сейчас топить, а то он замерзнет. Мокрый весь чего-то.

— Может, упал. Может, в лужу…

— Наверное. Бабуль, я есть хочу.

— В холодильнике еда.

— Нет там ничего.

— Я же вам все положила. Там и колбаса, и сыр… Ты внимательно посмотри.

— Да я искал. Ничего после гостей не осталось. Схожу к бабе Тане.

— Не ходи! — отрезала Лариса. — И двери закрой, чтобы никто к вам не пришел! И не выпускай деда на улицу! Я утром приеду!

Эта Таня если разнюхает, что Лева запил, мигом все ящики проверит. Поесть, конечно, принесет, но везде нос свой пуговку сунет и черным глазом внутри шкафов поведет. Ох, нехорош ее черный, завистливый глаз!

Лариса поежилась. Небось, Танятка его и напоила. Одинокая, сухобокая бабенка отравляла своим существованием весь праздник Ларисиной жизни в деревне. Идет мимо дома и давит на душу — мол, вот, хожу туда-сюда. У вас-то все хорошо, а я тоже так хочу. А по вечерам разожжет во дворе костер Лева, сядут они втроем вокруг, а Танятка уже из темноты от забора: «Здрасьте! Думаю, что за огонь горит, не траву ли запалили? Дай посмотрю!»

— Не траву ли запалили, во саду ли в огороде, — язвительно шипела Лариса, но виду не подавала.

Лева, старый отставной черт, разбалованный Советской Армией еще с молодости, гарцевал на окривевших ногах в сторону калитки: «Заходи-проходи, соседушка дорогая! Чайку попей с нами у костра!»

Оба потом как ехидны подкалывали и подкусывали друг друга и натянуто ржали, пугая притихшего Саньку и мучая молчаливую Ларису и всю вечернюю тишь в деревне. Они старательно изображали радостную жизнь, стремиться к которой их научили в детстве и юности. Танятка — бывший парторг совхоза, а Левка — тут и говорить нечего — древняя кавалер-кавалеристская кляча, ни разу не сидевшая в седле. Все тайны Родины он сберег, никому не выдал, дождался пенсии. После этого Родину все-таки сдал кому-то. Теперь периодически спохватывается, раскаивается и по этому поводу уходит в запой.

— Я тебе устрою, Мальчиш-Кибальчиш, пакость такая, ребенка заморозил, — шипела Лариса, лихорадочно сбрасывая вещи в большую сумку. — Ты там останешься навеки строить коммунизм в отдельно взятой деревне.

Вещи пришлось все-таки вытряхнуть на диван, так как там оказались невесть откуда появившиеся босоножки, клей «Момент» и два тома словаря В.И. Даля.

Лариса потерла лоб, сосредоточилась, постаралась забыть на время о муже и помнить только о голодном, замерзающем внуке, который так мечтал провести первые зимние каникулы в занесенной снегом деревне. Как в любимом мультике про Простоквашино.

И вот бабушка Лариса, эта артистка-певица, едет к ним после концерта почти что на лыжах, потому что до деревни автобус не ходит, а Лева и его машина теперь неизвестно в каком состоянии.

— Чудный дедок! — восхищалась Лариса, волоча с собой на работу тяжелую, пухлую сумку. — Я тебе покажу, отставной кривоногий черт!

* * *

Коты посели по острому краю высокого, грязного сугроба. Равнодушно взирая, они требовательно выжидали какой-нибудь кормежки. Хоть и наглющие, но все же свои коты, деревенские. Лариса поставила сумку на снег, стала перебирать свертки. Где-то она оставляла в поезде остатки еды. Коты в деревне были осторожными, недоверчивыми, видимо, их много били, потому что они воровали. Как сидели по кромке сугроба, так и остались сидеть, ни один ухом не повел, не шелохнулся, когда Лариса вытряхнула из пакета на дорогу остатки хлеба, колбасы, печенье.

— Ну и наглые! — укорила котов Лариса, проходя мимо неподвижного строя будто мимо трибуны Мавзолея, даже головой покачала, так сурово и враждебно щурились на нее штук восемь Барсиков и Васек. Изредка то один, то другой встревожено встряхивали то правым, то левым ушком. Уши были большими, как лопухи: такая порода у котов в их деревне ушастая.

— Идите тогда к своим Буренкам, пейте молоко, лентяи. Мышей идите ловите, что посели тут? Уже колбасу не хотите, вот до чего дошло.

Лариса долго отчитывала котов, но они ей не отвечали.

— А с кем ты тут разговариваешь, Лара?

Лариса вздрогнула. Будто из-под земли рядом с ней возникла заснеженная маленькая Танятка.

— Таня, как ты меня напугала! Ой, даже сердце зашлось! Я котов ругаю. Гляньте-ка, посели, что министры в думе, важные, колбасы не хотят.

Коты даже не шелохнулись. Один только, самый худой и облезлый, неохотно развернулся и побрел по скользкому насту в сторону леса, изредка брезгливо встряхивая на ходу правой передней лапкой, будто вляпывался то и дело в нечто нечистое.

— А у нас-то! У нас-то! — воскликнула Танятка. — Ты чего приехала-то, Лара? Лева вызвал? Такая беда, ай-ай, такая беда!

— Какая беда? — оторопела Лариса, вмиг забыв о котах.

— Ай не знаешь?

— Нет… Пьют?

— Пьют… Пьют-то — это уж и не беда, пусть бы пили. Я тебе все покажу, своими глазами увидишь, пошли.

Танятка решительно направилась к деревне.

— Что случилось, Таня? — воскликнула Лариса. — Все хоть живы?

— Живы, — махнула рукой Танятка, — Пойдем, пойдем, увидишь.

У Ларисы отлегло от сердца. Живы, а остальное — известное дело, какая-нибудь глупость для развлечения деревни.

Январь был теплый, ветреный: то легкий морозец, то оттепель. Все поля искрились и сверкали на солнце, как будто были покрыты парчой.

— Лед-то тонкий, понимаешь? Погода видишь, какая? Снегом замело все, и не видать пруда, — размахивала руками Танятка, рассуждая сама с собой. Она любила поговорить, а жила одна, потому привыкла к молчаливым слушателям: деревьям, снегу, небу, солнцу…

— Мы думали, что летающая тарелка прилетела. Так бы и думали. Если бы не музыка. С чего бы это у инопланетян будет Пугачева петь? Слышь, Лара? А?

Она оглянулась, вспомнив, что слушатель все же идет позади.

— Иду! — прибавила шагу Лариса. — Иду, Таня!

— Вся деревня испугалась. Уж я и пироги затворила, инопланетян встречать. Шутка юмора, конечно.

— Да, — соглашалась со всем Лариса. — Главное, что все живы. Померещилось, видно, кому-то.

— Да какое там померещилось!

Танятка даже остановилась.

— Мы что, всей деревней чокнулись, хочешь сказать? Или, может, еще и белую горячку получили? Так, что ли? — возмутилась она, по-честному вытаращив глаза.

— Это твой Лев тарелку организовал! Инопланетный корабль этот в пруду и сейчас, может, мигает. А сам-то, командир, выплыл! Всех баб в деревне взбаламутил, гляди, будет ему когда-то, ой будет!

— Да? — удивилась Лариса, не понимая, чему именно следует удивляться.

— Да, дорогуша, да! Не знаю, как вы теперь уезжать будете. Все бабы плохо настроены, заодно и против тебя, раз ты евонная жена.

— А я при чем? Что произошло-то, я совсем не понимаю ничего!

Лариса остановилась, остановкой своей требуя от Танятки объяснений.

— Он же Павлика и Степу чуть не утопил! Последние, считай, дельные мужики в деревне, остальные-то — ошапурки одни. Степа и вовсе телефон намочил, спортил. Ему хоть никто и не звонит по тому телефону, но все равно! Ведь он-то все равно по нему разговаривает. Ходит по деревне и разговаривает. Да так умно, будто начальник большой.

— Так, все, подожди!

Лариса поставила сумки на землю, поправила шарф и официально спросила:

— Они что, втроем в космос летали?

— Зачем им в космос? — оторопела Танятка. — Да и на чем? Ракеты-то нет. Они на вашей машине в пруд заехали, не рассчитали маленько траекторию, машина и утопла посередине пруда.

— На нашей? — растерянно переспросила Лариса.

— А ни у кого больше машины нет. У Павлика только трактор, но Зоя сразу из мотора какую-то гайку вытащила, как только Лева приехал. И вот ведь знает, что вытащить, чтоб не завелся! И вот ведь не признается, до смертного боя молчит.

— И что теперь машина? — осмелилась спросить Лариса.

— Что ей стало? Она ж импортная, иномарка, крепкая. Как под воду-то ушла, так весь вечер мигала, никак не успокоиться было. И хорошо, что такая крепкая система у ней, хорошо, что музыка громко пела, а то так бы и думали все, что НЛО, так и не подошли бы, утонули бы мужики, насмерть бы все утонули, кабы не песни.

Лариса кротко вздохнула, подняла с земли сумки и быстро пошла вперед. Все остальное можно было уже не слушать.

Она ясно представила, как их новенький автомобиль, серебристая ласточка, за которую еще два года нужно платить кредит, гремя на всю катушку слезливой зековской лирикой, летит по пригоркам, наполненная доверху счастливыми, пьяными, красномордыми пассажирами. Великодушный коренник-возница Лева любил катать дружков детства, у которых кроме велосипедов да старых дедовых телег транспорта во дворе не стояло. Конечно, кроме Павликова трактора.

— Гляди, гляди, Лара, она еще мигает! Одним глазом! Во, крепкая! Во враги России какие научились делать машины, двое суток мигает. Ай-ай-ай, что творится! Подводная лодка в деревне! И ведь ни хрена ей не делается от воды. Но, правда, уже не поет. Может, кассета кончилась…

Лариса пристально разглядывала чернеющий невдалеке контур пруда с омутом по центру. В нем пульсировала слабая желтая точка — какая-то последняя лампочка врагов России.

— Даже и стрельбы, наверное, не боится? А? Машина-то? — шепотом спросила Танятка. — На работе, небось, выдали, как сотруднику тайного органа? А?

— Ничего не боится, да, — согласилась Лариса. — И машина не боится, и орган.

— Во как! — воскликнула Танятка. — Во как люди в мире разом поумнели! За какие-то пять лет скакнули. Одни мы ошапурками остались. Как были темными, так и остались глупыми. Да что там — остались! Все дурней да дурней делаемся.

Она махнула рукой.

— Пойдем, Таня, — сказала Лариса.

— Это все от водки, — сказала Танятка. — И из-за мужиков. Мужики — они что? Мужики хотят баб и войны, больше ничего. А у них уж полвека одни только бабы, войны нет. Зажирели. Дорогая, поди, машина-то?

Лариса пожала плечами.

— Поди, и вся наша деревня ее не стоит?

Танятка уважительно повела рукой в сторону пруда.

— Не стоит, конечно, — ответила сама себе. — Вот мой дом дачники в 10 тысяч оценили. Ну, такие хитрованы стали дачники, Лара! Из Питера приехали, а сами Маньки-Бычихины внуки. Мы что, Маньку Бычиху не помним? Помним! Злая баба. За болотом деревня была Песчанка, помнишь? Там теперь и деревни нет, и дороги туда нет, мост паводком снесло, новый ставить некому. Они-то, может, хотели бы там, на родной печине, домик какой заиметь, душа завсегда домой рвется, а — страшно там, медведи ходят. Пасека раньше богатая была. Скажи ты, какая медвежья память длинная! Домов нет, людей нет, пасеки нет, а медведи ходят и ожидают: вдруг какой дурень вернется и снова пчел им заведет. Проверяют! Щас им! Пусть малину едят!

Танятка говорила, и говорила, и говорила, и про пасеку, и про ульи, и про пчеловодов, и про все сорта и качество меда, и про обманщиков, и как проверять химическим карандашом этот мед, которого в Песчанке лет двадцать уже нет, а Лариса думала свое. Так и дошли до деревни. Так вот одна в разговоре, другая — в молчании разошлись каждый к своей калитке.

* * *

В избе было жарко, как в бане. И сыро, и душно, и как-то очень опасно пахло пьянкой.

— Санек! — позвала с порога Лариса.

— Я за него! — раздался из-за перегородки развязный бас.

Мимоходом заглянув за печку и обнаружив там спящего мужика в кирзовых сапогах, Лариса прошла в горницу. Там за столом сидел еще один. Он тщательно и безрезультатно ловил в сковороде с жареной рыбой мелкие кости.

— Где Лев? — спросила Лариса мужика, торопливо доставая из сумки очки, чтобы рассмотреть, что это за мужик сидит за столом.

— Да какой он лев? Так, щерый кошак.

— Лев Сергеевич — где? — строго повысила голос Лариса.

— Да! Во! Гляди-ка! — повысил следом голос мужик. — Поори еще мне! Лев Сергеич! Ле-ва! Лева-то он Лева, да вот с бабами у нас — хреново, — мужик устало вздохнул. Он недовольно двинул сковородку в сторону и вытер сальные руки о вышитую Ларисой скатерть. — Бабы очень испортились, очень стали противные, — пожаловался мужик и значительно выставил нижнюю губу.

Лариса согласно кивнула и заглянула за цветную занавеску, где стояла старинная громыхающая железная кровать. С кровати пялился на нее вытаращенными глазами супруг Лев Сергеевич.

С таким красивым именем он лежал в ее старой растянувшейся вязаной кофте в квадратик, треугольник и клеточку. В каждой клеточке — то розовый, то голубой вышитый гладью цветок. Такие же прекрасные цветки, как и бывшие мечты отставного полковника.

Лев лежал без кителя, без штанов, в одних только широких трусах, и ему было холодно.

— Лева! — расстроилась Лариса. — Что это ты, а?

— Я тонул, мать! — прошептал Лев Сергеевич и попытался подняться с кровати, но помешали живот, слабые локти и грустный настрой. Кровать грозно загромыхала ржавыми пружинами.

— Лежи, лежи, Лева! Ну, что ж это ты, а?

— Ларочка, мать! Я чуть не погиб! — прошептал Лева и все-таки сел в кровати. — Лечусь вот. Промок. И заболел. Вот видишь, кофта теплая… А других нет у нас кофт?

— Га! — вдруг рыкнул мужик за столом, грымнул стулом и зацокал сапожищами по деревянным половицам. — Гха! Проснулся, проказник! Вертолетчик! Слышь, Лар, ну мужик твой, одним словом, — хрен! Можно и в президенты его!

— Чего ты, Валерик, орешь? — слабо поморщился Лева. — Найди мне сухое обмундирование, мать.

— Боже мой! — прошептала Лариса — Где наш внук?

— Работает, — кивнул Лева. — Только в труде можно счастье найти! Гайдар шагает впереди.

— Где он работает?

— В лесу. У них марш-бросок на лыжах. Солдату тяжело в учениях, генералу — в бою… Очень тяжело

— Гы-гы! — заржал Валерик. — Каво ты, Левыч! Не так говоришь! Ты не путай нас!

— Все по плану! — возразил Лева. — Зарядка, спорт, показатели хорошие, соревнования, мать. Подай мне, слышишь, форму, китель, давай. Валерик! Герой! Спаситель ты наш! — завопил вдруг Лева, что-то вспомнив.

— С кем он марш-бросок совершает? — уточнила Лариса.

— Дай мне штаны, говорю. Ты что это так распустилась? Я тонул, говорю! И не раз! В море!

Лариса кивнула мужу и легонько, бережно пихнула его в бок. Тот послушно завалился в подушки и тут же благодарно захрапел. Лариса заботливо укрыла его одеялом и пошла из избы. По пути следования легкой рукой смахнула с дороги железобетонного огнедышащего Валерика, и тот, взлетев невысоко над половицами, устремился в правый красный угол дома, счастливо распластался там по дивану и тоже успокоился.

* * *

— Да бабуль, ну чего ты! Ладно тебе! Иди!

Санька как-то резко изменился за последние несколько дней. Никогда ее не стеснявшийся, вдруг заволновался перед деревенскими мальчишками и погнал бабку домой.

— А печку ты сам топил? — не уступала Лариса. — Рыбу кто жарил?

— Дома поговорим потом, нам некогда, — пресек ее Санька и помчался на лыжах к лесу, догонять первых.

— Я тебе не разрешаю, Саня! — крикнула вдогонку Лариса. — Нельзя далеко!

— Дед нам приказал! — крикнул Санька в ответ, и уже через несколько минут редкая цепочка неуклюжих лыжников в валенках и фуфаечках скрылась за снежным кустарником.

— Надо бы этому приказчику — касторки, — рассердилась Лариса.

Жизнь как-то в одночасье превратилась в призрак. Все изменилось почти за сутки. Незаметно, негромко, невозвратно перевернулось. Превратилась в пыль и бессмыслицу карьера, неважным стало служебное положение, воспитанные дети показались вдруг хитрецами, а послушные глупые внуки — непослушными мудрецами, превзошедшими мудростью стариков. Что-то случилось, и Лариса не могла понять, что? Муж, которого она всегда уважала, оказался вдруг таким жалким! В глазах стоял черный омут пруда, старая вязаная кофта на пузатом полковнике и этот легкий пролет по дому хорошего, доброго, не-замути-вода мужика Валерика, раз в году накатавшегося вдоволь на иномарке.

Домой идти не хотелось, и не к кому было сходить. Понятно, что вся деревня злорадствовала, и Лариса даже знала как: «Полкан запил, полканиха прискакала, машину поминают».

Лариса подошла к своей калитке и замерла от удивления: утрешние коты сидели вдоль их длинного забора между рядов жердей на каждом широком столбе, как большевики. Соединить уши — и получатся остроконечные шапки-пупейки. Неподвижно, сурово насупясь, будто готовясь в бой за мировую революцию, сидели.

— А ну-ка — брысь! Пошли вон!

Внезапный гнев пламенем охватил Ларису.

— Брысь!

Коты даже не шелохнулись. Лишь ближний чуть стрельнул ухом, мол, сама пошла вон.

— Ах ты… А ну-ка! — замахала руками Лариса. — Кыш! С нашего забора! Кыш, коты!

Не тут-то было. Коты как ни в чем не бывало продолжали сторожить ее избу, будто охраняли гулянку в генеральном штабе войск.

— Ну, я вам сейчас дам, — запыхтела зло Лариса и стала оглядываться в поисках палки, камня, кирпича или еще чего-нибудь. Ей показалось вдруг, что коты скрывают улыбки под облезлыми усиками.

— Еще и улыбаются! Кыш!

Лариса всегда обожала котов, но завести не могла, так как у Левы была аллергия в виде чихания. А тут возникла аллергия и у нее.

Не найдя палки, она полезла по высокому сугробу к забору, быстро завязла и тяжело повалилась на бок. Падая, заметила, как один кот лениво приподнялся, сладко, напряженно потянулся, выгнув спинку и снова сел, слепив свои острые ушки в «пупейку» большевика.

— Лора, а чего ты там лежишь? Вставай! Тоже, что ли, напилась? Вот семейка! А порядочные были люди… Мало того, что моего мужика чуть в гроб не вогнали, теперь вот сами валяются. Давай руку, вставай.

Понятно было, что Зоя была зла не только на Ларису, но и на весь мир.

— Да вот — коты, — оправдывалась Лариса. — Посели тут. Я прогнать хотела.

— Вылазь, вылазь…

— Такие противные, глянь, сидят, ждут. Чего ждут? Кыш!

Зоя даже не посмотрела на забор.

— А что тебе коты? Ты вон моего мужика лучше выгони. Третий день никакой помощи от него нет. Корова должна телиться, а он в водолазы подался. А теперь вот ждет медаль за спасение утопающих. Серьезно тебе говорю, выгони его!

— Кто ж ему медаль даст? — усмехнулась Лариса.

— Лева твой в Кремль звонил, сказал, уже едут представители. Вот они и ждут, не выходя, когда вручать будут. Мой-то ведь Валерик всех и вытащил. И запил. Теперь неделю будет пить, пока не помрет. А как помрет, так бросит, день отвоет, отрыдает, отблюет — и до следующего лета.

— Да, — согласилась Лариса.

— Что — да? Что вас зимой-то принесло? Уж сидели бы до лета. Летом-то они поумней, да и мучаются потом легче, а зимой — отел, Лора! И ну как помрет кто, земля промерзши на метр, денег нет, запасы все на исходе — и поминки не справишь. А все Лева твой, бугай!

— Да Лева никому в рот не наливает! — взвилась вдруг по-простому Лариса.

— Еще как наливает! Весь пруд в рот залить хотел, да мой Валерик, слава Богу, выплыл. Еще и этих бардадымов всех спас. Медаль вот теперь ему дадут, вручат. Ждем, приехать должны из райцентра.

— Зоя, никто не приедет, — трагично сказала Лариса.

— Приедут! — не согласилась Зоя. — Никуда не денутся, а медаль чтоб была на месте!

Она решительно открыла калитку:

— Пойду, мне надо моего мужика проведать. Не обижайся, но если водку найду, то вылью.

Лариса кивнула и увидела вдруг возле дверей старый веник-голяк и пару старых калош. Тихо пошла за Зоей и, когда та скрылась за входной дверью, схватила голяк, калоши и победоносно развернулась к забору. Но котов на месте не оказалось, будто и не было ни одного! Только вдалеке в сторону леса брел тощий, серенький коток, совсем безухий. Он изредка встряхивал правой лапкой, будто бы то и дело вляпывался во что-то мерзкое.

* * *

— Слушай, а я и не заметила, как уснула, — зевнула Зоя. — Ночь не спала, Зорьку караулила, да и этого тоже — быка, Валерку моего. А где он?!

Лариса сонно приподняла голову с подушки.

— Где мужики-то? Ларис, сколько времени?

— Девять часов вечера. Ну и попили чайку, ну и отдохнули. А они, наверное, проспались — да пошли машину вытаскивать.

— А где трактор наш? — спохватилась Зоя. — Теперь еще и трактор утопят, а нам завтра за сеном ехать. Етит твою маковку!

Зоя легко, по-девчоночьи подскочила с дивана и опрометью помчалась к двери. Там вдруг обернулась, с надеждой глянула на Ларису:

— А может, медаль им привезли? Вручают…

— Где? — вздохнула Лариса — На пруде?

— Надо ж было так заснуть! — покачала головой Зоя. — Не укараулила…

Лариса с трудом поднялась с кровати. Ни руки, ни ноги не слушались, все тело после дороги и крепкого сна было вялым и неуклюжим.

В избе было холодно, тихо и очень тревожно, как в нетопленой деревенской церкви.

Лариса поставила на плитку чайник, принялась растапливать русскую печку, налущила лучинок и вдруг спохватилась: девять часов вечера, а Саньки нет дома!

Поставила заслонку на припек так, чтобы искры не выскакивали из пода и не попадали на пол, торопливо накинула пальто и побежала на улицу.

— Са-ня! — завопила она прямо с крыльца. — Саня! До-мой!

Темнота ей не отозвалась

— Са-ня! Ле-ва! Ле-ва! — повысила голос Лариса, будто была мамой обоих пропавших.

Какое-то жуткое предчувствие полоснуло горячим острием по сердцу. «Нет, нет, только не это, только не это! Я не смогу, не смогу…»

— Ле-вуш-ка! — закричала заполошно Лариса, чувствуя, что в голове мутится.

— Чего ты орешь на всю деревню? — удивились тихо из темноты.

— Кто там? — напряглась Лариса.

— Я, Татьяна.

Танятка морозно и гулко хлопнула калиткой, заскрипела валенками по снегу.

— Твои мальцы дома? — спросила она деловито.

— Нет.

— Пропали дети. На лыжах уехали еще днем. Тамара с Катей с фонариками пошли в лес искать. А мужиков нет. Мужиков опять твой Лева повез кататься.

— На чем? Машина ведь в пруду…

— А он на тракторе. Завели ведь как-то, бестии, нашли эту гайку, что Зоя вытаскивает. Валерик дома помирает, помрет, наверное, язвенник ведь. Уже кровью харкает. А эти, видно, в город на тракторе поехали в кафе.

Лариса представила, как Зоя бегает вокруг мужа, приговаривая «не укараулила!», и сердце тяжело и глухо оборвалось и куда-то полетело.

— Ужас… — прошептала Лариса.

— Вот такой бардак в деревне, — согласилась Танятка.

— А может, они машину вытаскивают?

— Ночью? — возмутилась Танятка. — Да на хрена она кому нужна, ваша проклятущая машина!

Танятка развернулась и пошла к калитке.

— Таня! — окликнула Лариса. — Что мне делать-то теперь? Что делать?

— Медаль ждать, — сухо сказала Танятка. — За уничтожение деревни.

* * *

Так тяжело и страшно никто с Ларисой никогда не говорил. Такой долгой и мучительной ночи никогда не было в ее жизни. Пережив много что на своем веку, она все-таки всегда была рядом с мужем, с детьми, все беды делились поровну. А теперь вот все досталось одной — и не беда еще, а только предчувствие, что еще страшнее самой беды.

Печка потухла, и Лариса не могла догадаться снова затопить ее. В избе было очень холодно, она то и дело грела чайник, ожидая, что Санька и Лева вот-вот явятся домой. Но чайник остывал, а их все не было. Она принялась искать фонарик, не нашла, решила в темноте пойти к Танятке, позвать ее на пруд. Подошла к Таняткиному дому, окна в нем были такими же черными, как и вся ночь, постучать не решилась, пошла назад.

Зашла опять домой, взяла коробок спичек, пошла на пруд одна. С полпути вернулась, поняв вдруг, что никого там нет и быть не может в такой звонкой, вакуумной тишине.

Пошла на другой конец деревни к дому Пети Ефремова, Саниного дружка. Во всех окнах горел свет. Постучалась.

Дед Елизар и бабка Елизириха сидели рядком под образами, как в каком-то художественном фильме, с очень внимательными лицами слушали доносящуюся с печки ругань:

— Его бы, черта кривоногого, самого на марш-бросок отправить, козла! Нашел себе солдат, падла, приказы научился отдавать, алкаш столичный, засранец…

Речь длилась, видно, уже давно и непрерывно. Лариса пригнула голову. С печи свисал лохматый, кудрявый затылок Степушки — горбатенького младшего Елизарыча. Он никогда не был грубым и злым, обычно молчал.

Бабка с дедом, сложив руки на коленях, виновато смотрели на Ларису. Бабка махнула рукой в сторону лавки. Лариса присела и тоже сложила руки на коленях.

— Вырастила их страна, откормила боровов на свою голову! Образовала образованием, воспитала воспитанием, наградила наградами, а войны не дала. Крови хотят, суки! Детей к волкам отправил!

— Сы-нок… — взмолилась Елизариха, виноватыми глазками поглядывая на Ларису.

— Ничего не сы-нок! Какой ему марш-бросок зимой по лесу? Волков развелось тьма! Еще и медали всем обещает. У-у-у-у, паскудство!

Степушка так страшно заскрежетал зубами, что Лариса и сама не поняла, как очутилась на узкой тропинке, ведущей к ее дому.

В окнах ярко горел свет. Лариса не могла вспомнить: выключала она его перед уходом или нет? Свет горел торжественно и величаво, как-то очень радостно. Лариса прибавила шагу, сердце замерло в надежде, что через несколько минут вся эта страшная ночь растает, исчезнет, как тяжелый сон, и наступит улыбчивое утро. Показалось, что дома возле телевизора сидит Лева, а замерзший Санька пьет чай с печеньем.

Сидел дома только Лева. Телевизор был включен, Лева слушал новости.

— Лорик, ты? — буднично спросил он. — Смотри, что в мире творится! Самолет опять упал в этой, как ее, Гватемале. Или нет? В Гвинее, короче, неважно… Дай мне поесть!

Лариса в отчаянье рухнула на диван. Чуда не произошло.

— Куда ты послал детей на лыжах ночью? — тихо спросила она.

— Каких детей? А! Ну да, послал. А они еще не вернулись?

— Нет.

— Утром придут. Ночевка в лесу им не помешает, а то совсем сопли распустили.

— А волки! Волки ведь в лесу! — заплакала Лариса.

— Костер разведут. К огню волки не подходят. Дай мне поесть.

— Вся деревня не спит, ищут детей…

— Зачем? Делать нечего? Взрослые мужики! Солдаты будущие! Мать, дай мне поесть. Что у нас в печке? Ты сварила щи?

Лева сам открыл заслонку в печи, потыкал ухватом темноту пода.

— Ты что, не топила еще? Давай, топи печь! Во, распустилась! Кто направо, кто налево, кто в лес, кто по дрова. Давай-ка быстро неси дров!

Лариса сначала хотела огрызнуться, но потом вдруг передумала. От Левиной не совсем трезвой уверенности ей тоже стало казаться, что все будет хорошо, и утром вернется прежняя жизнь. Придут из ночного похода мальчишки, Лева пойдет на станцию техремонта за машиной, она затворит тесто, размочит сухие грибы для пирога, начнет потихоньку собирать сумку домой. Поедут на поезде, машина ведь не разом высохнет. В купе проводница принесет чай, они сядут у окна и станут пить его, обжигаясь, звеня ложечкой, смеясь. И будут смотреть в окно, где мимо пролетает по-прежнему легкая, скорая, бесконечная, как песня, жизнь.

* * *

Утро наступило неожиданно и грубо, как удар граблей по лбу в темноте. Ларисе будто кто-то дал приказ, и она его уловила во сне. Зябкая дрожь охватила ее ноги. Мысль еще не родилась, а тело уже отреагировало на предчувствие ее рождения.

Теплая печь своим медленным и сонным дыханием колыхала тонкую ситцевую занавеску, из-под задравшегося угла которой торчала розовая Левина пятка. Лева хоть и постарел, но пятки у него как были смолоду розовыми, кирзовыми сапогами распаленные, так и остались маковым цветом украшать русскую печку.

Цепенея от сознания того, что внука дома нет, Лариса вскочила с дивана. От хрусткого скрипа старых пружин Левина пятка вздрогнула и напряглась.

Лариса торопливо, на цыпочках вышла из избы во двор. Утро едва проглядывало из-за сонных, свалявшихся и спутанных зарослей леса. В бледности его, в недовольной нахмуренности еще сквозили и таяли последние тени последних картин последнего общего сна, мудрого, спокойного, обещавшего радость. Тонкая, зыбкая грань между теплом грез, миром надежд и снежной хмурой явью нарушил чей-то тонкий вой. Лариса напряглась: опять коты? Коты и вправду уже сидели вокруг дома, только уже не ровным строем вдоль забора, а в полном беспорядке. Серенький, невзрачный коток тронулся с места и направился прямиком к Ларисе, на ходу брезгливо встряхивая правой лапкой, будто остальные были тепло обуты, а эта правая передняя голышком тонула в снегу и мучилась от холода.

Другие коты снисходительно улыбались, они были довольны тем, что очередной переход от сна к яви вновь состоялся и в мире, временно пропавшем во сне, оставленном без их кошачьего присмотра, все снова оказалось на своих местах.

— Кто это воет? — спросила Лариса шепотом серенького котка. Тот ускорил шаг и в три прыжка очутился возле Ларисы, принялся ласкаться о ее ноги, хрипя бархатные байки, бодая лбом и обтирая облезлыми ушами ее белые валенки.

— Брысь! — неожиданно сурово скомандовала Лариса и направилась к калитке. Она вдруг поняла, что где-то вдали кто-то воет по детям.

Спокойно и почти равнодушно осознав это, она выпрямилась и пошла навстречу слабому, обреченному вою.

В сером мглистом утре Санькина красная лыжная шапка с помпоном воссияла как далекий победный флаг, она разгорелась на фоне леса, как счастливое будущее, идти к которому не жалко всей жизни. Лариса заворожено глядела, как, приближаясь, растет и крепнет это знамя победы, этот земной рай…

Внук подошел к калитке и устало свалил возле нее в сугроб лыжи и палки.

— А кто это воет? — спросила его Лариса и внезапно тоже тихонько завыла. Монотонно покачивая головой, она почувствовала, что колени ее немеют, тело становится тяжелым, а острый штакетник забора начинает извиваться, как строй рядовых, вышколенных, вымуштрованных гадюк. Они перестали подчиняться земным законам и поползли в небо, все выше и выше, превращая мир в узкую тюремную клетку с огромным полосатым окном.

— Бабуль, бабуль, чего ты?! Да это Петькина мамка воет. Чего ты, бабуль упала-то? Чего ты? — услышала Лариса и, спокойно вздохнув, счастливо перестала видеть, слышать, чувствовать и понимать этот невыносимо дивный мир.

* * *

— Ну, а волков-то видели? — спросил дед.

— А то! Если бы мы костер не разожгли, они бы нас съели. Ты все правильно сказал, верно нас научил. Учеба, короче, подтвердилась на практике. Это так круто, дед, так страшно! О-о-о!

— Ну-ну. Я вами доволен, — кивнул Лева. — Ты сумку собирай. Бабушка проснется, я вас домой отправлю. Ей на работу нужно.

— У меня каникулы! — возмутился Саня. — Она пусть едет, а я останусь.

— Надо ехать. У меня тут дел много, некогда с вами возиться. Подвал нужно утеплить, видишь, в углу иней, картошка смерзнет. Машину к тому же отремонтирую.

Лариса медленно поднялась с дивана. На табуретке рядом лежали пустая ампула и шприц.

— Ну, мать, очнулась? Ты зачем такая нежная стала? Что за сцены устраиваешь?

Руки у Левы тряслись, но командный голос ему не изменял. Он собрал комки ваты и прочий сор с табуретки и отнес все на припек.

— Давай-давай, собирай сумки свои и отправляйся восвояси. Слабонервным тут не место. Мы с тобой огонь и воду прошли, а фельдшера не вызывали. А теперь вот на тебе, в обмороки научились падать. Собирайтесь и отправляйтесь в город.

— Огонь-то и воду прошли, — вздохнула Лариса. — А медные трубы теперь в пруду ржавеют. И зачем мы шли?

— Давай-давай, собирайся быстро и не спорь. Медь не ржавеет. Я провожу вас к автобусу. Санек, поторопись.

— Дед!

— Ничего не знаю! Приказ дан!

Лева от греха подальше торопливо вышел из избы.

— Санечка, собирайся, — устало сказала Лариса.

Ясно было, что уезжать нужно и как можно быстрее. Но Леве от деревни достанется. И за дело. И не жалко.

* * *

— Бабуль, знаешь, как страшно было в лесу! Мы даже плакали. Не все, конечно, только некоторые.

Лева шел впереди и нес большую сумку. Лариса с Саней чуть поодаль. За ними следом бежал серенький худой котик, изредка останавливаясь и потряхивая лапкой.

— Брысь! — периодически велели котику то Лариса, то Саня. Котик заполошно прижимался телом к земле, уши его прилипали к голове, усы к ушам, но через минуту он уже снова догонял их, подпрыгивая легко и радостно, как резиновый.

— Какие-то коты теперь пошли… не знаю… удивительные, — призналась внуку Лариса. — Раньше скажешь коту «Брысь!», так неделю не увидишь возле дома. А этот — и ухом не ведет!

— Нет в мире дисциплины, — согласился внук. — Но, бабуль, волки четко свое дело знают — как боялись огня, так и боятся. Хорошо, бабуль, что у волков есть дисциплина, иначе бы они нас сегодня ночью съели.

— Да, коты обнаглели, это точно, — оглянулся Лева. — Знают только себя и только свое. Что хотят, то и творят. А ну-ка, пошел вон! Брысь домой! Под колеса захотел? Брысь, я сказал!

Лева внезапно развернулся и сердито нахмурив брови начал топать ногой на серенького котка. Тот сильно испугался и, как парализованный ужасом, распластался по земле. Потом вдруг встрепенулся и начал кататься на спине туда-сюда.

— Эт-то что еще такое! Марш домой, я сказал! — гремел на всю округу Лева, но кот не слушался, а продолжал радостно перекатываться с боку на бок, похрипывая скрипучие свои побасенки.

— Глянь ты! — восхищенно возмутился Лева. — Вот тварь! Не слышит! Я тебе сейчас…

— Лева, брось, опоздаем на автобус, — сказала Лариса.

— Погоди-погоди, я его сейчас поймаю, я ему устрою!

Котик подхватился и, легким перышком взмыв над снегом, исчез.

Топнув для порядка еще раз ногой, Лева поднял сумку и пошел вперед.

Коток как ни в чем не бывало догнал Леву и побежал рядом, лаская морозный воздух пушистым, плавным своим хвостом.

— Не, ну ты обнаглел. Ты что, русского языка не понимаешь? Я же тебе приказал идти домой.

Лев Сергеевич был изумлен.

— Отстань ты от него, дед, он же не солдат, он кот. Хочет нас проводить до автобуса, пусть идет.

— Пусть идет, — кивнула Лариса. — Он нас провожает. Да, киса?

— Провожает? — возмутился Лева. — Хорошо! Раз он вас провожает, пусть он вас и провожает.

Лева грохнул сумку оземь, круто развернулся и пошел назад в деревню.

— Нервный стал, — кивнул Саня. — Видно, стареет.

Лариса вздохнула. Леву было жалко.

— Командовать хочет, — сказала она внуку. — А никто не слушается. Одни только мы с тобой. Пойдем…

— Да и коты, правда, бабуль, тоже стали наглые. Брысь, серый! Вали давай отсюда!

Но серенький коток все равно проводил их до самой автобусной остановки и сел в сторонке, ожидая автобуса. Ларисе даже показалось, что он тоже собирается ехать в город вместо Левы.

Хотя у кота были совсем другие планы. Он долго не решался, но потом все же деликатно подошел к Ларисе, потряхивая правой передней лапкой, и уставился ей прямо в глаза.

— Слушай, Саня, а что у него с лапкой? Почему он ее на весу держит? Ведь не хромает…

— Иди сюда, Серик! — велел Саня.

Кот послушно подошел.

— Покажи лапку!

Кот тихонько присел, чтобы удобно было смотреть его лапку.

— Бабуль, да у него тут огромная заноза торчит! У тебя ногти длинные?

— Сейчас очки найду…

— Вот зачем он нас провожал! Чтобы мы ему занозу вытащили! Ах ты умник! Я-то думал, любишь нас, переживаешь, что мы уезжаем, привык, прощаться не хочешь… Вот хитрый Серик!

— Кто ему кроме нас поможет? Не к кому ему больше обратиться. Давайте, друзья мои, ваши розовые лапки, бархатные ушки, давайте побыстрее, автобус уже на горизонте. Давайте, давайте…

Елена Алексеевна Родченкова (Новик) родилась в городе Новоржеве Псковской области. Окончила Ленинградский государственный институт культуры им. Н.К. Крупской, Санкт-Петербургский гуманитарный университет профсоюзов. Работает в юридической консультации Санкт-Петербургской городской коллегии адвокатов. Поэт, прозаик, публицист, автор-исполнитель. Автор многих книг прозы и стихов. Лауреат всероссийских литературных премий им. В. Белова, «Имперская культура» им. Э. Володина, Международного конкурса «Славься, Отечество!». Член Союза писателей России. Живет в Санкт-Петербурге.

The post Последний парад first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Он принялся собирать рюкзак.

День первый

Санаторий располагался по соседству с крохотной деревенькой и был окружен вековым лесом: громадные сосны высотой с двенадцатиэтажный дом и прямо-таки богатырские — не чета городским — березы и осины. Витек пришел в восторг от их мощи и красоты! Прямо дух захватывало. А по границам санатория, если уклониться чуть в сторону от прогулочных троп, — настоящие дебри! После города с его шумом, пылью, теснотой это место представлялось раем.

На ресепшене ему выдали ключ с поцарапанным пластиковым брелком за номером 309. Номер размещался на третьем этаже. Двухместный, с просторной лоджией, телевизор, маленький холодильник, душевая — все как положено.

Первый день он провел в одиночестве. Спал с распахнутой на лоджию дверью. Ночью стояла невероятная тишина, аж в ушах позванивало! Такой в городе не бывает.

День второй. Бессонная ночь

Старикашка возник в комнате неожиданно. Наш Виктор — видный, крепкого сложения парень лет около двадцати восьми с модной короткой стрижкой и татуировкой от плеча до локтя на левой руке — после почти двух дней пребывания в санатории уже ощущал себя единоличным хозяином номера. Но увы.

В первую минуту новый жилец, шустрый сухонький старичок с прищуренным лукавым взглядом (а наш юноша любого, кто выглядел старше 50 лет, автоматически зачислял в ранг стариков) отчего-то не приглянулся ему. Высокий, тощий, с впалыми щеками в полосках морщин, тот создавал впечатление сердитого, противного, нудного старика. Кощей.

Правда, пока не представился.

Закатив чемодан на колесиках в угол и водрузив небольшой баул на свободную кровать, «кощей» протянул руку для приветствия и чуточку хрипловатым низким баритоном представился: «Африканыч. Так проще. Меня все так зовут», — и расплылся в благодушной улыбке.

Парень тоже не смог сдержать улыбку и почувствовал, как в мгновение изменился его взгляд на вновь прибывшего. Удивительно даже, как при первой встрече одно вроде бы незначимое слово может кардинально поменять первоначальное, пока только интуитивно-созерцательное, восприятие незнакомого человека.

— Виктор, — ответил хозяин комнаты, пожимая протянутую ладонь — худющую, как сушеная тарань.

— Витян, значит… — дополнил хозяина старикашка. — Ну, здравствуй, сокамерник, — и сам же и рассмеялся.

Старикан был забавный. Шустро выкладывая содержимое чемодана и сумки и тщательно подбирая для каждой вещицы нужное место, он вперемешку с хохлятским акцентом стал расспрашивать жильца о санаторском быте. Однако вскоре, перебив «сокамерника» на полуслове, извиняюще, с тяжким вздохом, признался, что храпит. Но поскольку спит «дуже погано» и вследствие этого «зовсим трохы», принялся уверять, что не доставит юноше особого беспокойства. Ну уж, в крайнем случае — смеясь и продемонстрировав отсутствие нижнего переднего зуба — приказал просто будить его.

После ужина вдвоем прогулялись на речку. Витян весьма быстро осознал, как ему повезло с «сокамерником»! Веселый, словоохотливый — правда, эта его педантичность малость раздражала. Ну да ладно… И парень лишь ухмыльнулся, когда Африканец — так про себя прозвал Витек новоиспеченного приятеля — раздеваясь, с тщательной аккуратностью свернул брюки и рубашку и с такой же чрезмерной заботой уложил их на пляжную скамейку.

— Э-эх, хорошо-то как!.. Водичка — прелесть!

Они неспешно плыли рядышком, держа курс к противоположному берегу, к камышам, возле которых желтыми огоньками отсвечивал целый рой кубышек. И наслаждались процессом.

— Африканыч, а я смотрю, ты неплохо плаваешь! В твоем возрасте…

— А какой у меня возраст?! Да я еще о-го-го! — заулыбался дед. — Это ты не видел, как внучка моя плавает!

— Внучка?! Ты ж сказал, она только родилась! И потому твоя жена укатила в Ростов дочке помочь! — рассмеялся парень, подплывая к заводи и любуясь одинокой белоснежной лилией.

— Так старшая. Она у меня девка классная, гордиться ею можно.

«Чем же она так хороша, что у тебя от гордыни аж щеки раздулись?» — про себя усмехнулся Витек.

А вслух, шумно отплевываясь от попавшей в рот воды, спросил:

— Прямо-таки классная?

— Расскажу, как на берег выйдем, — тоже фыркая и усиленно загребая руками, пообещал дед.

Друзья, наплававшись вдоволь, возбужденные и счастливые вылезли на берег. Вечерело, и санаторский народ повалил с пляжа.

— Африканыч, так я весь внимание, давай, рассказывай про внучку.

— Ну слушай. Она ведь, ей еще двенадцать-тринадцать лет было, уже умела заработать кое-какую денежку — ну, на всякое там ребяческое баловство. — Витюша, вскинув бровями, с недоверием уставился на рассказчика. — Да-да! Вот, бывало, на речке, на пляже, присмотрит какого мужика крепкого, пристроится рядом позагорать и спровоцирует его на спор — это она запросто! — кто быстрей до буя доплывет. На денюшку. Ее сосед смеется, окидывает взглядом щуплую, небольшого росточка девчушку, и, жалеючи, из сострадания к этой малолетней свистушке снисходительно добавляет: ладно уж, проиграешь, кнопка курносая, с тебя банка пива — вон киоск с синей крышей недалеко от входа на пляж, видишь?.. Девчонка согласно кивает, а затем еще раз своим писклявым голоском озорно повторяет: а с тебя тысяча! Идет?.. — Идет! — смеется мужик.

— И чего?! — заинтригованно, подавшись всем корпусом вперед и заглядывая Африканычу в лицо, осведомляется Витян.

А старик ржет, потом долго вытирает слезы ладошкой и, наконец, колется: да она чемпионка по синхронному плаванью!

Веселые, они вернулись в номер, успев по пути пококетничать и переброситься шутками с санаторскими дамами, также гурьбой возвращающимися с речки (особо отличился Африканыч, чем весьма удивил и позабавил новообретенного дружка). Теперь быстро под душ — и баиньки.

Сон блаженно обволакивал, мягкими волнами пробегая по приятно размякшему после речки телу. Но что-то явно мешало… Противилось, восставало против этого сладостного полусонного прибоя.

Храп! Да не просто — храп, а боевой храп! Ишь, спит тот «дуже погано»…

Витя негромко позвал: «Алле-е…» Ноль результата. Его «але» показалось мышиным писком рядом с рычаньем тигра.

— Африканыч! — застонал парень уже громче. Как в пустоту. Попробовал заснуть, прикрывшись подушкой, — жарко, ночь теплая, воздух только к утру становился прохладней.

«Африканыч-Африканыч… Африканская твоя морда. Храпит-рычит, как “Беларусь” санаторская со старым движком, что дорожки здесь чистит… Да еще в носу у него булькает! Чисто трактор, черт бы тебя побрал!»

— Эй, Африканыч!! Щас с кровати скину, инквизитор!

Разбуженный громким криком старик застонал, перевернулся на другой бок, и через десять секунд храп возобновился с новой силой.

Виктор дал себе слово поутру всерьез разобраться с этой напастью, невесть откуда свалившейся на его голову. Хотя почему «невесть…»? Очень даже «весть» — с Костенок воронежских, новый дружок сам сказывал, откуда он родом, там еще кости мамонтов нашли.

«Лучше б его кости нашлись», — зло подумал Виктор.

И наутро решительно озвучил претензию.

— Хорошо-хорошо, понял, — без обиняков отреагировал сокамерник. — Слушай, знаешь что, Витюш, а ты на ночь свяжи покрепче веревкой мою руку и свою. И дергай, если что, соседушка, не стесняйся!

Витюха рассмеялся, но к сведенью принял.

День третий, памятный

За одним столиком в санаторской столовой вместе с Витьком восседали три дамы преклонного возраста. Все бы ничего, да уж больно болтливые тетки подвернулись. Африканычу было выделено место за соседним справа столом.

Нет, хохлятский говорок он, конечно, любил, но когда весь обед взахлеб, перебивая друг друга, бабы, прибывшие откуда-то из-под Россоши, «хвастались» своими хворями, да еще и с подробностями — у кого больше и страшней, — парню делалось дурно. Первое время они заинтересованно и немного смущаясь приглядывались к единственному в их компании молодому джентльмену, но вскоре перестали его стесняться, видимо, заочно зачислив в свою команду.

Три хохлушки, блин, трындычихи горластые… Эх, Гоголя на них нет, рано помер наш гений. И вспомнил Витюша, как лет десять назад — пацаном еще был — приехала к ним в гости его тетушка-хохлушка из Богучара. И повел он ее в филармонию на концерт ансамбля «Воронежские девчата». Так она во время концерта — вы только представьте! — подпевать начала. Ну как же без нее! И поскольку по жизни разговаривать вполголоса (а уж что такое шепот ей вообще было неведомо) и тем паче петь ее природная артистическая натура и наличие отменного голоса не дозволяли, тетушка со всей душой и с присущим ей задором принялась подпевать артисткам — да чуть ли ни в голос!

Племянник раз толкнул ее локтем легонько, второй… Шепнул на ухо, чтоб замолкла — чай не на лавочке у хаты сидит. Какой там!.. «Та цеж тыхо».

Какой тихо! Какой тихо!!!

Думал, все! Сейчас влепит ей подзатыльник, раз русского языка не понимает. А тут вспомнил, как тетушка по телефону разговаривает. Так, что ты, сидя в другой комнате, бежишь все двери закрывать, чтоб не оглохнуть. И все равно ведь слышно! «Та уси так кажуть!» Ну что ты с ней будешь делать!

В общем, приготовился уже, что скоро их выведут с позором. Пусть ее сами зрители пнут! Чтоб знала.

А между тем концерт продолжался, только странно: соседи-зрители почему-то на это безобразие не реагировали. И тетка благополучно завершила финальный запев вместе с «Девчатами». Слава те господи, они сидели в последнем ряду!

Он поворотился к ней — лицо тетушки сияло! «Яки гарны дивчыны! Як воны спиваты!»

Один за другим поднимались со своих мест и дружно хлопали в ладоши довольные концертом зрители, а сидящий перед ними мужчина вдруг обернулся в их сторону. Витек, как порядочный человек, не раздумывая, тут же принес ему свои извинения за некоторое, мягко говоря, беспокойство. Но тот, обратившись к тетушке и пряча улыбку, почтительно, с благоговением изрек: «А вы, мадам, тоже замечательно пели!»

Хохлушка, черт бы ее побрал! Этим все и сказано.

Вечером того же дня, досмотрев и горячо обсудив вечерние новости, мужчины вырубили телевизор и приготовились ко сну.

Прыская и обмениваясь шутками, путаясь в раздобытой у дежурной по этажу длинной веревке, Витек с Африканычем, наконец-то, успешно соединились «дружескими узами». Поскольку старший спал больше на правом боку лицом к соседу, один конец веревки привязали к его левой руке. У Витька же — наоборот, к правой.

Какое-то время, продолжая еще кряхтеть и похихикивать, в конце концов, угомонились. Витюша дотянулся до выключателя, и комнату обволокла убаюкивающая тишина…

…Господи, да это не сон! Это целая катастрофа!

Вообще-то Витян тоже плавает неплохо — Африканец может подтвердить, — да только снится ему в эту ночь, что он по-правдашнему тонет: захлебывается, кричит во всю глотку, и голова уж по макушку в воде, задыхается и из последних сил размашисто, ладошками лупит по воде.

А тут вдруг слышит вроде кто-то кличет его: «Ххррош т-тыы! Ххррош ты-ты-ттыы!»

И откуда силы взялись! Вынырнул по плечи из воды, и правой рукой ка-ак размахнется вовсю ширь!..

Грохот раздался такой, какой бывает на стройке, когда подъемный кран тяжести сгружает. И проснулся. Лоб весь в испарине, будто он целый день на жаре огород копал или участвовал в спринтерском забеге.

Свет от уличного фонаря еле-еле пробивался сквозь зашторенное занавеской окно, но этого хватило. Африканыч лежал на полу, уткнувшись носом в пол. Сползшее с кровати легкое одеяло, кроме самого краешка, который остался на постели, было обернуто вокруг спичечных ног старика. Казалось, тот еще не проснулся, так как из его уст продолжало раздаваться какое-то бормотанье, вперемежку с похрапыванием. Веревка была обвита в один оборот вокруг его груди.

«Спит он плохо, старый притворщик!»

День четвертый

Пройдя положенные процедуры и воротясь из лечебного корпуса в номер, Витек уселся на кровать и… заскучал. Он вынужден был признать, что когда этого чудного старикана нет рядом, ему становится не по себе: вроде чего-то не достает для полного душевного равновесия. Вспомнил, как Африканыч обмолвился утром, что после процедур собирается зайти к дежурному доктору — не в меру разнылось травмированное еще в армии плечо.

Заслышав за дверью знакомые шаги, Витек оживился, но появившийся в дверях Африканыч его озадачил. Прикрывая костлявой ладонью лоб и мелко шаркая ногами, он всем своим видом демонстрировал вселенское страдание.

— Что случилось, Африканыч?.. У врача-то был, или без записи не принял?

Сокамерник, не убирая руку со лба, медленно проковылял мимо соседа и, обессиленный, плюхнулся на стоящий в углу стульчик.

— Был… — тяжело выдохнул дед. Помолчав и повздыхав, продолжил: — Представляешь, сижу, ожидаю своей очереди. Потом от телефона оторвался и гляжу — из окошка, что в конце коридора, солнечный луч по двери докторского кабинета эдак как скользнет сверху вниз, а на полу перед самой дверью что-то как сверкнет! То ли пуговица перламутровая, то ли монета золотая. Ну, я, недолго думая, телефон отложил, быстренько встал и нагнулся, чтоб поднять. А вот дальше плохо помню: то ли молния сверкнула, то ли гром жахнул — в общем, очнулся на полу, — и старик, наконец, оторвал руку ото лба.

Открывшееся зрелище, разумеется, всколыхнуло у Витька чувство сострадания, но и сдержаться он не смог: в голос расхохотался.

Дед, похоже, обиделся.

Ближе к вечеру, вдоволь нагулявшись, друзья покуривали на скамеечке в теньке возле своего корпуса.

— Бать, ты в болезнях сечешь? — прервав молчание, заговорщически начал Витян.

— Ты что это, сынок, от баб наших заразился?! — швырнув окурок в урну, съязвил Африканыч. — С каких это пор тебя, здорового бугая, болезни стали интересовать?

— Да я серьезно, бать. Что-то у меня последние два дня в животе тяжесть какая-то… — И он прижал ладошку к тому месту, где у него «тяжесть». — Как будто мне в брюхо кто-то кулаком давит. Может, от процедур каких?..

Старик поморщился.

— Жрать надо меньше, друг мой! Не знал? А то сперва в столовке налопаемся, потом в хате пивком с чипсами или вяленой воблочкой разбавляемся, а перед сном еще чаек с печенькой али пирожным… Чего ж ты хотел…

— А что делать-то, Африканыч?

— Не спеши, дай подумать…

Наконец «профессор» замер и с умным видом изрек:

— На диету сесть надо.

— Ага, значит, ты будешь рядышком вкусные бифштексы уплетать за обе щеки или там суп-харчо, а я на тебя любоваться должен?!

Африканыч задумался.

— Ну, ладно, ради тебя, любимого, за компанию я тоже поголодаю — чай полезно для здоровья. Итак: мясное, жирное не едим — собакам будем отдавать… хотя нет, лучше котам; от печеньев, булочек всяких там отказываемся — только салаты, компоты, фрукты… Пиво тоже под запретом.

— А окрошку-то можно? Я без нее в эдакую жару не выдержу! — жалобно пропел сынок.

— Окрошку можно. Все, заметано!

Обсудили сроки, решив ограничиться пока что двумя днями.

День пятый. «Курицы». День шестой… Месть.

Виктор, припаздывая, шагал в столовую в одиночестве и думал про этих куриц, соседок в столовой, с тайной надеждой, что, может, хотя б сегодня за обедом помолчат! Ну или, во всяком случае, отвлекутся от своих драгоценных болячек на что-нибудь другое. Но трезвый внутренний голос тут же без обиняков сказал ему: «Ага, щас, отвлекутся они, как же!» Настроение неумолимо ухудшалось.

Он давно ловил себя на мысли, что уже страшится садиться за свой стол: от непрерывного бабьего кукареканья ему делалось плохо. Бу-бу-бу, бу-бу-бу — без умолку! Процедуры, лекарства, у кого что и где болит, порой с демонстрацией конкретных участков на теле.

«Хорошо, хоть до раздевания не доходило… пока что», — подумал он со злостью.

Женская компания была уже в сборе и, коротко обсудив завтрашнее меню, выложенное на специальном изящном листочке, и сделав нужные пометки, планово перешла к хворям.

…Бабье-с. Расселись, толстопузые, и опять про немощи — вроде тем других нету! И как языки не распухнут… С трудом придав лицу миловидное выражение и поздоровавшись, Витюха с мерзким, режущим уши скрежетом выдвинул из-за стола свой стул и со всего размаху плюхнулся на сиденье. Так проявился его первый бессловесный бунт.

И все же, не удержавшись, ехидно поинтересовался: «Ну, а сегодня, сударыни, старые недуги обсуждать будем, али новые придумаем?» — и изобразил улыбку, которую таковой можно было назвать лишь с большой натяжкой. Но женщины, поглощенные разговором, этого даже не заметили. Кто б сомневался. Пиявки.

Он придвинул компот и демонстративно, с видом академика, принялся ложкой изучать состав фруктов на дне стакана, призвав себя не вслушиваться в чужой разговор, а отвлечься на какие-нибудь приятные воспоминания.

Но неожиданно в его мыслительный процесс бесцеремонным образом прорвался вкрадчивый, сладкий голосок:

— А вас, Витенька, суставы не беспокоят?..

За столом установилась подозрительная тишина. Теперь все взоры были устремлены на джентльмена. Вопросительно уставилась на него и рыжая тетка, сидящая напротив — кажется, Авдотьей зовут, — буквально буравя парня глазами. Он даже не врубился, кто спросил. Как ответить? Утвердительно или покачать головой, мол, нет.

Времени на раздумье не было, и Витек, вспомнив про подвихнутую зимой на лыжах коленку и подвигая к себе тарелку с дозволенной профессором-диетологом окрошкой, утвердительно кивнул. И тут же понял, что совершил стратегическую ошибку!

На него камнепадом посыпались вопросы: была серьезная травма или наследственное? чем лечил? помогло ли? какие процедуры для этого назначили? Африканыч, пришедший пораньше и уже с аппетитом уминающий окрошку (шницель лежал на столе рядом, завернутый в целлофановый пакет — все «по чесноку»!) и, конечно, прекрасно слышавший разговоры за смежным столом, от острой жалости к своему сокамернику чуть не расплакался. Сам-то он вчера также с большим трудом отбился от их вопросов — скрыть от любопытных соседок свою дуэль с дверью не было никакой возможности.

Настроение было окончательно испорчено, и мужики с угрюмым видом брели по аллее к своему зданию. По пути Виктор осчастливил еще не остывшим шницелем знакомого пса, а батя сказал, что свой отдаст вечером рыжему коту-красавцу, что был негласно «приписан» к их спальному корпусу и отлично понимал свою задачу: радовать и умилять постояльцев. А потому беспрестанно вертелся под ногами у стойки дежурной, встречая и провожая отдыхающих, не забывая при этом с непревзойденным изяществом помахивать торчащим вверх роскошным — просто королевским — хвостом. Хитрюга хвостатый! А на полу в уголке стояла его мисочка — ах, только не подумайте чего плохого, никакого намека!

Не дойдя до бальнеологического корпуса, замедлили шаг. Неподалеку на железном канализационном люке одиноко возлежала какая-то псина серо-буро-козявчатого окраса, уложив ушастую голову себе на лапы и блаженно прикрыв глаза. На спешащих мимо, громко чиркающих обувью об асфальт санаторцев не обращая ни малейшего внимания. Привыкла. Проходящая мимо парочка — молодая женщина и вихрастый малыш, крепко держащий маму за руку, — вдруг приостановилась. Поравнявшись с ними, мужчины расслышали, как чудной малыш шепотом изрек: «Мамочка, тише, тише…» — «Что такое, сынок?» — спрашивает удивленная мать. — «Собачка музыку слушает…» — так же шепотом объясняет непонятливой мамаше сын.

Наконец, до взрослых, оказавшихся рядом, доходит: просто на собачьем ухе отчетливо белеет пластиковый чип, что цепляют привитым дворовым собакам, и который добросердечный малец, видимо, принял за наушник! Санаторцы, невольные свидетели трогательной сцены, шагают дальше, улыбаясь и в приподнятом настроении. Как же мало надо, чтобы у нас на душе потеплело.

В ту ночь Витьку привиделся диковинный сон. Будто сидят они в столовой: бабы, как водится, без умолку трындят, да вот только не о болячках, а, внимание, о своих тачках!

Рыжая: «Ах, моя Ладушка, кажется, приболела: чихать стала часто, бедняжка! Так за нее переживаю, так переживаю! Дядечка из мастерской сказал, лекарства ей пора принимать».

Крашеная: «Ох, а у моей красавицы движок что-то плохо заводится: пыхтит, кашляет, бедолажка. У меня прямо сердце разрывается! Этот, как его, карбюратор, наверно, барахлит».

«К доктору надо, в автосервис», — сочувственно порекомендовала Рыжая.

Сисястая, с высокомерными нотками в голосе: «А я своего Мерсика не переобувала: так на шипованных и езжу».

«Круто! — восхищенно отреагировала Крашеная. — А еще я терпеть не могу пристегиваться! Грудь сдавливает, блузка мнется!»

«Ой, правда-правда! И кто только придумал эти дурацкие пристежки», — дружно подхватили подруги…

Слава Богу, очнулся. Приснится же такая хрень, прости Господи…

И только чуть позже, посмеиваясь и перебирая в памяти сон, неожиданно для себя осознал: да это же подсказка! Ура-а!

Утром, не дожидаясь, когда дед откроет глаза, торопливо заговорил:

— Бать, ты в машинах сечешь?

— Стиральных?

— Фу ты, Африканыч, ты еще скажи — в швейных!

— Ну да, — уверенно кивнул головой сокамерник, — глушитель там, капот, фары всякие… Знаю.

— Ага, прикуриватель, дверцы… Кончай придуриваться!

— А зачем тебе мои познания понадобились?

— Да баб наших проучить хочу — достали уже! — И Витюха, подсев к деду на кровать, изложил свой гениальный план.

Месть получилась что надо! Такой кайф они с батей получили — не передать! Даже ощутимое чувство голода на второй день диеты не испортило их настроения.

Когда в столовой Африканыч придвинул свой стул поближе к товарищу, и они, не обращая никакого внимания на своих теток, с горячностью принялись обсуждать автомобильную тему, женщины вынуждены были прервать свои обычные прения и с недовольством уставились на мужчин. А те, размашисто и азартно жестикулируя, будто прирожденные итальянцы, сыпали, как горохом, заковыристыми техническими терминами, суть коих чаще всего, как показывает жизненная практика, не подвластна бабьему уму. Громко спорили, смеялись, долго решали, какая автомастерская в городе и шиномонтаж лучше; пылко обсуждали автоматическую коробку перемены передач: на минусы напирал, естественно, Африканыч, ездивший на стареньком потрепанном «москвиче»; спорили о хитрых уловках ОСАГО и КАСКО, на какой заправке не разбавляют бензин, в какое время лучше менять колеса и когда предпочтительней парковаться передом, а когда задом.

И еще: когда тебя нагло подрезают на дороге, как отплатить хаму. Вот как раз в этом вопросе спорщики (к их взаимной радости) проявили небывалое единодушие!

На них уже оглядывались с других столиков: мужики — заинтересованно, бабы — с недовольными физиономиями.

Эффект был потрясающий! Авдотья и иже с ней, непривычно притихшие, уныло и без аппетита поглощали еду. Лица у них были кислые — в отличие от мужиков, источавших жизнелюбие. Ах, как славно было лицезреть этих понурых, безмолвно сидящих болтушек!

В продолжение темы речь зашла о «мойках». Африканыч от души потешился над приятелем, узнав, что тот, «купая» свою машину на мойке недалеко от работы, платит за это бешеные, по мнению старика, деньги. Сам-то он, как, наверное, и большинство проживающих в частных домах, мыл свою любимицу у себя во дворе.

— А автомойки для чего придумали, ты мне скажи?! — осведомился, наконец, бережливый старик и с изумлением узнал, что парень, оказывается, просто опасается за свой эксклюзивный деловой костюм и не может позволить себе взять и забрызгать его машинной грязью. И как истинный друг тут же предложил свою помощь:

— Ты мне звони, Витюха, если приспичит помыться после работы, я подъеду на автомойку и сам вымою твою красавицу, и твой дорогой костюмчик — как ты сказал? дресс-кодовый? — не пострадает. Это ж надо, такие деньги платить! — никак не мог успокоиться Африканыч. И, немного подумав, с чувством воскликнул: — Да мы с тобой их лучше пропьем!

После этих слов мужики прям-таки физически ощутили горячие уколы на коже от гневных искр, вылетевших из глаз милых соседок.

«Как же, куда там, мужикам еще и выпить грех на сэкономленные деньги! Курицы!»

План мероприятий на сегодняшний день был обычный: с утра процедуры, обед, дальше дед топает домой отдыхать и дочитывать свой детектив, а Витян — в спортзал покачаться. По пути Виктор вручил двум знакомым псам, беспокойно-радостно ожидавшим его у столовой, прихваченные с собой и отдающие дразнящим ароматом котлеты и, сглатывая невесть откуда взявшуюся слюну, поднялся по ступенькам в здание. Зайдя в раздевалку, с огорчением обнаружил, что, собираясь на обед, забыл захватить шорты и майку и, отчаянно костеря себя нехорошими словами, поспешил обратно в корпус.

Решительно распахнув дверь в номер, Витек так и застыл на месте.

Перед ним открывалась интереснейшая картина: Африканыч со счастливой физиономией восседал на Витькиной кровати, усевшись поближе к столу, и удерживал в одной руке стакан с чаем, а другой — подносил ко рту уже наполовину съеденную котлету. На краю стола лежал вскрытый — это Витька вмиг просек — кулек с шаурмой (!), источавший умопомрачительный аромат по всей комнате. От неожиданности рука деда замерла, а рот, уже готовый поглотить котлету, так и остался раскрытым. Испуганными глазами этот диетолог хренов воззрился на вошедшего.

Пока Виктор, пораженный до глубины души жутким предательством друга, искал нужные слова, Африканыч пришел в себя, запихнул в рот остатки котлеты — «скотина голодная» — и, кивнув в сторону кулька с шаурмой и продолжая отвратительно чавкать, с расстановкой произнес:

— Тебе вот купил… вдруг ты сильно проголодаешься!

Взгляд его был при этом чистосердечен и наивен.

Витян едва не задохнулся от такой наглости! Но учинять разборки с этим бесчестным старым брехуном посчитал ниже своего достоинства и, прихватив пакет с одежей, вышел из комнаты, хлопнув дверью.

День седьмой

Отдыхающие из 309-го номера, побросав книжку и журнал, засуетились, собираясь на ужин. Минут через пять они уже шагали по аллее в сторону столовского корпуса. Старший отчего-то все время молчал, что выглядело весьма странно. И младший не выдержал:

— Африканыч, ты чего как воды в рот набрал?

Старик ответил не сразу, как бы заранее подыскивая нужные слова.

— Я тебе, Витюха, невесту присмотрел… — выдавил он тихо.

— Чего-о?! — оторопел «Витюха». — С чего эт ты взял, что мне невеста нужна? Офигел, что ли?!

— Нужна. Я видел.

— Чего ты видел?!

— А как ты на девок смотришь… У тебя ж от этих взглядов аж слюни на подбородок стекают.

— Дурак ты, Африканыч! Тоже мне, сват выискался.

Ошеломившая Витяна новость требовала осмысления.

Помолчали. Виктор ошарашено переваривал про себя странный диалог.

Группа молодых женщин, шагающая им навстречу, приостановилась на дорожке, ведущей к главному корпусу. До мужчин донесся смех — те что-то шумно обсуждали. Мимо их компании прошествовал импозантный молодой мужчина с чемоданом на колесиках и остановился у порожков корпуса. Прислонив чемодан к бордюру, неожиданно развернулся и размашистой походкой уверенно двинулся к женщинам. Подойдя и картинно отвесив галантный поклон, с напускным серьезным видом неожиданно обратился к ним: «Сударыни! Жениха заказывали?..» Женщины разом замолчали, с изумлением рассматривая симпатичного странного незнакомца. «Я приехал. Здрасьте!» — завершил свой краткий монолог новоявленный джентльмен, и строгое лицо его озарила обворожительная улыбка.

«Клоун, прости господи», — подумал Виктор с раздражением и скрываемой от самого себя завистью к умению вот так свободно и раскрепощенно представиться дамам. А «сударыни», мгновенно оценив шутку, весело загалдели, засмеялись.

Витек снова вернулся мыслями к потрясающей новости, несколько минут назад озвученной другом, и, решительно повернувшись к непрошеному свату, слегка осипшим голосом неожиданно поинтересовался:

— А какая она… ну, эта… твоя… — небось, толстушка?.. Тут у нас куда ни глянь… — но продолжать он не стал, а кивнул головой в сторону обогнавшей их веселой компании пожилых дам, а точнее — старушенций. Ярко иллюстрируя его слова, они все оказались как на подбор низенькие, широкозадые и ступали словно курочки, переваливаясь из стороны в сторону.

Мужики рассмеялись.

— В столовой покажу, — надменно вскинув подбородок, объявил старший и самодовольно добавил, сладостно растягивая слово «понра-авится».

И понравилась ведь! Правда, когда, указав ему на девицу в белоснежной маечке и защитного цвета бермудах, садящуюся за второй столик от окна, Африканыч бросил испытывающий взгляд на подопечного, тот мастерски сумел изобразить на лице безразличие и лишь хмыкнул: мол, подумаешь, и не таких видали. Но нашего старика не проведешь…

Однако в тот же вечер, прогуливаясь по санаторскому парку и как бы «случайно» оказавшись на танцплощадке, Витюша, не умея скрыть волнения и дождавшись приличной музыки, пригласил ее на танец.

Девчонка была хороша. Нет, она вовсе не была красавицей, но от нее исходило какое-то невероятное обаяние. Умные карие глаза под высокими черными бровями, прямой нос с небольшой горбинкой и непослушная растопыренная челка, спадающая на высокий лоб. Анечка… А голосок… Витек просто таял от ее ауры, как снеговик, которого неожиданно приставили к печке.

Правда, проводить девушку не удалось: по окончании танцевального вечера она в кампании пожилых спутниц заспешила к своему корпусу. А довольный Африканыч высокопарно изрек, что хотя танцы вообще-то не его стезя, но теперь… ради друга… он готов на все!

И с этого самого вечера жизнь Виктора, неожиданно для него самого, озарилась новыми красками. Теперь перед ним неизменно маячил романтический образ девушки.

Африканыч частенько подкалывал подопечного, припоминая тому скептическое отношение ко всему, что касалось женщин, но парень не обижался. Теперь на танцах, посещение которых стало обязательным и радостным мероприятием, он не отходил от девушки ни на шаг. Африканыч посмеивался и говорил, что тот зря переживает, так как санаторий заполнен преимущественно пожилыми людьми и у Витька практически нет конкурентов.

Да-а, похоже, Витек влюбился… И как это он сам не просек такую девчонку, где у него глаза были? Да ему просто несказанно повезло! Хотя… если уж быть честным с самим собой, так это ему с Африканычем повезло!

Но однажды они с Аней рассорились — из-за ерунды какой-то, как вспоминал позже Витька. И поздно вечером, как ни звал его старик, на танцы не пошел. «Смотри, не пожалей!» — уходя, наставительно бросил дед, не забыв между тем нацепить на новую стильную рубашку — «и где только откопал» — свой любимый «фирменный» галстук, привезенный откуда-то из-за границы, и попрыскаться весьма недурным мужским парфюмом. «Вот же старый хрыч, туда же!.. Не его стезя, понимаешь…»

А случилось эта размолвка так.

В тихий летний вечер после ужина санаторский люд медленно прогуливался по аллейкам, наслаждаясь дивным ароматом экзотических цветов с многочисленных клумб, разбросанных по всей территории санатория.

Влюбленная парочка приостановилась перед хорошо обустроенной детской площадкой, где вовсю шумно резвилась детвора. Малышей занимал вертлявый ежик, каким-то чудным образом забравшийся в песочницу. Открывшееся перед ними забавное зрелище неожиданно подвигло молодых людей на детские воспоминания. Аня мимоходом вспомнила, как у нее когда-то обитали две забавные крыски. Одна беленькая, Алиска, — спокойная, милая, в волнистой белой шубке, шелковой на ощупь. И Аська. Эта такая игривая была, шустрая, гоняла даже их кота Левку, который на поверку оказался трусом. А когда те поумирали — а живут они недолго, — Анюта долго их оплакивала.

У Виктора, оказывается, тоже был маленький любимец — правда, хомячок, Гоша! Потешный до невозможности, суетливый щекастый обжора. До сих пор парень с улыбкой вспоминает эту смешную рожицу со щечками-шарами, набитыми едой, а его домик-клетка и по сей день валяется где-то у них в кладовке.

И тут Витек имел неосторожность ляпнуть, что хомяк, конечно же, умней и ласковей какой-то там крысы. И уж, конечно, намного симпатичней!

Анюта ну никак не могла согласиться с этим! И началось… Сначала они долго, горячо спорили: девушка доказывала, что от ее давнишних питомцев, между прочим, шла хорошая энергетика и что эти длиннохвостые зверюшки очень сообразительные, ласковые и дружелюбные…

В конце концов они поссорились. Прощаясь, Виктор даже не поцеловал девушку!..

По возвращении Африканца с танцулек парень ожидал, что тот сам догадается рассказать про девчонку: была ли она на танцах или тоже не пришла. Но старик повел себя странно: болтливый порой не в меру, теперь отмахнулся, что, мол, слишком устал и хочет спать. Отплясывал, что ли, до упаду весь вечер, недоумевал сокамерник. «Не его стезя, видите ли… — еще раз вспомнил Витек слова деда про танцы, — вот же брехун!»

А уже на утро осознал, что долго так не выдержит. Да и корил себя за нелепую ссору.

И снова танцы!

В столовой видел ее мельком, издалека: девушка явно избегала встречи. Надежда у Виктора оставалась только на вечер.

Народу на танцах было предостаточно. Благодаря последнему заезду прибавилось молодежи; музыка гремела вовсю, раззадоривая собравшихся; иные возрастные пары отплясывали нарочито комично, дурачились, забавляя зрителей. Было весело.

Сердце под стильной черной футболкой с потешным принтом на груди — сам Микки Маус во всей красе — колотилось в бешеном темпе. Футболку настоял надеть Африканец: сказал, она очень Витюхе к лицу! И с легкой усмешкой покровительственно похлопал подопечного по плечу: ничего, мол, не боись, все будет окей. «Специалист по женскому вопросу, е-мое, старый ловелас…»

Виктор с волнением окинул взглядом площадку и сразу увидел ту, ради которой приперся на эти дурацкие танцы. Топчась в сторонке в компании старших подруг, девушка резко выделялась своей стройной фигуркой, на этот раз подчеркнутой легким воздушным платьем с широкой до колен юбкой и заплетенной по старинке, без всякой вычурности, длинной русой косой, ниспадавшей на грудь. Эта коса просто сводила с ума бедного парня! И наш кавалер вдруг замялся, со стыдом сознавая, что попросту дрейфит.

А пока раздумывал, его самозваный покровитель в темпе подлетел к Анюте — «о, шустряк!» — и, учтиво поклонившись, пригласил ее на танец. Витек аж поперхнулся от изумления! И снова вспомнились лживые слова приятеля про «не его стезю».

Танцевал старик на удивление легко, не в пример даже молодым парам, будто всю жизнь только этим и занимался. Позже он пояснит Виктору, что это его жена в молодости научила.

Когда музыка умолкла и дед, сияющий как олимпийский факел, вернулся к подопечному, Витек лишь усилием воли смог подавить в себе непонятно откуда вылезшую злость. И обрадовался, когда к нему неожиданно подлетел уже «принявший на грудь» развеселый мужичок, их сосед по номеру, и затеял рассказывать потешные анекдоты, чем невольно отвлек нашего героя от всяческих нехороших мыслей. Они вместе поржали, и Виктор обернулся к Африканычу. Но деда рядом не оказалось. «Где же этот несносный старик?» — закрутил головой Витек и… тут он его и увидел. Витюнино сердце ухнуло куда-то к ногам. Вот же бабник!

Тот уже вовсю кружился в вальсе с Витькиной девушкой! Да еще так упоительно красиво! Потому что народ, стоящий по периметру танцплощадки и наблюдавший за кружащимися парами, не сводил с них удивленных, восторженных глаз.

Возмущению Виктора не было предела. В нем яростно кипела злость! Булькала даже! Этот старый волокита как нарочно все время опережал его! И весь так и светился от радости и гордости, что отплясывает с этой юной красотулей. Самому пригласить ее наш Витян так и не решился. А когда в завершении танцевального вечера объявили «дамское» танго, девушка уверенной походкой направилась в их сторону. Витюхино сердечко радостно затрепетало, он весь подобрался, распрямил спину, как когда-то в армии на параде… Да только девчонка позвала на танец этого… этого… тощего Кощея! И даже не взглянула на Витька!

Парню сделалось совсем хреново! Ревность, давно позабытое им чувство, захлестнула с головой! «Ну, Африканец засушенный, ну, погоди у меня! Разберусь я с тобой, дай домой вернемся…» Из яростно вспыхнувших глаз Витька в сторону Африканца понеслись огненные стрелы — хорошо хоть не настоящие, а то давно бы лежать Африканычу с пронзенным сердцем.

«О, о! Заплясал, завертелся! Обольститель чертов… друг называется… Он еще и бедрами вертит!!»

Витек с трудом сдерживался, чтоб не подбежать к любвеобильному соседу и не врезать ему как следует.

«А вырядился-то как! Пиджачок, галстучек, ботиночки блестят… А мне пел: да ты не парься, иди в джинсах и в футболке — в этой, как его, с дурацким пупсиком на груди! Предатель. Она в мою сторону даже не взглянула ни разу!..

Нет, вы только посмотрите, этот сморчок засушенный ей еще и ручку целует!»

Шумная толпа санаторцев хлынула по номерам. Мужчины из 309-го, молча, не глядя друг на друга, семенили по центральной дорожке, освещаемой многочисленными фонарями. Африканыч весь так и сиял, Виктор же, напротив, был мрачнее тучи.

«Пропади он пропадом, этот санаторий! Чтоб я еще… когда-нибудь!.. Африканцев разных тут понаехало… а нормальным людям и деться некуда!»

— Так ты невесту мне нашел… или себе?! — наконец, прервав молчание, зло, с ехидством вымолвил Витек, лишь только они переступили порог своего жилища. И про себя добавил: «Пень старый».

— Тебе, кому ж еще.

— А зачем же ты танцуешь с моей женщиной, а?! Да еще три раза! И вчера, небось, тоже обольщал, когда меня не было!

— Так ты ж сам плакался вчера, что поругались, и ты вроде, это… знать ее больше не желаешь! — состроив недоуменное лицо, ответил дед.

— Не переворачивай! Я говорил, что жениться не готов, ну пока, во всяком случае. Старый маразматик!

— Так, может, я сам… эта… женюсь!

Старик вовремя успел пригнуться, и подушка с рожицами жирных поросят на наволочке, летящая в него, угодила в шкаф.

— Ну, я ж не виноват, что симпатичней, — не без кокетства добавил дед. — Вот Анька меня и приглашает…

— А вот я возьму и расскажу ей, как ты на работе коллегам непристойную, срамную вещь демонстрировал, пусть подумает над твоим моральным обликом! — вскричал сокамерник со злорадными нотками в голосе.

— Чего-о?.. Що ты брэшэш!

— А-а, сам проболтался! Как тебе, когда отдыхал в Германии по турпутевке от завода, подарили ручку с золотым пером! И на ней красовалась девица в купальнике.

— Ну и что тут такого?! — поднимая Витькину подушку с пола, хмыкнул дед.

— А перевернешь ручку вверх ногами — упс! а та уже голая! Причем совсем! А ты всему цеху показывал, пошляк!

— Она тебе не поверит, — наглый старикашка демонстративно закинул в рот лежащий на тумбочке кусок недоеденного Витюшкиного пирожного и смачно заплямкал.

— А еще я тогда расскажу, как вы на Неметчине Родину опозорили! Вот!

— Интересно, это когда ж?..

— Сам рассказывал! Когда вы там на оперу ходили, в Амстердаме.

— И что?.. — насторожился Африканыч и смахнул крошки пирожного с губ.

— А то! Вы после первого звонка отпросились у дам своих ненадолго в туалет, покурить, — и сгинули! Уже спектакль начинается, а вас все нет и нет. А в стоимость тех театральных билетов входил и буфет: ну, винцо там, кофе, закусочка. Бабы кинулись вас искать: в туалет, в буфет, все фойе обежали. Потом другой буфетик, маленький, в подвальчике обнаружили, заглянули — а вот и вы, родимые! Уже и лыка не вяжете! Как, ты мне говорил, вас тогда ваши дамы обозвали, а?.. «Поганцы бесстыжие, изверги, кавалеры вшивые!» А, и еще: «оперники сопливые…»

— Не докажешь! Скажу: брэшэш! И оперу выдумал, нету в Амстердаме никаких опер!

— А вот дудки, я запомнил: «Гибаута» называлась!

День следующий

До самого обеда они не разговаривали, и каждый демонстративно изображал из себя обиженного. Один, завершив процедуры и вернувшись в номер, развалился на постели с книжкой из санаторской библиотеки, другой сосредоточенно «сидел в телефоне». Но на обед отправились вместе — просто одновременно собрались, да и дуться друг на друга устали.

Столовую санаторцы посещали в две смены. Сейчас одни, уже с приятной тяжестью в животе, неспешно прогуливались по уютным тенистым аллеям, опоясанным с обеих сторон пышными цветниками и кустарниками; другие, вместе с нашими друзьями, только держали путь к столовскому корпусу.

Неожиданно послышался отдаленный собачий лай — кажется, со стороны парадных ворот. Надо сказать, санаторские собаки чувствовали себя здесь если и не хозяевами, то уж наверняка равноправными членами санаторского сообщества. Иная псина могла преспокойно разлечься прямо посреди дорожки, всем своим видом как бы заявляя проходящему люду: «Обойдете, не рассыплетесь». И в то же время песий народец здесь не зарывался, не бузил, в отличие от их городских соплеменников. Виктор, к примеру, дома не единожды был свидетелем, как какая-нибудь шавка со страшным лаем кидалась на каждую проезжающую мимо машину, а иная могла нагло, беспричинно оббрехать безобидного пешехода.

Африканыч, который недолюбливал собачью породу — по его словам, за их чрезмерную агрессивность, — толкнул приятеля, показывая рукой на дальний газон, на котором неуклюже кувыркались, игриво потявкивая, два очаровательных щенка-подростка. Весьма упитанные, с короткими кривыми ножками и потешными мордочками, они играли в догонялки, смешно повизгивая. Наверное, их родители еще не успели ознакомить своих дорогих отпрысков с собачьими правилами поведения в культурном заведении, каковым, без всякого сомнения, являлся их родной санаторий. Щенята оказались такие забавные, что нельзя было не умилиться, и Виктор с некоторым удивлением отметил, что старик тоже расплылся в улыбке, а не изображал ироничную ухмылку, коей обыкновенно сопровождал встретившихся на пути собак.

Меж тем лай вдалеке не умолкал, а становился все громче, внося дисгармонию в привычно-тихую и спокойную санаторскую жизнь. Наконец из-за густой кроны деревьев вдоль боковой аллеи показалась старенькая уборочная машина с беспрерывно чихающим мотором, которая соскребала на своем пути редкий мусор вместе с нападавшими листьями. Рядом, высоко задрав голову в сторону водительской кабины, неслась дворняга и с возмущением истошно гавкала. Трактор устало пыхтел дымком. В воздухе запахло гарью. Псина так отчаянно тявкала, не сводя гневных глаз с водителя, что казалось, чего-то упорно требовала от него. Пожилой водитель с короткой и наполовину седой бородкой и такими же усами периодически поворачивался к открытому боковому окну и потихоньку рассерженно цедил сквозь зубы: «Брысь!.. брысь, зараза!» Только это не помогало.

Весь гуляющий поблизости народ с любопытством наблюдал за происходящим. Разговоры прекратились: да и какой в них толк, все равно друг друга не слышно. Меж тем тракторчик кашлял и чадил, хотя свою работу проделывал исправно. В конце концов, нервы у мужика не выдерживают: высунувшись по грудь из кабины, он культурно и даже вполне интеллигентно — дабы не травмировать нежный слух отдыхающих, — но выразительно и от души, на человеческом языке негромко кидает псу:

— И-ди от-сю-да!

Но противная псина продолжала бежать за машиной, не переставая заполошно лаять. Тогда водила, уже не имея сил терпеть, громко, со злостью — к черту интеллигентность! — орет: «Ид-ди отсюда, заррраза! Недовольство она выказывает, дрянь хвостатая! И без тебя знаю, что движок хреновый!..»

— Вот, видал?! — только и сказал Африканыч, презрительно скривившись и с укоризной кивнув головой в сторону пса. — А ты говорил…

— Да ничего я не говорил — не любишь их, ну и не надо. Мне-то что, — пожал плечами Витян. — Только псина-то права… — поразмыслив, рассудительно добавил он.

Ну, а санаторцам такое представление — только на потеху.

Чаевничать Виктор любил, но столовский чай — без запаха и цвета — его не устраивал. Отдохнув после обеда в номере, отправился в санаторский магазинчик прикупить хорошего чаю и к нему чего-нибудь вкусненького, ну и пивка, само собой, — слава те господи, диета закончилась. Уже на подходе к магазину заметил знакомую тощую фигуру, озабоченно склонившуюся над цветущим кустом гортензии и что-то там поправлявшую руками. «Ты смотри… он у нас еще и флорист или, как их там, — фитодизайнер!» — с сарказмом буркнул Витек. Но подойдя поближе, с удивлением обнаружил сидевшую возле куста дворняжку. «Батюшки, да он ее кормит!»

— Африканыч! — лукаво сощурив глаза, окликнул деда сокамерник. — Это как же понимать! Ты у нас собачий ненавистник, если выразиться цивилизованно — псинофоб! И незнакомого пса подкармливаешь?!..

Старик от неожиданности резко обернулся, и в его выцветших глазах мелькнула растерянность. Но он быстро взял себя в руки и с горячностью принялся объяснять:

— Представляешь, выхожу из магазина, а напротив, через дорожку, сучка сидит и на меня ну прямо так жа-алостливо смотрит!.. Ну прям в глаза! И мне прям говорит: «Я такая голодная!»

— Угу, вот так тебе и заявила…

— Ну, не сама… а глазищи ее сказали… не придирайся! Пришлось вернуться и взять парочку пирожков с мясом.

Дворняга между тем, не обращая на друзей ни малейшего внимания, уже принялась за второй пирожок, громко и с аппетитом чавкая.

— Вот на хрена мне эти переживания, а?!. Нет, ты скажи, Витюха?!.

Витюха лишь многозначительно крякнул.

Ближе к вечеру, сидя у открытого балкона и любуясь сверху на дивный лес, подступавший вплотную к санаторию, Витек, закинув ногу на ногу, с наслаждением потягивал пивко, время от времени кидая взгляд на экран телевизора. Мысли его были о приятном. Главное — они с Анюточкой помирились. Он разыскал ее в бассейне, который девушка иногда посещала после обеда, и чистосердечно повинился. И теперь чувствовал себя самым счастливым человеком на свете!

В дверь постучали. Вошла небольшого росточка хрупкая девчушка с листком в руках и тоненьким, прямо-таки детским голоском пропищала: «Здравствуйте. Пшенка есть?..»

Виктор растерянно кинул взгляд на пластиковую пиалу на столе, в которой громоздились принесенные еще со вчерашнего ужина груши и не съеденные сегодня за обедом апельсины — фрукты со столовой они обычно забирали с собой, — и на пустое, стоящее рядом блюдце.

— Да нет… — промямлил он недоуменно, — а что?.. должна быть?.. — Он ничего не понимал и вопросительно смотрел на вошедшую.

— Не, вы Пшенка? Значит, это сосед ваш. Передайте, пожалуйста, что ему на кардиограмму нужно, на первый этаж.

Когда до Витька, наконец, дошло, что это фа-ми-ли-я, он буквально закатился от смеха. «Мало Африканыча, так он еще и Пшенка!» — хохоча и утирая слезы, повторял Виктор.

Девчонка, осознав свою оплошность и слегка сконфузившись, тоже рассмеялась.

День энный

— Вить… Витюха, у тебя ручка есть? — примостившись у стола, старик разложил перед собой тетрадь, открыл чистую страницу и теперь вопросительно смотрел на приятеля.

— Тебе зачем, Африканыч? На меня заяву писать собрался? В Следственный комитет?

— Шутки у тебя дурацкие, сын мой. Хочу письмо жене написать. Неизвестно, сколько еще проторчит у дочери — роды у той были тяжелые, все никак не оклемается.

— Ну ты даешь, бать! А что, просто позвонить нельзя?

— Почему нельзя — можно… — Африканыч достал из кармана мобильник и, задумчиво повертев в руке, возложил на тетрадь. — Да только по нему не скажешь всего того, что в письме выразить можно. Ничего вы, молодежь, не смыслите… — И старик глубоко вздохнул.

Виктор лишь хмыкнул, протягивая шариковую ручку соседу.

— В любви будешь признаваться, что ли?

— А хоть бы и в любви… Завидуешь?

— Ну ты, Африканыч, и юморист. Видал я твою «любовь»: вон на танцах как за бабами увиваешься.

— Не увиваюсь, как вы изволите выразиться, а весело кружусь в танце, — усмехнулся дед. Но неожиданно глубоко, прерывисто и шумно вдохнул и… чихнул! Да так, что аж штора оконная заколыхалась! — Вот видишь, сын мой, правду говорю! — отдышавшись, добавил он.

В ответ Витюха саркастически ухмыльнулся, вышел на лоджию, забрал с веревки высохшие полотенце и плавки, кинул их на кровать и полез в тумбочку за сигаретами.

— Кстати, спасибо, напомнил про смартфон: старому дружбану звякнуть надо, у него с ремонтом квартиры проблемы были, а я помог ему кое в чем, надо бы узнать, как там у них дела, — пояснил дед. — А где телефон?..

— Ты ж его пять минут назад в руках держал, когда я к тебе подходил.

— Да нету его, смотри. Ты и взял, когда мне ручку принес — вот она, на столе лежит.

Витек подошел к столу: раскрытая тетрадь Африканыча, Витькина старая походная ручка с обгрызенным концом, ключ на брелке от их номера, потрепанная библиотечная книжка и обертка от любимых дедовых конфет «Воронежские» — и все… Неужто и вправду прихватил дедов смартфон? И сокамерник выглянул на лоджию и внимательно окинул ее взглядом — нету!

— Африканыч! Не морочь мне голову! Небось, в тумбочку сунул. — На секунду дед замер, а потом демонстративно, с ожесточением дернул на себя ящик прикроватной тумбочки: «Дывысь! Бачиш, нэмае!» Витек тут же подумал с насмешкой: раз приятель перешел на родной хохлятский, значит, крайне взволнован.

— Фу ты! Домовенок, что ль, у нас с тобой завелся, — и Виктор в растерянности опустился на дедову кровать. И как пронзило его! — Дед, слушай, под столом глянь-ка, где штора свисает! Точно там.

Африканыч подошел к стоящему у окна столу, оперся рукой о край столешницы, собираясь заглянуть под стол. Но не успел. Громоподобный чих взрывной волной разлетелся по комнате и врезался в уши!

Витюха аж содрогнулся. Только теперь взгляд его был устремлен не на дружка, который с выпученными от сотрясения мозгов глазами утирал ладошкой вылетевшие без дозволения хозяина сопли, а на те-ле-фон! Который каким-то волшебным, чудодейственным образом неожиданно объявился на столе под приоткрывшимся от «африканского» ветра листком старой дедовой тетрадки. А вот шариковая ручка Витька и фантик от конфеты отчего-то оказались на полу.

Витюша аж выругался.

— Вот же сволота! В смысле — мобильник. А тебе, Африканыч, в цирке бы работать, фокусником! Цены бы не было. Или в театре. Ты в театре-то хоть раз был?

— Обижаешь.

— Только Амстердамский мне не втирай, уж не позорься.

— Что сразу Амстердамский! Я и в нашем был, в Театре оперы и балета, — радостно сжимая в ладони отыскавшийся смартфон, с гордостью заявил дед. — Помню, раз супруга затащила меня на балет… Да я ж не против, я ради любимой женщины и не на такое могу пойти! Только это был как раз завершающий день чемпионата мира по футболу! Ух, как обидно, блин! Ну, пошел… Так я там смартфончик тихонько из кармана достал и… Ну я ж никому не мешал! Так благоверная запинала вконец! А чего она, я ж звук-то отключил… Конечно, даже не внял про что спектакль, — продолжал дед. — Время быстро пролетело, зрители встают, с восторгом аплодируют; я ненароком кинул взгляд в оркестровую яму — а там тако-ое!.. Мы ж в первом ряду партера сидели. Мужики-оркестранты побросали свои тромбоны, кларнеты, литавры… как там еще они называются… друг друга за рукава дергают, ну, в надежде, что кто-то из товарищей в курсе. Голоса взволнованные слышу из ямы: «Кто чемпион? Кто чемпион?!..» А кто ж им скажет, спрашивается?!. Телевизора ж у них там нету! Ну, я и не выдержал, жалко ребят стало, — поднялся, дурень, да как заору во всю глотку: «Я знаю! — — И в грудь себя кулаком стучу, будто я и есть чемпион. — Французы выиграли…» Не помнишь, кстати, матч этот, Витюх? Они тогда с хорватами в финал вышли. И обыграли тех со счетом 4:2!.. Потом от женушки знатных люлей дома получил, это уж само собой.

Витюшины думы

Отчего-то сегодня весь день мысли колобродили вокруг этой брехливой африканской персоны. Африканыч как весьма недурной актер держал себя с Витьком то как закадычный друг, то как заботливый папаша с непутевым сынком. Витек не уставал удивляться этому превращению. Воистину, его смело можно было выпускать на театральную сцену! А приврать любил — медом не корми.

«Да я любую девку здесь закадрю, если захочу!» — «Закадри», — парировал Витян. — «И закадрю».

Хвастался — а скорей всего, заливал, — как он на заводе в передовиках ходил, как начальство его уважало, сколько рацпредложений подал за свою трудовую деятельность. На Доске почета висел. Болтун… То он спит погано. Повидали мы уже, как он погано спит! То он собачью породу, видите ли, не жалует, прям не любит — ага, не любит. Своими глазами лицезрел, как он их не любит… Вот ни в чем верить ему нельзя!

А танцы — «не его стезя»! Поди ж ты… И слово-то какое знает: СТЕЗЯ! То-то ни одного раза не пропустил эту «стезю», даже без Виктора ходил! И при этом наряжался, как жених!..

Зато со стариком весело и как-то… безмятежно, что ли. И заботливый — это у него не отнять, — правда, зачастую не в меру. Порой и впрямь как отец родной.

«А-а, ладно… — вздохнул про себя Витек. — Мне ж от его вранья ни холодно, ни жарко. Пусть себе врет, сколько влезет…»

Очередной день

До отъезда оставалось совсем ничего. По правде, и домой хотелось уже, и отчего-то грусть накатывала. Он гнал от себя эти мысли, но они все равно навязчиво лезли в башку: как же теперь без Африканыча?.. Привязался к старику по-серьезному. Родного отца он помнил плохо, тот оставил их с матерью, когда Витюше было девять годочков. Мама-то у него замечательная, да вот отцовского внимания ему, конечно, недоставало. А тут…

И Анютка его вечером на танцах так и не появилась: может, случилось чего? И он уже не находил себе места. А ведь Виктор собрался ей предложение руки и сердца сделать!.. И утром на завтраке ее не было. Правда, Африканыч, задействовав весь свой самобытный актерский талант, как прирожденный психолог сумел-таки успокоить сынка: уж к обеду-то девчонка явится, куда она денется. Мол, успеешь еще открыть ей свое сердце! А себе под нос сердито пробурчал: «А взять у девчонки номерок телефона ума у него не хватило! Тюфяк…»

— Ну, а ежели девочка вдруг приболела, у баб, что с ней за столом сидят, все и выведаем.

Говоря, дед был так убедителен и искренне оптимистичен, что Витюша немного успокоился.

Витек свернул на узенькую, еле заметную лесную тропку, сплошь заросшую травой, и оказался в самой что ни на есть чаще. Сразу стало сумрачно: высокие, пышные кроны деревьев, переплетаясь, заслоняли небо и солнце. Зато хорошо думалось…

А когда он спохватился, понял, что опаздывает.

Вообще-то массаж ему не назначали, но за умеренную плату он сумел договориться с массажистом, у которого как раз случилось окошко в расписании приема пациентов. Массажист был классный, и пропускать процедуру ну никак не хотелось.

Пробегая мимо фонтана с глиняными дельфинчиками, увидал издали знакомый силуэт. Африканец! Собственной персоной.

Старик стоял у бордюра недалеко от высаженной прямо в горшке роскошной пальмы и весь светился, как вспыхнувший фейерверк. Потому что раз за разом сладострастно приобнимал незнакомую, одетую не по погоде тетку — во всяком случае, среди уже примелькавшихся санаторских женщин Витек ее не встречал. То была полноватая невысокая шатенка с красиво закрученным высоко, на самой макушке — по сегодняшней моде, — толстым пучком волос. Выглядела она значительно моложе Витькиного приятеля. В промежутках между обнимашками он возбужденно, весело гутарил, как любил выражаться сам дед.

От изумления Витян в буквальном смысле слова остолбенел: во, кобель блудливый!.. Он еще про семейные ценности в уши пел! Фарисей… Ты погляди, этот похотливец ее еще и в щеку чмокнул!..

Про массаж Виктор уже забыл.

«Ах ты лицемер старый! — жену он любит… Супруга в Ростове с внучатами возится который месяц, а он тут с молоденькими флиртует, причем без зазрения совести! И на танцах своим худосочным бампером перед ними трясет!»

Воспоминание о танцах еще пуще разозлило его.

Чужих баб тискает! на глазах у всех! ханжа! фарисей!.. И как там еще…

И Витюша, буквально закипая от возмущения, быстрым шагом направился в сторону ловеласа.

Ожидал, что, как и в предыдущих случаях, этот брехун поначалу оторопеет и примется растерянно мямлить всяческие оправдания. Посмотрим, как он теперь вывернется, тот, кто лживо заверял в преданности любимой женушке.

Но нет! Старикан на удивление искренне обрадовался своему юному другу, схватил его за руку и торжественно представил стоящую перед ним даму:

— Моя Танюша, супружница. Вот, приехала… — Африканыч вновь нежно приобнял женщину, которая сдержанно улыбнулась и добрыми глазами посмотрела на парня. — Представляешь, целых два месяца с внучкой, крохой этой, нянькалась — дочка-то приболела, — ну, я тебе говорил уже, а тут вторая бабушка взяла и приехала, так что — вот… — Африканыч сиял. — Говорю, поживи здесь с нами хоть пару дней, отдохни, а с администрацией я договорюсь. Заодно танцевать тебя подучит… — Он лукаво подмигнул Витьку. — Она знаешь как умеет!

Сказать, что Виктор был ошарашен, — значит, ничего не сказать. В голове путалось. Он знавал людей на первый взгляд милых, со всех сторон вроде бы достойных, да только когда касалось дела, они либо тихо уходили в тень, либо совершали поступки, вступавшие в противоречие с их правильными, выставленными напоказ убеждениями. А тут… Вот тебе и брехун, бабник и фарисей…

— Ви-ить!! В третий раз спрашиваю: пойдешь с нами в беседку?! Танюша чего-то вкусненького нам привезла. Или у тебя массаж? Так мы подождем.

Виктор очнулся, смутился:

— Да-да, массаж, вы не ждите… Мне еще надо будет кое-куда забежать после… — И заторопился, растерянно переминая в руках целлофановый пакет с простынкой и полотенцем.

— Мы подождем, Витя!.. — крикнула ему вслед женщина, и выглянувшее из-за облачка солнце озарило ее улыбку. Голос показался ему красивым, мягким. И Витек вдруг почувствовал, что завидует. Самым натуральным образом завидует старику: что у того вдруг оказалась такая милая жена — значит, когда-то повезло, что встретилась хорошая девушка; что у них есть дочь, внучки, которых они любят; что, несмотря на возраст и уйму прожитых лет, они не разучились радоваться друг другу.

На обед любимая тоже не пришла. Увидев враз посеревшее лицо Виктора, Африканыч сам вызвался подойти к ее столику.

Выяснил, что у матери девушки накануне случился инсульт, и Анна рано утром, вызвав такси, спешно умчалась домой. Телефон, записки не оставила — не до того ей было.

— Да не переживай ты так, сынок, — утешал Витька батя, — не переживай! Я ж говорил тебе, что у нее есть твой номер! Откуда? Ну, я дал… вместе со своим… на всякий случай! Да не вру я!.. Ну, водится за мной, могу прибрехать иногда, но — редко!

— Ага, редко, сказки рассказывай…

— А сейчас не вру, Господом Богом клянусь! — И Африканыч так артистично и красиво перекрестился, что подопечный не удержался от улыбки.

* * *

Вот Витек и дома.

Африканыч вскоре позвонил ему, заботливо поинтересовался, как у того дела, звал к себе на посиделки, соблазнял пирогами, которые «обалденно» печет его Танюша, и заодно обещал тщательно вымыть Витькину машину. Осторожно поинтересовался о девушке. «Нет, не звонила…» — чужим до неузнаваемости голосом ответил Витюша, и дед деликатно увел разговор в сторону.

* * *

В дверь позвонили. Виктор отложил ноутбук, поднялся с дивана и, никак не попадая ногой в тапок, босиком засеменил в прихожую.

Дверь распахнулась, и перед удивленным взором хозяина предстал… сам Африканыч! Батя. Собственной персоной! Весь сияющий, с иголочки одетый, ну и, разумеется, при своем невообразимо эффектном амстердамском галстуке.

— Здрасте! — громко и торжественно провозгласил этот чертовски элегантный с ног до головы гость. — Невесту заказывали?!.. — И гость, вскинув подбородок и величаво повертев головой, картинным жестом поправил свой брендовый галстук. — Получите и распишитесь…

А за спиной старика застенчиво переминалась с ноги на ногу… Анютка. На ее растерянном лице — робкая улыбка, а в сомкнутых лодочкой ладонях возмущенно ерзало, недовольно кряхтело, а то и страдальчески охало некое шерстистое, с малюсенькими розовыми лапками презагадочное существо.

— Гошка! — радостно вырвалось у хозяина, и он, споткнувшись о порожек и задев плечом стоящего с блаженной улыбкой Африканыча, устремился к девушке.

Людмила Ивановна Володина родилась в Воронеже. Окончила авиационный факультет Воронежского политехнического института. Работала на оборонных предприятиях города. Публиковалась в журналах «Воронеж», «Веста», «Москва», «Подъём». Автор нескольких книг прозы, в том числе «Когда жизнь — анекдот», «Страшная месть». Живет в Воронеже.

The post Африканец first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Пусть река широка, но душа все же шире и звонче.

Здесь смеются задорно, а если рыдают — взахлеб.

Здесь дорога бежит от погони уставшею гончей,

А убогие хаты похожи на тени трущоб.

Здесь косматый старик, поразмявший усталые кости,

Так взмахнет топором — только щепки летят на ветру.

Здесь погост не растет — нету новых могил на погосте:

Опустело селенье с безносым домком на юру.

Ну а птицы кричат… Ну а птицы кричат ошалело.

Глухари-то не глухи… Вот люди — почти глухари.

Только пепел остался, когда все в душе отгорело,

Он и в сердце стучится, и мечется где-то внутри.

А захочешь кричать — поперхнешься… И не закричится,

Только хлопнет калитка давно поржавевшим замком.

Поднебесная нежить, влажна, потечет по ресницам,

Да под горло подкатит, спирая дыхание, ком…

То Отчизна моя мне до боли стесняет дыханье,

То Отечества дым, стоит чуть задышать невпопад,

Забирается в кровь, от меня добиваясь молчанья,

Чтобы вдруг не спросил: «Кто же в той нищете виноват?»

Все бегут по Руси от раздолья уставшие реки,

Да извечную тайну хранит говорливая тишь.

И подумаешь вдруг: «Это ж сколько всего в человеке!..»

И зачем-то на память кленовый листок сохранишь.

И зачем-то погладишь шершавые руки осины,

И зачем-то запустишь в полнеба заливистый свист.

Осенившись крестом, на родимое глянешь повинно,

Удивившись, что крест над церквушкой небесно-лучист.

Вдруг поймешь — сентябрит… Нынче рано краснеют рябины.

Птичий клин в поднебесье… И путь его страшно далек.

Опустели сады. И леса сиротливо-пустынны,

Но к весне под корой встрепенется живительный сок.

* * *

Когда-нибудь, из странствий дальних,

Откуда Родина видней,

Я поплыву стезей печальной

К земле измученной моей.

И, может быть, бродя вдоль борта,

Надеясь — вот она, вдали,

Пошлю ее забывших к черту,

Куда не ходят корабли.

И, может быть, забыв все это,

Лишь прохрипев: «Отчизна… Русь…»,

По праву русского поэта

Я первым к Родине прижмусь.

ЭМИГРАНТ

Родину помню… Давно не люблю…

Григорий Оклендский

Ручка, блокнот… Открестился легко,

Вычеркнул все, что, казалось бы, свято.

Помнится мама… Забыл молоко —

Напрочь… Которым был вскормлен когда-то.

Где-то валяется школьный дневник,

На антресолях, средь хлама и пыли.

Помнится школа… Забыл ученик,

Как и чему его в школе учили.

Что ему здесь?.. За три моря уплыл,

Там он — плевок, что в помойке затерян.

Чем наделили — давно позабыл,

И ничего возвращать не намерен.

Но перед смертью, в своем далеке,

В даль поглядев, что затянута дымом,

Что-то на русском шепнет языке,

На ненавистном ему… На родимом…

* * *

Жизнь изломает и согнет…

И дух измученный не молод,

И у тебя на сердце лед,

И у меня такой же холод.

Но не порвать нам эту связь,

Когда, и на девятом круге,

Мы, так же истово бранясь,

Давно растаяли друг в друге.

* * *

То ли ангелы так щедры,

То ли распорядился Бог —

Стала ты мне родней сестры,

Плоть без кожи, сплошной ожог.

И, тревогою вновь объят,

Кожу с криком с себя содрав,

Стал тебе я родней, чем брат,

Укротил свой тяжелый нрав.

И житейской бредут тропой,

И о страсти молчат опять,

Два бескожих… Как брат с сестрой…

Рану к ране страшась прижать.

* * *

Кто сказал, что середина — золотая?

В середине плод целехонький червив.

Середины не люблю — хожу по краю,

Где не торная дорога, а извив.

В середине быть, конечно же, спокойно —

Середина все же дальше от границ,

Где рокочут необъявленные войны…

А в глубинке месяц тих и круглолиц.

В середине все ты сделаешь, как надо, —

Стоит только поглядеть по сторонам.

В середине проще вышагать награду,

На краю всегда житейский тарарам.

Жизнь прожил, и вроде что-то понимаю,

Хоть ловлю себя на мысли: «Боже мой,

Не по мне, когда твердят, про “хату с краю”,

Не по мне быть в середине золотой…»

* * *

Так страшно — не бояться тишины,

Когда все ночи мыслями полны

О прошлом, о несбывшемся, о дальнем…

Когда настало время без числа,

И от него ни водка не спасла,

Ни бледный свет в чужом окошке спальном.

А в памяти остался шепоток

О том, что прочиталось между строк,

Когда прошили душу эти строки.

Но где они? Закончился блокнот,

И, как обычно, дел невпроворот,

И поджимают сроки, сроки, сроки…

Но мучишься опять — таков удел…

Давно последний ангел улетел,

Давно забита памятью аорта.

Сегодня что, двадцатое число?

Одну лишь строчку время принесло,

А в ней вопрос: «Браток, какого черта?..»

Какого черта мучиться опять,

Когда пуста холодная кровать,

И за окном уныло воет ветер…

Когда твой стон — ни сердцу, ни уму,

Когда и сам себя я не пойму —

Есть близкие, нет ближнего на свете.

Короток день, а ночи так длинны…

Так страшно — не бояться тишины,

В которой нет ни шепота, ни крика.

А где-то в речке черная вода…

А где-то током бьются провода…

А где-то отцветает повилика…

* * *

Чуть потеплеет воздух,

Хоть и не скоро зной,

Птицы к родимым гнездам

Дружно летят домой.

Пол, где прогнили доски…

Спит, обмелев, река…

Люди про дом отцовский

Помнят издалека…

И все гадают птицы,

Ветки в гнездо неся:

Как это так — гнездиться,

Там, где не родился?

* * *

Снова ветер поет мне свою бесконечную песню,

От которой и сам он в бескрайнем пути изнемог.

Я, конечно, умру, и, конечно же, снова воскресну,

Тень свою уронив на шальное скрещенье дорог.

И в повторном пути я, конечно же, снова услышу,

Как в ночи созревает в саду золотистый ранет.

Как, созрев, упадет он лениво на сонную крышу,

И припомнится вдруг то, чего даже в памяти нет.

Будет на голоса распевать мне веселая птаха,

Будет робкая ветка стыдливо в оконце стучать,

Будет парусом белым вздуваться ночная рубаха,

А на бледные щеки слезами стекать благодать.

И послышится мне, как деревья звенят золотые,

А невзгоды с обидами станут навеки не в счет.

А что мокро щекам, то слезами стекает Россия —

Из горючей слезинки и Волга начало берет.

И, тогда, может быть, снова ночью холодной приснится,

Под шуршание ставен и скрип поржавелых завес,

Что кричала в ночи о тревожном бессонная птица.

И от крика ты умер… Но снова на утро воскрес.

Анатолий Юрьевич Аврутин родился в 1948 году в городе Минске. Окончил Белорусский государственный университет. Главный редактор журнала «Новая Немига литературная». Автор свыше 30 книг поэзии, прозы и переводов. Обладатель «Золотого Витязя-2022» в жанре поэзии, лауреат Национальной литературной премии Беларуси, Большой литературной премии России, международной премии им. Марины Цветаевой, премий журналов «Москва», «Наш современник», «Молодая гвардия», «День литературы», «Сура», «Берега» и др. Живет в Минске.

The post А где-то отцветает повилика... first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

До той войны лишь полверсты.

Они ползут, ползут из мрака,

На танках свежие кресты.

Все повторяется, однако.

Через года, через века

Стрельба и крик, все так похоже.

К восходу вскинута рука

Со страшной свастикой на коже.

Вдоль серых стен потерян счет,

И раз, и два, опять могила.

Бредет старушка в огород,

Где летом мужа схоронила.

Вернулась старая беда.

Кровавая дуга под Курском,

Пылают избы, как тогда,

Но немец говорит на русском.

ДВА БОЙЦА

Ветерок издалека,

Пыль из-под сапог.

Крепкий запах табака.

«Ну, привет, внучок!».

И не разглядеть лица,

Всплывшего из бед,

Две войны и два бойца,

Но моложе дед.

«Пули старые в спине,

Я навек упал.

В общем, я на той войне

Не довоевал.

Сделать лучше мир хотел,

Повидав смертей,

Только много не успел,

Ну, а ты успей.

Мы с тобою во Христе

До любых времен».

Голос таял в темноте,

Прогоняя сон,

Как прощальный звук струны,

Уходящий ввысь:

«Не вернулся я с войны,

Ну, а ты вернись».

* * *

Как прилипла к чужому альбому,

Все смотрю и смотрю в тишине.

С фотографий светло, по-родному

Улыбаются мальчики мне.

Чьи вы, чьи? — и душой оживаю,

Городок-то у нас небольшой.

За страничкой страничку листаю,

Что ни мальчик, то снова — герой.

Может, в ленте узнаю кого-то,

Только слабое сердце щемит,

Замерла и боюсь, что под фото

Я опять прочитаю: «Убит».

* * *

Сосед галичанский, скажи,

Зачем твои пули летают?

Боюсь не наветов и лжи,

Мне страшно, когда убивают.

Не видеть бы хаты в огне,

И ссоры не хочется, в целом.

Наверно, страшнее вдвойне

Тому, кто лежит под прицелом.

И страшно уже за страну,

Где каждый четвертый — калека.

Мальчишки играют в войну.

Не целься, сынок, в человека!

ШТУРМОВИКИ

Путь от окопов до оврагов,

Путь от войны и до войны.

На кладбищах все больше флагов

И с той, и с этой стороны.

Уже враги, для страшной битвы

Сегодня сходимся в броне,

И высоко летят молитвы

На той и этой стороне.

Жена «за здравие» напишет,

И мать поклонится Христу,

Наверное, Всевышний слышит

И эту сторону, и ту.

А нам на запад, громче звуки,

В огне и дыме передок.

Стоит Христос, раскинув руки,

Собою заслонив восток.

ПОЛОНЕЗ ОГИНСКОГО

Летели журавли, летели,

Касаясь крыльями небес.

Она играла на свирели

Печальный старый полонез.

Одна сидела, к стенке жалась,

Лежали рядом костыли.

О чем жалела, с чем прощалась,

Пока летели журавли?

Куда теперь с тоской такою,

Что толку от земных смотрин?

Как будто путь над головою

Указывал ей птичий клин.

Я мелочь тихо отсчитала,

Богатства так и не нажив,

«Здоровья вам», — она сказала,

Свирель на время опустив.

Напротив из окна, хоть тресни

И уши пальцами закрой,

Звучали матерные песни,

И я прощалась со страной.

* * *

Все где-то там, в какой-то стороне, —

Картавый шум и Спасские ворота.

Живые звезды в маленьком окне

Хранят меня от злобного кого-то.

А мне бы этот час приколдовать,

Когда душа не просится на паперть,

И нет обид, и некого прощать,

И под тарелкой праздничная скатерть.

Цветы сегодня ярче за окном,

Мой тихий дом как будто ближе к бору,

И шлепаю, укутавшись платком,

По длинному, как память, коридору.

Как много мне надарено с утра

И запахов и света за порогом,

Душа чиста — все вымели ветра,

И я осталась с Родиной и Богом.

* * *

Без помехи, без помарки

Мне хотелось жизнь прожить.

Так легко, гуляя в парке,

Этот вечер полюбить.

Ветер сердится порою,

Листья желтые летят:

«Мы с тобою, мы с тобою», —

Под ногами шелестят.

В поизношенной шубейке,

Бородатый и седой,

Спит бездомный на скамейке,

Шепчут листья: «Мы с тобой».

Все кружат над головами,

Над скамьей и в стороне.

«Мы сегодня с вами, с вами», —

Говорят ему и мне.

* * *

Взяла ведро — одно, другое,

Окно помыла, пыль смела.

Стекло прозрачное такое,

Как будто вовсе нет стекла.

Светло, безветренно и словно

Меж стен привычных — не окно:

Как будто живописец ровно

Свое повесил полотно.

Перед забором сухоцветы,

Соломы ворох на возу,

Висят последние ранеты,

И листья плавают в тазу.

И вот не спрятаться от шума,

Неслось, гудело за версту,

И барабанил дождь угрюмо,

Стекали капли по холсту.

Так мокро было и уныло

И над верхушками темно.

Картину чудную размыло —

И я увидела окно.

* * *

Вот он, домик у тихой реки,

Где под окнами бледные розы,

Где в траве копошатся жуки

И до ночи летают стрекозы.

Утра свежи, и синь высока,

И рукою подать до погоста.

Дверь не заперта, нету замка —

Что скрывать? — все по-божески,

просто.

И дела здесь и помыслы в лад,

Знают жизнь, равнодушны к излишку,

О погоде, хлебах говорят

И не прячут подальше сберкнижку.

Может, путь весь уже позади,

Домочадцам бесхитростным глянусь,

И рукой остановят — сиди!

И послушаюсь я, и останусь.

БАБА ОЛЯ

Докучают в лесу комары.

Выйдешь в поле — надышишься вволю,

А за полем ютятся дворы.

Кто не знает у нас бабу Олю!

Снег и ливни, менялись вожди.

Неохотно расскажет, бывало,

Как, дитя прижимая к груди,

От пылающих изб убегала.

А потом тишина, трудодни.

Жизнь покатится по нормативу.

Отдышавшись маленько в тени,

Заспешит на созревшую ниву.

Вроде беды ее далеко,

Только черный платок не снимает.

Как живется? — ответит легко:

«Да на хлеб и одежу хватает!»

В огороде редиска, лучок,

И ни сорной травинки на грядке.

Приезжает на лето внучок.

Все по кругу идет, все в порядке.

Нынче вьюга следы замела,

До могилы не стежка — аллея.

Никого не ругая жила —

И ушла, ни о чем не жалея.

Кто плеснул бы на мир белизны! —

И когда загибаюсь от боли,

Все глядит на меня со стены

Матерь Божья с лицом бабы Оли.

* * *

Доев ломоть последний хлеба

И плоть свою вернув земле,

Я все же дотянусь до неба,

Повиснув на одном крыле.

И знаю, это может статься:

Всегда тоскуя о былом,

Я в землю буду упираться

Другим — опущенным — крылом.

Мне не стоять перед божницей,

От музыки небес не млеть,

Я буду век распятой птицей —

И не упасть, и не взлететь.

* * *

Служила музе как служилось,

Не примеряла стих к рублю.

Сама не знаю, как сложилось,

Что рифмы точные люблю.

И точность чувств люблю на диво,

Хотя и легкомыслен век.

Все точное всегда правдиво,

Как древнее теченье рек.

Но вот посмотришь недовольно —

Опять недоброе лицо,

И с языка, чтоб сделать больно,

Слетит обидное словцо.

И отмахнешься — мол, нервишки,

Все суета да канитель.

Слова неточные, пустышки,

Так метко попадают в цель!

И разглядишь в себе, увидишь

Слова без горечи и зла —

Сто раз себя возненавидишь

За то, что их не отдала.

ДУША

Ища отчизну, в космосе блуждая,

Продрогла вся, рожденная в тепле,

Слетела вниз — наивная, простая!

Да место ли крылатым на земле!

«Была кругом, везде, а тут — ни разу», —

У колоса ржаного замерла.

Задумчивую гостью как-то сразу

Бессовестная плоть обволокла.

Не этого душе хотелось хлеба —

И родины под солнцем — не такой.

«Мне надо вверх!» — душа рванула в небо.

Взмолилась плоть: «Возьми меня с собой!»

О жизни посудачили, о многом.

Курятник оживился. Рассвело.

Душа встряхнула крылышки:

«Ну, с богом!» —

Надорвалась, упала — тяжело!

* * *

Преет сено в скирдах залежалых,

Пуст сегодня высохший загон,

В тихом доме на обоях старых —

Светлые квадраты от икон.

Вон сундук, и мебель не по моде,

И в печи холодная зола,

Лебеда по пояс в огороде.

Где хозяйка? Слышу: «Померла».

У реки заросшая могила,

Сколько их, заброшенных, кругом!

Чую, что-то в жизни пропустила,

Проболтавшись в городе большом,

Что-то поважнее кабинета,

Ванны на девятом этаже.

Что тут скажешь — тело-то согрето,

Только вечно холодно душе.

ЖЕЛАНИЕ

Есть что-то горестней износа?

А если искра залетит?

Огонь всегда охоч до теса,

И только камень не горит.

А мне уже подумать впору,

Что есть постройка на века.

Пускай хоть камешком в опору

Моя закатится строка.

Светлана Вячеславовна Супрунова родилась в городе Львове Украинской ССР. Окончила Ленинградское медицинское училище, Калининградский госуниверситет, Литературный институт им. А.М. Горького. Работала медсестрой в районной больнице, в медсанбате в Афганистане, проходила воинскую службу в Таджикистане. Публиковалась во многих центральных, региональных и зарубежных изданиях. Автор пяти поэтических сборников. Член Союза писателей России. Живет в Калининграде.

The post Слова без горечи и зла first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».