Был конец бархатного сезона. Море каталось по камням, облизывало голыши, шуршало ими, будто ландрином в коробочке… Успокаивало и убаюкивало ее, точно погремушка ребенка. Откуда-то издалека доносился пляжный шум, состоящий из какофонии звуков: женского смеха, разбивающегося будто тонкое стекло о каменный пол; из детских криков; из ритмичных ударов по мячу; музыки, доносящейся из радиоприемников, ловящих такие разные волны, что мелодии будто пытались переиграть одна другую. Она сидела на камнях, впитавших в себя полуденный зной и постепенно отдававших его влажному горько-соленому ветру, настоянному на запахах кипариса и пихты. Этот аромат нежными пальцами касался ее лица. Ветер был прохладным. Она ощущала его каждым вздыбившимся волоском незагорелой кожи, серой, точно дешевая туалетная бумага. Настя, поежившись, набросила на плечи высохшее полотенце. Солнце медленно опускалось к горизонту, становилось из ослепляющего, высекающего слезы, даже если смотреть на него через темные очки, сначала похожим на огромную шаровую молнию, зависшую над водою, которая остывала, точно тлеющая головешка, оседая все ближе и ближе к краешку моря… Она могла смотреть уже без темных очков на этот красный шар, готовящийся нырнуть в море… Горизонт быстро заливала нежная акварель, по которой скользили лиловые птицы облаков… Синие птицы счастья, представляющие собой лишь оптический обман, но так хочется поймать и удержать его в своих ладонях…

Под тихий ропот моря снова накатила тоска. Тоска была глубинной, как вечная мерзлота… И вот под жарким южным солнцем тоска начала прорастать травой и просачиваться водой… Накатила и отступила, точно волна, и опять добралась до самого горла уже девятым валом, перекручивая его спазмом. Но снова ушла, будто цунами, обнажая всякий сор в душе, среди которого то тут, то там поблескивали жемчужины, потускневшие под осклизлым слоем облепивших их сине-зеленых водорослей.

Проверила тоску — нет, лежит большим, тяжелым скользким булыжником на сердце… Попыталась сдвинуть… Блаженно улыбнулась, вспомнив, как когда-то загадочная улыбка не сходила с ее лица, озаряя все вокруг неземным светом…

Ласковый ветерок смахивал теплой ладонью со щек соленые брызги, ерошил волосы, и Насте казалось, что это мама или любимый гладит ее по голове. У моря перестаешь ощущать свое одиночество, оно отступает, чтобы вернуться ночью и накрыть своим темным одеялом, а днем чувствуешь только величие моря и глубину жизни, даже такой маленькой и суетной, как твоя…

Как давно это было… Полжизни тому назад… Зачем она сюда приехала? В одну воду нельзя вступить дважды, даже если это не стремнина реки, а бирюзовое море, лениво и призывно играющее своими водяными буграми-мускулами. За воспоминаниями? Людей, которые были в той ее жизни, давно уже нет, только их образ еще застыл в памяти, как следы на песке, что высыхают и осыпаются, оставляя лишь ностальгию по тому острому чувству полноты жизни и счастья. Знаешь, что еще чуть-чуть — и набежит волна, и смоет эти размытые следы и замки на песке, оставив только светлую горечь утраты… Сколько всего потеряно… В сердце погостить невозможно, в нем остаются только жить, но ниточка любой жизни когда-нибудь да обрывается…

Возвращаться к тому, что ушло, это все равно что пытаться наяву переделывать то, что мелькнуло лишь во сне, это как бежать вверх по эскалатору, спускающемуся вниз, натыкаясь на недоумевающие встречные лица. Бессмысленно и глупо… Напишешь что-нибудь в юности вилами на воде, а оказывается, что это на всю жизнь, хотя та вода давно утекла…

Поднялась с камней, надела сарафан и пошла по тропке среди булыжников наверх к колоколу. По дороге сорвала высохший злак, совсем желтый и пахнущий сеном. Попробовала потянуть губами из соломинки сладкий сок, что так любила делать когда-то. Соломинка была пуста… Или это ее губы разучились извлекать сладость, став твердыми, словно стручок, набитый спелыми горошинами? Она не раз замечала в зеркале, что кончики этого стручка смотрят вниз, словно в них перетекла вся тяжесть созревших горошин. Тогда она растягивала губы в улыбке, но как только она ослабляла натяжение, стручок снова выгибался коромыслом.

Когда она была юна и беззаботна, они гуляли здесь с мамой и бросали в колокол, у которого был вырван язык, камушки. Тот колокол долго и протяжно гудел, будто продолжал служить маяком и показывать кораблям дорогу, вызывая юношеский восторг, в котором было подмешено неясное чувство тревоги о том, что жизнь гораздо короче, чем кажется, пока мы молоды и верим в сказки с хорошим концом…

Этот колокол был другой: огромный, позеленевший от времени, покрытый следами фашистских пуль и осколков старинных ядер, переживший две войны и дважды побывавший в плену, с въевшейся грязью и бурыми окислами, отдавший свою дань Нотр-Даму и вернувшийся домой, где язык его заперли на замок и отпирали только по большим праздникам.

Она почему-то плохо помнила звон того колокола ее молодости, и ей так хотелось услышать голос этого, долетевший через века. Настя хотела бросить в него камушек, как тогда в юности, но вовремя заметила на каменных опорах колокола табличку для туристов «Камней не бросать». Но, наверное, хранители старины правы. Стоит ли кидать камушек в собственное сердце, надеясь на возвращение эха? Пустое… Жизнь прошла, обкатав ее, как волны камушек…

Она провела рукой по шершавому камню опор. Рука стала серой, как у покойника, в жилах которого застыла кровь… Поглядела в нутро колокола… Черный его язык был похож на пестик полевого колокольчика, ловящий с музыкой ветра пыльцу… Вот и она вернулась в этот город, где началась ее любовь, перевернувшая с ног на голову всю жизнь, тайная и туманная, как судьба этого колокола, обрастающая слухами, догадками и сплетнями.

Колокол молчал. Она слышала лишь плеск волн о камни, умиротворяющий, убаюкивающий, приносящий забвение. Но она ничего не забыла, хотя боль притупилась, как от осколка, что принес с войны ветеран и что напоминает о себе только к непогоде. Но все равно знаешь всегда, что он может начать свое смертельное движение.

2

Когда-то у нее был старший брат Костя, правда, брат двоюродный и, главное, вовсе не родной: тетя Оля, старшая мамина сестра, не могла иметь детей, так что в конце концов взяла мальчика из приюта. Росли они в одной квартире, вмещавшей две молодые семьи и бабушку с дедушкой. Она не разбиралась тогда в родстве, просто у нее были как бы две мамы и два папы. Одну маму она звала просто мамой, а другую мамой Оля. С отцами было не так: один был ее любимый папа, который играл и гулял с ними обоими, а другого она звала дядя Миша, который никогда не участвовал в их детских развлечениях. Костя был старше ее на пять лет и являлся заводилой и предводителем всех их детских забав.

Правда, ее память не сохранила отъезд дяди и тети, а с ними и их Кости в далекий город у моря, где не бывает снега зимой. Она знала, что тетя с дядей отправились туда, чтобы строить там корабли. Им, как молодым специалистам, дали квартиру. Она лишь помнит до сих пор какие-то коробки и чемоданы, перед их отъездом, громоздившиеся в прихожей, да разговоры о том, что мебель привезут в контейнерах позже.

Память лишь сохранила их давний приезд в гости к тете Оле и дяде Мише, помнит она и повзрослевшего Костю, помнит, как он раскачивал гамак, в котором она лежала, а он стоял напротив. Гамак взлетал все выше, эти ритмичные движения тревожили ее, и она боялась упасть, но Костя продолжал его раскачивать всем телом, переваливающимся из стороны в сторону, точно неваляшка, ухватившись за край веревочного гамака, — и на его ладонях она увидела потом красные вмятины от узелков, будто ранки от маленьких камушков, и попыталась разгладить их пальцами. Гамак летел, как лодка по волнам, а река под ними то вздымала их вверх, то исчезала, и она видела верхушки мачтовых сосен, зеленым облаком почти цепляющих белые, легкие, как фата, облака…

Теперь она вновь приехала с сыном в этот город, куда, как думала прежде, уже никогда не вернется, так как с определенного возраста старалась дважды не бывать в одном и том же месте, бежала за новыми впечатлениями, когда ее сократили на работе. Да, она получала пенсию почти всю свою жизнь, но кто же проживет вдвоем на пенсию за больного ребенка? Жизнь ее однажды круто вошла в штопор… Ей не удалось ухватить звезду с неба, она была простым преподавателем в музыкальном училище, и хотя, как и многие в юности, когда-то мечтала о сольной карьере, очень скоро поняла, что бог не дал ей такого таланта, чтобы блистать под огнями софитов, собирая полные залы и завораживая эти залы своей игрой, высекая из клавиш звуки, погружающие людей в свои воспоминания и заставляющие их забывать о суете, вызывать душный комок в горле, перекручивающий его спазмом или, наоборот, превращаться в легкую бабочку, перепархивающую с яркого цветка на цветок, одурманенную сладким и пьянящим запахом нектара… После нескольких скучных лет работы в музыкальной школе, где она старательно обучала малышей нотной грамоте и первой игре на инструменте, разучивая с ними маленькие короткие вещи и осваивая технику игры детскими юркими пальчиками проигрыванием гамм, которые и у детей, и у нее самой вызывали только скуку, и после которых хотелось вообще бросить занятия музыкой, она оказалась запертой с сыном в четырех стенах.

Все годы работы в музыкальном училище ее не покидало ощущение, что она подталкивает подростков к краху своей счастливой жизни, о которой всем мечтается в юности, и особенно это касалось выпускников, стремящихся продолжить свое обучение дальше. 15-18 лет учебы, чтобы играть где-нибудь на похоронах или в захолустном кабаке под пьяное улюлюканье посетителей, которым медведь отдавил все уши? Про себя она считала, что ей скорее повезло, чем нет. Лучше синица в руках, чем журавль в небе… Работа ей нравилась. Она как бы подпитывалась внутренним свечением глаз ребят, что, слушая музыку, распахивались, как на детском новогоднем представлении, когда ночь расцветает, будто аленький цветочек, раскрашивается огнями цветных софитов в сиреневые и розовые снежинки, похожие на экзотических бабочек. Они искренне верили в чудо, как до определенного возраста верят в Деда Мороза и ждут от него подарков, и она старалась не рассеять этого морока, подув северным ветром своего невеселого жизненного опыта. Она, как могла, подыгрывала их празднику, в который давно не верила сама, и эта игра приносила ей удовлетворение и радость от жизни… Ну, не всем быть Моцартом, Паганини или Рихтером, но постоянно жить в лесу, в котором поют птицы, разве это уже не счастье? Разве это не счастье, если музыка несет тебя, как горная стремнина, и сердце замирает от страха, что вот-вот ударит тебя о камни, но виртуозно проносит мимо — и сердце ликует жаворонком, купающимся в поднебесной весенней сини, пахнущей талой водой? Ты вся дрожишь, как натянутая струна, в ожидании, что тебя ласково тронут, и зазвучишь так, как бывает при взаимной любви.

Беда пришла неожиданно. То есть она, наверное, подступала давно, как поднимается постепенно вода в водохранилище, а потом запруду прорвало… С директором училища, который сочувствовал ей и всячески поддерживал, администрация не стала продлять контракт. Новый директор был пришлый, перешел из департамента культуры, он только что разменял пятый десяток и горел замыслами, как качественно преобразовать работу в училище. Одним из первых пунктов его реорганизационного плана было то, что он называл «молодая кровь»: сделать вливание молодых сотрудников в артерии училища и сократить старых, проработавших много лет, которые могли помешать в силу своей инерционности его преобразованиям. Она была «кровью старой», зашлакованной и отравленной, к тому же получавшей пенсию, пусть и за сына, часто уходящей на больничный по уходу за ребенком. Она попала в первый же список сокращаемых сотрудников и, получив выходное пособие размером в три оклада, оказалась дома, стремительно погружаясь в пучину депрессии. Будущее лежало у нее как на ладони, пугая открывшейся пропастью. Она понимала, что вряд ли найдет официальную работу, но оставляла себе надежду, что сможет давать частные уроки детям, которых не берут в музыкальную школу, но родители их все равно хотят дать ребенку какое-то минимальное музыкальное образование, ведь она большую часть своей жизни вынуждена была подрабатывать частными уроками… Теперь ей было совершенно необходимо сменить обстановку и куда-нибудь сбежать из дома, где она чувствовала постоянную тревогу, а сны стали рваными, черно-белыми и заканчивались почти всегда одинаково: она куда-нибудь проваливалась или падала, и она просыпалась, чувствуя, что холодный пот пропитал всю ее рубашку, точно она попала под ледяной дождь. Ехать за границу было немыслимо: цены взлетели, у нее инвалид-сын, и она теперь была безработной, которая даже не могла себе позволить покупать говядину и колбасу (вернулось состояние ее молодости, из которого она всю жизнь пыталась выбраться, и выбралась, но очень ненадолго, и вот теперь снова, теперь уже окончательно и бесповоротно, ее ждет медленное погружение в болото нищеты, болезней и старческой немощи).

Вот тогда, как тоненький ручеек, сбегающий с горы под ворохом сгнивших листьев, торит себе тропку, пробилось желание поехать в город у моря, где прошли лучшие годы ее юности. Она знала, что не стоит бродить по пепелищу и бередить воспоминания, которые заросли илом на донышке памяти… Но страх, что эта поездка может оказаться последним путешествием в ее жизни, отогнали горькое предчувствие. Она понимала, что не найдет в своей поездке ничего, кроме усилившейся печали и осознания, что ее жизнь стремительно приближается к закату и ничего нельзя вернуть: ни любовь, ни потерянных близких людей, ни девичье ожидание счастья, ни россыпь жемчужных дней, пропитанных солнцем и любовью, что она нанизывала на нить памяти, как ожерелье, и которая однажды оборвалась, а бусины раскатились по разным углам, завалились в щели и покрылись пылью, утратив свой блеск. Она все понимала, но удержаться от соблазна воскресить хотя бы воспоминания не могла. Ветер с севера дул в спину с такой силой, что просто поднимал ее над землей, как перелетную птицу, отбившуюся от стаи, которая давно улетела в теплые края и там затерялась…

3

У нее было относительно счастливое детство. Она была единственным и желанным ребенком, выношенным и рожденным с трудом. Мама пролежала половину срока на сохранении, у нее был сильнейший токсикоз, последствия которого привели ее к инвалидности, когда Насте исполнилось всего семь лет и она только что пошла в школу. Но для Насти это было даже хорошо: она никогда не ходила в продленку и не ездила в пионерский лагерь. Мама была дома и могла ее вовремя встретить из школы, накормить и помочь делать уроки. То, что мама не работала и сидела с Настей, позволяло без проблем отправить дочь в музыкальную школу. Ни о какой музыкальной карьере для девочки родители не помышляли, они были технарями, но считали, что музыкальное образование не будет никогда лишним для общего развития.

У Настиной бабушки было пианино, на котором та иногда играла простенькие вещи, играла совершенно непрофессионально, так как ее никто никогда не обучал музыке, и для Насти так и осталось загадкой, как та смогла освоить нотную грамоту и проигрывать романсы Рахманинова. Впрочем, Настя знала, что пианино было куплено, чтобы обучать девочек: маму и ее старшую сестру Олю, музыке. Девочек обучали музыке просто для общего развития, для себя, и к ним ходила несколько лет подряд учительница, уже пожилая. Учение ни у мамы, ни у ее сестры, не задалось: видимо, им было скучно разучивать гаммы, на которые Эмилия Викторовна делала упор, и занятия музыкой постепенно сошли на нет сначала у старшей сестрицы, затем у младшей. Настя никогда не видела ни ту, ни другую за игрой на фортепьяно, а вот бабушка на нем играла частенько. Ее лицо в этот момент становилось каким-то озаренным, будто внутри головы зажгли маленькую свечку, и она сквозь череп и кожу, как сквозь занавеску, просвечивала и озаряла его необыкновенным, загадочным свечением. Рыжие бабушкины волосы, окрашенные хной, становились похожи на пламя костра, которое взметалось вверх вслед за аккордами стареющих, уже плохо гнущихся в суставах пальцах, все больше становящихся похожими на барабанные палочки. Иногда бабушка играла вдвоем с соседом, профессором политехнического института, который приходил к ним в гости, в две руки. Но чаще всего этот профессор играл за стеной, причем играть он мог часами, и тогда бабушка сначала замирала посреди комнаты, прислушиваясь к доносившейся мелодии, потом садилась на диван, закрывала глаза и наслаждалась игрой соседа, плывя по волнам музыки, накрывшей ее с головой, а после вскидывала огненную копну волос, как бы отфыркиваясь от захлестнувшей ее волны, резко вставала, и подходила к черному лакированному пианино, стоящему у той стены, за которой играл сосед. Сначала она любовно стирала с крышки инструмента накопившуюся пыль салфеткой, достав ее из шкафа рядом, отчего крышка становилось похожей на зеркало ночной воды, в которой купалось отражение луны: маленькой люстры-шара под потолком, разливающей по гостиной свой тусклый свет. Потом бабушка откидывала крышку, доставала ноты, безошибочно находила вещь, что исполнял сосед, встряхивала сноп рыжих прядей, точно хотела поджечь дом, и начинала ему подыгрывать…

Именно бабушка подбросила дочери идею о том, что было бы неплохо немного обучить Настю музыке. Это она пригласила для первого занятия Эмилию Викторовну, ставшую теперь совсем старенькой и почти не дававшей уроки, и та нашла у Насти не только хороший слух, но и голос, и посоветовала отдать девочку в настоящую музыкальную школу.

Они жили тогда уже отдельно от бабушки: отец получил от института квартиру. Поэтому пианино было пожертвовано бабушкой Насте. Для его перевозки наняли специальную бригаду из восьми человек, перевозившую его по городу на тележке с помощью специальных такелажных ремней, так как при грузовой перевозке пианино могло окончательно расстроиться.

Бабушке было немного жаль отдавать инструмент, так как она понимала, что больше за него уже никогда не сядет. Но что не сделаешь для развития внучки?.. Она успела приехать на квартиру зятя раньше грузчиков и сама руководила распаковкой инструмента. На лице ее неожиданно расцвело то розовое трепетное закатное свечение, что Настя наблюдала, когда бабушка играла на пианино.

Инструмент так-таки был расстроен, и бабушка долго и тщательно искала хорошего настройщика, который бы смог вернуть глубокое и чистое звучание инструменту, в котором каждая клавиша имела свой неповторимый голос, и при умелой игре все вместе они должны были открывать людям целый волшебный мир грез, тоски и сожалений о несбывшемся.

Бабушка оказалась права, и больше она никогда не садилась за пианино, но всегда, когда приходила к ним в гости, подходила к инструменту, любовно скользила по черной полированной крышке рукой, смахивая почти невидимые пылинки, иногда открывала крышку, проводила рукой по клавишам все тем же движением, будто стирала пыль, осторожно, нежно, но не нажимая на них, словно боялась кого-то разбудить. И всегда говорила, что скучает по пианино и очень сожалеет, что с ним рассталась, особенно, когда слушает игру соседа за стенкой.

Просила Настю поиграть. И Настя играла, но почти всегда не очень охотно, так как уставала от ежедневных тренировок пальцев и разучивания пьес, которые шли в нагрузку к основной учебе в школе.

Девочку хвалили и в обычной школе, и в музыкальной, все давалось ей легко. Во втором классе она стала лауреатом регионального конкурса — и это в какой-то степени определило ее судьбу. В первом классе девочка очень стеснялась даже просто выходить на сцену, у нее дрожали руки, и она не могла играть, когда видела целый зал внимательных глаз, как ей казалось, ввинчивающихся в нее буравчиками и собирающихся пришпилить ее ладони к инструменту, хотя на самом деле эта ее первая зрительская аудитория была более чем доброжелательна: это были родители, дети из параллельного класса и их родственники. Во втором классе Настя уже забывала, что она находится на сцене, и музыка, которую она исполняла, подхватывала ее, как шквалистый осенний ветер несет желтый осенний лист, отвалившийся от родимой ветки. Она делала неловкие кульбиты на ветру вперемежку с изящными гимнастическими па, бабочкой кружилась над свернувшимися и превратившимися в сухие коробочки или даже сладкие ягоды цветами, срывалась холодными каплями дождя со скользких веток, не зная, как на них задержаться, и, сливаясь с другими такими же каплями, переставала быть отдельной каплей, стекала в землю, пахнущую прелью и тленом. Ей нравились минорные ноктюрны и сонаты, элегии и романсы, которые она пыталась напевать тоненьким детским голоском, похожим на пенье жаворонка, под свое собственное музыкальное сопровождение.

Она вспоминала, что она на сцене, только тогда, когда ей приходилось раскланиваться, и тут она снова становилась неловким «гадким утенком», сутулилась, точно знак вопроса, вбирала голову в шею, словно хотела спрятать в своем теле лицо, пылающее, как у бабушки, когда та музицировала, провалиться сквозь сцену, где ее никто не достанет своими оглушающими хлопками и требованием выйти на бис.

В музыкальной школе Насте нравилось все. Ей нравилось даже сольфеджио, хотя эти занятия мало кого из детей привлекают. Возможно, потому, что в общеобразовательной школе для Насти любимым предметом оказалась математика. Девочка находила что-то схожее между формулами, которые они осваивали сначала по математике, а потом и по алгебре, и нотной грамотой, на которой ее научили записывать нотами музыку со слуха — и она стала читать ноты, как книги, и слышать мелодию, представляя различные картины прочитанного, как в настоящем художественном романе.

К третьему классу девочка вполне освоилась на сцене и даже пыталась сочинять собственную музыку, но родители воспринимали это как возрастное баловство, думая, что с возрастом все пройдет. Сочинительство, действительно, к старшим классам прошло, Настя стала лауреатом нескольких конкурсов и, когда пришла пора выбирать специальность, всерьез задумалась о консерватории. Мама была против такого выбора, так как понимала, что музыка — это то, что делает нормальную и счастливую жизнь невозможной. Эти ежедневные многочасовые репетиции, концерты, поездки… Это постоянное парение между небом и землей, когда все время надо опускаться на грешную землю, а тянет взмывать все выше и выше, не думая о том, что крыльям нужен отдых? Но на сторону Насти неожиданно встала бабушка. Даже если девочке не суждено будет собирать концертные залы, то чем плоха работа учительницы музыки и уж тем более преподавателя музыкального училища? Работа как работа, без куска хлеба не останется. Заниматься любимым делом она сможет и, ведя музыкальный кружок, и даже просто давая частные уроки. В конце концов, на худой конец, можно ведь быть пианистом и в каком-нибудь ресторане. И о еде думать не надо, хотя, конечно, ресторан — это на самый крайний случай, если ничего лучше девочке найти не удастся. Девочка может стать даже музыковедом, защитить диссертацию. Главное, чтобы ребенку нравилось учиться, и была интересна ее будущая работа. А Настя о большем и не мечтала. Есть птицы певчие и есть ловчие… Есть попугаи говорящие и есть водоплавающие утки… Все как-то уживаются между собой, занимая свою нишу. Бабушка убедила родителей, что девочка найдет свою нишу, только не надо ей все время указывать на журавля в небе.

После восьмого класса девочку перевели из общеобразовательной школы в музучилище, которое она окончила с отличием, а после успешно поступила в консерваторию на «инструментальное аккомпанирование».

4

С отъездом теть Олиного приемного сына Настя как бы навсегда потеряла старшего друга, но так как она с родителями тоже переехала от бабушки и пошла сразу в две школы, то почти не ощутила потери — у нее появились новые подруги, и Косте в этой насыщенной жизни все равно не нашлось бы места. Она лишь иногда вспоминала о нем. Исчезнувших из ее жизни родственников она видела как сквозь стекло, по которому сбегали струйки дождя: дождь был такой сильный, что она почти ничего не могла разглядеть в своей памяти, когда они жили вместе у бабушки. Теперь они обитали по разным городам.

По-прежнему летом Настя жила с бабушкой, но обычно не все лето, а только два месяца, а на месяц бабушка с дедушкой уезжали на машине к тете Оле. Настя теперь звала Олю правильно, не мамой, так как мама у человека бывает одна.

На каникулах Настя оставалась с родителями. Ее почему-то никогда не брали с собой на море, видимо, считали, что ни к чему таскать ребенка по югам, думали, что на свежем воздухе и коровьем молоке девочка наберется больше сил. Когда бабушка с дедушкой возвращались, начинался настоящий пир горой. Они привозили бархатистые абрикосы и персики, которые Насте так нравилось сначала потрогать руками: на ощупь они были похожи на игрушечную собачку, которая качала головой, если ее погладить. Потом ей хотелось полизать их чуть-чуть, точно мороженое, кончиком языка, наконец, впиться в них зубками, чувствуя во рту сладость, что стекает через уголочек губ на подбородок — и потом подбородок долго был сахарный, если не умываться. Они везли и фиолетовую крупную сливу, но фиолетовую только снаружи: если чуть-чуть отодрать кожицу, то увидишь, что она изнутри красная, как у человека. Сливины были тоже сладкие, как мед. Привозили и груши, местами становящиеся прозрачными на просвет, будто в них зажигалась маленькая лампочка, вроде тех, что в карманных фонариках; в груши Настя погружала свои острые зубки — и сок ручейками стекал не только на подбородок, но и капал ей на ключицы и платье. Везли и сахарные арбузы с полной горницей черных гостей-семечек; ароматные дыни, запах от которых разливался по комнате, будто от диковинных цветов, а на вкус они были такие нежные и таяли во рту, точно белковый крем. Покупали и красные помидоры, что казались Насте тоже сладкими — и она любила их есть с деревенской сметаной, а бабушка еще закатывала их в трехлитровые кубанчики, которые открывала потом на все праздники к застолью.

Всего два раза приезжали эти родственники к ним на дачу. Память сохранила то предвкушение торжества, которое испытывала девочка… Оно было сродни тому, что бывает перед Новым годом или перед отпуском, в который предстоит увлекательное путешествие в незнакомые новые места…

Но чудес не было. Была суета: разложенный стол, за которым все еле убирались за едой; разбросанные на веранде и в бабушкиной комнате, где остановились гости, вещи; дорожка в саду, выложенная битым кирпичом, что остался от разобранной печки: то один кусок кирпича, то другой вывертывался из-под ноги и отлетал на примятую траву; шумные поездки на Волгу на катере: в лодке все еле помещались, ехали медленно на моторе «Ветерок», теплоход, казалось, приближался быстрее, чем они пересекали реку, и Настя очень боялась, что они попадут под теплоход, прижималась к маме, но дедушка как-то всегда успевал проехать мимо.

На Волге они купались, а мужчины еще пытались поймать рыбу, закидывая спиннинг, но рыба им никогда не попадалась, не то, что с лодки на мормышку в их маленькой речушке, протекающей рядом с дачей, если ловить где-нибудь в затопленных кустах.

Настя любила купаться. Прыгали с бабушкой, взявшись за руки: «Баба сеяла горох…» Настя смеялась, брызгалась. Брызги рассыпались на солнце, как жемчужины бус, у которых перетерлась нитка. Потом папа учил ее плавать, подставляя свои руки в качестве спасательного круга. Костя ложился на надувной матрас, который они привезли с собой, так как спали на нем в машине, и плавал вокруг них, снисходительно поглядывая на ее неуклюжие попытки научиться плавать. Он умел уже хорошо плавать, так как жил у моря.

Настя барахталась в реке, как кудлатый щенок, которого бросили в воду. Отфыркивалась от воды, которую мама запрещала глотать, говоря, что она заболеет страшной болезнью с названием «холера», но Насте было не очень страшно, потому что ее саму иногда называл «холерой» Колька с парты спереди… А разве она страшная? Она совсем не страшная… Настя судорожно колотила по воде руками, будто пыталась ее сбить в масло, но вода только выпускала веер брызг, ничуть не становясь более вязкой. Настя быстро уставала колошматить воду руками и нащупывала носочком ноги дно… Течение здесь было сильным, и, оглядываясь по сторонам, Настя с удивлением обнаруживала, что их лодка сдвинулась далеко вверх и стала маленькой, а бабушка и мама машут им с папой руками, будто крыльями.

Она почти забыла Костю, того, кем он был, когда они жили в одной квартире. Помнила только не его самого, а какие-то события с его участием. Например, как они гуляли по зимнему парку, где с деревьев свисала белая бахрома, похожая на старинные подзоры: Настя видела такие на даче у бабушки на кровати; помнит, как катались с ледяной горки на фанерке. Настя очень боялась ехать одна — Костя сажал ее к себе на колени, прижимал к себе, и они мчались по ледяной круче, такой блестящей, что можно было видеть, как они пытаются наехать на свое отражение… Насте особенно нравилась одна из горок: огромная ледяная голова витязя. Они выезжали прямо из его рта по его ледяной бороде. Папа встречал их там, где борода кончалась, сужаясь клином, спадающим на белую грудь, укутанную в белую пушистую шубу, местами вытершуюся от человечьих ног…

Ее память бережно хранит, точно янтарную жемчужину, найденную среди скользких серых камней, как они качались на качелях-лодочках, взлетающих все выше и выше; помнит, как сначала было забавно, потом захватывало дух от того, что она так высоко и поднимается все ближе к кронам деревьев, шелестящих зеленой листвой, показывающей серебристую изнанку так, что кажется, что это бьется попавшая в невод и вытащенная на берег рыба, задыхающаяся от душного воздуха последних майских дней, где мир начинает опрокидываться, а потом летит вниз — и сердце уходит в пятки, ей становится страшно, она вцепляется побелевшими пальцами в холодные металлические канаты, свитые из проволоки, и ей кажется, что ее ладони примерзают к ним, а ей так хочется от них отцепиться и прекратить это страшное парение-падение. У нее уже кружится голова, а Костя смеется, радуясь, что лодочки взлетают все выше под самую верхнюю перекладину, а она уже почти плачет, крепко зажмуривается и ждет, когда же эта мука кончится и она будет свободна и сможет идти по зеленой шелковой траве, щекочущей ноги, туда, куда захочет…

Помнит, как они строили причудливые замки с башенками из желтого песка, прорывая вокруг них ров для воды, но это ни разу не спасло их от высушивания ветром и палящим солнцем: замки рассыпались, оставляя после себя кучку взрыхленного песка, еще не утрамбованного ветрами и временем, напоминающую о призрачности всего, даже того, что строят самозабвенно с таким вдохновением и любовью. Настя так остро поймет это позднее, когда станет чуть старше, а тогда это были просто обида и боль, что все, что они построили, непрочно и временно… Это были лишь первая догадка о конечности времени и первое разочарование от несбывшегося.

5

А потом в ее жизни было море… Она увидела море в шестнадцать лет. Почувствовала прикосновение парного молока к телу, оно обнимало ее так нежно и крепко, выталкивая поближе к небу, — и это было как прикосновение мягких ласковых губ…

На море повезла ее бабушка. Бабушка ходила на пляж или рано утром, когда Настя никак не могла заставить себя разлепить глаза, несмотря на то, что в комнате было душно, влажная простыня облепляла тело, а солнечные лучи гладили ее лицо, точно мамина ладонь, или не раньше пяти вечера, когда солнце становилось ленивым и утрачивало свой полуденный жар. Бабушка сидела у моря до самого заката солнца, когда оно медленно начинало опускаться в воду где-то там далеко на горизонте, точно двоеженец, сохраняющий связь и с розовым небом, и с потемневшей водой, по которой раскатывалась золотистая дорожка… Насте всегда хотелось плыть именно по этой дорожке далеко-далеко, но рыжий буек, похожий на спелую тыкву, напоминал, что дальше плавают только катера и большие корабли… Поэтому днем Настю отпускали на пляж с Костей, который, как и она, любил понежиться в постели чуть ли не до полудня, когда его родители приходили с работы домой обедать.

Настю поразила эта масса воды, что равнодушно катила волны одна за другой… Пляж был дикий и каменистый, и волны разбивались о большие отвесные камни, поросшие зеленой слизью. Настя очень боялась спускаться по этим камням. Еще большую неприятность вызывали мелкие серые камушки под ногами, которые звали галькой. Ее ступням было больно входить в эту прозрачную бирюзовую воду, а, чтобы начать плыть, идти надо было довольно долго. Она быстро приспособилась. Костя показал ей большие камни, которые он называл «скалками»: они имели нечто похожее на ступеньки, по которым легко было сойти вниз на плоский большой бурый камень.

Они доплывали до красного буйка, напоминающего мяч, и поворачивали, но не назад, к берегу, а плыли по буйкам дальше. Она тогда еще не очень хорошо плавала, поэтому иногда повисала на буйке и отдыхала.

Костя не то чтобы не любил море, он относился к нему равнодушно. Привык, наверное, к этой бездне соленой воды, обнимающей своими холодными ладошками, ласкающей тело, в первый же день ее пребывания на море обожженное жарким южным солнцем, с которого кожа сползала ошурками, точно засохший синтетический клей.

Она не виделась с Костей несколько лет после того его приезда с родителями на дачу. Он стал студентом и жил теперь в Москве в общежитии, а к родителям приезжал только на каникулы.

Он сильно вытянулся; когда-то темные и слегка вьющиеся волосы выгорели и стали похожи на солому, какой она бывает после затяжных осенних дождей; надел очки, за стеклами которых теперь прятались внимательные глаза, в фокус которых она попадала. Она чувствовала это так, будто лучик от его взгляда, пройдя через линзу, пытался, как на обструганной деревяшке, выжечь незатейливый рисунок. Золотистая оправа вспыхивала на солнце и пускала солнечные зайчики. Он успел уже загореть, кожа его по цвету стала похожа на жженый сахар — и Настя как-то засмеялась, что ей хочется облизать его, как помадку Роккоко.

— Так давай! Может, растаю…

Девичья память хранит их потасовки на диване и у бабушки на ковре, в которых она почти всегда оказывалась побежденной. Только один раз она расцарапала Косте руку и щеку, точно разъяренная кошка, которую ухватили поперек живота и засунули в ванную под душ, намыливая шампунем. Его мама тогда, поджав губы, увезла плачущего Костю на квартиру к другой бабушке. Это получилось у маленькой Насти нечаянно, она совсем не хотела причинить Косте боль и уж тем более не желала, чтобы его увезли жить в другое место.

Небо смотрело на них спокойным выцветшим взглядом, какой бывает у старух, когда они уже не здесь, а где-то на полпути в небытие… Обычно Настя любила изучать контуры облаков, скользящих по бездонному небу, и фантазировать, кого они напоминают. Но в тот день облаков не было совсем. Жаркий душный ветер щекотал кожу, поднимал пушок на ней, ерошил влажные, перепутанные, точно тина, волосы, рассыпанные по одеялу, время от времени бросая их Косте в лицо. Костя блаженно жмурился, словно ему снилось что-то хорошее и никак не хотелось просыпаться, ноздри его раздувались — и он втягивал в себя легкий запах ландышей, доносившийся из его детства, из их поездок на майские праздники в лес, там, где он тогда жил… Такой маленький и совсем невзрачный цветок, а как умел чаровать и кружить голову… Костя перебегал от цветка к цветку, рассыпанных на поляне, на которой еще лежал бурый ковер полуистлевших прошлогодних листьев, которые, если их взять в руку, иногда разваливались в ладони, пачкая пальцы мелкой бурой пылью, похожей на коричневый пепел. Ландышей было немного, но запах их был властен и сладостен, и гнал мальчика срывать белые маленькие колокольчики, собирая из них букет, который потом долго стоял в большой комнате на журнальном столике, напоминая всем, что весна проходит и надо успеть поймать ее неуловимое очарование, о котором будешь бредить всю оставшуюся жизнь…

Неожиданно для Насти Костя взял прядь ее волос, закинутую к нему ветром, и поднес к расширившимся, как у кокаинового наркомана, ноздрям.

— Ландышами пахнешь… Помнишь, как мы собирали ландыши в лесу?

Настя помнила… Но почему-то сон-трава в ее памяти заглушала невзрачные ландыши. Подснежники были похожи на мокрых желторотых птенцов, тянущих тоненькие шейки, покрытые пухом, вверх. Они появлялись среди старой сухой травы, так похожей на мочало, кое-где закутанной серыми островками ноздреватого снега, ставшего блестящим и твердым, как каменная соль.

— Ну что, пошли купаться?

Костя порывисто поднялся и быстро пошел к морю, он почти побежал, будто на нем начала тлеть одежда, — и он боялся, что та может вспыхнуть. Настя еле поспевала за ним, оступалась, шлепанцы скользили по камням, на которых волны оставляли свои брызги, разбиваясь о скалки. Радость не уходила.

Ветер уже раскачал море. Но волны были ленивые, без пены, не накрывали с головой, и они с Костей просто качались на них, как когда-то в детстве на большой реке на волнах от теплохода. Поодаль, казалось, что почти на горизонте, колыхались белые парусники, порхали туда-сюда, будто мотыльки по волнам ботвы. Море, как верблюд, плевало в них соленой слюною, но им было весело.

Плыли вдоль буйков, почти не разговаривая… Настя словно боялась, что может расплескать эту неизвестно откуда взявшуюся радость, стать поникшей и съежившейся, как шар, из которого уходит газ. Соленые волны облизывали щеки, пылавшие, точно у нее жар и она заболевает. Кожу стянуло и щипало, как от йода свежую рану. Настя натянула платье, в котором ей стало сразу тесно и жарко, и они пошли домой, стараясь идти в тени деревьев, зданий и заборов. Крыши редких пансионатов и частных домов выглядывали из зелени, точно панамки старцев, кое-где в просветах были видны их светлые рубашки…

Смятение прошло, Настя чувствовала себя разомлевшей от жаркого южного солнца и немного уставшей. Шли не торопясь, лениво переставляя ноги. Костя начал ей рассказывать что-то про древних греков, про то, как они тут жили когда-то давным-давно, еще до новой эры. Hастя подумала о том, что, наверное, они так же всматривались в море, как она. Греков давно нет, а море все катит волны и стесывает камни… Так и они с Костей исчезнут, а море все будет плескать на камни соленой водой, и брызги будут сверкать на солнце, как стеклянные бусинки.

Настя вдруг очень остро почувствовала, что ей хочется, чтобы Костя у нее всегда был рядом, а не в другом городе. Но сейчас Настя была очень горда тем, что идет рядом с ним, будто это ее молодой человек. «Наверное, встречные так про нас и думают», — решила она.

Спина и плечи ее горели, кожа будто была мала для ее тела, и поэтому на выдохе растягивалась, а на вдохе сокращалась.

— Ты обгорела все-таки, надевай не сарафан, а платье с закрытыми плечами, иначе кожа сползать будет; ты красная вся, как рак вареный.

Настя и сама понимала, что солнца для ее белой кожи, похожей на сметану, оказалось слишком много.

6

Она благополучно закончила училище, но поступать в консерваторию ей пришлось в своем городе: к тому времени у отца произошел инсульт, и она просто не могла уехать в другой город.

Инсульт случился у него на даче в майские праздники, когда он раскапывал грядки. Эти грядки никому не были нужны, его никто не просил копать, но ему самому нравилось возиться с землей: сажал укроп, петрушку, горох, репку, морковку. Немного… Побаловаться, пока живут там… Сотовых тогда не было, и чтобы вызвать скорую помощь, надо было доехать до соседнего села: там из больницы можно было позвонить, но скорая бы до дачи не проехала: дороги после растаявшего снега еще не просохли. Довезти до города вызвался сосед, но и его машина стояла за полкилометра до дачи. Хорошо, что нашли четверых молодых мужчин на соседских дачах. Тащили папу в одеяле на руках. Настя шла рядом и глядела на серое папино лицо, ставшее асимметричным в районе скулы, на его перекосившийся рот, похожий на свернутый в трубочку гусеницей-листоверткой лист. Иногда папа приоткрывал глаза, какие-то неблестящие, пепельные, и в них отражались облака. Видел ли он их, Настя не знала, но его глаза то светлели, то темнели, как бывает зола играет цветом от легкого дуновения ветерка. Бумажные веки подрагивали, точно венчики отцветших, высушенных солнцем полевых цветов. По его виску расползалось чернильное пятно. Ей хотелось взять носовой платок, намочить его одеколоном и попытаться вывести это пятно, но она понимала, что это, к сожалению, не поможет. Начал накрапывать мелкий дождь, точно небо вдруг заплакало. Редкие капли стучали, будто ее пальцы по клавишам инструмента, но инструмент молчал, потеряв голос.

Папина грудь вздымалась и опадала со свистом кузнечных мехов. Каждый вздох его был отдельным, булькающим падением тяжелого камня в воду.

Ее горло тоже перекрутил спазм, но она понимала, что надо держаться, впереди много забот и горя, а сейчас надо успеть довезти папу до больницы в городе — и тогда, может быть, еще можно все будет поправить. Она шла по городу, ветер пытался выдернуть старенький черный зонт из рук и вывернуть его наизнанку. Наконец ему это удалось — и тогда зонт стал похож на черную птицу, попавшую в лапы кота, которая бьется раскрытыми крыльями, а взъерошенные перья норовят поранить морду подкравшегося и подкараулившего его зверя. Почему-то этот сломанный ветром зонт, вырывавшийся из ее слабых рук, больно уколол ее сердце, пронзительно обозначив конечность человеческой жизни.

Вопрос о переезде в Ленинград отпал сам собой. Мама спросила: «Ты что меня бросишь? Я одна это все не осилю». Врачи предупредили, что отец больше двух лет не протянет. Это было для них ударом, так как отцу только что исполнилось пятьдесят. Он встал тогда через три месяца, но на глазах превратился в капризного старика, заросшего небритой седой щетиной, колючей, словно шкурка для шлифовки поверхностей, старика, все больше походившего на малого ребенка, который мог заплакать от беспомощности и страха перед надвигающимся на него большим и страшным миром. Передвигался по дому, шаркая стоптанными туфлями, опираясь на палочку деревянной рукой, даже заблестевшей, как полированное дерево. Заросший седой сединой, которую он не мог сбрить сам. Это стремительное угасание мужчины еще в полном расцвете своих физических лет было болезненно, горько и несправедливо. Настя никак не могла свыкнуться с мыслью, что у нее больше нет папы, способного ее защитить и развести рукой ее печали, как вымахавшую в человеческий рост траву. Она совсем выпала из студенческой жизни, приходилось помогать маме ухаживать за отцом: времени оставалось только на занятия.

Смотреть, как в одночасье он превратился в старика, обросшего сизой щетиной, поглупевшего и еле передвигающегося по квартире, шаркающего тапочками со стоптанными задниками, было невыносимо. Он, как мог, старался облегчить уход за собой: сам одной рукой разогревал себе обед, стирал в машинке свое белье, вытирал пыль при уборке. Ощущение обещанного скорого конца казалось призрачным, и в него не верили.

Отец прожил еще почти пять лет. Подхватив от участкового врача грипп, осложнившийся воспалением легких, он попал в больницу, где его уронили с табуретки, делая ему пункцию. Он успел рассказать медсестре по этому поводу анекдот, захрипел; одутловатое, слегка перекошенное его лицо приобрело цвет обезжиренного синюшного молока, — и потерял сознание. В реанимацию его почему-то забрали только на следующий день. Видимо, потому что всем было ясно, что это конец. Почти сутки они с мамой обтирали его почти безжизненное гипсовое лицо от рвотных масс.

Она тяжело перенесла смерть отца, хотя они начали готовиться к ней почти пять лет назад. Но, наверное, к таким вещам никогда нельзя быть готовым.

После того как отец потерял сознание и стало ясно, что жить ему остается самое большее считанные дни, она принесла в палату записи своих концертов, так как подумала, что так ему будет легче уходить. То, что тот слышит и понимает, ей стало ясно, когда на вопрос санитарки о его состоянии медсестра ответила:

— Скоро помрет, наверное.

И Настя увидела, как по лицу папы пробежала серая тень. Будто птица пролетела… Губы его дрогнули в невысказанной муке, мутные глаза, давно выгоревшие, словно голубая бязь на солнце, вдруг налились чернотой, будто ягоды черники, и заблестели, как в каплях утренней росы. Она поставила запись своих любимых ноктюрнов Шопена и взяла отца за руку. Плохо гнущиеся папины пальцы, будто замерзшие в морозный день без варежек, начали шевелиться в ее руке. Он точно играл на ее ладони, аккомпанируя ей. Ее пальцы стали клавишами. Она всегда думала, что у папы нет никакого музыкального слуха, хотя музыку он любил и идею пойти в музыкальное училище безоговорочно поддержал. Она погладила руку отца, переплела свои молодые пальчики гибкой живой лозой с его деревянными негнущимися палочками, пытаясь задержать в ладони летнее тепло и уходящую из отца жизнь.

За двое суток все ее концерты были прослушаны, и она решила, что надо дать магнитофону немного отдохнуть. Как только в палате наступила тишина, по лицу отца пробежала какая-то судорога, будто он услышал взрыв. Папа резко дернулся, ступни ударили о спинку кровати, словно бы он хотел оттолкнуться от ее поверхности, чтобы взлететь. И он замер, точно прислушиваясь к наступившей тишине и не веря в нее. В раковине монотонно капал кран, который показался Насте гонгом. Куда-то опять зовут. Она подошла и попыталась затянуть буксу потуже, но вместо этого сорвала резьбу — и вода потекла тонкой струйкой, весело звеня, будто водосток в марте…

После его смерти Настя все равно не смогла бросить маму. Мама повторяла все тот же вопрос: «Ты меня бросишь?» Оказалось, что за время болезни отца все постепенно вышло из строя. Денег на вызов слесаря не было — и она понемногу научилась менять прокладки в смесителях и кран-буксы, со слезами от усилия выворачивая присохшую деталь. Она могла сменить розетку или выключатель, хотя проводка в доме была скрытая. Они наняли двух рабочих, жену и мужа, и те оклеили новыми обоями их запущенную квартиру. Это все не мешало Насте жить в мире музыки, и она как-то умудрялась сочетать в себе бытовую практичность и парение в небесах.

Когда она начала работать, то заказала ему памятник из черной гранитной плиты с выцарапанной березовой веточкой вместо креста. А когда спустя два года поехала на кладбище, то не могла найти его могилы. Она очень хорошо помнила, где могила отца. Прошла уверенной поступью по дорожке мимо большого памятника из черного мрамора: сейчас надо будет свернуть направо — и вон там за двумя-тремя рядками старых могил она увидит папино лицо. Но памятника не было… Она принялась бегать кругами между могилами, натыкаясь на оградки и обломленные деревья, не обращая внимания на уколы ощерившихся оград и сломленных веток… Папиной могилы не было нигде. У нее началась паника: ну не может же могила бесследно исчезнуть? Это было просто абсурдно. Несколько минут она хаотично обследовала местность вокруг каждой могилы. Наконец заметила черную плиту на земле, припорошенную прошлогодними листьями. По листьям сновали цепочки муравьев, таща на себе высохшие иголки пихты. Она попыталась приподнять плиту, чтобы увидеть папино лицо, — и не смогла. Плита была неподъемной. Пошла в каптерку к могильщикам: они перевернули плиту, — и теперь он лежал на земле среди травы и смотрел в небо, проглядывающее сквозь уже густую зеленую листву голубыми лоскутками, которые солнце, как собака, облизывало теплым языком.

7

В консерватории она занималась по-прежнему много, невзирая на болезнь отца и сопутствующие этому домашние проблемы, совершенствуя технику исполнения и мечтая о том, что сможет стать исполнителем, дающим сольные концерты, или будет концертмейстером. Хотя ей совсем не нравилось стоять на сцене пригвожденной к инструменту сотнями глаз. Она чувствовала себя голой и беззащитной. Однажды преподавательница сольфеджио рассказала им о слепой исполнительнице, игравшей по памяти Рахманинова. Она просила приехать на концерт этой женщины. Она подумала тогда: «Зачем слушать такое несовершенное исполнение?» Но вслух ничего не сказала.

На концерте она увидела женщину средних лет, одетую в синее бархатное платье с большой брошью в форме скрипичного ключа. Женщина вышла к зрителям семенящей походкой. Глаза ее были закрыты темными очками, отражающими огни софитов. Поклонилась глубоко зрителям. «Точно батюшка в церкви…», — подумала Настя. Пианистку никто не сопровождал, и у Насти возникла мысль, что, может быть, она притворяется, как это делают слепые музыканты в уличном переходе, и что не может слепая женщина играть хорошо. Мелкими шаркающими шажками прошествовала к своему месту. Вскинула голову, точно конь, у которого ослабили узду, и заиграла.

Это было божественно! Ее руки летали по клавишам, будто лодчонка по волнам в штормовую погоду. Это было поразительно! Женщина не видела зала, как не видела и клавиш. «Как она могла чувствовать, по какой ноте ударить? Наверное, у слепых свое особенное зрение? Рецепторы в подушках пальцев», — думала Настя. Она закрыла глаза, представляя, что должна чувствовать пианистка. Она не увидела темноты. Она разглядела море, равнодушно перебирающее мокрыми пальцами серую гальку. Делало оно это лениво и беззлобно… Плевалось только на небольшую скалу, что была в одном месте довольно пологого берега. Солнце висело на горизонте, похожее на красный буек в море. На небе не было ни облачка, но чувствовалось уже дыхание осени, когда кончается тепло, праздная, случайная любовь, которая может стать болью всей жизни и тревожить тебя по ночам, когда в окна, разрисованные инеем, льется гнойный свет от уличного фонаря с подбитым глазом, позволяющий видеть в темноте черные очертания предметов. В эту музыку моря вливался бой церковного колокола, что гудел просто о том, что все проходит. И любовь, и юность, и наши наивные порывы ухватить звезду с неба, и жизнь. Она будто прощалась с любовью, которая останется любовью всей ее жизни, хотя в жизни будет еще много всего всякого: и хорошего, и плохого.

Этот концерт помог Насте справиться со смятением и неуверенностью, которые у нее появлялись, как только она видела несколько десятков зрительных глаз в притихшем зале, ожидающих от нее действа. Слушая слепую женщину, она поняла, что просто недостаточно погружалась в музыку, чтобы забыть о десятках глаз, устремленных на нее. Она же не актриса, эти люди в зале должны тоже не на нее смотреть, а плыть по волнам музыки, которые мотали ее, будто шлюпку, затерявшуюся в бескрайних просторах пучины, поднимая то на гребень набегающей волны, то кидая вниз, то засасывая в водоворот.

8

После окончания вуза Костя год промаялся в НИИ. Работа ему нравилась, но зарплата не могла не вызывать отчаяние. В тот период его зарплаты начинающего научного сотрудника не хватало даже на необходимые продукты. Чувство неуверенности в завтрашнем «прекрасном далеко», нереализованность, укрепляющаяся день ото дня мысль о том, что он так и будет переползать изо дня в день, еле сводя концы с концами, все чаще заставляли его задуматься о поисках работы в другой стране. У него было несколько старших товарищей, уехавших работать по контракту за кордон. Все они были довольны жизнью. И даже если им и предстояло вернуться в будущем в родную страну, они уже сумели заработать себе на квартиру и машину. Хотя почему-то их совсем не тянуло возвращаться, кое-кто из них уже всерьез подумывал о приобретении собственного дома, там, за кордоном. Пусть в кредит, но ведь у них была стабильная хорошо оплачиваемая работа. В родной стране приходилось вкалывать не

Потом решил, что попробует составить резюме и будет рассылать его в фирмы, институты, переманивающих ученых и заключающих с ними контракты. В те времена поездки ученых на зарубежные конгрессы и симпозиумы были чрезвычайно редки, и ездило на них в основном крупное начальство: директора и замдиректора академических институтов. Но появились уже всякие программы по обмену студентами на непродолжительное время, можно было заключить контракт на работу даже через некоторые институты. Костя рискнул испробовать эти появившиеся возможности: а вдруг ему повезет? Он никому, даже Насте, не рассказывал о своих попытках: боялся, что начнут отговаривать. Можно было довольно легко уехать в какую-нибудь африканскую страну: Танзанию, Гвинею или, скажем, на Кубу. Пара его приятелей так и поступили. В то же время он знал ребят, что сумели уехать работать по специальности даже в Америку или Канаду. Он хотел быть одним из них. Или хотя бы осесть где-нибудь в Европе. Он мог бы туда вытащить потом Настю: музыка нужна в любой стране.

Почти год он тщетно пытался заинтересовать своей персоной иностранных работодателей. За это время он успел написать несколько интересных статей и собрать материал на кандидатскую. Перед Новым годом его вызвал замдиректора по науке и сказал, что ему надо защищаться: материала достаточно. У института появилась возможность поучаствовать в совместном проекте с Австрией, и несколько молодых ученых могут поехать туда на стажировку. Кандидатура Кости рассматривается тоже.

Это был шанс вырваться из жизни, которую он больше не хотел проживать. Однажды он понял, что эта унижающая нищета научного работника, ограниченность в возможностях и отсутствие выхода — это все надолго, если не навсегда. Пока молод, надо дерзать, чтобы потом не сожалеть о несбывшемся и о том, что не использовал такой шанс, который в жизни мало кому выпадает.

Дни без Кости тянулись один за другим, нанизывались на годовую гардину пустыми кольцами, цепляющими органзу воспоминаний, легкую, невесомую, прозрачную, не скрывающую за окном серую, суетливую и неуютную улицу, по которой сновали люди без лица и пола.

Но они увиделись. Как только Костя обосновался в Вене, она получила приглашение на гостевой визит. О работе задумываться было рано: ей надо было окончить консерваторию, тогда можно будет помечтать о том, чтобы устроиться в оперный театр или хотя бы в какой-нибудь ночной клуб. Иногда она думала о том, что готова играть в подземном переходе метро, только бы быть рядом с Костей. Но пока впереди были короткие рождественские праздники и другая страна, которую ей предстояло увидеть вместе с ним.

Собиралась долго и тщательно. В аэропорту была немного растеряна предстоящей процедурой паспортного контроля, но в Москве все прошло без эксцессов. Сумки и корзина с одеждой благополучно прошли через сканер, металлодетектор не зазвенел. А вот по прилету в чужую страну она растерялась. Шла медленно, оглядываясь по сторонам, толпа обтекала ее, как река торчащую из воды корягу. Перед паспортным контролем ее попросили вытащить фотоаппарат из сумки и чехла. Долго чего-то рассматривали. Она обратила внимание, что все остальные прибывшие проходили быстро, их никто не останавливал, и у них никто не рассматривал содержимое их сумок. А у нее даже вытащили шариковую ручку немного необычной формы: толстую и короткую, с матрешкой на обратном конце… «Present?» — спросил толстый молодой немец, добродушно улыбаясь. Потом она поняла, что надо идти уверенно и быстро, ничем не выделяясь из целеустремленной толпы. А у нее был слишком оторопелый вид. И одета она была не по-европейски: пальто из валеной шерсти, черное с алыми маками по подолу, красная шляпка с розой из вишневой бархатной ленты. Привлекла внимание таможенника — и тому захотелось хоть немного поразвлечься.

Наконец получила багаж и так же неуверенно направилась к выходу, со страхом думая о том, что они с Костей могут разминуться. Но нет… Он стоял в толпе встречающих, родной, любимый, без которого ее жизнь утрачивала краски и становилась похожа на ноябрьские сумерки, даже если на улице светили яркие фонари: все казалось ненастоящим, словно фотографии картин великих художников, напечатанных в местной газете.

Здесь было так красиво в Новогодние праздники, что она чувствовала себя Алисой в Стране чудес… Праздничные разноцветные огни подмигивали ей отовсюду: с крыш и фасадов домов и магазинов, с елок на улице, с каруселей на ярмарках, с гирлянд, висящих прямо над шоссе. Даже стволы деревьев светились в темноте загадочным свечением, и ей казалось, что вся бесснежная Вена — большая сцена какого-то невиданного ей доселе спектакля. Она никогда не встречала такой Новый год, совсем без снега, будто и не Новый год вовсе. Но по улице не только гуляли Деды Морозы, Санта Клаусы, как их здесь называли, они ездили здесь даже на мотоциклах. В первый же вечер она увидела целый кортеж таких мотоциклистов, несущихся по шоссе с бешеной скоростью. Павильоны рождественских ярмарок зазывали разноцветной мерцающей подсветкой, елочными игрушками, гирляндами лампочек, светильниками, сладостями, сувенирами, каруселями, усыпанными цветными огнями, распускающимися хризантемами и золотыми шарами фейерверков… Она чувствовала себя девочкой, попавшей в сказочный город.

Костя сумел очаровать ее не только огнями современной Вены, но и многочисленными старинными улочками, заполненными уютными домиками и ратушами с остроконечными шпилями.

До Зальцбурга, куда ей так хотелось, чтобы увидеть дом Моцарта, не добрались, но съездили в Берлин. Гуляли по зоопарку, радуясь солнечному дню и наблюдая за жизнью диких зверей. Бродили за ручку по огромному аквариуму, разглядывая диковинных рыб. Каждый день был туго набит, как чемодан. Закрыть молнию удавалось с трудом. Впечатлений было столько, что уже не умещались.

Попали они и в Оперу. Она сидела и слушала пение на чужом языке и думала о том, что себя чувствует по другую сторону высокого барьера. Она не понимает слов арии, что звучит со сцены, но может догадываться о содержании по декорациям, костюмам, жестам и действиям актеров. Чужие сильные голоса, густые, словно лесная чащоба, в которой можно потеряться, казалось, лились не из горла, а откуда-то из-под ребер. Точно птица вырвалась из клетки, в которой забыли закрыть дверь на задвижку, и взмыла в небеса, расправив крылья. И ей было почти все равно, что происходит с героями. Мощные голоса, звучащие на чужом языке, и музыка, обрушившаяся на нее, словно рейнский водопад, экскурсию на который ей устроил ее Костя… Ее куда-то несло, она была не в силах сопротивляться, барахтаясь в кипящей пенной воде… Краем глаза она видела роскошное золотое убранство зала и пурпурный бархат кресел, огромную хрустальную люстру, свисающую с потолка, золотые канделябры по стенам… Но это все в каком-то другом измерении, не здесь, будто во сне… А сама она в этом мощном потоке горной воды, подхватившей ее так крепко, что она чувствовала себя ее частицей, веткой дерева, оторвавшейся от ствола, которую несет подхватившая стихия.

Чем меньше времени оставалось до отъезда, тем больше росло предчувствие, что они вместе последние дни. Она вдруг словно осознала щедрость своей судьбы. Чувствовали себя как дети, которых вдруг оставили одних — и можно до рассвета не спать, наворовать в буфете разных сладостей и смаковать их одну за другой, сначала осторожно пробуя кончиком языка, а раскусив, жадно пытаться запихнуть в рот поскорее, давясь и задыхаясь от наслаждения.

За несколько дней до отъезда завел с Настей разговор, что неплохо бы устроиться ей здесь поработать… Но как? Она понимала, что природа не одарила ее талантом в той мере, когда можно было бы попробовать попытать счастья устроиться в театр в чужой стране. Мечтать о месте где-нибудь в оркестре Венской оперы было смешно. Даже в какой-нибудь ресторанчик с живой музыкой ей не попасть. Да и отпустит ли ее от себя мама? Вряд ли… Она, конечно, сможет к нему приезжать, как приезжала в Ленинград. Только теперь это будет сделать труднее и дороже. Однако она уже ухватилась за хвост воздушного змея мечты. Да, конечно. Она обязательно постарается устроиться здесь работать. Будет рассылать резюме. Змей взлетел в украшенное рождественскими гирляндами и огнями цветных подсветок холодное небо, застыл там в невесомости поцелуев, запутался своим хвостом в объятиях и никак уже не хотел опускаться на землю, повиснув на одной из люминесцентных гирлянд.

Тянулась к нему, как растение, поставленное на подоконник, искривляет ствол, чтобы поймать лучики света, льющиеся в окно. Запах его заграничного парфюма, тонкий, незнакомый, сводил ее с ума, так бывает, когда весной вдыхаешь талый воздух марта, ожидая скорое тепло, что обязательно застанет тебя врасплох, когда хочется не только набрать полные легкие этого воздуха и надышаться до одури, до полной свободы, но и накопать целый большой пакет талого снега, облизанного первыми весенними лучами, блестящего, словно сахарный песок, принести его домой и бросить в раковину…

Перед отъездом обняла его за плечи так, будто в охапку брала огромный букет цветов, боясь, что тот рассыплется. Ладонями ощутила жар щек Кости. Он вдруг оторвал ее правую ладонь и бережно поцеловал в узкое запястье, в тонкий голубоватый узор вен, похожий на переплетение жилок на крыле бабочки-белянки.

Глаза ее потемнели, превращаясь в бездонные провалы, зрачки плавно расширялись, точно увеличивается пятно от чернил на промокашке, на лице выступили легкие веснушки, будто просыпалась пыльца с цветка, пока она вдыхала его аромат, кружащий голову. Коснулась своими губами его губ легко, точно стрекоза крылом, бегло, словно слезу смахнула со щеки, но успела ощутить горячую и немного бугристую изнанку губ, ставших уже родными. Погладила ладонью его мускулы, похожие на скрученные веревки.

— Ну, что ты, дуреха, и я приеду к маме, и ты опять ко мне наведаешься в гости. Я тебе столько еще всего не показал…

И она возвратилась домой, как верная своим гнездовьям птица.

9

Ручеек писем и звонков из Вены неожиданно стал пересыхать. Весточек для нее от Кости не было по нескольку месяцев.

Настя ждала, что Костя приедет домой в отпуск, но этого не произошло: тетя Оля теперь летала в гости к сыну. Иногда Настя думала о том, что их разносит все дальше и дальше друг от друга, словно деревянные весла от лодки, что перевернулась на быстрой стремнине и залегла на дно, набрав в себя воды. Их разговоры становились все реже, Костя почти перестал отвечать на ее письма. И это уже не только расстраивало ее, но и сильно обижало, он мог хотя бы ободрить ее сочувствием по поводу болезни отца.

Скрывать свое настроение было легко: ее грусть мама принимала за печаль об уводимом болезнью отце, усталости от бытовых забот, которые трудно принять со смирением, когда тебе двадцать — и твои ровесники радуются даже пасмурному дню, потому что голова кружится от любви, а планы спешат наперегонки друг с другом. Она же была теперь как певчая птица, запертая в клетке. От нее ждали жизнерадостных серенад, но горло издавало только клекот. Даже музыка потеряла для нее интерес, и она больше не плыла по ее волнам. Неуклюже барахталась, словно пловец, попавший в сильное течение отлива, которое ее куда-то несло все дальше от берега, а она очень хотела вступить на твердый грунт под ногами и никуда не отплывать. Занималась она по-прежнему много, но все было по инерции, потому что так надо. Иногда она мечтала, что когда-нибудь на ее концерты будут разбирать за два месяца билеты, она будет собирать полные залы, и от шквала аплодисментов у нее будет грохотать в ушах, как от ропота штормящего моря.

Ее руководитель, старенький профессор консерватории, однажды показал ей трюк. Он выключил свет в комнате — и начал играть, усадив ее и еще трех студентов на жесткие офисные стулья в аудитории. Лишь тоненькая полоска света сочилась из-под двери, словно струйка медовой наливки… Но профессор ее не видел: он сидел к двери спиной. Он играл, точно слепой, безошибочно находя в темноте нужные клавиши, чтобы вызвать звук, записанный нотами в его голове. Играл, словно та незрячая пианистка, на концерт которой ее когда-то привел Костя, чтобы научить ее не видеть и не бояться зала.

Тогда она решила, что ей надо попытаться научиться чувствовать клавиши в темноте. Зачем? Слышала, что так играл Шопен. Играл, еще будучи ребенком. Вскакивал ночью, убегая от приснившихся ночных кошмаров. Садился за фортепьяно… Став взрослым, говорил, что только так он чувствует себя свободным от внешнего мира и может погружаться в глубину музыки, качаться на ее волнах, наблюдая, как море баюкает отраженные звезды, словно лепестки осыпавшейся яблони. Собственно хороший музыкант вообще не должен смотреть вниз, на свои руки, которые летают по клавишам, словно птицы по ветвям сада. Разве можно понять, на какую ветку вспорхнет в данный момент птица?

Постепенно она научилась безошибочно чувствовать клавиши нужными пальцами. Подушечки пальцев превратились в глаза слепого. В глаза совы или крота. Внешний мир больше ей был не важен. Птицы ведь порхают с ветки на ветку и в темноте… И поют тоже, бывает, в темноте, особенно в мае и в начале лета.

Зрители в зале больше не тревожили ее. Она привыкла к их постным лицам, среди которых иногда встречались одухотворенные, ради которых и хотелось играть.

Несмотря на свою депрессию и болезнь отца, отнимающую силы настолько, что, садясь за инструмент, она чувствовала, что ее голова свешивается на грудь, как в засушливое лето соцветие подсолнуха, доносившее семечки до почернения, она неожиданно стала лауреатом студенческого конкурса, прошедшего в Москве. Она ничего не почувствовала: ни радости, ни гордости, только удивление. Пока она стояла — на нее навалилась такая свинцовая усталость, что ей казалось, что она находится на сцене в резиновых сапогах, облепленных глиной, — и только руки взлетают, будто она балансирует на склоне, чтобы не съехать по скользкой горе на пятой точке. Растягивала резиновый рот в улыбке, а постаревшее, одутловатое, перекошенное болезнью лицо отца стояло перед глазами. И только его она и видела. Она почему-то подумала, что это она для него играла, это он вел ее по тоненькой ниточке света, который посылала далекая звезда.

После этого ее руководитель сообщил ей, что ее решили отправить на Международный студенческий конкурс, который будет проходить в Вене… Сердце затрепетало в предчувствии встречи с любимым, словно газовый шарфик на ветру. Она начала готовиться к конкурсу, думая не о необходимости победы, а о скором свидании с Костей. Он ответил на ее радостное сообщение, и оно было как южный майский ветер, от дыхания которого бутоны разжимают свои крепко сжатые губы, источая нежное благоухание, от которого кружится голова, и ты шалеешь, втягивая расширившимися ноздрями набухший ароматами весны воздух, точно кокаин…

Но радужные грезы не сбылись. За две недели до конкурса она с трудом втиснулась в маршрутку автобуса, торопясь на занятия в консерваторию, и ее толкнул толстый мужчина с большим брюхом: его брюхо она почувствовала всей грудью, в которую ее толкнули, но вылететь из маршрутки не успела. Дверь автобуса захлопнулась — и острая боль обожгла правую руку. Она закричала водителю:

— Стой, руку прищемил!

Но автобус дернулся и поехал… Так ей сломали средний палец правой руки. Перелом оказался открытым, до консерватории она не доехала, а пошла в ближайший травмпункт, глотая наворачивающиеся слезы, бегущие неостановимым потоком, где ей наложили гипс. Было ясно, что поездка в Вену не состоится.

Палец стал похож на игрушечного запеленатого пупса и очень чесался внутри своего кокона. Пока палец был в гипсе, она продолжала играть без него, совершенствуя технику оставшихся пальцев и другой руки.

Палец сросся через полтора месяца, и перелом почти не мешал ей в бытовых навыках, но пальчик стал неуклюж и малопригоден для скалолазания на вершины музыки. Она играла, точно барабанной палочкой, рискуя промахнуться, не туда его поставить и вызвать ложный звук.

Постепенно всем становилось ясно, что в международных конкурсах она больше участвовать не сможет, хотя ее карьера музыканта может все равно состояться: учитель музыки, в дальнейшем даже концертмейстер, или, в конце концов, дирижер, если она захочет на него поучиться.

Она даже не очень расстроилась: так слабо верила в свой успех как исполнителя, и страх перед залом все равно сидел у нее где-то глубоко внутри и скреб душу, невидимый, точно мыши в перекрытиях стен. Она сделала свой выбор — и ей стало легче, отступило, как уходит вода, подкатившая весной к самому дому и скрывшая все дороги, по которым можно вырваться из заточения.

10

Через полтора месяца после папиной смерти мама собралась поехать с ней в Крым к тете Оле и позвала Настю с собой. Настя написала Косте, что соскучилась и было бы хорошо, чтобы он тоже приехал к родителям.

Она была бы рада поехать и в Вену, но ее почему-то больше туда не звали. Она даже как-то откровенно написала Косте, что хотела бы снова у него побывать, но ответа не получила. Это просто не укладывалось у нее в голове.

Она писала ему несколько дней подряд, но это не помогло.

Они поехали в Крым вдвоем с мамой. Тетя Оля с мужем обещали их встретить, но сами собирались путешествовать на машине по Кавказу и Абхазии. Им не нужно было их море, которое было для них обыденно, как вода, налитая в ванну вечером в воскресенье перед новой рабочей неделей.

Дядя встретил их в Симферополе, дорога до Севастополя показалась Насте тяжела, крута и извилиста. Она укачалась, как в детстве… Вечером она лежала зеленая, точно побеги лука, пустившие копья в сыром темном подвале, и слушала разговоры, доносившиеся из соседней комнаты. Так она узнала, что Костя сошелся с девочкой-китаянкой, с которой они прожили больше года, но три месяца тому назад бросил ее, так как теперь завязал отношения с коллегой по работе, старше его почти на десять лет, но у которой квартира в Вене и дом в пригороде для летнего отдыха. Женщина эта надумала рожать от него, так как уже возраст подпирает, да и любит она Костю, кажется. Родители Кости были больше расстроены, чем рады ожидавшимся переменам в его судьбе, так как понимали, что теперь он «отрезанный ломоть» и их ждет одинокая старость.

— Ладно… — сказала тетя Оля. — Пусть хоть сын будет счастлив. Что бы он здесь на полуострове делал? Да и России. Может, внука еще поедем помогать нянчить. Никогда все равно не узнать, как закончишь свою жизнь.

Настя вжималась в подушку, пыталась не шевелить головой, чтобы крутящаяся вокруг нее комната, наконец, остановилась. Ей было так плохо, что новость о Косте только добавила боль где-то у сердца, ноющую, нарывающую, толкающую сердце тугими крепкими кулачками, точно боксерскую грушу.

Советы смириться и начать жить с нового листа казались ей равносильным советам броситься со скалы в море, где глубина по пояс.

С этой болью она прожила весь отпуск. Люди на пляже раздражали ее — и ей хотелось скрыться от посторонних глаз. Заход в море показался ей трудноват… Крупная галька больно впивалась в ступни, а спуститься с прибрежных скалок она боялась вовсе. Она сожглась на жарком южном солнце, и полоска от лифчика и резинка от трусов натерли обгоревшую кожу до крови. Море пахло йодом так сильно, что напоминало о ранах. Она все время натыкалась на студенистые комочки медуз и отдергивала руки, но медузы все равно несколько раз обожгли ее, точно ошпарили крапивой. Колокол в Херсонесе молчал весь отпуск, словно ему вырвали язык. Персики были тверды и безвкусны, словно зеленая тыква, а слива кисла, как лимон без кожуры, и твердая, будто дикие яблочки. Пароходы стояли далеко от берега и почти сливались с серым морем. Мама думала, что Настя куксится из-за потери отца и была заботлива и нежна. Настя думала о том, что в Крым она больше не вернется, слишком мучительны для нее воспоминания о том другом, счастливом, полном ожидания чуда, лете.

11

Когда она узнала, что Костя женился, из ее жизни пропал цвет и вкус. Все стало черно-белым в зимние сумерки, когда уже ничего не ждешь, как бывает после Рождества, когда все подарки получены, блестящие коробочки и пакетики вскрыты, сладости из пакета с дедом Морозом, который катится в санях, запряженных оленями, съедены, а елка осыпала пожелтевшие иголки и отправилась доживать свою недолгую жизнь воткнутой в сугроб на пустыре возле помойки.

Она теперь просто переползала изо дня в день, чувствуя себя какой-то безвольной амебой. Жить не хотелось. Ну почему не пошла она наперекор судьбе? Не рванулась вслед за ним в чужую далекую страну? Она была бы счастлива там. Чего она хотела? Рано или поздно это должно было произойти. Но любовь росла, наливаясь на глазах солнечным светом, точно зеленый маленький сморщенный плод, качающийся на тоненькой веточке и готовящийся обломиться под тяжестью плода. Она сама была, как сломанная веточка. Из жизни ушло то острое ощущение счастья, что у нее было. Она слышала его голос, чувствовала его легкий поцелуй на щеке, когда по ней скользил теплый ветерок, ощущала его большую мягкую и ласковую ладонь, когда луч солнца трогал ее лоб. Ей мерещилось, что это его пальцы запутались в волосах, когда сильный ветер ерошил волосы.

Когда она ужинала, ей чудилось, что сейчас он выйдет из соседней комнаты. Она ставила вторую тарелку напротив, но тут же спохватывалась: «Что я делаю? Совсем у меня крыша поехала». Ее любовь просто переполняла ее, переливалась через край, как закипевший в кастрюльке сладкий компот, разливавший по всей квартире запах яблок, смешанный с ароматом смородины, малины и земляники.

Она каждый день посылала ему коротенькие SMS и писала письма: иногда большие, иногда маленькие, радуясь его кратким ответам. Он больше не называл ее «солнышком» и Настенькой, и многое из его жизни она теперь узнавала из писем тетки. Тетя Оля тоже писала редко, лишь на праздники, и почти не звонила: звонки ее усыхали, как родник в знойное лето. Ключ пересыхал по мере того, как дела ее шли в гору. Это было странно, непостижимо, но некогда родные люди отдалялись друг от друга все дальше. Жизнь и перестройка развели их, будто на ночь разводят мост. И не было никакой возможности опустить его. Мост так и остался разведенным, и они застыли по разные стороны берега в неестественном положении, зависшие в воздухе, без надежд на восстановление.

Ответа не было, а она так его ждала. Проверяла почту каждый день, всматриваясь в голубой экран монитора…

И так-таки однажды увидела письмо.

Сердце задохнулось, как от быстрого бега. Письмо было на удивление коротким и сквозило холодком, как бывает, тянет из окна в позднюю дождливую осень. «Добрый день. У меня все хорошо. Штатно». И все… Как не было того жаркого августовского лета у моря, что лизало своим языком обкатанную временем гальку и разбивалось о скалы на мелкие брызги, похожие на битое стекло. Сейчас эти стекляшки долетели до ее сердца, будто осколки от гранаты, начиненной мелкими предметами, что теперь разрывали, ранили ее сердце и душу. Вытащить их было невозможно.

Ей казалось, что всю его нынешнюю жизнь можно смахнуть легким движением руки, как фигуры с шахматной доски, и заново расставить фигуры, она отказывалась верить в то, что это невозможно. Пустое. Это как две половинки одного абрикоса. Косточку вытащили и разгрызли, половинки составили, а внутри осталась пустота — и полностью уже не совпасть.

Тогда же она по-новому посмотрела на понятие «смерть». Раньше она думала, что у человека бывает одна смерть в конце пути. А теперь поняла, что может быть несколько маленьких смертей, когда прежний человек умирает, сгорает, остается лишь серый пепел, который развеивает ветер…

После смерти отца Настя все равно не смогла бросить маму. Мама повторяла все тот же вопрос: «Ты меня бросишь?» Оказалось, что за время болезни отца все постепенно вышло из строя. Денег на вызов слесаря не было — и она понемногу научилась менять прокладки в кранах и кран-буксы, со слезами от усилия выворачивая присохшую деталь. Она могла сменить розетку или выключатель, хотя проводка в доме была скрытая. Они наняли двух рабочих, жену и мужа, и те оклеили новыми обоями их запущенную квартиру… Это все не мешало Насте жить в мире музыки, и она как-то умудрялась сочетать в себе бытовую практичность и парение в небесах.

Отношения с мамой разладились. Та стала нервной, донимала своей гиперопекой, за которой пряталось обычное женское одиночество, ревновала ее к телефонным звонкам так сильно, что Насте казалось, что та помешает устроить ей семейную жизнь. Сама же реанимировала приятельские отношения со своими давними поклонниками, заводила новых друзей и, в сущности, пыталась сбежать от нахлынувшего одиночества, надвигающейся старости, бедности и навалившихся проблем. Иногда Настя думала о том, что будь в их доме надежный мужчина, то их дом не был бы так продуваем ветрами и сквозняками ссор.

Тетя Оля не приезжала и не писала им, но они знали от общих знакомых, что у той ее пальмовый бизнес пошел в гору, но она все равно хотела бы перебраться ближе к сыну, получив вид на жительство в чужой стране.

Тетя Оля и Костя не приехали даже, когда умерла бабушка. Это не была внезапная смерть. Она болела недолго, с месяц, но всем было ясно, что доживает она последние дни на этой земле. Бабушка добралась до девятого десятка и до самого последнего месяца жизни обслуживала себя сама. Только продукты ей покупал социальный работник, да и то иногда она сама выходила в магазин.

Она упала днем, когда дома никого не было. Это был не инсульт, но она почему-то не захотела встать сама. Сказала, что у нее подгибаются ноги. Просидела так на полу весь день. Смогла только стянуть со стула старый халат и использовать его вместо тряпки, когда захотела в туалет.

Ее перенесли на кровать, позвав соседей, и она несколько раз порывалась встать, и один раз это ей удалось, но снова ноги подвели ее, подогнувшись, как ломается иногда стебель срезанного цветка, утратив тургор из-за недостатка влаги и распада тканей.

Мама почему-то сразу решила, что это конец. Сознание бабушки путалось. Она звала дедушку, что умер два десятка лет тому назад, и искала свою маленькую дочь, отказываясь есть и тая на глазах, превращаясь в сморщенную мумию, с ввалившимися щеками, похожими на проколотый резиновый мяч.

Смерть не торопилась. Но всем было ясно уже, что бабушка попала в ее сети, и та, будто паук, опутывает свою жертву все плотнее и плотнее. Бабушкины глаза на сером лице казались двумя весенними проталинами в сером дождевом небе запаздывающей весны. Впрочем, до весны было еще далеко. И впереди было Рождество и Новый год.

Тетя Оля сказала им тогда, что она плохо себя чувствует, что у нее микроинсульт и ехать на похороны — это для нее просто самоубийство. А Косте вообще добираться надо было из-за границы: дорого. Пока она это говорила, Настя отчетливо слышала смех в комнате. И подумала о том, что люди готовятся праздновать Новый год. У нее была еще старшая двоюродная сестра, но как-то так получилось, что эту девочку она почти совсем не знала. Когда они отдыхали в Крыму, девочка гостила у другой бабушки и была в турпоходах… Нет, родственники, конечно, приезжали с ней к ним на дачу, но ненадолго, и это было так давно. Сестра эта тоже уехала учиться в Москву из Крыма, но не доучилась, подалась в профессиональные спортсмены, так как в Крыму имела уже разряд по плаванию, а потом и вовсе выскочила замуж. Она слышала детский смех своих двоюродных племянников, звеневший, как хрустальные колокольчики. Она слышала эти заливистые бубенчики, журчание мартовских ручьев, щебет птиц, возвратившихся из теплых, но чужих краев, в родные пенаты, и думала о том, что тетка просто сидит с внуками, пока их родители отдыхают на заграничных курортах… Жизнь продолжалась. Люди спешили отпраздновать Новый год и ждали Рождественских чудес, подарков под елкой и всполохов разноцветных бенгальских огней… Тетя не позвонила им за тот месяц, который был последним месяцем в жизни бабушки, ни разу.

Бабушку хоронили они одни. За месяц болезни их довольно полная бабушка высохла в мумию, щеки провалились настолько, что выглядели будто тонкий желтый пергамент, на который случайно разлили чернила и натянули на череп. Она прожила долгую и счастливую жизнь, и хотя молодость ее пришлась на войну, после все у нее сложилось удачно: профессор-муж, трехкомнатная квартира, дача, которую они построили своими руками, машина, вернее, за жизнь их было две: первая — «Запорожец», а вторая — «Волга-21» с оленем на бампере, который после перекраски и ремонта автомобиля был снят как небезопасная деталь. Только вот отъезд старшей дочери в Крым, которая затем и вовсе исчезла вместе с внуками из ее жизни, не давал ей покоя… В тот последний месяц, когда явь мешалась с бредом и бабушка рассказывала кому-то, невидимому для Насти с мамой, свою жизнь и давала наставления, как жить дальше, они услышали, как она ругала уехавших детей, которые ее бросили и не сумели воспитать своих так, чтобы и их не постигла та же участь.

Тетя Оля позвонила еще раз в день похорон, когда уже все кончилось, и еще на сороковой день, а дальше навсегда пропала из их жизни… И Настя никак не могла понять, как так можно вот так просто забыть своих самых близких по крови людей. Или в их жилах давно текла кровь с разным резусом, несовместимая, способная отравить и оборвать жизнь некогда родных людей?

Потом она будет часто слышать такие истории: не приехали хоронить мать, потому что боялись, потому что ковид, потому что война, потому что санкции, потому что криво посмотрят на работе, потому что можно не улететь назад. Но тогда ничего такого еще не было. Можно было запросто и недорого купить билет на самолет и приехать туда, где прошла твоя молодость, приехать, чтобы в последний раз увидеть дорогие черты лица, измененные временем, обострившиеся болезнью, сморщившиеся и посеревшие, словно запеченное яблоко. В последний раз… Да, потом будет вспоминаться более молодое лицо, что ты будешь все чаще рассматривать на фотографиях и думать о том, что все больше становится похожим на это старое фото твое лицо.

12

После окончания консерватории она устроилась работать в музыкальную школу.

С Семеном ее познакомила библиотекарша, у которой она брала книги не один год. Это был ее племянник. Мальчик окончил политехнический институт, но работал на рабочей должности на автозаводе, так как там платили в те времена в два раза больше. Библиотекарь просто предложила ей билет в театр.

Крепенький, невысокого роста, с уже наметившейся лысиной молодой человек не вызвал у нее никакого интереса. Был он скучен и понятен, как букварь. Маменькин сынок, сильно привязанный к своей родительнице. Но именно это почему-то и расположило ее к нему. Сердце ее по-прежнему было отдано другому, предавшему ее, и о котором она не могла вспоминать без боли… Но с Семеном ей было просто, она чувствовала рядом надежное мужское плечо, уверенность в завтрашнем дне. Был он домашний, немного тюфяк, добрый, ведомый. Желание забыть Костю было настолько сильным, что она ухватилась за Сему как за спасательный круг. Когда двое расстаются, они наспех используют все, что подвертывается под руку, пытаясь найти новую привязанность или увлечение. Когда он решился первый раз ее поцеловать под любовные трели очнувшихся после перелета соловьев, она ничего не почувствовала: никакого трепета, никакого жара. Сердце стучало размеренно и ровно, на нее повеяло несвежим, спертым запахом изо рта, брожением, дохнуло щами, копченой колбасой, кислой капустой… Ей было даже немного неприятно, когда он, проводив ее до дома, около подъезда осторожно уткнулся ей в щеку, а потом его губы, будто не удержав равновесия, соскользнули вниз, коснулись ее рта, оставляя влажный след, словно упавший с листа слизняк. Она отшатнулась от него, но ей тут же стало стыдно за свою холодность… Семен был скучен, но заботлив и никогда не отказывал на ее просьбы помочь: притащить что-нибудь из магазина, съездить на кладбище, сменить прокладку в кране, и просто, как ей казалось, всегда готов был слушать ее.

У них были почти целомудренные отношения, будто у подростков, хотя оба они миновали ту юношескую и романтическую пору, когда ждешь от жизни подарков. Они даже договорились пожениться после того, как пройдет международный конкурс, подготовка к которому занимала у нее много времени и сил.

Она стала мысленно примерять брак с Семеном, и ей казалось, что это будет не так уж плохо. Она постепенно привыкала к нему, скучала по его звонкам, по их прогулкам по парку и набережной, где они наворачивали круг за кругом, удивляясь тому, что не могут найти общих тем для разговора. Ее пугала его приземленность и практичность. Но, может быть, это как раз будет хорошо для крепкого и долгого семейного союза?

Когда он впервые взял ее за руку, точно маленькую девочку, она вздрогнула, но не выдернула ладони. Они так и гуляли по парку, а деревья перешептывались им вслед. Когда он спросил ее, допускает ли она, что у них будет семья, она ответила: «Да».

Как-то мама уехала на выходные к подруге в Москву. Возможность начать новую стадию отношений с Семеном была идеальной, но вместо этого Настя настирала кучку постельного белья и развесила его по всей квартире на веревочке… Мама не любила, конечно, путаться в простынях и пододеяльниках, пробираясь на кухню или в другую комнату, плутая, словно в метель, но не настолько же, чтобы решить заменить возможность вечера со своим суженым большой стиркой… Настя потом с усмешкой думала, что, может быть, мама уезжала специально, чтобы растопить ее нерешительность… Но тогда ей казалась, что она уехала просто, чтобы развеяться, чтобы дать себе и ей возможность отдохнуть друг от друга. И по приезде она отчитывалась перед ней большой белой стопкой выглаженного белья и показывая, какая она примерная дочь.

Она все же позвала Семена в гости, когда белье высохло, и даже села к нему на колени, когда он притянул ее к себе. Отвечала ему на поцелуи, осторожные, нежные: словно пробовала на вкус новую незнакомую пищу, которая не вызвала у нее неприятия, но казалась странной, непривычной и пресной.

За окном моросил мелкий осенний дождь, Настя спрыгнула с колен Семена, откинула крышку черного лакированного пианино, в которой отражался нависший над ее склоненной к клавишам фигурой юноша, и заиграла «Вальс дождя» Шопена.

Нет, не зря, совсем не зря ее душа плакала. Старая любовь похоронена живьем, новая так и не родилась. Все круги на воде. Вся жизнь — круги на воде, рябь от ветров, слезящиеся пятна огней… А что они освещали — уже и не припомнить.

Слышал ли Семен эту музыку дождя внутри нее, тихую и печальную, пытающуюся убаюкать сердце, но вместо это только бередящую его? Пальцы стучали по клавишам, как дождь, играли на листьях. Но впереди еще была целая длинная жизнь, и обязательно когда-нибудь да проглянет сквозь серую паранджу туч солнышко…

Потом она снова сидела у Семена на коленях. Терлись друг о друга носами, как зверьки… Сквозь шум дождя прорастала нежность, раскрываясь экзотическим цветком, который хотелось посадить на тумбочке около кровати. Она слышала биение чужого сердца сквозь тонкий свитер, стучавшее, точно капли по стеклу, и думала о том, что она еще будет счастлива. За братьев, пусть даже приемных, не выходят замуж в ее стране, и надо попытаться быть счастливой, пока просто еще не время ей стать…

И она проводила Семена домой. Он был нерешителен и сговорчив. Только и сказал:

— В такую погоду на улицу?

Она бы ему уступила, будь он настойчивее. Ей уже нравилось в нем многое, она уже привыкала к нему: к его словам, заботе, голосу, телефонным разговорам, ласковым рукам, шершавым губам, его дыханию, мягким объятиям и мыслям об общем будущем.

Она поцеловала его в прихожей и вытолкала в сырую ночь, сожалея о том, что он не остался у нее… Боялась ли она, что забудет прикосновения Кости или просто не хотела разрушить то духовное притяжение, возникшее под тихий шепот дождя?

13

Если бы ей сказали, что она ревнует мужа к будущей свекрови, то она бы возразила, что это глупости. У нее не было обиды: сын должен любить свою мать. Только иногда она удивлялась тому, что повзрослевшего мужчину не мучает материнская опека. Она ни на минуту не сомневалась в том, что если бы Семену пришлось сделать выбор между ней и матерью, то он выбрал бы мать. И это тоже казалось ей правильным. Мать у человека одна. И редко кто проносит через всю свою жизнь единственную любовь. Но ей казалось странным то, что взрослый человек так зависим от матери, что не в состоянии не только принять не столь уж жизненно важное решение, но и сделать какие-то пустяковые дела, не составляющие обычно ни для кого проблем. Например, ей было странным то, что он всегда звонил матери и просил ее заказать ему такси, когда уходил поздно вечером от нее или они ходили вместе куда-нибудь в театр или в концертный зал… Она потом сама стала заказывать ему такси, каждый раз недоумевая, как можно быть таким инфантильным. Да и билеты в театр покупала тоже она… Иногда ей казалось, что Семен просто не знает, как это делается. Очень часто, когда спрашивала его какого-то хозяйственного совета, то он молчал в растерянности, а потом набирал мамин номер и передавал Насте трубку. Настя думала тогда, что из него получится не лучший муж: маменькин сын, который и у жены будет искать юбку, в которую можно будет уткнуться и спрятаться от этого страшного несправедливого мира, обижающего маленьких мальчиков.

Однажды, когда осенью еще не включили отопление, он рассказал Насте, что, чтобы было теплее, они спят вместе с матерью в одной кровати. Это показалось Насте настолько странным, что она с усмешкой переспросила:

— Ты что, спишь с мамой в одной постели?

— А чего тут такого? Я не понял… Холодно же. Вдвоем теплее.

Однако он был добр и романтичен: постоянный аромат роз в хрустальной вазе кружил ей голову — и боль от первого предательства любимого, которое и предательством-то, наверное, нельзя было назвать, так как это был всего лишь приемный сын тети Оли, потихонечку растворялась в этом саду нежности, участия в ее судьбе и тех ежедневных заботливых звонках, где просто справлялись о ее настроении. Она медленно привязывалась, приклеивалась к нему все крепче, — так склеивает клей два разных, разнородных предмета, если их сильно прижать друг другу.

…Свадьбу они с Семеном не играли, а просто расписались, даже без родителей, присутствовали только свидетели. Было что-то странное в том, что в торжественной церемонии не участвовали их родственники и с той, и другой стороны, хотя будто бы никто не был против их брака… Немного посидели с мамами после ЗАГСа за семейным праздничным обедом… А потом уехали к ней домой. Мама ушла в бабушкину квартиру, пустовавшую второй год, взяв с собой минимум вещей и обещая их навещать.

Настя перед регистрацией простудилась, у нее саднило горло, и настроение было совсем не радостное. Они прожили первые две недели как брат с сестрой. Ложились каждый на свой край большой супружеской кровати. Между ними лежала заснеженная долина, которую было не преодолеть. Настя хворала: кашляла, из носа текло, голос пропал — и она разговаривала шепотом, словно боялась кого-то разбудить. Валялась на постели с книгой, но не читалось. Была тяжелая, сонная, как проснувшаяся в тоскливый осенний день, когда мутный рассвет стучится в окно ледяными каплями дождя. Семен уходил на работу, к маме, друзьям и, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке. Она успокаивала себя тем, что привыкнет и в случае чего можно будет развестись.

Они начинали семейную жизнь у свекрови. Она знала, что свекровь недолюбливает ее. Она хорошо помнит, с какой неприязнью свекровь разглядывала ее вещи, когда она привезла их к ней: платья, кофточки, юбки, белье, обувь. Она словно осуждала ее за наличие этих ярких, красивых, летящих вещей с оборками и рюшами, за ее желание быть красивой женщиной, которая нравится мужчинам. Ей выделили в шифоньере, где висела одежда Семена, кусочек пространства на вешалке для платьев, куда она никак не могла поместить все привезенные наряды, даже сильно их измяв, и ящик в комоде, откуда муж прямо при ней достал свои футболки, трусы и носки, и переложил в соседний ящик, с силой упихивая белье. Она в растерянности стояла перед общим шкафом с коробками обуви на кухне, понимая, что убрать свою обувь туда ей не удастся. Поэтому она просто поставила коробки стопкой рядом со шкафом для одежды, думая о том, что надо обязательно купить ей свой шкаф… А когда такой шкаф был куплен, привезен и собран рабочими из магазина, а мебель в комнате переставлена, она снова ловила на себе осуждающий взгляд свекрови, под которым она чувствовала себя словно бы освещенной яркими лучами прожектора, направленного на нее прямиком из полицейской машины…

Через несколько дней она обнаружила, что у нее из шкафа пропали два платья, один комплект нижнего белья, лифчик, одна мокасина и одна туфля-лодочка, именно одна… Она перерыла все в поисках, но не нашла ничего. И тогда странная догадка, граничащая с невозможным, постучалась к ней.

Через полгода она достанет из ящика комода свой голубой свитер, подаренный ей еще бабушкой, и обнаружит, что он спереди перечеркнут крест-накрест черным фломастером. Она ничего не скажет мужу о своей находке, но заговорит о том, что им надо перебираться к бабуле. Однако переберутся они в ее квартиру только после смерти бабушки. Семен наотрез отказывался покидать мать.

Бабушка жила долго, жила одна, и хотя время согнуло ее знаком вопроса, ее лицо превратилось в печеное яблоко, а обнимавшие Настю руки, казалось, были одеты в свободные рукава из кожи на жиденькой синтепоновой подкладке, окрашенной под леопарда: с коричневыми пигментными пятнами.

После того как они уедут в свое жилье, Семен каждый день после работы будет заезжать к матери — и Настя будет ждать его до позднего вечера. Муж ни разу не услышит от нее какого-либо упрека, но она будет пребывать в растерянности.

Тем не менее, они хорошо прожили первый год: без ссор, взаимных обвинений и претензий, без страстей и общих интересов, как семейная пара с большим стажем. Она как-то сразу притерпелась к семейной жизни, чего не могла сказать о молодом муже, которого постоянно тянуло после работы к маме, когда они все-таки от нее переехали, а по выходным — к друзьям.

Она никогда не испытывала той радости, которая была у нее с Костей, и ни разу не чувствовала себя замужней женщиной, живущей как за каменной стеной. Да и вообще замужней. Все казалось временным, несерьезным, эфемерным. Она никому не сказала на работе, что вышла замуж, старалась не упоминать в разговорах о своей семейной жизни. Она почти ничего не требовала от мужа, так как очень быстро поняла, что бесполезно требовать от него что-либо вообще. Он был ведомым в упряжке, в которую они оба впряглись, и это, в общем-то, ее устраивало. Он оказался настолько не приспособлен к быту, что ей оставалось только удивляться, что такое вообще возможно. Она пыталась научить его готовить, стирать и даже менять прокладки в кранах и чинить выключатели, но отступилась. Муж был необучаем. Властная свекровь умудрилась сделать из него не просто маменькиного сынка, она превратила его в какого-то инвалида с ограниченными возможностями, у которого поражены верхние конечности параличом неизвестной этиологии. Она с недоумением думала о том, как Семен умудряется удерживаться на рабочей должности, где ему приходится работать руками, и приносить зарплату, превышающую инженерную ставку в два-три раза.

Через несколько лет, когда Семен потеряет работу, так как их завод не сможет пережить перестроечные перемены, он, промаявшись несколько месяцев на диване и совершая еженедельные походы в службу занятости, устроится работать в небольшой сервисный центр, чинящий все подряд: от старых утюгов, пылесосов и холодильников, до появившихся компьютеров и мобильных телефонов. И снова Настя будет удивляться тому, как у ее совершенно безрукого, по ее мнению, супруга получается быть добытчиком.

14

Беременность Настя до седьмого месяца переносила хорошо. На седьмом месяце у нее стали сильно отекать ноги: превращались в этакие кегли, так что она даже не могла надеть сапоги, ходила в войлочных ботинках «прощай молодость», и ее даже положили на сохранение. Во время пребывания в стационаре в один из дней она почувствовала, что ребенок как-то уж очень резко и сильно шевельнулся, как будто «бултыхнулся», нырнул… Врач, которая вела наблюдение за ней, установила диагноз «тазовое предлежание», заявила, что надо настраиваться на кесарево сечение, и ушла в отпуск. Другой врач, придя на обход, написала: «Здорова, головное предлежание» — и выписала ее из больницы. Через неделю она проснулась от ужасной боли, которая становилась все более сильной, но это были не схватки. Вызвали скорую, та сделала ей какой-то укол и уехала. Она провалилась в забытье, но утром проснулась от такой режущей боли, что начала стонать, — и они снова вызвали скорую помощь, которая ее увезла. В роддоме ее приняла завотделением, которая сразу сказала: «Будем сохранять беременность». Срок беременности был уже восемь месяцев. Настя попыталась объяснить, что ей плохо, что у нее очень болит живот, мышцы напряглись, и не отпускает совсем, что у нее что-то не так с ребеночком, но ее не стали слушать: сделали укол и отправили в палату. Она пролежала весь день: был выходной — и ее никто не осматривал, живот оставался напряженным, она пыталась услышать движение ребеночка, но ничего не слышала: ребенок не шевелился.

Настя снова пыталась объяснить, что ей очень плохо, сильно болит живот, что с ребенком что-то не так, потому что живот все время в тонусе и болит. От нее отмахнулись, велели медсестре сделать укол и отправить в палату. Боль оставалась до утра, но была вполне терпима. Потом боль стала непереносимой, она вгрызалась в живот, как натравленная собака. К вечеру Настя пошла мыть ноги, но тазов в санитарной комнате не было — и она задрала ногу в туалете на раковину и стала аккуратно мыть ее. Тут женщина, находившаяся в туалетной комнате вместе с ней, сообщила ей возбужденным голосом, что у нее по ногам течет кровь. Она вышла из туалета, сказала об этом дежурному врачу — и ее тут же увезли на каталке рожать, но она очень долго дожидалась врачей и анестезиолога, так долго, что ей показалось, что она умирает.

Операция проходила под местным наркозом, и Насте ампутировали часть матки. Настя несколько раз за время операции проваливалась в небытие, будто наркоз был общий. Серая пелена тумана, похожая на грозовую тучу, набегала внезапно, но грома она не слышала. Сквозь плотную завесу откуда-то из поднебесья прорвался голос, сообщивший ей, что родился мальчик.

Когда она очнулась, то узнала, что пуповина перекрутилась и обвила ребеночка, тот начал задыхаться и у него начались судороги. На УЗИ ничего не увидели. Ребеночка после операции сразу подключили к кислороду, Настю к нему не пускали. Врачи ей сказали, что при рождении в его желудке оказались околоплодные воды, ее кровь и кал. Бедный малыш! На третий день она сумела зайти к ребенку. Когда его распеленали, она с ужасом увидела пролежни, все тело было моче и в кале. Мальчика ни разу не перепеленали с момента рождения. Через два дня ребенок начал «желтеть», становясь похожим на игрушечную мумию, и его зачем-то положили под ультрафиолетовую лампу. Насте велели не мешать и прийти за сынком через полтора часа. Когда она подошла, то обнаружила, что ребенок лежит под кварцем с открытыми глазами, белки покраснели и глаза стали похожи на ягоду «волчий глаз». Роговица обожжена, и глаза слезятся так, что подушка под головкой младенчика мокрая. Она полетела разбираться с медсестрой. Та сообщила, что у них нет лейкопластыря, хотя накануне муж по требованию лечащего врача купил лейкопластырь и отдал врачу. Однако медсестра заявила, что надо было вручить лейкопластырь именно ей, что никаких лейкопластырей она в глаза не видела. Потом ребеночка перевели в реанимацию, так как он опять стал задыхаться, и его пришлось подключить к аппарату. Там он пробыл на искусственной вентиляции легких целых три недели. Настя ходила его кормить своим молоком через катетер. Заливала молоко, а он так сладко губами причмокивал. Ей сказали, что плакать нельзя: может пропасть молоко, а оно очень нужно в восстановлении. Она сдерживалась, чтобы никто не видел ее катящихся по щекам слез и воспаленных глаз, втягивала слезы в себя обратно… Оттого у нее было состояние, что она будто нахлебалась морской воды, разъедающей легкие. Она почти не спала, только ненадолго задремала, и, увидев сон, где она плавает в морской воде, ослепительно бирюзовой, будто выкрашенной метиленовым голубым, испуганно встряхивала головой, как лошадь в стойле, прогоняя грезы и вспоминая, где она, — и бросалась сцеживать молоко, боясь, что оно пропадет. Ощущение двинувшейся под ногами осыпи, покрытой островками мха, на склоне горы, на которую взбираешься, хватаясь за тонкие безлиственные прутья и колючие поросли кустарника, не выдерживающие твоего веса — и сгибающиеся, обламывающиеся в твоих руках, не исчезало.

Наконец, случилось чудо: ребеночек задышал… Через два дня ей сказали, что у мальчика была сильнейшая гипоксия и кровоизлияние в мозг, но, возможно, все еще обойдется. Она увидела тогда, когда подошла к зеркалу в туалете, что на ее висках осел иней: он был серебристый, и его хотелось растопись теплыми руками, но ее руки были ледяными, даже слоящиеся ноготки с белыми крапинками посинели, и ей чудилось, что на ее ногти тоже легла снежная крупа.

Настя восстанавливала мальчику сосательный рефлекс, массажировала мизинцем небо несколько дней подряд почти весь день, и когда наконец ребенок потянулся к груди, переполненной молоком, ухватился за сосок, да так крепко и больно, то она инстинктивно прикусила губу. Отчаяние и страх за будущее чуть-чуть отступили… Они выписались — врач не стала с ними даже разговаривать, не посоветовала никаких специалистов, ничего не объяснила — ни как кормить, ни как выхаживать. Настя принесла его домой, села и заплакала, так страшно было. И уже совсем не страшно, что пропадет и молоко. Может, лучше такому ребеночку дать уйти, чем жить растением, почти слепому и малоподвижному? Может, зря она ему небо пальчиком массажировала? Хотя она видела в поликлинике одну мамочку, которая пришла за рецептом для своей девочки, которую кормили через зонд, не давая ей уйти… Мамочка эта была совершенно спокойна, не то что Настя, но только посетовала ей, что если бы врачи дали ребеночку уйти, то она бы решилась родить еще одного. А так никогда… «Как с таким родишь еще? Это человечек, который видит все через серый туман, расплывчато и неопределенно, и питается через зонд; девочке каждые два месяца делают операцию под общим наркозом, меняют шунт в голове, чтобы жидкость уходила в полость желудка».

15

Началась ее новая полоса жизни, о которой лучше не вспоминать. Развития не было. Видел ребенок плохо, Настя редко отмечала у него сосредоточенный взгляд, сын не переворачивался, плакал почти постоянно. Ей все время казалось, что это мяукает котенок. Носили с мужем по очереди его на руках — сын успокаивался, но как только его клали в кроватку, то мальчик опять заливался истошным плачем. Сосательный и глотательный рефлекс оставались слабыми, Настя вливала ему молоко шприцем, он частенько выталкивал шприц языком и выплевывал.

Оказалось, что нужна особенная диета, особые средства ухода, специальные занятия. Требуются лекарства, на которые не хватало никаких денег, массаж, иглотерапия, точечная рефлексотерапия, цветотерапия, растяжки, магнитное одеяло, грязелечение… Чего только не перепробовали. Она жила тогда по какой-то инерции, будто ее раскрутили, как юлу, и она все крутится, но знает, что еще чуть-чуть — и она остановится. Остановится и упадет… Крестила сына, как посоветовала ей свекровь, хотя знала, что это не поможет… Но в глубине души ее еще жила надежда. Так бывает в лесу, когда идешь долго-долго, понимаешь, что заблудился — и вдруг деревья редеют, и кажется, что там проходит дорога… Но нет… Просто это старое и трухлявое дерево упало, придавив соседнюю молодую поросль…

В полтора года сыну поставили диагноз ДЦП и микроцефалия. С того дня в ее жизни поселилась тревога, которая, как ей казалось, раньше только гостила, а теперь не отпускала уже почти никогда. Свила гнездо в грудной клетке, хлопала там крыльями, больно стучалась в сердце клювом. Будто на ее жизнь, полную солнечного света, надвинулось хмурое облако, которое не уходило уже никогда, хотя иногда в тучах бывали просветы — и она снова видела голубое небо, счастливо улыбалась, подставляя лицо солнечным лучам… Она просыпалась ночью и сразу вспоминала про своего больного мальчика. Она не раз думала о том, как та мамочка в поликлинике, что не надо было бы его вытаскивать, надо было дать ему спокойно исчезнуть, пока он был маленьким, и ее жизнь не превратилась в ад. Она бы тогда решилась завести еще ребенка. А так она не пойдет на это никогда. Порой она со страхом думала, что ожидает ее сына, если она уйдет из жизни… Ведь когда-нибудь она должна уйти? Или он уйдет раньше? Но тогда ее старость будет все равно полна тревоги, так как будет одинокой и полной нерадостных воспоминаний.

Когда рождается здоровый малыш, все вокруг радуются и поздравляют мамочку, а она лежит усталая и полусонная, и счастливее ее никого нет. Она думает: «Так скорее отдайте мне мой чистый белый лист: я хочу творить!» Бегом, бегом, скорее домой! Потом она приходит домой, разворачивает чистый белый лист, достает приготовленные мягкие кисти из беличьего хвостика и начинает создавать свое самое главное в жизни произведение. Она еще только разводит и размешивает самые нежные и самые яркие краски, предвкушая процесс, а на листе уже видны лучики солнца: малыш впервые улыбнулся! Но врач в руках держит ее младенца и говорит незнакомые слова: «Спастический тетрапарез. Декортикация мозга. Гиперкинез конечностей». Дыхание останавливается, слезы дробят белую палату на кусочки подтаявшего льда, осколок льда колет так больно в левой части груди. Вот ты и развернула свой заветный сверток. Лист оказался черным…

— Не плачьте, мамочка. Вы еще молодая, у вас еще будут здоровые и красивые детки! А ребеночка лучше отдать в специализированный Дом ребенка, ему там будет лучше, да и вам. Я выпишу направление.

— Спасибо доктор. А разве можно отдать свое сердце? Этот мальчик жил во мне так долго, он не сможет жить без меня. Кто будет прислушиваться к его дыханию, гладить и успокаивать его? Он уже привык к голосу, к моему запаху, к моим причудам.

— Он все равно не жилец. Так… растение. Такие дети, к счастью, долго не живут.

Нет, пусть лист черный, но можно соскабливать черную краску — и тогда будет черная графика… Белые тонкие линии на черном… Она много видела таких картин. Они глубоки, тонки, прекрасны! Цвет только мешает! Теряется главный смысл, идея… Хотя если надо, то она научится раскрашивать черный лист цветными красками — и он будет расцветать сначала, как душистый табак в теплой ночи, а потом придет расцвет — и все предметы вокруг нальются краской, точно яблоко наливается соком и румянцем к осени.

Она не хотела верить в то, что ребенок бесперспективный. Но он не только не встал на ноги и не пошел, но даже и не заговорил. Малыш даже головку держать не мог. Настя сажала его в коляску, он поднимал голову, а через минуту она падала ему на грудь, точно он внезапно засыпал. Голова была будто венчик цветка, оставшегося без воды. Насте показалось, что мальчик не реагирует на погремушки и всякие яркие игрушки, и она оказалась права. Выяснилось, что у него очень плохое зрение, где-то минус 15-20 единиц, наверное, но точно сколько, врач определить не мог, только объяснил ей, что ребенок воспринимает игрушки просто как размытое пятно от акварельной краски. Жевать он не мог, глотал только жидкую пищу.

Ее успокоили, объяснив, что такие дети редко доживают до половозрелого состояния, и ей надо собираться с силами и учиться жить в сложившихся обстоятельствах, настроиться на долгую борьбу: «Вы восстановите своего ребенка настолько, насколько у вас хватит сил. Кто-то поднимает своего ребенка. У кого-то просто нет на это времени и денег. Кроме родителей, никто ему не поможет…»

Ощущение было такое, что она упала в большую глубокую яму на дно и не знает, как выбраться. Врачи больше не предлагали отказаться от ребенка, но говорили, что он не только чечетку не спляшет, но никогда ничего в жизни сам не сделает, хорошо, если не будет совсем как растение. Сердце отказывалось слушать и понимать эти слова. Все казалось сном. Будто сейчас она проснется — и все кончится…

Первый год его жизни она не понимала, что происходит, что им делать, куда бежать, к кому обращаться, а самое главное: что будет дальше? Жила как будто она робот, напиваясь успокоительных, пытаясь отключить свои эмоции и осознание краха всей своей жизни.

Речи о том, чтобы участвовать в каких-то музыкальных конкурсах, больше не было. Она была теперь прикована к своему почти неподвижному мальчику, но она решила, что сможет продолжать работать в музыкальной школе. И не только потому она так решила, что денег катастрофически не хватало: она боялась, что может очень быстро деградировать, если оставаться только сиделкой при сыне.

Дни летели, как низкие простынки облаков, серые, застиранные и не отставляющие после себя ничего, кроме усталости и радости, что еще один день прошел, и значит, таких дней осталось в ее жизни на один меньше. Ей повезло, что Семен не только не бросил ее, но и его мать частенько к ним приходила помочь ей с ребенком. Отношения были без тепла и без особых ссор. Мать Семена оказалась простой женщиной, всю жизнь проработавшей рядовой портнихой в ателье, из тех, кто отстрачивал чужие заказы по скроенному и наметанному другими. Уметь аккуратно строчить на машинке — больше от нее ничего не требовалось, и она строчила. Строчила так всю жизнь. Работу она свою не любила, и главным для нее была семья, у нее было сильно развито материнское чувство — и она баловала Семена, как могла, тоже всю жизнь. Она была рада его женитьбе и скорой беременности невестки, а рождение больного ребенка приняла со смирением. Два-три раза в неделю она приходила помочь Насте. Мыла его, стирала, кормила. Ее можно было попросить прийти почти в любой день. И хотя Настя время от времени нанимала для сына сиделку, сиделки задерживались у них обычно недолго. Иногда сбегали сами, а чаще всего начиналась очередная темная полоса на работе у Семена — и они вынуждены были отказываться от услуг сиделки. Семен, окончивший политехнический институт, ушел с производства в коммерцию, так как на заводах и в НИИ совсем не платили. Но коммерсант из него был никудышный. Он начинал одно дело, но вскоре бросал, понимая, что оно нерентабельно. Устраивался работать по найму, но быстро разругивался с начальством — и шел искать работу дальше… Он вообще к работе относился легко, не то, что она. У него не было дела всей жизни… Фирмы бабочки-однодневки, и сам он мотылек, легко и без сожалений перепархивающий с цветка на цветок, что закрывали свои лепестки, как только в небе сгущались тучи — и становилось сумеречно, но еще не беспросветно.

16

Жизнь ребенка со спастической формой ДЦП — это постоянные занятия, сын учился всему с помощью Настиных рук. Сидеть, ползать, стоять, вставать, есть…

Когда сыну исполнилось три года, они поехали в санаторий в Крым, в Саки, на реабилитацию. Детям-инвалидам после трех лет положен бесплатный санаторий. Чтобы встать в очередь на санаторий, нужно было собрать кучу бумаг и принести их в соцслужбу района. Встать в очередь — было мало: надо еще было постоянно звонить им, каждый месяц приезжать, спрашивать: «Когда подойдет моя очередь?»

Она любила Крым уже тогда за воспоминания о своей первой любви… Видела там уже больших ребят в колясках: у них двигалась только голова. Она заплакала тогда от невозможности что-либо исправить. Особенно ей запомнился один парень, очень красивый, с какими-то утонченными чертами лица, почти женскими, он был полностью обездвижен и управлял своей коляской, нажимая подбородком на кнопку над головой. Он смеялся и говорил что-то другому колясочнику, у которого двигались руки. Она увидела его вечером в баре, куда зашла выпить кофе, уложив Алешу спать. Юноша сидел в баре с друзьями, и те поили его пивом через трубочку… Настя долго не могла прийти в себя от увиденного, хотя ее уже ничего не удивляло, и думала о том, что, значит, и такая жизнь — тоже жизнь, но сможет ли ее мальчик с поврежденным мозгом научиться хотя бы читать? Там же, в Саки, она увидела, как колясочники сажали к себе девчонок на колени и катались наперегонки.

Многие родители устраивались работать в заведения для инвалидов, в Саки таких было очень много. Она подумала, что это логично: устроиться на работу на море, где твой ребенок может получать столь необходимые ему процедуры. Одна из таких родительниц разоткровенничалась: «Они относятся к детям как к котенку, как к скотине. В санатории, где лечилась моя дочь, на триста человек было две няни. Всех надо перемыть, так они брали ребенка за одну руку и одну ногу и полоскали. Поднимали, укрывали полотенцем и несли в кровать. Очень много физической работы, поэтому люди начинают относиться к этому как к работе в сарае или свинарнике — помыть, накормить, таблетку дать».

Настя тогда решила, что попытается повернуть Алешу к миру. Ребенок в коляске может сидеть лицом к маме, а к встречным людям спиной, а может смотреть на прохожих. Когда они вернулись домой, то она попросила мужа перевернуть коляску. В первую же прогулку столкнулась с любопытными взглядами. Сначала рассматривали сына, потом, понимая, что с ребеночком что-то не так, пялились на нее… Бессильные ручки сынка она засовывала между коленями, а ножки-плеточки собирала поплотнее, чтобы не свешивались через края коляски и не мешали проходящим мимо них. На громкие звуки Алешенька иногда реагировал попыткой поднять свою головку, которая тут же опускалась опять вниз, не держась на слабенькой шее, как будто головка сорванной в реке кувшинки. Настя заботливо вытирала набегавшую у Алеши слюну носовым платочком, чтобы она не капала ему на рубашку.

Некоторые прохожие смеялись, было в этом их радостном ржанье что-то такое, от чего Насте хотелось втянуть голову в плечи, спрятаться от мира, отвернуть свое лицо, как она отворачивала несколько дней тому назад от внешнего мира сына. Хотя понимала, что это не сына она отворачивала от людей, а себя, оберегая себя от уколов их любопытства. Ей показалось там, в Саки, что мальчик может вызвать сочувствие. А потом соседка по подъезду ей сказала: «Держи своего урода дома, нечего людей пугать». Она гуляла с ним все равно, считая, что сыну нужен свежий воздух, но старалась выходить рано утром, когда работающие уже ушли, а сидящие дома еще на улицу не вышли, и уходить за дом, к оврагу, где стояли гаражи. Так там мальчишки в ее сына стали камешками бросать… Она кричала на них, но они все равно умудрялись их подстеречь и кинуть камень. Один раз камень попал под улюлюканье в кустах Алеше в висок, в другой — рассек ему бровь… Алеша, покраснев, орал от боли, пока Настя вытирала ему носовым платком кровь, плач его был похож на какое-то мычание коровы, и ребята ржали. После этого она перестала с ним гулять… Хотя у них во дворе был один мальчик, мама которого говорила ему: «Поиграй с Алешей, он не ходит, и ему очень одиноко». Настя была так благодарна этой маме. Мальчик подходил и показывал свои машинки, протягивал ему подержать, но Алеша смотрел мутным, непонимающим взглядом, в котором плескалась синева раскачавшегося ветром моря, поднявшего песок со дна… Тогда мальчик стал катать машинку взад-вперед: «Смотри, как она ездит, будто твоя коляска!» Алеша вскинул голову, точно очнулся от внезапно навалившейся дремоты, заставшей его врасплох, и начал всматриваться в мальчика… Что он наблюдал? Неужели, как ездит машинка? Или просто смотрел на мальчика, который был так добр к нему? Через минуту напряженного всматривания в своего ровесника его головка упала на грудь.

Там же в санатории в Саки она познакомилась с девушкой, которой сказали, что ее ребенок умер. Девушке было 17 лет всего. Она почувствовала, что ребенок шевелится, и сказала об этом врачу. На что получила ответ, что это остаточное явление. Неделю она лежала под капельницами, потом вызвали роды. Дальше у нее произошел какой-то провал в памяти, все, что она помнит, это — как в палату зашла медсестра и сказала: «Ребеночка возьмешь? Он бесперспективный». Говорят, что ее от медсестры шесть человек отрывали, боялись, что она покалечит женщину, но она этого ничего не помнит. Желание убить врача, что вел беременность, не покидала девушку ни на минуту. У ребенка в результате его действий оказалась не сформирована центральная нервная система, так что пришлось учить его даже глотать.

С рождением особого малыша из жизни Насти исчезли все подруги. У нее не только не осталось времени на них, она обнаружила, что им завидует. Завидует их беззаботности, тому, что их дети делают первые шаги, произносят слово «мама», обнимают своими маленькими ручонками, целуют, держат ложку и сами едят, а ее чадо даже жевать толком не может… Она как-то подошла к своему подъезду с сыном. Перед ней стояла мамочка с дочкой на руках. Мамочка поставила дочку на крыльцо, сказала ей «стой!» и открыла дверь с домофоном магнитным ключом. Настя тогда подумала, что для нее такое просто невозможно…

Реабилитация стоила дорого. Для их семьи это были совершенно неподъемные деньги. Курса бесплатных процедур было мало. Она пыталась обращаться в разные благотворительные фонды, и только один раз до нее снизошли — и ей удалось поместить мальчика на месяц в пансионат, где они проходили курсы реабилитации. Врачи говорили, что надо бы проходить двухнедельные курсы каждый месяц. Это были миллионы. Ей повезло: в индивидуальную программу реабилитации было вписано все необходимое, все технические средства реабилитации — ходунки, протезы, специальная коляска, — а менять их приходилось каждый год. Помогли знакомые, без них ее ребенок всего этого не получил бы. Работать Настя, конечно, по-нормальному не могла. О каких-то концертах не могло быть и речи. Зарплаты мужа не хватало ни на что…

Когда она написала письмо губернатору с просьбой помочь ей деньгами на реабилитационный курс в Китае, где, как ей говорили, таких детей удавалось социализировать и поставить на ноги, то ей пришел ответ: «Предлагаем вам сдать вашего ребенка в интернат».

В поликлинике врачи ни разу не провели Настю с ребенком на руках без очереди. И все мамочки в коридоре смотрели и никак не реагировали на них: «Мол, стой и жди так же, как мы, ты ничем от нас не отличаешься». То же самое было почти всегда и в очередях в кассу магазина, и лишь в общественном транспорте им все же уступали место…

Однажды она услышала в автобусе, как женщина под шестьдесят обсуждала свое новое платье, что она купила, какие на нем замечательные, струящиеся рюшечки и оборочки, да красные маки по черному фону. Радость от этого была такая непосредственная и чистая, что она даже не вызвала у Насти раздражения, что частенько бывало, когда она слышала чей-то беззаботный смех. Но Настя позавидовала этой незатейливой восторженности, с горечью осознав, что она так радоваться уже не может. Что-то такое внутри нее сломалось бесповоротно.

Ни на минуту не забывала она о том, что будет когда-нибудь старенькая и больная, и тогда не сможет ухаживать за сыном. Поэтому, когда мальчику исполнилось пять лет, она устроилась работать в музыкальную школу, чтобы иметь пенсию чуть выше социальной, на которую они все равно не смогут прожить в ее старости и нанять сиделку. Хотя в глубине души она прекрасно понимала, что, когда ее не будет, сын все равно попадет в дом инвалидов. Проработала в школе десять дней — и ушла на больничный по уходу за ребенком. За десять дней ей стало ясно, что работать на ставку в школе она не сможет. Расписание было составлено так, что она почти весь день должна была быть в школе, а это в ее ситуации было совершенно невозможным. Оставался вариант устроиться уборщицей куда-нибудь, где можно приходить на два часа, но ведь и пенсии с такой зарплаты не заработаешь.

Она нашла выход — и стала давать частные уроки музыки, удалось взять нескольких ребятишек, у которых не было никакого музыкального слуха, но родители хотели, чтобы их дети умели играть на фортепьяно для общего развития, для себя. Ее раздражали эти детки, и она их жалела одновременно. Думала: «Зачем мучить ребенка, ведь это не каждому дано? Это же божий дар — уметь хорошо играть!» Детишки с тоской во взоре играли гаммы, пытаясь приобрести технику виртуоза, и разучивали незамысловатые пьесы. Она придумала, как их расшевелить: стала играть на инструменте сама и предложила им играть в четыре руки, чтобы те хотя бы могли почувствовать красоту и глубину музыки. Рассказывала: «Слышите? Это плачет дождь, стучит по стеклу, хлещет розгами еще зеленые листья. А вот уже осень… Деревья теряют свое одеяние, которое яркими, красными, желтыми и оранжевыми лоскутками опускается на землю, образуя лоскутное одеяло для земли… А вот это первый подснежник пробивает плотный снежный наст, похожий на сахарную корку, и, вытягивая голову, тянется к небу, посмотревшему голубым глазом из-за серой повязки туч, пропитанных последним мокрым снегом. Так пробуждаются наши чувства. Так просыпается в оттаивающем сердце любовь». Играть в четыре руки — это она не для детей так придумала, для себя, она просто сама не могла больше слушать эти безжизненные гаммы: в них надо было впустить свист птиц сквозь шелест ветра… Иначе бы она не выжила, а тут она будто умывалась живой водой из журчащего ручейка в дебрях темного леса, в которые завела ее судьба.

Семен помогал ей мало, но она была благодарна ему только за то, что он ее не бросал и иногда просил помочь свою мать. Но она чувствовала все время, что он вот-вот сорвется, — и как она будет жить тогда, не представляла совсем.

Того родственного чувства, которое возникает между двумя чужими людьми, возникает не сразу, постепенно, как бывает у двух деревьев, которые просто растут рядом, и по мере роста их корни все больше переплетаются так, что их уже и не выкорчевать поодиночке, все больше их кроны проникают друг в друга, и, наконец, срастаются их старые, большие и корявые в наростах стволы, — у них так и не случилось. Сын не только не сблизил их, а разводил все дальше и дальше, хотя Настя перестала чувствовать тот поначалу витавший между ними холодок непонимания и отчуждения. Точнее, он был, но просто она привыкла к нему, как привыкают к морозу, который замечаешь лишь в первые дни холодов, а потом одеваешься теплее и уже не обращаешь на него внимания.

Из ее жизни исчезла не только музыка: постепенно, словно отшелестевшие свое листья, опадали друзья, книги, театры и кино, музеи и экскурсии. Она только устало удивлялась, что перестала хотеть выйти из этой колеи… Ей стало все равно. Чувствовала себя шестеренкой в часах семейной жизни, у которых сломался маятник. Если часы сильно потрясти, то маятник начинал качаться, а потом снова замирал вместе со стрелками.

Внутри нее поселилась странная черная птица. Птица была большая и с экзотическим хвостом, похожим на павлиний, который никогда не раскрывался, но она откуда-то знала, что хвост очень красивый. Иногда она ощущала, как он пытается расправиться, но грудная клетка была слишком мала для его размаха. Это было точно пытаться раскрыть купол зонта в дамской сумочке… Она боялась, что стволы ее перьев могут сломаться… Когда птица в ее груди просыпалась и пыталась расправить крылья, она чувствовала боль за грудиной и сильную тоску по несбывшемуся… Ей казалось, что птица пытается раскрыть крылья и бьется о грудную клетку, как ночные бабочки, увидевшие во тьме свет, но внезапно натолкнувшиеся на невидимую преграду.

17

После того, как она вышла замуж и у нее родился сын с ДЦП, она совсем потеряла из виду и Костю, и его приемных родителей. И дело было не в ее замужестве и не в их запретной любви, которую они побоялись открыть миру… Просто незаметно они оказались по разные стороны баррикады с названием «Перестройка». Тетка как-то очень органично в нее влилась и открыла магазин, в котором продавали различные сорта пальм и других южных растений, что они теперь привозили из Турции, Туниса и Греции. Растения эти шли на ура не только в Крыму, за ними приезжали аж из Краснодарского края: новоявленные собственники пансионатов, санаториев и гостиниц бросились украшать территории своих вотчин заморскими разновидностями деревьев и кустарников.

Настина мать не смогла принять то, что ее сестра стала торговкой и очень изменилась. Теперь тетя Оля на все смотрела через призму денег, а их с Настей считала людьми не от мира сего… Вернее, прописными неудачниками.

Через четыре года своей успешной торговли тетка перебралась в Сочи, купив там квартиру, хотя магазин в Севастополе у нее остался тоже, но им заправляла ее напарница. Осталась в Крыму и квартира, но ее сдавали за не очень большие по сочинским меркам деньги.

Бизнес ее оказался настолько успешным, что позволил ей открыть еще и кафе около моря. А квартира на окраине города, которую она сдавала отдыхающим, вскоре превратилась в небольшой уютный пансионат. Они с мамой не были там у нее никогда… Их не звали и не рассказывали ни о кафе, ни о пансионате. Узнавали они это все не от тетки, а от общих знакомых. Мама услышала об этом кафе случайно от одной Олиной сокурсницы, которая отдыхала у Ольги с семьей… Нет, они не ссорились с Ольгой, просто стремительно отдалялись друг от друга, как корабли, вышедшие в открытое море из одного порта. Разговаривали иногда по телефону, а после смерти бабушки Ольга исчезла совсем. Она перестала отвечать на телефонные звонки, видимо, поменяв SIM-карту. Все номера оказывались вне доступа сети, и им было ясно, что с ними просто рвали все связи, просто не хотели ничего знать об их жизни и не хотели делиться своей… Скрывались, как беглецы. Домашний телефон отвечал голосом автоответчика, что номер не существует.

Настя иногда думала о том, что, наверное, вот так же в гражданскую войну два брата шли воевать во вражеских армиях, красной и белой, и это, наверное, хорошо, что они теперь совсем не общались, слишком непримиримыми стали взгляды на жизнь.

Мама не смогла простить сестре и того, что оказалась брошенной их старенькая мать, на восьмидесятом году своей жизни сломавшая шейку бедра и ставшая прикованной до конца своих дней к постели: операцию делать было нельзя, так как она перенесла еще и инфаркт. Бабушка, к счастью, вместе с ногами не потеряла голову, и продолжала читать, смотреть телевизор и обсуждать неблагодарную вторую дочь. Жили они плохо. И, наверное, та могла бы помочь хотя бы деньгами… Но нет… Вместо этого возникло предложение продать дачу и поделить средства от ее продажи.

Настя все свое детство провела там и очень любила дачу. Это было место, где она отдыхала душой от городской суеты. Место, где каждый шорох, каждая подгнившая досочка в доме, каждое плодовое дерево, бугор на косогоре и извив реки несли в себе воспоминания. Продать кусочек сердца — это было невозможно даже понять. Иногда она со страхом думала о том, что, должно быть, и Костя стал таким же там, в своей загранице… А она? Она бы тоже стала такой, сложись ее жизнь чуть более удачно, не будь у нее больного ребенка, если бы она могла стать выездным музыкантом, например? Или, наоборот, надо было идти в торговый институт… Но в те времена никому в семье такое даже в голову не могла прийти. Торговый институт — это было какое-то постыдное образование, вроде попытки выучиться на гейшу, когда хорошо понимаешь, что если не сможешь приносить хозяйке деньги в чайном доме, то тебя передадут в заведение на другой улице…

Позднее возникло еще и предложение по размену бабушкиной квартиры, сестра собиралась покупать второе жилье в Сочи. Родственных отношений у них почти уже не было. Они просто угасли, растворились, как утренний туман под горячими солнечными лучами. Так бывает, когда двадцатилетние дети собираются приехать на Новогодние праздники, но у них не получается; потом они просто обещают приехать, но уже знают, что не приедут, и изыскивают причину, из-за которой этот визит не состоялся; позднее перестают обещать; затем их письма и звонки становятся все реже и реже, а сами они перестают появляться совсем. У них летит своя плотно загруженная событиями жизнь, в которой совсем нет места для стареньких родителей, давно вылетевших из ритма современной жизни, ее не понимающих и не принимающих.

То, что у нее родился больной ребенок, еще больше отдаляло ее от благополучных родственников. Она давно поняла, что полагаться в этом мире можно только на себя. Люди жалели ее, сочувствовали, но старались не соприкасаться с ней близко, так как это бросало тень в их солнечную жизнь, над которой иногда тоже собирались свинцовые тучи, но это было все преходяще. Рано или поздно непогода кончалась, и выглядывало солнышко, слизывающее их слезы горячим языком. Ее родственники не являлись исключением, но то, что они были все же не чужие люди, и рождало неприятие их успешности, пронырливости и, как она подозревала, той нечистоплотности, без которой успешный бизнес был не мыслим.

Одно время она даже хотела с Алешей поехать к морю и пожить у родственников, но потом подумала о том, что будет чувствовать себя в этой семье гадким утенком, который произвел еще более никчемное создание. Она боялась их притворного сочувствия, любопытных взглядов, исподтишка ощупывающих увечного ребенка, и испытывала неловкость, что они с сыном помешают их отутюженной жизни пусть даже всего на месяц. Впрочем, ее и не звали… Когда умерла мама, она хотела позвонить тетке, но обнаружила, что не отвечает ни один из существующих в записной книжке телефонов.

Она похоронила маму в сиреневом гробу, с рюшами. Бабушку тоже хоронили в сиреневом гробу. Цвет гроба для бабушки выбирала мама. Настя хорошо помнила, как она позвонила и сказала: «Я выбрала сиреневый». Сказала с той радостью в голосе, с которой говорят о покупке платья или кофточки. А вот у бабушкиной сестры гроб был голубой, яркий, как лазурь, как море в солнечный штиль… Настя тоже выбрала гроб для мамы сиреневый, нежный, как фиалка. Но мамино желтоватое измученное лицо в сиреневом гробу приобрело какой-то синюшный оттенок и стало похоже на пенку на молоке, восстановленном из порошка.

Она хотела прикоснуться к нему губами, как положено, но с детства боялась покойников. Они вызывали у нее какой-то мистический ужас. А тут ее родная мама с одеревеневшим лицом. Она наклонилась над ее лицом, не доходя сантиметров десять до ледяной кожи, стараясь не смотреть на зажмуренные глаза, на ресницы, на которых лежали снежинки, будто на ветках елочных лап. Она смогла только нагнуться к ней и погладить по прядке волос, выбившейся из-под парика. Мама просила похоронить ее в парике. Поэтому Настя специально ездила за ним на квартиру, где жила мама, и передала его в морг.

Она долго не верила, что мамы больше нет… Казалось, надо потянуться во сне — и проснуться. И все встанет на место. Но нет… Она держалась, как могла. Беседовала с могильщиками, отдавала им деньги, разговаривала с провожающими. Но это была словно не она: чужой посторонний человек, которого она не узнавала. Осознание произошедшего пришло позже. Она долго будет еще пулей кидаться к телефону, думая о том, что это звонит мама. И только подбежав к телефону, вспоминать, что мама не может больше звонить… Обиды все ушли. Осталось лишь сожаление о том, что не успела сказать вовремя о своей любви.

В детстве она очень хотела быть похожей на свою маму, совершенно непрактичную в бытовых делах, но воздушную и легкую, что позволяло ей воспарять над суетой. Позднее, когда родился больной сын, пришло отторжение этой непрактичности. Обида на то, что она смогла тащить на себе такого ребенка, а мама не захотела. Это нарушало зону ее комфорта…

Она до последнего не верила, что мама уходит. Боялась произнести это даже про себя. Слишком все случилось стремительно… Ее нестарая еще мама удалялась от нее, обнимая слабеющими красными руками, ставшими похожими на обваренные кипятком. Галлюцинации мешались с явью, и Настя думала с ужасом, что пароход их жизни дал настолько сильный крен от пробоины на борту, что еще чуть-чуть — и вода полностью затопит все, что столько лет собирали с любовью и трепетом. Вода уже по колено. Еще чуточку — и подступит под горло. Но ей все казалось, что можно еще выплыть. Не выплыли… Не судьба…

Совсем в этом мире одна… Сирота полная… Полное одиночество в черных водах беспредельности. И мама — как за стеклянной стеной. Хотя Настя знала, что мама ее слышит, но сказать ничего не может. Но она видела, что мама машет ей руками через стекло. Как бы она хотела его разбить вдребезги, пусть и изранившись…

18

Семен не удерживался долго ни на одной из работ. Однажды через четыре месяца поисков стабильного заработка Семен устроился на работу в Сервисный центр. Сервисный центр был широкого профиля, чинили в нем все подряд: от мелкой бытовой техники и телефонов вплоть до холодильников и стиральных машин. В фирме было несколько человек, некоторые из них брались за починку любой техники. Муж как-то очень быстро освоился с этой работой, но предпочитал не заниматься починкой утюгов и фенов, а иметь дело с крупной техникой. Он объяснил ей, что на такой технике можно заработать больше, чем на мелочевке, так как стоимость деталей и ремонта дороже. В семье появился еще один источник дохода, столь нужный для их сына. Зарабатывал муж неплохо, и доходы его с каждым месяцем росли. Настя с облегчением вздохнула, хотя и удивлялась, как муж там справляется.

Иногда ему названивали недовольные клиенты — и мужу приходилось вести переговоры с ними даже из дома, хотя в выходные он просто отключал телефон.

Он проработал в сервисе уже больше года, когда нарвался на какую-то скандальную тетку. Настя обычно не прислушивалась к разговорам мужа с клиентами: не до того было, но тут она случайно оказалась рядом с мужем и по содержанию разговора на повышенных тонах поняла, что тетка собралась на него подавать заявление в милицию. Настя была взбешена. «Бывают же такие выродки: вместо того, чтобы радоваться, что все починили, они еще и претензии предъявляют!» — с негодованием думала она. Решила оставить в интернете комментарий о работе с такими клиентами, стала читать отзывы о фирме — и была шокирована. Фирма просто раскручивала клиентов. Отзывы о ее работе были сплошь отрицательные. Нет, там чинили технику. Но поломку стоимостью в несколько сотен рублей раскручивали до несколько тысяч… При приеме на работу спрашивали о том, раскручивал ли претендент на рабочее место когда-то клиента на деньги. Там вместо незначительной починки маленькой детальки холодильника вроде сигнального датчика могли сменить его мотор, попутно что-нибудь еще специально сломать внутри, починка тянула за собой починку. Стоимость ремонта достигала фактически стоимости нового холодильника. То же самое происходило с любым пылесосом, стиральной машиной, электронной книгой.

Настя устроила мужу скандал. Она просто не понимала, как так можно дурить людей. Но попросить его потребовать уйти из фирмы не решилась: жить было бы тогда опять не на что. С горечью сознавала, что вот так люди начинают свой путь нравственной деградации. Вскоре фирмой заинтересовалась прокуратура, и Семен добровольно оттуда сбежал, пока не притянули к ответу и его. Так Семен оказался без работы, и для них снова потянулись безденежные, беспросветные дни.

Работу Семен искать не торопился, спал до полудня, не спеша завтракал, потом начинал обзванивать организации, давшие объявления с предложениями о работе, иногда куда-то ездил по этим объявлениям. Если подходящих объявлений не было, он после завтрака мог завалиться снова спать, задернув шторы, — и тогда комната погружалась в полутьму, и только окна сквозь занавески казались розовыми в этом сумраке и напоминали о том, что в жизни бывают закаты и восходы. Но чаще всего он просто ложился на диван и включал телевизор почти на полную катушку, прикрыв дверь на свернутую в несколько слоев газету. Звук из телевизора тогда становился похож на посторонний шум, доносившийся с улицы, к которому даже не стараешься прислушаться. Настя с тоской думала о том, что петля затягивается все туже. Денег катастрофически не хватало даже на лекарства, а уж на всяких массажистов, иглотерапию, физиотерапию и различные курсы реабилитации их не было вообще. Насте, к счастью, удалось набрать уроков музыки. Сиделка оставалась для них непозволительной роскошью, и Семену теперь приходилось следить за мальчиком. Он стал очень раздражительным. Насте тяжело было даже разговаривать с ним. Казалось, что в доме громыхали не раскаты грома, а доносилась канонада со все приближающейся линии фронта. В доме поселился новый звук: стук захлопнутой двери.

Их отношения теперь напоминали засохший в вазе букет, который не осыпается лишь потому, что о нем все забыли и не трогают.

Утром, если у Насти были занятия с детьми, то приходила свекровь. Настя не знала, кого свекровь больше хотела увидеть: сына или внука, но была очень ей за это благодарна. Свекровь не просто приходила: она обтирала мальчика, переодевала, стирала мокрые пеленки, иногда что-то готовила. Она даже стала им приносить продукты или еду из дома, когда Семен потерял работу. Свекровь развелась с мужем, когда Семену было три года, и растила мальчика одна. Она очень любила сына и, как говорил Семен, вообще не хотела, чтобы тот женился, но воспрепятствовать этому было не в ее власти. Когда у них родился сын, она сначала самозабвенно бросилась им помогать. Вскоре копящаяся усталость и осознание того, что с внуком «не все, как у людей», переросло в постоянное раздражение и сварливость, но она по-прежнему, не жалея сил и своего не очень крепкого здоровья, им помогала. Но Настя все время чувствовала, что свекровь будто хочет ей сказать: «Даже родить нормального не смогла». Настя старалась не реагировать на все ее щипки и уколы. Помогает — и на этом спасибо. Пыталась не замечать ее угрюмый взгляд исподлобья. Так бывает иногда на похоронах. Вроде бы пришел человек проводить усопшего и посмотреть на него в последний раз, а смотреть боится. Глядит в пространство, стараясь даже угловым зрением не коснуться покойника, и слушает поминальные речи.

Однажды свекровь осталась у них ночевать: Настя взяла подработку и должна была быть «живой музыкой» на корпоративной вечеринке вместо подруги, которая неожиданно попала в больницу с аппендицитом.

Вернулась поздно, когда и муж, и свекровь уже улеглись. Приняла душ и вдруг услышала какое-то бормотание из комнаты сына: «Молится что ли тетка?» Свекровь была набожной, ходила на праздники в церковь, ставила там свечки за здравие внука и сына. Осторожно приоткрыла дверь в комнату Алеши, не включая света. Дверь распахнулась с жалобным старческим стоном. Вглядевшись в темноту, она увидела темную фигуру свекрови, сидевшей на кровати оплывшей горой, которая мерно раскачивалась из стороны в сторону, точно ощущала подземные толчки. Настя прислушалась. Ее речь была обращена к ней, но свекровь явно ее не видела. Женщина обзывала ее сукой, испортившей жизнь ее сыну, тварью, проституткой и желала ей гореть в аду. «Чтоб ты сгнила при жизни, чтоб мясо от тебя кусками отваливалось, чтобы черви внутри завелись и выели все внутренности, чтоб тебя машина переехала, а кости твои обглодали бродячие псы…» Настя застыла на пороге комнаты, как впала в ступор. Настю ошарашили даже не эти проклятия, а то, с каким остервенением и наслаждением женщина их произносила, смакуя, упиваясь каждым новым ругательством. Казалось, что в горле свекрови кипел какой-то вулкан, извергая поток чудовищной брани, лава которой грозила погрести все то хорошее, что она делала им, помогая с больным ребенком. Настя стояла на пороге и была не в силах уйти, боясь пошевелиться. В углу сына было тихо, мальчик спал. Настя хотела подойти к нему и прекратить монолог свекрови, но какая-то чудовищная сила будто парализовала ее, и она в ступоре приклеилась к полу, не в силах сделать ни шагу, чувствуя, что коченеет, словно труп. Угомонилась женщина, только когда серый мутный рассвет хлынул в окна, в комнате начало светлеть и стало видно, что это не гора, а растрепанная женщина с распущенными по плечам волосами сидит на постели, закутавшись в одеяло, и сверлит горящими от ненависти глазами темноту. Неожиданно речь ее стала путанной и замедленной, как у пьяного, женщина грузно повалилась на кровать, закинула на нее ноги и натянула до подбородка одеяло, продолжая бормотать уже несвязные проклятия.

Настя отступила в темноту, чувствуя, что гипноз проходит, но у нее остались силы только на то, чтобы добрести по стеночке до постели и, не раздеваясь, свалиться, как куль, как человек, которого настиг обморок…

Утром Настя проснулась от веселого бренчания тарелок, что свекровь снимала с сушилки на кухне. Она немного полежала, прислушиваясь к этому звону, напомнившему ей стук то ли рапир, то ли мечей, затем резко встала, накинула халат и пошла умываться. В окно кухни заглядывало лимонное солнце, пускающее солнечные зайчики от начищенных свекровью кастрюль, и ничто не напоминало о пережитом ночном кошмаре.

Несколько раз еще свекровь оставалась ночевать в их квартире, предлагая свою помощь, которая была так необходима. Все повторялось… Настя стояла в растерянности под дверью, прислушиваясь к проклятиям свекрови, и не решалась пойти спать и оставить сына с бабушкой. Дожидалась, пока ужасное бормотание, полное желчи, ненависти и хлынувшей рвотной злобы, не оборвется наконец подступившим сном.

День за днем она привыкала к своей жизни без любви, аплодисментов в зрительном зале и радужных надежд, что погода изменится. Даже просыпаясь случайно ночью, выплывая из цветного сна, где жила свободно, будто птица, и парила под облаками, тут же вспоминала про свою беду — и ее охватывали тревога и страх завтрашнего дня. С появлением первых солнечных лучей тревога заползала в свою нору, словно крот, и она продолжала, не жалуясь, жить дальше. Будто тянула по ухабинам громадный воз скошенной травы, цепляясь им то за дерево, то за забор, то за куст смородины, проваливаясь то в колею, то в яму, — и незаметно теряя по клочку траву, что становилась сухой, пыльной и привычной до легкости.

19

Однажды она сорвала с вешалки пальто — и выбежала в подъезд, пропахший куревом и кошками, осторожно прикрыв за собой дверь, боясь, что муж услышит — и бросится за ней… Он обычно становился перед дверью, когда они ругались и она демонстративно хотела выбежать из квартиры, лишь бы не слышать его раздражения, желчного, гнойного, от которого внутри нее поднимался девятый вал, плюющийся пеной, выносящий на берег всякий мусор и готовый смыть все хорошее, что у них еще было. В тот раз же она хотела тихо, незаметно уйти, вырваться из этого дома, где ей все время было душно, как перед грозой. Но и после ливня легко не дышалось, а становилось тоскливо, одиноко и пусто, будто видела побитые градом розы, что она любовно выращивала не один месяц, с замиранием сердца наблюдая, как розовый цвет появляется из макушки крупных, но еще тугих бутонов, точно хохолок свиристели.

У двери в подъезд оказался сломан доводчик. Дверь выстрелила — и Настя очутилась на улице.

Дул холодный и резкий ветер, режущий ледяным скальпелем, замораживающий коленки и кисти рук, заставляющий съежиться и собраться в комок, как перед надвигающейся опасностью. Она разгребала порывы ветра, как морскую волну, отплевывалась от него, словно от соленой влаги… Или это соленая влага осела у нее на щеках, и ветер только пытался ее высушить? Улица была полупустой. Редкие прохожие спешили в свои теплые квартиры, где большинство из них кто-то ждал, поглядывая на шагающие по кругу циферблатов стрелки.

Она увидела приближающиеся огоньки трамвая. Трамвай был новогодний, ретро-трамвай, весь вагон снаружи был украшен лампочками, испускающими голубоватый мерцающий свет, словно далекие в небе звезды. В кабине вагоновожатого сидел Дед Мороз, одетый в красный бархатный халат, отороченный белым искусственным мехом, на который спускалась длинная волнистая борода, поседевшая до метельных нитей. Кондуктором была Снегурочка в нежно-голубом атласном костюме, казавшаяся заблудшей из сказки. Внутри вагона тоже были развешаны гирлянды из цветных фонариков и спускались с потолка серебристые снежинки, покачивающиеся в такт стуку колес.

Настя купила у Снегурочки билет и села у окна. Этот трамвай ходил по кольцу, а значит, она вернется туда же, к своему дому. Она стала смотреть в окно… За окнами проплывал украшенный огнями город. Она точно видела чужой незнакомый ей праздничный мир, в который у нее не было времени заглядывать. Разноцветные буквы на вывесках магазинов зазывали ее в сказочную жизнь, хотя она знала, что магазины в этот час почти все закрыты и пытаться поднять себе настроение покупкой какой-нибудь тряпки — занятие бессмысленное. Вагон был полупустой. Редкие припозднившиеся пассажиры входили и выходили, и Настя на остановках отрывалась от окна и разглядывала вошедших. Едут куда-то в столь поздний час… С работы, из театра, из гостей, со свидания… Едут домой, а она вот едет в никуда. Мимо проплывают окна домов, похожие на иллюминаторы теплоходов, в которых люди отправились в путешествие. А может быть, вся наша жизнь и есть путешествие. Из точки «А» в точку «В». Точка «В» у всех одна: к ней стекаются ниточки всех жизней. Люди зачем-то рвутся ухватить звезду с неба, зная, что до нее не дотянуться никогда; пытаются раствориться в любви, забывая о том, что рано или поздно все равно придет зима — и ты окажешься вмерзшим в глыбу непрозрачного желтого льда, впитавшего в себя пыль сумрачного города, готовящегося к холодам; зачем-то пытаются оставить частичку себя в детях, чтобы те тоже начали свое движение в пункт «В»…

Она проехала три круга по трамвайному кольцу, думая о том, что еще успеет пересесть на метро и доехать до вокзала, где можно заночевать в кресле, но потом поняла, что тогда она не сможет завтра быть в форме на работе. Придет с помятым лицом и в жеваном платье, с больной головой, на занятиях будет проваливаться в цветное беспамятство сна под игру учеников, свешивая голову, как цветок в засуху. Когда трамвай третий раз подошел к остановке около ее дома, она вышла в ночь и еще несколько минут стояла на остановке, провожая взглядом ретро-трамвай, украшенный гирляндами новогодних лампочек, так похожих на мерцающие звезды, до которых никогда не дотянуться. Звездный трамвай скрылся за поворотом, она поежилась, чувствуя ледяной ветер, который бил ей в грудь, точно пытался расправить тугой парус. Она повернулась, ветер теперь подгонял ее в спину, словно катил футбольный мяч, и быстро пошла к дому, все убыстряя шаг. Улица была совершенно пуста, и внезапный страх заполнил ее всю: так бывает при спуске самолета, когда тот попадает в воздушную яму. Она уже почти бежала, чувствуя, что задыхается и сердце колотится, как бабочка, зажатая в кулаке, поймавшаяся на яркий свет. Теперь ее снова выпустят в ночную тьму… Мягкая ладонь сжимается в кулак — и бабочка видит, как между пальцев, собравшихся в кулак, тоненькой струйкой сочится недосягаемый свет. Но ей уже не до света, лишь бы выжить, лишь бы крылья не обломали, не хрустнула в горячих пальцах хрупкая головка. И вот ладонь разжимается и выпускает ее в спасительную тьму… Лети! Но бабочка снова зачем-то прилипает к холодному стеклу, за которым льется из-под матового бледно-желтого шара, так похожего на недосягаемую луну, будоражащий душу свет.

20

К лету Семен нашел новую работу. Работа была не по его специальности, в кадастровой службе: надо было обмерять участки и составлять кадастровые планы, но платили хорошо. Настя с облегчением вздохнула, что сможет продолжить реабилитацию Алеши. Чего они только не пробовали: медикаментозное лечение, массаж, водные гимнастики, парафин, лечебную физкультуру, обкалывание церебролизином, остеопатию, растяжки, гимнастику на мяче, иглотерапию, точечную рефлексотерапию, тепловое и электролечение, магнитное одеяло, специальные гольфы на ночь, грязелечение, море, песок и камушки… Она постоянно приобретала, помимо лекарств, различные бальзамы и мази для массажа. На все это не хватало не только инвалидности сына, но и двух их зарплат. Что-то можно было сделать и бесплатно в поликлинике, но для этого надо было встать в очередь. Очередь могла быть по полгода. Некоторые процедуры надо было делать обязательно вкупе. Но когда записываешься, что-то получишь через месяц, что-то через два. Частями проходить лечение не так эффективно, только все вместе плюс таблетки давали хороший эффект. Поэтому приходилось большинство процедур делать за деньги.

После второй полученной мужем зарплаты на новом месте, Семен сказал: «Ты что думаешь, я буду тратить остаток жизни на этого? Нет уж. Хватит! От алиментов не отказываюсь, мой крест». Собрал вещи и ушел к матери. Настя даже не удивилась. Она все время ждала, что их бросят, соскочат с подножки таратайки, которая везет по ухабам и рытвинам проселочной дороги, буксуя и увязая в глубокой колее.

Когда ушел Семен, она ужаснулась той глубине пропасти, которая разверзлась перед ней и в которою ей придется лететь одной. Или удерживаться на краю, грозя сорваться и оступиться, если черная птица в груди снова начнет клевать ее, подталкивая к обрыву. Она не ожидала от мужа такой подножки, хотя исподволь давно была готова к этому. Но так всегда бывает: ждешь беду, а когда она наступает, понимаешь, что в глубине души считалось, что этого не произойдет никогда. Сначала люди женятся, так как надежда всегда сильнее здравого смысла, потом свыкаются с пустыней, а когда перетерты и оборваны последние ниточки канатов, что связывали по рукам и ногам, ощущают себя парящими над пропастью с ослабевающими с каждым взмахом крыльями.

Образ Семена маячил у нее перед глазами целыми днями и не отпускал… Она бы даже сказала, что теперь по-своему его любила. Ей казалось, что жизнь ее кончилась и дальше будет только невыносимая езда по бездорожью сквозь ледяной ветер, бьющий ее наотмашь кулачками в грудь, и дождь, переходящий в грозовой тропический ливень, розгами секущий ее спину, до мяса, до ран на сердце, саднящих, нарывающих и кровоточащих по ночам в одинокой, сбитой постели, где ватное одеяло кажется могильной плитой, не дающей дышать и пригвождающей к земле.

Она целыми днями напролет думала об оставившем ее муже: так бывает, когда умирает очень близкий тебе человек — и ты не можешь отменить или исправить смерть, но не в состоянии в это поверить. Она успокаивала себя, что муж не умер, а просто ушел, а значит, можно все вернуть назад. Но ничего не предпринимала. Что она могла предпринять? Она не сомневалась в том, что если бы у них был нормальный ребенок, то муж остался бы с ней. И от этого временами просто начинала ненавидеть сына.

Сын раздражал ее так сильно, что она была не в состоянии сдерживаться и постоянно срывалась. Ненависть временами была настолько сильной, что она ужасалась приоткрывшейся ей темной бездне внутри нее. Не раз уже думала о том, что ей было бы легче, если был сын умер в младенчестве. И за что ей такое?

21

Зимы в этом году не было, настоящей зимы средней полосы. Улицы еле дождались снега, который через пару дней растаял без следа. Всю зиму было ощущение, что вот-вот нагрянут холода, скуют кашу из тающего снега и грязи под ногами корочкой льда, на которую снова будет падать снег, мягкий, как вата, и лежать на земле, колючий, как щетина на небритой седеющей щеке любимого… Снег действительно начинал падать несколько раз за зиму — и люди радовались ему, как радуются первому снегу, с приходом которого вечером в городе становилось светло и число, а снежинки под тусклым светом уличных фонарей вдруг превращались в светлячков… Снег падал — в городе тут же возникал коллапс: машины буксовали, урчали в колее, отплевываясь от снежной каши и проскальзывая на обледеневшем шоссе; люди опаздывали на работу, простаивая в пробках и студясь на промозглом ветру, кидающем пригоршнями в лицо белые хлопья, похожие на пух и перья из распоротой подушки… Думалось о том, что завтра все войдет в колею, лед припорошит снежком, снег утрамбуется и станет ровной накатанной дорогой, стелящейся белой скатертью. Но на следующий день подкрашенный спирт в термометре подпрыгивал вверх и бил очередные рекорды. И снова начиналась постылая осень, что никак не хотела сдавать свои бразды правления, стряхивая седину с темных, промытых дождем, ветвей.

Всю зиму так и жили в ожидании перемен, но перемены наступили только в конце февраля, когда весеннее солнце залило город медовым светом, стремительно слизывая с обочин остатки почерневшего снега, казавшегося кучкой шлака и щебня, приготовленного для ремонтных работ дорог. Стало ясно, что осень закончилась — и сразу наступила весна, только вот такая, без мелодичного звона ручьев, без стука капели о карнизы, напоминающего цоканье копыт по тротуару, без сосулек, украшающих крыши причудливой лепниной, нависающей над головами неосторожных прохожих, жавшихся к стенам домов.

Это было так неожиданно, будто ты уже настроился на старость, на болезнь, на неоперабельную опухоль, а диагноз не подтвердился. Приговор отменен, а ты настолько измучен ожиданием конца, что у тебя и сил не осталось на радость. Пустой, как скорлупа, разбитая на две части: жизнь до и после.

Весна уже необратима. Тротуары уже сухи, и даже если и вернется снег, что попытается саваном окутать улицы, это ненадолго… Все растает без следа, уступая место зеленым копьям травы, пробивающим подсыхающую грязь…

Черная птица в груди махала крыльями, норовя вырваться на свободу, и больно ударяла клювом из-за невозможности выбраться из заточения.

Днем черная птица обычно затихала и просыпалась ночью, когда Настя ворочалась на смятой постели, чувствуя сбившуюся в складки простыню, будто та принцесса из сказки, страдающая от горошины. Она видела на нависшем над ней потолке проносящиеся сполохи света, посылаемые фарами редких машин, смотрела на квадрат окна, проглядывающий из тьмы сквозь органзу, подсвеченный неоном рекламных вывесок магазинов на другой стороне улицы, тревожным и прогоняющим сон.

Иногда птица смирно сидела где-то на ребре, поближе к сердцу, и пела. Настя слушала эту музыку и думала о том, что она зря столько лет потратила на обучение в консерватории. Она никогда не сможет играть, как эта птица, так легко и непринужденно, вызывая смятение, боль и слезы. Да и кому играть? Детям, у которых нет никакого слуха? Но она все равно очень боялась, что птица может разбиться о ее грудную клетку — и она больше не услышит музыки внутри себя, это помогало ей жить и уходить от действительности, которая пригибала ее к земле, как тяжелый мешок с песком или цементом. Днем птица порой стучала где-то внутри своим острым клювом, становясь назойливой, как дятел, пытающийся извлечь из-под коры, из живого ствола, заведшегося в ней червячка…

Был выходной. Проснулась она поздно, дождь продолжал стучать в окно, только ей уже не мерещилось, что это к ней рвется черная птица. Птица снова была с ней, жила у нее в груди, пряталась под сердцем, свивала из сосудов себе гнездо, перелетала с ребра на ребро, будто с веток дерева, отщипывала кусочки ее сердца, словно голубь от хлебной корки, брошенной ему на асфальт.

Она открыла секретер с аптечкой и долго стояла перед ним, всматриваясь в разложенные на полочках лекарства. Ни одно из них не показалось ей тем, чем можно было унять хлопанье крыльев черной птицы внутри нее, причиняющее выматывающую боль. Одно из лекарств представилось ей вроде бы подходящим, но руки ее дрожали, точно это и не руки были, а ветки с листьями, по которым стучали крупные капли дождя. Она помнит легкие удары посыпавшихся на пол таблеток. Таблетки падали и разбегались по комнате, словно коричневые жучки, пропадая в щелях паркетах, закатываясь под книжный шкаф, прячась под диваном. Ноги были деревянные и совсем не гнулись. Она поняла, что собрать таблетки не сможет. Серый мышиный рассвет медленно заполнял комнату.

Тогда она открыла кладовку — взяла с полочки веревку, что она сняла с балкона и постирала. Птица металась внутри нее — и от этого Настю трясло. Она забралась на стул и зацепила шнур за крюк, на котором висела люстра… Медленно наматывала веревку на крюк, точно сматывала шерсть в клубок, завязывала и затягивала узлы… Шнур был шелковый, она специально покупала такой, чтобы не гнил на балконе, — и она очень боялась, что тот развяжется, как частенько бывало с поясом ее шелкового зеленого халата, по которому летали красные и оранжевые райские птицы, похожие на сказочные орхидеи… Набросила петлю на шею, покачалась несколько минут туда-сюда на пятках — и толкнула стул ногой…

Вдруг она почувствовала, что шнур разжал свою хищную хватку — и она полетела, как птица, вырвавшаяся из клетки… Что случилось — она не поняла. Через несколько минут едкий запах паркетной мастики ударил ей в нос и она ощутила солоноватый вкус крови на разбитой губе. Провела по губам пальцем, нащупывая огромную занозу, отщепившуюся от дощечки паркета, торчащую в нижней губе, будто шип в стволе розы…

По карнизу по-прежнему барабанил дождь, и ей теперь мерещилось, что это ее строгая учительница, бывшая у них в начальной школе, стучит костяшками пальцев по столу, требуя абсолютной тишины… Птица улетела.

22

Настя не любила вспоминать те дни. Иногда она думала, что на самом донышке ее души оставалась надежда, что все не всерьез и не навсегда. Она до сих пор помнила тот желтый, мутный, гнойный свет, льющийся из бра на стене, будто прокисшая чайная заварка. Она видела тот свет, точно в щель из-под двери, будто смотрела, отрывая синюшнее разбитое лицо от пола… Но какую радость она испытала, что это оказался совсем не тот яркий, ослепляющий свет в конце туннеля, о котором она читала в книжках. Ей показалось тогда, будто ее что-то разбудило — и она не понимает, какое сейчас время суток, где она находится и что же должна делать: постараться быстрей заснуть, чтобы выспаться до утра, или надо вставать и бежать, так как она уже опаздывает… У нее было такое ощущение иногда, когда она засыпала днем в выходной, — и, окончательно выйдя из забытья, она радовалась, что мчаться никуда не надо: можно отдыхать дальше… А тут было все наоборот… Надо было подниматься и жить…

После того дня Настя не стала счастливей. Но она шла по улице, смотрела на толпу людей, одетых в основном в темные куртки и пальто, на их серые стертые лица, наблюдала, как они впихивались в автобус, как втекали в метро, как их глотали раздвигавшиеся двери супермаркетов, из которых они выходили, нагруженные тяжелыми пластиковыми пакетами, которые еле волокли, и думала о том, что, наверное, сама жизнь и есть счастье. В ее жизни была любовь, пусть нелепая, осуждаемая другими, но была. А значит, уже было счастье. Только почему-то воспоминания причиняют постоянную боль?..

Ей объяснили на занятиях, что дети с ДЦП мыслят, они могут учиться. Они просто не имеют власти над телом, в которое закована их душа. Она часто разговаривала с сыном, но не видела ни малейшего проявления ответной реакции, никакого просветления хотя бы на лице. Все та же безжизненная маска, из которой периодически капали на подбородок и на грудь слюни, и она спешила вытереть их носовым платком.

Им выписали сильные коррекционные очки и твердые линзы. Она стала использовать в общении с сыном средства альтернативной и дополнительной коммуникации: жесты, специальные символы. Сделала из букваря специальные карточки, с помощью которых сын мог построить фразу из двух-трех слов: «Я хочу яблоко», «Холодно», «Дай мне машинку». Теперь с помощью жестов он мог в любой момент попросить о помощи. Она научила его даже объясняться в любви. Для этого Алеше нужно было сначала приложить ладошку к губам, а затем поднести ее к груди, напротив сердца. Спастика у мальчика в руках была очень сильная, поэтому чаще всего он прикладывал к губам не ладошку, а кулачок, и издавал звук «бу». Она это понимала как «люблю».

Если ему надо было что-то сделать, то он стал похлопывать себя левой ладошкой по запястью правой руки.

…Сын лежит в постели. Он подносит руку с прямыми пальцами ко рту. Это значит, что хочет пить. Она понимала и шла на кухню за водой. Поила его, поддерживая свешивающуюся на бок голову, вытирала платком струйку воды, бежавшую мимо с уголка губ.

Если он клал согнутую руку себе на грудь — эдаким наполеоновским движением, то она понимала: значит, холодно. И шла за шерстяным пледом, закутывала им ребенка с ногами по грудь, оставляя свободными руки.

Но язык жестов тоже был затруднен из-за постоянных гиперкинезов: самопроизвольных подергиваний рук и ног.

Настя все время находилась в напряжении, не могла ни на минуту расслабиться, пытаясь понять, что сыну от нее нужно. Иногда он казался ей марионеткой, куклой, которую кто-то невидимый дергает за ниточки. Те же изломанные, неверные движения, что у персонажей спектакля в кукольном театре. А убрал актер свою руку — и руки, ноги, голова, — все повисло безжизненными тряпочками, и сама кукла превратилась в кучку тряпья с запрокинутым лицом. Что с ним будет, если ее не станет? А ведь это вполне возможно. Дети должны переживать своих родителей и жить дальше. А ее мальчик жить без нее не сможет совсем. Она частенько размышляла о том, что не надо таких детишек выхаживать в младенчестве и обрекать на муки. Эта мысль жила где-то внутри нее, как хроническая болезнь, то обостряясь, то затихая. На деле же она ни на день не прекращала занятия по реабилитации сына, хотя иллюзии, что ДЦП излечим, растаяли, как пропадает видение озера над пустыней, когда над ней сгущается ночная тьма.

Однажды она заметила, что мышцы на лице сына начинают подрагивать, когда она играет на фортепьяно. По лицу сына пробегала будто рябь по воде от порывов ветра. Это открытие поразило ее. Чтобы подтвердить так ли это, она поставила ему записи ноктюрнов Шопена. И, о чудо, маска на лице мальчика ожила. Его лицо то морщилось, то разглаживалось, уголки губ подрагивали, как крылышки ночной невзрачной бабочки, бьющейся о стекло, которая никак не могла пробиться к электрической лампе, свет от которой манил и будоражил. После этого случая она частенько играла сыну сама или включала магнитофонные записи концертов виртуозов. И каждый раз его лицо, вылепленное, будто из папье-маше, оживало. Губы кривились так, что она ждала, что сын выдавит из себя какое-нибудь слово, но ничего не происходило. Тогда она стала давать ему слушать целые оперы, которые чередовала с эстрадными концертами. Песни выбирала все грустные, задушевные. Просто потому, что сама не могла воспринимать другие. На одной волне она была только вот с такими печальными песнями на хорошую поэзию. Ей казалось, что чужой голос, красивый, сочный, как фрукты из неведомого сада, будто бы высвобождается из тесного кокона, расправляет крылья — и летит. И не из горла исполнителя он льется вовсе, а откуда-то из-под сердца. Она ясно видела не только волнение на лице мальчика, но и то, как у него менялись глаза. Из вылинявших, будто ситец нестойкого окрашивания после стирки в горячей воде, превращались в блестящие в мелкой воде камушки. Они сначала темнели, словно вбирали в себя ночь за окном, зрачки становились похожими на два черных туннеля, и она чувствовала, что они пытаются засосать ее в себя, точно воронка в ночной воде, в которой она решила искупаться. Потом вокруг туннеля появлялась радужка. Радужка была изумрудная, точно морская вода при штиле. Насте было ясно, что сын чувствует волны музыки, ударяющиеся о камни, в которые были закованы его душа и сердце, умывается брызгами этих волн и точно просыпается от летаргии…

В пять лет мальчик начал произносить отрывочные слова, которые они уже изучили по карточкам, и Настя была несказанно рада. После первого слова «мама» сердце застучало в груди, словно мячик, поскакавший вниз по ступенькам лестницы, и она разрыдалась, хотя давно все слезы были высушены успокаивающими таблетками. Слезы были солено-горькие, и она почему-то подумала о том, что такого вкуса было море, когда однажды она нахлебалась воды, резвясь с Костей. Она прижимала голову сына к своей груди, целовала его в перекошенные щеки, в зажмурившиеся глаза, в наморщенный лоб, и видела, как голубая маечка мальчика с корабликом на груди покрывается синими пятнами, точно море взбудоражил сильный ветер. За несколько месяцев мальчик научился произносить те немудреные фразы, что они складывали из карточек.

Еще сын научился смеяться… Его смех напоминал лающий кашель, которого пугались все знакомые: будто гигантский маховик какой скрежетал заржавевший, который силились повернуть, — но получалась повернуть только на один зубчик шестеренки, и только после передыха сдвинуть со скрежетом еще на один.

Через полгода они съездили на реабилитацию в центр для развития речи, и после нее сын замолчал, только мычал иногда, силясь высказать то, что мучило и распирало его изнутри. Получалось лишь вытолкнуть перепутанный и склеенный ком звериных звуков, язык которых был никому непонятен.

Когда мальчику исполнилось семь лет, невропатолог посоветовал сделать доску с дырочками разных размеров, в которые ребенок должен был попадать палочкой, что прикреплялась к его руке, чтобы тренировать координацию движений. Но Алеше это занятие, видимо, показалось скучным. Он быстро бросал упражнения, и заставить его продолжать тренировку Настя не могла никак.

Однажды она поставила коляску сына рядом с собой, когда играла. Она не следила за мальчиком, но сидел он, точно китайский болванчик, вперив взгляд в одну точку, совсем не обращая внимания на то, как легко перепархивают ее пальцы с клавиши на клавишу. Аккорд, еще аккорд, кивок, точно она пыталась выбраться из волны, захлестывающей ее с головой, — и тишина.

Алеша положил обе руки на клавиши — и пианино издало душераздирающий вопль. Сын тут же отдернул руки, точно обжегся огнем. Потом протянул средний палец и стал дубасить по клавишам. Пианино визжало и стонало от ужаса, а Настя растерялась и не знала, что делать. Через несколько минут сын перестал молотить ладонью невпопад по клавишам, и попробовал это сделать носом… Клевал клавиши, точно голодный нахохлившийся воробей насыпанные ему крошки булки. Насте показалось, что долбят ее барабанные перепонки, пытаясь прорвать. Через пару минут сын соскользнул носом с черной клавиши на белую, и Настя увидела, как на белом снегу расцветают красные капли крови, похожие на ягоды мороженой клюквы. Она оторвала голову сына от инструмента, уложила в постель и поместила на его распухший нос кусочек льда, что ей удалось отпилить от намерзшей ледяной шубы в морозильнике.

На следующий день она закрепила с помощью своего ободка для волос и резинок палочку, с которой она занималась с сыном на дощечке с дырочками, и посадила его за старенькую печатную машинку, стук и скрежет которой был не так ужасен для слуха. Так они стали изучать азбуку. Через неделю знакомый сделал по ее просьбе приспособление, которое она называла «хоботом», ведь хобот для слона, это его рука. «Хобот» в виде электрода с наконечником от резиновой груши был закреплен на ободе из ремней от сварочной каски и помещался как раз посередине лба.

Через три года сын смог общаться с ней с помощью компьютера. Через пять лет ее мальчик набрал на компьютере: «Мне кажется, что я заговорил в 3-4 года, и когда понял, что меня никто не слышит, меня как током ударило… Я был будто рыба, разевающая свой рот. Но я точно знаю, что про себя я говорил… Осознание того факта, что я нем, вызвало во мне паралич не только мышц, но и сознания. Я словно был замурован в гипс, делавший неподвижным мое тело, а в мой рот точно залилась вода, но я почему-то дышал, отчаянно карабкаясь на поверхность, на берег, с которого доносились голоса…»

Так Настя узнала, что он заговорил внутри себя, когда ему исполнилось года три или четыре. Вроде бы она с ним разговаривала, а он ей отвечал. Люди обычно не помнят себя в таком возрасте, но Алеша помнил, и она не знает, была ли это его фантазия, но это было неважно.

Она добилась того, что в двенадцать лет сын стал учиться в школе. Нет, речи о том, чтобы возить его туда на коляске, не было, ей по-прежнему говорили, что ребенок необучаем даже по коррекционной программе и ей надо смириться. Но теперь к ним на дом приходила учительница, которая помогала мальчику освоить программу начальных классов.

«Ну ничего, пока так, а там посмотрим, может, и восьмилетку кончим», — мечтала Настя. Хотя в глубине души она понимала, что ее мальчик вряд ли сможет работать когда-нибудь по-настоящему, пусть даже из инвалидного кресла… Просто то, что рядом с ней теперь находилось не растение, только и умеющее с трудом поворачивать тело навстречу свету, а существо, с которым она могла разговаривать и которое ее понимало больше, чем понимает кошка или собака, рождало ощущение, что она хоть и одинока, но небезгранично, если ее кто-то слышит…

Она стала учить его нотам. Мальчик ударял по нотам своим приспособлением, точно какая-то гигантская птица клевала корм, насыпанный на клавиши.

Она заметила, что лицо сына, изломанное гримасой, преображается, он будто сидел в тени деревьев, а приблудный ветерок перебирал листву, чтобы сквозь нее пробивался солнечный свет, — и свет скользил по лицу, разглаживал на нем заломы, точно ласковая ладонь, и стирал углы, как ластик на неуклюжем детском рисунке. Появилась мимика: когда сын был расстроен, у него стали опускаться уголки губ. Такие губы подковой, повешенной на гвоздик, бывают у стариков. Но Настя была рада этой мимике. Раньше мальчик просто начинал кричать, громко и без слез.

Освоив клавиатуру печатной машинки, сын уже увереннее справлялся с техникой гамм, но даже коротенькое музыкальное произведение забирало у него последние силы, и, закончив, мальчик откидывался спиной на кресло, а голова его сваливалась на грудь. Слюни стекали тонкой прозрачной змейкой из уголка рта на его подбородок и капали, точно весенняя капель с обледеневшего за зиму подоконника. Настя вытирала их платочком и гладила его по голове, с тоской думая о том, как он будет жить, если она вдруг снова не выдержит и оттолкнется от края, взмахнув атрофировавшимися крыльями.

Когда Алеша освоил грамоту и стал печатать на машинке с помощью своего хобота, он стал немного активнее. Мог слезть с кровати и доползти до инвалидного кресла, но забраться на него у мальчика все равно не получилось бы, если бы он даже попытался… Ползающий по квартире взрослеющий ребенок возраста, в котором бегают сломя голову на школьных переменах, вселяло в Настю не только бесконечное чувство жалости к мальчику и к своей неудавшейся жизни, но и какой-то дикий, первобытный ужас, как перед стихией. Теперь Настя вздрагивала при виде открывающейся двери, из которой выползал почти взрослый человечек, добирался до нее и смотрел немигающим взглядом. Иногда гримаса искривляла его рот, и из него доносились нечленораздельные звуки, похожие на стон. Настя гладила мальчика по голове, пугаясь того, что ее материнские чувства тают, как оставшийся от снеговика снежный ком, пригревшийся на ласковом весеннем солнце, — и он замолкал, лежал тихо, боясь пошевелиться и спугнуть ее ладонь, точно робкого зверька…

Она частенько включала ему телевизор и ставила аудиозаписи с книгами и музыкой. Когда он научился читать, Настя стала ставить перед ним экран маленького нетбука с текстом какой-нибудь книжки, и Алеша с помощью своего «клюва» мог листать страницы. Она научила его передвигать «клювом» фишки в настольных играх, шашки и шахматные фигуры, и они теперь почти каждый день играли, но Алеша быстро уставал и играл без азарта, присущего детям… Сама же она играла в эти игры с ним через силу, жалея время, которого у нее ни на что не хватало. Но другого партнера у мальчика все равно не было. Дети из их дома сторонились сына, его одноклассники жили своей шумной жизнью: для них он был изгой.

Иногда сын умилял ее какими-то мелочами, на которые ни одна мамаша здорового ребенка никогда не стала бы обращать внимания.

Вот он ест жареную картошку руками. Это непросто. Кусок попался длинный, мягкий. Он выскальзывает из непослушных рук, ломается, падает на тарелку. Алеша подцепляет его согнутым большим пальцем, вешает его на палец, прижимая, поддерживая указательным, макает ломтик в кетчуп, и после подносит ко рту. Промахивается, попадает в ямочку на щеке — и медленно, очень-очень медленно подтягивает ее по щеке к губам.

Спускается на даче с крыльца без коляски на заднице, чтобы усесться играть на солнышке прямо на траве: съезжает, на каждой ступеньке поднимая руки, чтобы удержать равновесие, волосы подпрыгивают вместе с ним, словно он их подкидывает…

Жизнь ее все больше обретала смысл, но ее ни на минуту не покидало ощущение тревоги и какой-то иллюзорности этого смысла. Почти все свое время она посвящала мальчику и чувствовала себя в пожизненном рабстве, из которого не выбраться, с которым она хоть и смирилась, но оно почти не приносило ей ни радости материнства, ни радости творчества. Ее репетиторство — было по сути своей лишь способ заработка: на еду, на жилье, на лекарства, массаж, иглотерапию, физиотерапию, реабилитацию сына.

Однажды она подумала о том, что неплохо бы мальчика занять еще чем-нибудь развивающим воображение и не дающим ему уйти в депрессию. Она купила детскую книжку с черно-белыми контурными картинками, которые можно раскрашивать, и закрепила в его «клюве» кисточку, намоченную водой.

Сама раскрасила полкартинки другой кисточкой, наблюдая за выражением лица сына. И снова, как тогда, когда он сел за фортепьяно, она увидела, как застывшая гримаса на его лице разглаживается, точно скульптор передумал создавать шедевр своего больного воображения — и быстренько выровнял лицо ладонями, намочив их в мисочке, стоявшей рядом. Его лицо даже порозовело, будто встающее из-за горизонта солнце коснулось его своими лучами и направило в глаза мальчика солнечные зайчики от всех блестящих поверхностей, находящихся поблизости.

Настя предложила Алеше продолжить «рисование»… Так они стали осваивать профессию художника.

Теперь у Алеши появилось еще одно занятие, которое приносило ему радость. После нескольких «волшебных картинок», которые надо было раскрашивать водой, Настя купила книжку для раскраски карандашами или красками и вручила сыну. Она достала свои акварельные краски, которые сохранились из ее детства, и показала, что можно раскрашивать не только волшебные картинки, но и обычные, только надо после воды поводить кисточкой по таблетке с краской.

Сын сам попытался раскрасить картинку красками, но у него ничего не получилось. Цветовые пятна набегали друг на друга, пересекая контур рисунка. Но восторг и вдохновение не сходили с его лица. Оно из безжизненной маски с неправильными чертами лица вдруг стало не просто живым, а каким-то словно внутри него зажгли светильник… Тогда она показала Алеше свой детский альбом, где она рисовала когда-то акварелью. Альбом был не закончен, в нем оставались чистые листы. Сказала ему: «Попробуй так нарисовать! Нарисуй осень, лето, весну, зиму! Смотри, сколько жизнеутверждающей силы в этих красках!» Включила на компьютере программу, преобразующую мелодию в цветомузыку. Настя подумала о том, что даже если ребенок не может проводить четкие и ровные линии, он ведь может рисовать свои эмоции, передавать настроение, как передает его цветомузыка.

Так Алеша увлекся абстрактными художествами, и это помогало ему выйти из заторможенного состояния и депрессии, развивало координацию движений. Она сделала странное открытие: совершенно все равно, как ты выглядишь, двигаются и сгибаются у тебя пальцы или нет, или даже не поднимается рука, рисуешь ты кистью или «хоботом», — человек может быть счастлив, если творит и передает свои эмоции.

И все же она не могла не размышлять о будущем. Оно все больше страшило ее. Будто занозу какую засунули в ее мозг. Хотя ее знакомые советовали ей не думать, а жить сегодняшним днем. Иногда ее посещала мысль о том, что она могла бы еще родить нормального ребенка, и этот ребенок стал бы поддержкой не только ей, когда она станет старенькая и больная, но и помог бы существовать в этом мире сыну, ограниченному в своих возможностях. Но тут же она отрезвляла себя тем, что это неправильно делать несчастным еще не родившегося человека. Да и станет ли он Косте тем, кем она замыслила, не отправит ли его в инвалидный дом?

Отчаяние притупилось, как ржавеет нож, лежащий без дела на сырой дачной веранде, которую жильцы покинули до следующего лета.

Знакомые нередко говорили, что они ей восхищаются, что ее жизнь подвиг, что ей надо поставить памятник. А сама она думала о том, что давно превратилась в запрограммированного робота, жизнь которого подчинена строгому расписанию, как в армии. Каждый день война, каждый день полигон, воздушная тревога и ощущение того, что эта война не кончится никогда: победителей в ней не будет, одни проигравшие.

То, что ребенок увлекся рисованием, радовало Настю. Он стал спокойнее, и лицо его, как только он макал свой хобот в краски, обретало какое-то одухотворенное выражение.

У нее была школьная подруга, закончившая когда-то художественное училище и работавшая художником на ткацкой фабрике. Настя решила показать ей рисунки сына, надеясь на то, что у той может найтись какой-нибудь знакомый безработный нищий художник, согласный за небольшую плату дать хотя бы несколько уроков ребенку.

Подруга осталась совершенно равнодушной к рисункам сына, в которых проглядывал хоть какой-то сюжет, но обещала позвонить нескольким знакомым, промышляющим уроками. Однако она пришла в восторг от абстрактных картин мальчика и сказала, что у него очень тонкое восприятие цвета. Такое неожиданное и завораживающее перетекание цветов бывает в цветомузыке. Настя поделилась тем, что, когда сын рисовал, она частенько занималась с детьми музыкой или даже играла для себя, ностальгически вспоминая молодость и первые свои конкурсы, собирающие шквал аплодисментов, которым суждено было стать последними. Цветные разводы настолько понравились подруге, что она предложила взять рисунки и показать главному художнику фабрики: ей кажется, что они подойдут для использования в шейных платках, шарфах и палантинах.

— Во всяком случае, они гораздо интереснее и богаче мазни одной нашей специалистки, занимающейся абстрактной росписью платков.

Рисунки сына не просто понравились на фабрике. У менеджеров возникла мысль о рекламе и увеличении продаж своей продукции, если покупателю сообщать, что платки расписаны по эскизам мальчика с ДЦП, рисующего хоботом.

Так Настина жизнь еще раз перевернулась, будто песочные часы. Менеджеру компании удалось раскрутить не только продажу платков, расписанных мальчиком, но и самого больного художника. Чтобы увеличить продажу расписанной мальчиком продукции, фабрика стала устраивать презентации картин подростка, куда позвали и Настю в качестве музыкального исполнителя. Настя должна была играть на пианино на этих презентациях, правда, чаще всего вместо настоящего большого пианино была лишь электронная клавиатура компактного цифрового инструмента, а девушка-менеджер рассказывала о мальчике, мама-музыкант которого вдохновила сына-инвалида на создание картин в стиле «светомузыка». Когда Настя играла, то на большом экране на стене набегали друг на друга цветные волны, искрились разноцветными озорными брызгами музыкальных фонтанов, закручивались в красочное торнадо, подхватывающее тебя своей неуправляемой силой, отрывающей от земли и уносящей в пугающую неизвестность; взрывались красочные фейерверки; подмигивали новогодние гирлянды, создавая ощущение рождественского чуда, волшебства и сказки, которое бывает у каждого в детстве, когда впервые попадаешь на новогоднюю елку или театральное действо, где зал тонул в полумраке, а на сцене высвеченный цветными лучами герой побеждал зло. Картины сына, написанные акварелью или гуашью на бумажных листах из обычного школьного альбома, развешивались на другой стене, и их тоже можно было приобрести за небольшую цену. Девушка-менеджер рассказывала о мальчике, которому творчество помогает справляться с его недугом, заставляя забывать о нашем бренном мире, в котором ему так трудно было существовать. Сын тоже участвовал в этих презентациях и рисовал хоботом перед посетителями, вызывая у них сострадание и умиление. От живописных рассказов менеджера о трудностях жизни людей с ограниченными возможностями у многих щемило сердце, а у некоторых женщин на глаза наворачивались слезы, и они осторожно проводили пальцем под веками или, вытащив зеркальце, убирали следы потекшего макияжа.

Настя была рада своей новой подработке, так как она возвращала ее в то время, когда только что начала выходить на сцену, еще стесняясь публики и втягивая голову в ссутулившиеся плечи. Вся жизнь была впереди, и верилось, что она будет прекрасной. Сейчас она словно возвращалась в то время. Конечно, это было жалкое подобие того полета, что был в юности. И она стеснялась своего неловкого мальчика, людской жалости и их милостыни, но когда она садилась за инструмент, то это чувство неловкости медленно отплывало, как корабль от берега, направляющийся в заморские еще невиданные страны. Она забывала о своем сыне-инвалиде, который был тут же, поблизости, и пытался плыть по волнам ее мелодии, колошматя по бумаге своим хоботом, точно по клавишам инструмента… А перед глазами Насти всплывали картины из ее детства и первой юношеской любви, что оказалась неправильной, запретной, которой не должно было бы быть в ее жизни. Но если она начинала думать о том, что в ее жизни могло совсем не быть той влюбленности в Костю, ей становилось не по себе. Все радостное, что и было в ее жизни, только вот и была эта любовь: сначала детская и невинная, потом девичья, растущая, словно агрессивная раковая опухоль, грозящая убить ее жизнь, как думали окружающие… А оказалось, что ее жизнь убило совсем другое. А та запретная любовь осталась солнечным зайчиком, впрыгнувшим в рассветный час в окошко, не занавешенное от дневного света. Она продолжала копошиться внутри себя, перебирая обугленные головешки, черные, рассыпающиеся в руках предметы, будто человек, блуждающий по пепелищу своего в одночасье сгоревшего дома…

23

На одной из презентаций платков к ним подошел высокий седой мужчина в очках в золотистой оправе и протянул свою визитную карточку, на которой он значился как директор реабилитационного центра для детей с ограниченными возможностями «Радуга». Звали его Герман Алексеевич. Мужчина этот рассказал, что они с сестрой открыли центр, где обучают рисовать детей с аутизмом и ДЦП. Сестра у него психолог, а вот он профессиональный, заслуженный художник, которого сестрица втянула в эту образовательную и коммерческую деятельность, и он неожиданно для себя увлекся. Хотя не перестает писать и свои картины. Их поддерживает Фонд русского абстрактного искусства и благотворительного общества «Луч света». Он сказал, что слышал об их тандеме с сыном, и это показалось ему любопытным. Он хотел бы ей предложить попробовать поработать в центре, играя детям во время занятий с ними рисованием. Ее мальчику это тоже могло бы быть полезным: у него удивительное чувство цветомузыки, но его изобразительные навыки находятся на уровне «каля-маля», а он мог бы попытаться научить ребенка рисовать настоящие сюжетные картины.

— У нас есть курс «Цвет как эмоция», где дети рисуют в основном абстракции, но это для вас пройденный этап. Дети рисуют кто кулаком, кто пальцем, кто ногами, кто поролоновым валиком. А есть курс, где мы учим детей рисовать предметы. Это не так легко не только из-за того, что дети ограничены в движениях, но и из-за того, что они плохо чувствуют геометрические размеры и пропорции. Из-за своей спастики предметы получаются у одних маленькими, у других, напротив, большими, но некоторые детки начинают создавать очень интересные картины. Мы устраиваем выставки; деньги, вырученные от них, идут ребенку на реабилитацию в других заведениях. Понимаете, для детей с ограниченными возможностями творчество — это палочка-выручалочка. Чем меньше у человека возможностей реализоваться в обычном мире, тем сильнее получается результат в творчестве. Даже если из вашего ребенка не получится хорошего художника, то у него существенно улучшится моторика, он социализируется, у него разовьется воображение, а вам будет небольшой приработок. Попробуйте! Мы как раз искали преподавателя, но многие просто боятся работать с такими детьми, а вам сам бог велел. Может, еще и уроки музыки организуем.

И Настя, не раздумывая, согласилась. Она не теряла ничего. Через неделю она играла детям, а те пытались рисовать, кто чем мог. Алексеевич заявил, что на дворе осень, пора печальная, так как все увядает, листья облетают, но перед тем, как облететь, они теряют свой зеленый цвет и превращаются в необычайно яркие и красивые, желтые, рыжие, пурпурные листочки, лес будто охватывает огнем… Краснеют ягоды рябины и боярышника, наливаются соком зимние сорта яблок, становящихся похожими на грудки снегирей. Но если вдруг зарядит дождь, то все краски неожиданно блекнут и листья повисают грязными лоскутками, падают на пожелтевшую траву, образуя для нее лоскутное одеяло… А на некоторые опавшие листья наступают ботинками и втаптывают их в грязь.

Алексеевич принес охапку веток с разных деревьев и кустарников: клена, осины, боярышника, бересклета, рябины, и несколько яблок: красных, точно мячики; желтых, в восковом налете, будто пропитанных медом и светом, с битыми бочками, окрасившимися в бурый цвет; пару рыжих морковин в черном перегное и несколько настоящих грибов, пахнущих землей и палыми листьями. Все это он расставил и разложил по комнате: на столе, на подоконниках, на стуле. Достал из шкафа настоящую корзинку, сплетенную из лозы. Тоже поставил ее на стол…

— Вы играйте что-нибудь осеннее, а дети будут рисовать, кто и как представляет себе осень.

И Настя начала играть сначала «Времена года» Чайковского: «Сентябрь», «Октябрь», «Ноябрь», потом Шопена «Душа плачет», потом его же ноктюрны.

Алексеевич подключил клавиатуру через ноутбук к проектору — и на экране отображались привычные сыну картинки светомузыки, но через несколько минут они сменились кадрами осенней природы — и перед глазами детей зашумел своими монистами золотистый лес; потянулся по небу клином косяк птиц, улетающих в теплые страны; запрыгало с пригорка сорвавшееся с ветки красное яблоко; серый воробей трепал еще горькие ягоды рябины — и они падали на гнилой деревянный стол и раскатывались по нему, словно красные бусины; мелкий дождь барабанил по листьям, пытаясь их отодрать от ветки, и листья летели, точно намокшие, не спрятавшиеся от дождя бабочки. Потом это все снова сменилось светомузыкой, и так продолжалось два часа урока, пока дети рисовали.

Некоторые ребятишки макали кисточки, зажатые в кулачке, в краски; другие рисовали пальцами, ладонями, какими-то пуховками, кусочком поролона, засунутого в трубочку, «мышкой», похожей на компьютерную, к которой был прикреплен фломастер. Два мальчика и девочка разулись и сидели на полу, зажав кисточку в пальцах ноги.

Настя еле сдерживала слезы, которые мешали ей играть, застилали глаза, а смахнуть их она не могла, боясь нарушить мелодию и спугнуть вдохновение и свет на искаженных лицах детей. Да, да, все перекошенные лица словно разгладились — и внутри них появилась розовая подсветка, хотя глубокая печаль, что залегла в складках их неправильных ртов, не уходила, но становилась под ноктюрны Шопена осмысленной, одухотворенной и светлой.

И вдруг Настя поняла, что она больше не зажата, хотя играет так, будто перед ней не дети-инвалиды, а большой зал. Из-за слез она больше не видела этих деток, и перед ней поплыли сцены из ее счастливого детства и молодости, когда она была любима и влюблена. Мягкий свет утраченных возможностей, как будто последние лучи заходящего солнца, окрашивали сгустившиеся сумерки в розовый цвет.

24

К ее удивлению, сын через пару месяцев стал рисовать не только абстрактные узоры, но и сюжетные картинки. Они были пока в стиле примитивизма, но это было прогрессом, о каком они даже мечтать не могли. Дети, конечно, не сами начинали рисовать сразу картины. Алексеевич их обучал в игровой форме, адаптируя свои разработки под каждого конкретного инвалида. Дети с непроизвольными навязчивыми движениями, даже стараясь воспроизвести форму, хаотически чертили, выходили за пределы листа бумаги на столы. Большие трудности они испытывали при проведении прямых, горизонтальных и вертикальных линий, особенно те из них, которые вследствие поражения правой руки начинали рисовать левой. Многие просто игнорировали левую сторону листа, размещали свой рисунок справа, прямую линию проводили справа налево, а асимметричные фигуры представляли повернутыми в противоположную сторону. Ребенок мог не соединять его части между собой, выпадали туловище или шея, часто юный художник-инвалид не изображал руки или ноги: конечности, наиболее пораженные у него самого; лицо могло быть нарисовано безо рта или носа; части тела были неправильно соотнесены между собой, а при срисовывании рисунок часто оказывался в зеркальном изображении.

Она не предполагала, что существует столько разных методик обучения больных детишек с ДЦП: рисовали пальцами и ладошками, растирая краску; носочком или перчаткой с пришитыми на них приспособлениями; фруктами и овощами; крупной нитью и кружевами, закрепленными на деревянном бруске, которые погружали в краску; зелеными листьями и цветами; пульверизатором. Расческой для волос, которая прочерчивала параллельные дорожки, наносили на бумагу или холст прямые и прерывистые линии. Рисовали кусочками бумаги, свернутыми в шевелящийся при движении комок; деталями конструктора; пластиковыми пробками, кусочками намокшей в краске ваты, палочками, штампами, глиной и мыльной пеной…

Рисовали не только на листах в альбоме, но и на больших пеленках ватмана, закрепленных на стене, и на настоящих холстах на мольберте, дающих возможность работать «от плеча», бездействующего у большинства детей при рисовании в альбоме. Мазюкали на расстеленных на полу обоях…

Дети радовались только от того факта, что им можно было макать пальцы в яркие краски. Несколько отпечатков зеленым пальцем паровозиком — и уже по листу ползет зеленая гусеница или едет поезд…

Алексеевич ходил между детьми и с каждым разговаривал:

— Боюсь, что твоей собаке будет холодно, ведь сейчас зима. Давай построим для нее будку!

— У тебя на рисунке вышла такая симпатичная девочка! Не хочешь ли подарить ей много-много воздушных шариков? Вот она обрадуется! — И начинал заполнять лист кружками, от каждого нужно было протянуть ниточку к руке девочки на рисунке.

— Корабль мы нарисовали, а вот воды под ним нет! Куда же он поплывет-то без воды?

За всеми подобными сюжетами пряталась одна из терапевтических задач: научиться отводить притянутую к туловищу руку как можно дальше; освоить движения справа налево и слева направо, по диагонали; выполнять мелкие круговые движения, держа руку на весу…

Были у Германа Алексеевича и совсем необычные технологии. Например, он мог положить ребенка на спину и дать ему возможность раскрашивать маме лицо, другого сажал верхом на валик, за его спиной пристраивал маму, а впереди на стульчике фанерку с пластом глины, на котором можно было что-то выдавливать предметом, а кто-то из ребятишек делал красивый коврик, наклеивая комочки мятой папиросной бумаги на смазанный клеем лист.

Цель этих занятий, как поняла Настя, было развить не сколько художественные способности ребенка, сколько моторику, чтобы потом научиться писать, нет, не картины: буквы, и складывать из букв предложения…

Через два месяца Алексеевич предложил попробовать Косте рисовать ногами, хотя ребенок по-прежнему не ходил, но уже самостоятельно передвигался на коляске по дому. Он считал, что, несмотря на это, мальчик может начать рисовать ногами — и это поможет ему встать.

Через полгода сын рисовал ногами уже целые картины, иногда пейзажи, но чаще это были обычные детские рисунки, где непропорциональный человек с большой головой и ножками-спичками занимает половину листа, а все остальное: деревья, дома, — оказываются игрушечными… Обычный детский рисунок… Но ведь обычные дети не рисуют ногами и ртом…

Мальчик стал иногда рисовать даже рукой, карандаши и фломастеры, зажатые в специальное приспособление из пенопласта, напоминающее компьютерную мышь, служили ему в основном только для штриховки. Краски покидали рисунок и блуждали по холсту, словно солнечные зайчики…

Рисовать Алеше нравилось настолько, что это превратилось в его постоянное провождение времени дома. Он мог иногда рисовать целыми днями, хотя художественные запои у него чередовались с периодами охлаждения, когда сын забрасывал свое творчество и не вспоминал о нем по нескольку дней.

25

Через три месяца занятий в центре «Радуга» Настя поняла, что ждет этих занятий не меньше, чем ее сын. И дело было не только в том, что мальчик после посещения центра становился спокойнее, и на лице его появлялся какой-то внутренний свет. Такой солнечный свет изнутри бывает у поспевших, налившихся соком яблок «китайки». Она ждала этих занятий не только потому, что опять играла перед зрителями и зритель был по-своему чуток и отзывчив. В ее жизнь вернулось то состояние, которое мы все испытывали в юности, когда воздух набухал талой водой, а белые сугробы на глазах превращались в серые островки среди разлива воды, блестевшие на солнце так ярко, что казались солончаками, из которых теплый ветер набирал ладонями соль и кидал в лицо прохожим, отчего те жмурились, становясь полуслепыми. Она снова стала легкой, как когда-то в юности, когда летала на крыльях первой любви, удивляясь тому, насколько может измениться, стать незнакомым и прекрасным мир, точно она отправилась в путешествие в незнакомую диковинную страну, где деревья зелены круглый год и на них наливаются светом восходящего солнца апельсины, а гранаты впитывают в себя по каплям разлив заката над морем в ветреный вечер.

Она летела по улице, возвращаясь из «Радуги», катя перед собой коляску с сыном, словно это и не инвалидная коляска была, а коляска для новорожденных. Легко, одной рукой, поддерживая, точно тележку в магазине… Она не понимала сама, почему она вдруг стала такой легкой, как резиновый шарик, наполненный гелием… Будто и не сидел перед ней в коляске большой уже мальчик с искаженными чертами лица, будущее которого пугало ее больше, чем уход в небытие. Ее переполняла радость, непростительная, непонятная, пугающая, о существовании которой она почти забыла… А ведь это все было уже… В том южном городе, где они шли за ручку с Костей по ночному городу, отдыхающему от зноя, ерошащему ее волосы легким бризом с моря, стирающим с ее лица поцелуи, точно следы, оставленные на песке…

С яркими рисунками ее сына и музыкой в ее жизнь вернулся цвет. Дни перестали быть серыми, точно изображение в телевизоре ее детства. Она понимала, но боялась себе в этом признаться, что дело не только в том, что появилась надежда на социализацию ее ребенка, она ждала теперь встреч с Германом Алексеевичем, прекрасно осознавая, что у них нет и не может быть никакого общего будущего. Иллюзий она не строила: кому она нужна с таким инвалидом.

Сестра Германа Алексеевича, которой они были обязаны за создание такого центра, иногда появлявшаяся у них на занятиях, вызывала у нее симпатию. Это была довольно полная, но энергичная, яркая шатенка со стрижкой каре, добрая, громкая, одевающаяся довольно просто и неинтересно, но обладающая каким-то неуловимым свойством, располагающим детей к себе, будто доктор Айболит. Многие мамочки записывали к ней на прием не только своего ребенка, но и себя, и она успешно помогала хоть на время снять стресс, начать бороться за социализацию своего ребенка, попытаться вернуть то ощущение радости от жизни, что получает обычно нормальный благополучный человек. Ее кредо было «жить с интересом», по которому сама она, безусловно, жила, иначе бы не смогла просто создать то, что теперь имела. Злые языки поговаривали, что она в начале становления своего бизнеса долгое время торговала спиртной и табачной продукцией, потом что-то там не поделила со своим компаньоном и вынуждена была начать свое дело, выйдя из торгового бизнеса. Однажды Настя заглянула на ее лекцию, пока сын рисовал. Лекция эта оставила у нее двойственное впечатление. С одной стороны, после нее многие проблемы мельчали, как бывает, когда провожаешь человека и смотришь ему в след — и он становится все меньше и меньше, цвета тускнеют, сливаются, темнеют, пока человек не превратится в черную точку. С другой — что-то было в них такое, что Настя никак не могла принять… Твоя жизнь единственная и неповторимая, и ты должен быть счастлив, плыть по морю жизни, наслаждаясь упругой лаской бирюзовой воды, умиротворенно покачивающей тебя, как поплавок, и не позволять затянуть себя в шальное течение, уносящее тебя все дальше и дальше от берега. Ты не должен позволить жалости, чувству долга или любви затянуть тебя в воронку, из которой не выберешься. Да, у тебя старенькие родители, которые, точно якорь, приковывают тебя на мели, но ты должен обрубить этот толстый канат и плыть туда, куда зовет тебя твоя цель. Твоя жизнь — это твоя жизнь, и нельзя позволять никому удерживать тебя на причале. Да, у тебя больной ребенок, но это не твоя вина. Бог не дает испытаний больше, чем можешь вынести. Не стоит класть свою жизнь под колеса, чтобы помочь вылезти из колеи другому. Погибнешь сам… Твой ребенок никогда не станет твоей ровней, никогда ты не окажешься под крылом его защиты, никогда ты не будешь им гордиться и всегда будешь думать: «За что мне такое?»

«Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку…» А коли так, то отпусти все грустные мысли и живи, никому не служа, кроме себя, иди к своим целям и слушайся своих желаний…

Нет, Настя решительно не могла принять такую вот позицию, которую психолог выдавала за мудрость, позволяющую сохранить себя и не рассыпаться, как фигурка, слепленная из песка.

Она думала о том, что, наверное, недодает сыну тепла. Любила его как бы исподлобья. Или не любила? Жалела. Хоть и был он ее кровиночкой… Бедный, несчастный мальчик, которого она обрекла на муки, дав ему жизнь. Ведь он не просил его рожать. Это она захотела ребенка, испортив себе жизнь.

Музыка навсегда перестала звучать для нее: вся жизнь теперь была подчинена этому идолу, маленькому диктатору, который не сможет сделать без нее ни шага. Она знала, что знакомые ее жалеют, сочувствуют, но никто из них не может до конца оценить и понять ее боль… Она чувствовала себя изгоем и только среди родителей таких же детей, как ее мальчик, переставала ощущать тотальное одиночество. Нет, таких, как она, много. И им надо держаться вместе, иначе в этом мире просто не выжить.

Иногда она представляла, что ее мальчик станет большим, тяжелым и неподъемным… А она состарится и не сможет больше за ним ухаживать. Как они будут тогда выживать?

26

В один февральский день, когда за окном завывали последние метели и ветер кидал в окошко крупу с такой силой, что ей казалось, что это море плюется пеной, она играла детям ноктюрны Шопена, хотя понимала, что это неправильно, и надо играть что-то более жизнерадостное, чтобы дети разбрызгивали радугу красок по листу, преображая ночь, черную и тяжелую, как нефть, в легкую радужную пленку на поверхности реки, подернутой мурашками мелкой ряби. Она понимала, что если будет продолжать играть эти ноктюрны, то радуга не вспыхнет на небе после грозы, а серый дождь будет идти и идти, размывая все дороги в будущее, но ничего не могла с собой поделать… Веселое и легкое просто не игралось. Когда она кончила играть, то Алексеевич подошел к ней и внимательно так на нее посмотрел. Глянул так, как будто между ними все уже было и тронуло, запало ярким камушком глубоко в сердце. Будто в их жизни была уже минута, когда они лежали растерянные и опустошенные, думая про себя об одном и том же, изучая один и тот же разошедшийся шов на обоях потолка и не зная, что теперь делать и как жить дальше друг без друга. Когда потолок казался небом и можно было его украдкой вдыхать, наполняя слипшиеся легкие воздухом, касаясь друг друга подушечками пальцев, точно боясь опять обжечься. Она улыбнулась краешками губ, растягивая их, держала улыбку, как атлет тяжелую штангу. Как скрыть слезы, что наворачивались на глаза, точно капель, срывающаяся с крыш, разбуженная первыми теплыми лучами мартовского солнца? Украдкой сковырнула набежавшую каплю, делая вид, что поправляет контактную линзу, к которой приклеилась соринка.

Она стушевалась, потом гордо вскинула голову — и снова заиграла.

Алексеевич все стоял рядом, всматриваясь в полет ее пальцев. Она вдруг почувствовала, что руки стали как две большие птицы — летят по клавишам, хлопая крыльями. Отчего-то сердце рванулось вслед за птицами… Ласковые глаза смотрели внимательно, участливо, одобряюще. В них играли блики, словно на искрящейся от солнечных лучей серой морской ряби. Она почему-то вспомнила, как боялась зала когда-то и искала Костины глаза, чтобы играть только для него.

Вдруг Алексеевич наклонился к ней и погладил ее по голове, вытащив из ее волос запутавшийся обломок сухого прошлогоднего листа, попавший туда, вероятно, из осеннего букета, что рисовали дети. Сердце замерло от этого прикосновения тяжелой мужской руки, тронувшей ее так нежно, как касался когда-то папа.

С этого прикосновения в ее жизнь неожиданно вернулась цветомузыка.

Жила она теперь от занятия до занятия. Все, что было между уроками, была не жизнь. Бормотание тишины. Только видеть его, этого плохо знакомого человека, который возвращает детям умение жить с интересом… Она отдавала себе отчет, что влюбилась. Влюбилась в чужого мужа, с которым у них нет общего будущего. Ей нравилась его жена, но ее воспаленный разум отодвигал ее в сторону, как какую-то досадную помеху, что была не столь значительна, чтобы из-за этого горевать. Это был ее сад, в котором зрели и наливались румянцем еще тугие и кислые яблоки… Это был ее сад, где на кустах малины качались спелые и сочные ягоды, которые ее так и тянуло положить в рот… Она думала и о том, что было бы славно, если бы у ее сынка появился такой папа. Они бы точно подняли мальчика. Она кралась по этому саду на цыпочках, боясь, что под ногой случайно хрустнет ветка — дремлющие чувства проснутся и все откроется.

Ее почему-то мало беспокоило то, что он женат. Жила тем светом, что появился в ее жизни, пробившись из набухшего серого ватина туч, и почему-то не исчезал. Была, как девочка, очарована светомузыкой, показанной ей на новогоднем поздравлении, хоть в чудеса она давно не верила. Она знала, что в ее жизни больше не будет мужчин. Кому нужен такой хвост, как у нее?

Но природа взяла свое. Нежданно-негаданно, случайно, когда она ждала от жизни только покоя и уж никак не любви.

В апреле Герман Алексеевич предложил организовать выставку детских рисунков. Цель выставки была собрать пожертвования и немного адаптировать ребятишек. Предполагалось, что они повезут выставку по городам, взяв с собой несколько детей с родителями. Но предварительно им надо будет провести несколько выставок в области, чтобы собрать денег для продолжительной поездки.

Герман обратился к Насте с просьбой сопровождать их в турне по стране. Настя согласилась с радостью. Для нее это была возможность вырваться за пределы строго очерченного круга, посмотреть города и пообщаться с людьми. Была еще причина этой ее радости, в которой она боялась себе признаться. При мысли, что с Германом, она уже мысленно называла его Германом, она сможет общаться больше, чем на занятиях, нежная молния вздрагивала в самой глубине ее естества, молния была пока бледная, голубоватая, как лунный тревожный свет, будоражащий душу.

27

С удивлением для себя она поняла, что в ее жизнь незаметно вернулось то ожидание чуда, что было у нее в юности. Когда же Герман сказал ей, что хочет первое их турне провести по Крыму, чтобы дети могли увидеть море: у некоторых из них такой возможности не будет никогда, сердце ее подпрыгнуло, точно на батуте. Крым… Она снова вернется туда, где была так счастлива и любима… Любовь и ее родные никуда не ушли. Любовь просто спряталась в дремучем лесу ее жизни, где все деревья настолько плотно переплелись корнями, что сквозь кордон их стволов пробираться становилось все труднее и труднее.

Если бы он только возник в ее жизни, если бы позвал к себе — она бы, не раздумывая, кинулась к нему. Иногда она думала о том, что так бы и было, если бы не ДЦП ее сына.

…Когда начался их роман, он ей показался сном, настолько этот подарок судьбы был для нее невероятен. Неужели в нее, заезженную бытом и больным сыном, вообще можно влюбиться? Теперь для нее нотами стал каждый его взгляд, каждый жест, каждое его слово. Она ждала занятий в клубе, как праздника, напрочь забыв, что Герман женат. Она не думала о том, что их отношения могут перерасти в нечто большее, чем просто сотрудничество, но и за это она была благодарна жизни. Благодарна за то, что когда она совсем уже перестала ждать чего-то хорошего, над ее жизнью перекинулась радуга после затяжного ливня. И она с удивлением смотрела на эту радугу, думая о том, что это ненадолго — еще чуть-чуть — и эта игра, эта интерференция света на каплях влаги, на каплях дождя и пролившихся слез, исчезнет, растворится без следа — и только в ее памяти будет переливаться этот эфемерный мостик, показавшийся ей дорожкой к другому человеку, который совсем недавно был чужой, а вот, поди же, становится все роднее и роднее, и она с удивлением понимает, что не может уже без него жить, боится, что вместо него внезапно окажется пустота.

Турне по стране открывало новую главу ее невеселой книги, которая обещала быть чуть красочнее прочитанных глав.

Маршрут был проложен по курортным городкам. Так они планировали убить сразу двух зайцев: попытаться заработать там не только на сердобольности местных жителей, но и воспользоваться тем, что дети-инвалиды просто не могут не вызвать сочувствия у счастливых отдыхающих. Планировали, что будут по вечерам устраивать концерты в домах отдыха и санаториях. Она будет давать концерты, на которых они смогут рассказать о больных детях. Там же в зале можно будет устраивать выставки-продажи детских рисунков и проводить инсталляцию их работ на экране, чередуя показ рисунков с цветомузыкой. А днем они будут купаться в море или поедут на экскурсию. Детки поедут, конечно, с родителями. Куда же они без них? Но ведь и для детей, и для их родителей такой отдых выпадает далеко не каждый год. Некоторые вообще не могли бы такой вояж себе позволить в одиночку.

Ехать решили поездом, но взяли купе, так как побоялись, что столько детишек с ДЦП в одном плацкарте вызовет панику у остальных пассажиров.

Она была приятно удивлена, когда увидела Германа на платформе одного, без супруги. Помахала издали рукой, другой толкая коляску с сыном.

Подошла, сдерживая затаенную радость:

— Герман Алексеевич, здравствуйте! А где Ваша супруга?

— Супруга прихворнула немного. Я, наверное, должен был остаться: ее положили в больницу. Но как я мог сорвать поездку? Но ее сестра будет навещать. Это не в первый раз, и ничего страшного.

Настя почувствовала, что ее сердце подпрыгнуло, точно на батуте, а затем ухнуло вниз, а потом снова подпрыгнуло — и так долго еще прыгало, пока они стояли на перроне, поджидая всех детей и их родителей.

У него с женой было два места в соседнем купе. Он извиняющимся тоном сказал, что билет он решил не сдавать, поэтому она может приходить к нему в купе отдохнуть от детского гвалта.

Она с ужасом представляла дорогу в вагоне, где столько увечных детей, но ведь и ее Алешенька был среди них. То, что она поедет среди родителей, у которых такие же детки, как у нее, делало ее чуть меньше одинокой. Она по-прежнему была одна со своими проблемами и своей хронической болью. Но в этом поезде, мотающемся на стыках рельс, она перестала чувствовать себя изгоем, непонятно за что наказанным судьбой. Здесь все были равны в своих горестях…

Дети глазели на пробегающие за окнами зеленые перелески, речушки, озера и железнодорожные станции. Их неправильные, искаженные лица разглаживались от начавшегося приключения. Для некоторых из них такой вояж предстоял впервые, да и многие родители забыли уже, когда вот так же далеко ехали, предвкушая новые места и впечатления, и были молоды, беззаботны и ждали от жизни сказочных сюрпризов.

28

В первый же вечер она пришла к Герману пить чай, прихватив с собой пирожки и сладости, взятые в дорогу, оставив сына спать под присмотром соседки по купе.

Так она узнала историю Германа Алексеевича, что он ей рассказал, помешивая сахар в чае, который давно растворился, но металлическая ложечка продолжала издавать мелодичный звон, когда поезд мотало на стыках рельс…

Если бы ему в юности сказали, что он будет учить рисовать детей с ДЦП, он бы не поверил. Когда-то он мечтал стать художником, но поступить в художественное училище с первого раза не смог. Мираж воздушных замков, возникающий в юности чуть ли не перед каждым, быстро развеял сухой и сильный ветер, высушивающий слезы. «Если недостаточно таланта стать профессиональным художником, живущим на свои картины, или иллюстрирующим книги, или создающим, в конце концов, рекламные щиты, то можно ведь попытать счастья получить профессию, которая будет по душе. Допустим, попробовать стать дизайнером и расписывать ткани, создавая диковинные картины на полотнах… — сказала его мама, — по крайней мере, ты всегда сможешь брать учеников и преподавать детям».

Так был сделан выбор — и Герман окончил Ивановский текстильный институт, где обучался росписи тканей. На втором курсе он женился на подруге сокурсницы, с которой познакомился на дне рождения. Полина заканчивала пединститут и собиралась стать преподавателем русского языка и литературы. Он прожил с Полиной полтора десятка относительно счастливых лет, после чего их брак стал незаметно для них самих превращаться в союз, тяготивший обоих, но который они даже в мыслях не думали разрывать, так как привыкли и переплелись корнями, будто деревья, выросшие из семечек, упавших настолько рядом друг от друга, что им приходилось отклонять стволы, чтобы ветвиться и расти вверх.

Союз этот, как и большинство существующих союзов, был скреплен народившимся в нем сыном. Несколько первых лет Герман работал в Иванове на текстильной фабрике художником по тканям. Жили они вместе с бабушкой Полины… Полина преподавала в школе. Затем у него парализовало мать и пришлось возвращаться в родной город, потянув за собой семью. Он устроился работать в один из детских клубов преподавателем, да еще набрал себе учеников, к которым приходилось ездить домой. Несмотря на то, что роспись тканей вызывала у него то самое чувство эйфории, которое может дать только творчество и вдохновение, работа с детьми ему тоже понравилась и увлекла. Картины на тканях — это ведь не настоящие картины, они, как детские рисунки, красочные и примитивные, с измененными пропорциями и перепутанными расцветками. Оказалось, что обучение детишек рисованию частным образом может давать прибавку к зарплате, в несколько раз превышающую его официальную. Работу свою Полина любила, и именно она подтолкнула Германа к преподавательской работе.

Сын Гриша потихоньку рос. Но постепенно они с сыном стали все дальше отдаляться друг от друга. Если с матерью у мальчика были доверительные отношения, полные нежности, обнимашек и взаимных советов, то с отцом отношения становились все прохладнее. Сын огрызался на любое его замечание, постоянно срывался и говорил, что считает отца неудачником. Герман не считал себя неудачником, но почему-то слова сына задевали его каждый раз так, что он долго не мог успокоиться и заснуть. Разглядывал черные очертания предметов, проступающие во тьме, с усмешкой думая о том, что, если включить свет, то проявятся все краски радуги… Его жизнь пока не напоминала сгустившиеся сумерки, но краски постепенно выцветали, как бывает, когда вечер только-только начинает перетекать в ночь.

Ночь накрыла своим тяжелым и душным пологом в одночасье, как упавшая от ветра брезентовая палатка. Он потерял сына глупо и страшно. Подарил на 17-летие новый телефон, дорогой, модный, у самого такого не было. Жена была против такого дорогого подарка, но решил по-своему. Сын пошел с другом вечером гулять на набережную Гребного канала. Народу в это время там почти не бывает, в основном подвыпивший люд, что вываливался из кафе и ресторанов, растущих в этом живописном месте как грибы. Встретили там каких-то парней, приехавших из Чечни. Сначала они даже мирно разговаривали о чем-то, но позвонила Полина, беспокоясь о сыне, и сын вытащил из кармана куртки тот подаренный Германом дорогой и навороченный телефон. Чеченцы стали отбирать у Гриши приглянувшийся им мобильник. Завязалась драка, в результате которой сыну отбили все внутренности — и у него открылось кровотечение, пошедшее горлом. Он просто захлебнулся собственной кровью. И как они это пережили с женой, он даже вспоминать не хочет… Им бы кинуться друг к дружке, окружить друг друга заботой и вниманием, помогая выбраться из небытия, где они продолжали жить по инерции… Но этого не произошло. Жена постоянно упрекала Германа за сына, будто это он был виноват в том, что они потеряли ребенка. Может, и вправду был виноват. Если бы он не подарил тому телефон, пытаясь задобрить подростка, отдалявшегося от него все дальше и дальше, ничего бы не произошло. Если бы он уделял ребенку больше времени хотя бы после работы и по выходным, а не учил чужих детей рисовать птиц и цветы, он мог бы жить и кем-то стать.

Герман держал всю свою боль в себе, боясь напоминать Полине о трагедии, но Полина и не забывала о ней ни на минуту. Временами на нее накатывало такое опустошение, что ей не хотелось ничего делать. Она лежала на кровати, устремив мутный взгляд в потолок, и разглядывала трещинки на нем, напоминающие ей об ее расколовшейся надвое жизни. Иногда плакала в подушку, если начинала по-волчьи выть, то быстро спохватывалась — и заталкивала уголок подушки в рот, стараясь приглушить подступавший плач.

Однажды, когда Герман вошел в комнату, то обнаружил жену в ставшей уже привычной для него позе, глазами в потолок. Остекленевший взгляд застыл на желтом пятне в углу около окна. Жили они на последнем этаже старого дома сталинской постройки. Крышу дома давно никто не ремонтировал — и весной, когда нанесенное на него снеговое одеяло принималось таять, пятно на потолке комнаты темнело и начинало увеличиваться. Герман подошел к жене и сел на кровать, ласково проведя по ее щеке, будто смахивая крошки со стола. Так он вытирал обычно ее слезы. Но в тот день ее глаза были пусты и показались ему двумя серыми камушками гальки, высушенными знойным воздухом. Ему даже почудилось, что, если до них дотронуться, то можно обжечься… Он инстинктивно отдернул руку и окликнул жену. Жена не отозвалась. Он потрогал ее за руку. Рука была теплая, но какая-то неживая, будто батарея ранней осенью. Он тогда не на шутку испугался. Все оборвалось внутри, словно он оступился на краю обрыва и полетел кубарем вниз, пытаясь ухватиться за растущие колючие кусты, чтобы как-то задержать это неожиданное падение. Он потряс жену за плечо, она вышла из своего состояния ступора, но несколько минут смотрела на Германа неузнавающим взглядом, будто не понимая, где она и что с ней. Потом показала рукой на желтое пятно на потолке и сказала, что видела, как из того окна смотрел на них сын… Холодная струйка побежала у Глеба по ложбинке позвоночника…

— Поля, ты что такое говоришь? Что с тобой? Гриши уже нет на этом свете. Ты забыла? Как бы и я хотел это забыть…

— Если Гриши нет здесь, то он должен быть там, за облаками, и мы с ним должны увидеться.

— Ну, конечно, Поля, мы с ним увидимся когда-нибудь… Но время тому, знать, не пришло.

На следующий день Поля повязала по-старушечьи платочек на голову и ушла из дому. На его вопрос: «Ты куда?» не ответила ничего. С неспокойным сердцем он отправился на занятия с детьми.

Вечером обнаружил в комнате жены повешенную иконку и горящую лампадку. Перед сном услышал доносящееся из-за закрытой двери бормотание. Подошел к двери, приоткрыл ее и увидел жену, стоящую на коленях перед лампадкой. На полу лежала какая-то толстая книга с пожелтевшими страницами, похожими на старую газетную бумагу. Жена смотрела в эту книгу и, видимо, читала вслух написанное в ней. Окликнуть жену он не решился. Ее лицо раскраснелось, будто внутри него зажгли лампочку — и она светила, как сквозь абажур. Свет был какой-то одухотворенный, озаряющий лицо, словно солнечный закат. Губы, сложенные в тонкую нитку, шевелились, словно выползшие после дождя червячки, и, казалось, жили отдельно на этом чужом лице, роднее которого в жизни у него не было никого.

В растерянности закрыл дверь, подумав: «Ну, что ж… Так ей, наверное, будет легче».

С этого дня жена зачастила в церковь. Она стала не только соблюдать все посты, церковные даты и религиозные праздники, но и требовать этого от него. Сколько он ни пытался говорить ей, что вера внутри нас и что он не меньше переживает потерю сына, чем она, жена была неумолима. Упреки в том, что он не только убил сына, но и не желает замаливать свой грех, преследовали его, как волки заплутавшегося в зимнем лесу путника…

У нее появились какие-то странные богомольные подруги, похожие на старушек, но на самом деле ее ровесницы или чуть старше. Они посвящали ее во всякие религиозные праздники и даты, которые считались важными для верующих людей. Ему все труднее было находить с ней общий язык, так как все сводилось к одной теме. Иногда ему казалось, что не сына она вспоминает и не по нему скорбит, а следует какому-то магическому ритуалу… В доме пахло ладаном и расплавленным воском. От запаха ладана у него болела голова и подташнивало. Он уходил из дому и просто гулял по улицам, стыдясь того, что сбегает, вместо того чтобы поддержать жену и не дать ей уйти с головой в эту трясину…

Полина имела неплохой голос, и одна из ее новых подруг пригласила ее петь по выходным в церковном хоре, который собирался из обычного люда с хорошими вокальными данными.

— Ты не представляешь, какое очищение приходит к тебе, боль отпускает, когда слышишь хор в стенах собора, где горят свечи… Такое возвышенное чувство, будто ангелы спускаются с небес и среди них наш Гришенька… И я тогда думаю, что Бог забирает к себе лучших, что Грише там хорошо… Лучше чем здесь… А нам Бог дал испытание, чтобы мы поняли, что жили неправильно, пытаясь карабкаться вверх, делать карьеру и заработать побольше денег. Ведь это же деньги убили нашего мальчика. Если бы у тебя не появились деньги, ты никогда бы не купил ему такой дорогой телефон, и он никогда бы не вытащил его, чтобы похвастаться… И ты, ты учил его драться и давать отпор и сдачу. Если бы он просто отдал этой шпане телефон, то он бы был с нами…

Он принял со смирением новое увлечение жены. Хор так хор… Пусть себе поет. Все лучше, чем читать часами молитвы с отрешенным от мира лицом.

Однажды жена поделилась с ним, что стала и дома слышать голоса из хора, рвущиеся в поднебесье синими птицами и подхватывающими тебя воздушными потоками, будто у тебя и впрямь появились крылья. И она слышит среди этих голосов Гришенькин голос. Теперь она постоянно прислушивается. Нет, она, конечно, все время слышала его голос, но сын никогда не пел, а просто с ней разговаривал. А теперь запел.

Германа сначала ничего не насторожило. Он тоже постоянно слышал голос сына и тоже с ним беседовал. По-настоящему он испугался, только когда Полина стала разговаривать с сыном вслух… Очередной звоночек прозвенел, когда однажды он пришел с занятий и обнаружил, что в доме все перевернуто вверх дном. Когда он спросил жену, что делает подушка на столе, то та ответила, что защищала ребенка от хулиганов.

На другой день он отправился вместе с ней к тому психиатру, что прописывал Полине лекарства от депрессии. Диагноз был неутешителен: поражение мозга и развивающаяся шизофрения. Назначили более серьезные таблетки. Из школы Полине пришлось уйти, но ей удалось каким-то непостижимым для него образом открыть центр психологической помощи людям, потерявшим близких.

Но лекарство не помогло. В один из первых июньских дней, еще по-апрельски холодных, когда дождь барабанил по стеклу, словно дятел, и тоска была настолько глубокой, что подступала под горло, и она брела в ней, словно по морю с пологим берегом, уходя все глубже и глубже, она подошла к окну, выходящему во двор. Двор у них был очень зеленый, весь в кипенно-сиреневых шапках, и одуряюще пахло цветками распускающегося жасмина. Она осторожно присела на подоконник открытого окна, а затем, нерешительно перекинув ноги, развернулась лицом к саду. Свежий ветер дохнул в лицо цветочным ароматом, кружащим голову, маня в полет… Жили они невысоко: на втором этаже. Полина прыгнула, будто с пирса в холодную ключевую речку, несущую свои малопрозрачные воды. Она не разбилась насмерть и даже покалечилась не так уж сильно: ушибы и перелом обеих ног. Перелом одной ноги был открытым. Ну и сотрясение мозга… Это приковало ее к инвалидному креслу почти на год.

Это был очень тяжелый для него год. И дело не в то, что все хлопоты по дому легли на плечи Германа. Жена снова впала в длительную и сильную депрессию и не хотела жить. Но то, что она не могла ходить, по крайней мере, предохраняло ее от реализации желания новых полетов.

Целый день она сидела в кресле и читала или смотрела телевизор. Иногда застывала, съежившись, сгорбившись, точно хотела уменьшиться и стать совсем незаметной, куталась в одеяло из верблюжьей шерсти, натягивая его до подбородка… Однажды он подошел к жене и тронул ее за плечо:

— Очнись! Что с тобой?

Жена перевела на него свои выцветшие, полинявшие от частых слез глаза, которые когда-то смотрели цветом незабудок, а теперь превратились в серые голыши, мертвые, обкатанные волнами…

— Отстань. Оставь меня в покое! Видеть тебя не могу! — и закрылась с головой одеялом…

Герман в нерешительности потоптался рядом несколько минут, пока не услышал из-под одеяла завывания, напомнившие ему страшный волчий вой. Нет, жена не плакала. Возможно, она его просто так прогоняла, пугая. Ему действительно стало страшно…

В один из дней позднего бабьего лета, когда половина листьев шуршала под ногами веселеньким лоскутным одеялом, а кроны деревьев становились прозрачными, открывая хлынувшую с небес синеву, треплющую яркие цыганские лохмотья, висевшие на ветвях и хлопающие на ветру в ладоши, он вернулся домой с работы в приподнятом настроении без причин. Настроение само по себе стало таким. Это бывает… Закон маятника: чем сильнее маятник отклоняется в одну сторону, тем сильнее он отклонится и в другую. Ему было впервые за два последних года легко так, как было до смерти сына.

Дверь в комнату жены была закрыта. Она, по-видимому, спала, так как было темно и даже свет не сочился из-под двери… Минут через пять услышал стон жены. «Снится плохой сон», — подумал он. Но стон повторился еще, и еще. Тогда подумал, что стоит, наверное, разбудить жену. И приоткрыл дверь в ее комнату.

То, что он увидел, показалась ему плохим фильмом про самурайское харакири. Его жена попыталась убить себя кухонным ножом, вспоров свой живот… Она, казалось, была без сознания и свалилась с инвалидного кресла набок, голубой халат ее был весь перекрашен в красный цвет, и липкая лужа растекалась по паркету, натертому светлым воском. Но она была жива, медленно дышала, он отчетливо видел, как на киноэкране, как медленно вздымается ее грудь, хотя лицо ее, искаженное мукой, почти сливалось со стареньким вылинявшим халатом тона отцветающего цикория…

Жене его повезло. Нож пропорол брюшину, но не задел ни одного жизненно важного органа.

Он потом спросил ее, зачем она повторяет то, что уже однажды у нее не получилось. Ответила, что потеряла смысл жизни… Странные мысли у жены перемежались со страшными вспышками ярости. От бессилия? От невозможности все открутить назад? От несбыточности желания вернуть их мальчика, их наивную молодость с ее верой в счастливое будущее и любовь.

Заводилась она почти без причины. Только что была тиха, как вода в душный июльский вечер, — и вдруг начинала выкрикивать ругательства в его адрес… Он старался не отвечать, так как любой спор только усиливал ее гнев и агрессию. И тогда она гасла, как гаснет костер, в который не подкладывают дрова.

Почему же он не уходил? На этот вопрос дать ответ он не мог даже себе. Привык? Боялся, что будет одиноко и грустно? Но ему и так было одиноко. Не мог перешагнуть через совесть и чувство долга?..

Потом она снова попала в больницу после очередной неудавшейся попытку суицида. Когда вернулась домой, то была почти нормальным человеком. Но он теперь не знал, что может вызвать у нее агрессию. Вспышки гнева или раздражения налетали, как шквальный грозовой ветер… Но гроза и отступала так же внезапно, как приходила. И он с облегчением вздыхал… Дышалось после грозы легко. Пахло озоном… Но он с удивлением подсчитывал убытки от совершенного разбоя: разбитые тарелки, сломанные пульты телевизора, разорванные рубашки, — с тоской чувствуя, насколько человек слаб и беспомощен перед налетавшим смерчем.

Удивительно было то, что Полина вдруг с энтузиазмом впряглась в дело его сестры и стала давать детям уроки рисования тоже. К ним добавились уроки лепки из пластилина. Он с удивлением рассматривал рисунки жены, обнаруживая, что они талантливы. Это были какие-то сюрреалистические рисунки и холсты, которые притягивали его взгляд, как магнит гвоздики, но которые он не мог до конца понять и разгадать. Иногда он думал о том, что именно эта неразгаданная загадка и не отпускает его взгляд…

Как-то Полина сказала ему, что, когда она смотрит на мамочек, запертых со своим больным ребенком в четырех стенах, окружающий мир которых суживается до того, что так или иначе оказывается необходимым ребенку: врачи, массажисты, коррекционные занятия и почти круглосуточный присмотр за своим чадом, то ей становится не по себе…

— Но ты видел лица таких мамочек, когда они водят рукой ребенка по холсту? Их будто подсвечивают изнутри. Они разгораются медленно, как люминесцентная лампа: сначала свечение приглушенное, а потом все больше светильник набирает накал… И эти дети… Они ограничены в движениях, но тем сильнее их фантазия, как мне кажется. Только вот выразить они не могут все так, как им хочется. Но мне кажется, что ни один здоровый ребенок не радуется так сильно буйству красок.

29

Их набрался почти целый вагон: взрослых и больных детей. Многие родители ехали со своими половинами, сестрами, бабушками и другими своими здоровыми детьми. Таких, как она, было меньшинство. Не потому совсем, что матерей-одиночек было меньше, чем тех, с кем мужья разделили родительскую ношу, нет… Просто большинство одиноких мамочек на вояж не решились: не было денег, пугала дорога и жизнь в непривычном месте. А она решилась…

Настя была рада возможности вырваться в другую жизнь, о которой уже почти забыла, но вояж и ее пугал… Как она будет справляться с ребенком? Таскать коляску, ехать в поезде, заселяться в пансионат? Как она будет купать ребенка в море? Она уже знала, что некоторые из детей, кто мог передвигаться только на колясках, в воде становились амфибиями. Плавали легко и свободно даже без жилетов или пояса, забывая о том, что они инвалиды. Сможет ли ее мальчик плавать хотя бы в жилете? Впрочем, она бы, наверное, тоже не решилась, если бы не вела занятий в группе. А тут она ехала на работу. Было еще две причины, по которым она очень хотела поехать. Первая — вернуться в места, где ее накрыла с головой, будто морская волна, первая любовь. Думала она и о том, что попытается заглянуть к тете Оле. Вторая причина, в которой признаться она не решалась даже себе, тоже была, и это был Герман Алексеевич. Он нравился ей все больше…

Дорогу большинство детей перенесли легко. Сидели в колясках и просто на нижних полках купе, смотрели на пробегавшие перед глазами леса, похожие издалека на зеленую меховую оторочку; поля, казавшиеся причесанными крупной гребенкой; извилистые речки, напоминавшие вены; озера, по которым плыл белый пух облаков; серые деревеньки из неказистых маленьких домишек, из поезда смотревшихся совсем игрушечными… Дети прилипали к окнам, прижимались носами к стеклам, засиженным мухами.

Остановились в пансионате под Алупкой. Герман с сестрой решили, что они будут ездить с детскими рисунками по санаториям побережья и устраивать платные выставки-продажи. Или выставлять картины на набережных, где фланируют вечером толпы праздных отдыхающих… Люди приехали с деньгами, заняться особо нечем, а тут выставка детишек-инвалидов… Море, солнце, оттаявшие на южном ветру сердца… И дети не только увидят море, но и почувствуют, что их творчество кому-то интересно.

Когда она снова увидела из окна пансионата море, которое не видела со своего замужества, то ей захотелось немедленно побежать к нему. Сердце подпрыгнуло, как мячик на волне…

Море издалека почти сливалось с горизонтом, над которым уже встало лимонное солнце, обещавшее безветренный день и штиль. Она видела золотистую парчовую дорожку, лежащую на синем атласе в серебристых блестках… Море, море! Неужели она снова увидела море? Море снова лизало мокрым языком, будто собака, скалистый берег, шептало на знакомом, но так и оставшемся чужим наречье, перебирало серые голыши на берегу, точно ребенок детали мозаики.

У моря не ощущаешь одиночества. Величие моря растворяет его в себе, накрывает все своим серым покрывалом. Каждый верит в то, что однажды на его пути встретится другой, которому захочется распахнуть свое сердце, будто дверь, в которую настойчиво позвонили и ждут у порога.

Ночью после дороги ей приснился странный сон. От него она и проснулась. Будто она собирались поехать куда-то с мамой. А мамы на свете не было уже десять лет. Они вышли уже на улицу. Настя сказала: «Вон остановка». А мама отвечает: «Я одну остановку пешком пройду». Дорожка под горку, они стоят между остановками, но назад идти ближе. Настя ответила, что тогда тоже пойдет, но у нее очень неудобная обувь. Она возвращается домой, в спешке что-то одевает… На улице осень. Мама в пальто и павловопосадском платке с цветами, повязанном поверх парика. Они подходят к остановке и видят встречный трамвай, значит, сейчас подойдет и с их стороны. Настя смотрит на ноги и видит, что у нее на ногах белые летние туфли с дырочками. И туфли совершенно разные: одна с острым носом, другая с закругленным. Как же она в них пойдет? И она снова идет их менять. Пока идет, видит, что подходит трамвай. А мама садится в него и уезжает, не дожидаясь ее. А Настя думает, что приедет на следующем к ней. Возвращается домой и ищет черные удобные туфли, она знает, какие именно, но не находит: вытаскивает одни белые, красные, желтые летние босоножки на каблуках…

30

В первый же вечер Герман принес ей большую дыню и черешню в пакете, сказав, что начал пробовать местные фрукты. Она предложила ему чаю. Он не отказался. Сел в кресло напротив ее кушетки. Она предложила ему чаю, вскипятив воду в пластиковой кружке, засунув туда дорожный кипятильник. Они пили чай с апельсиновыми и лимонными дольками из мармелада, что она захватила с собой, и скованно беседовали: перекатывали дольки во рту, обсасывая сладость и с трудом подбирая тему для разговора. Она сидела на краю кушетки, пальцы рук, лежащие на журнальном столике, сжимались и разжимались, словно выполняли упражнение для первоклашки: «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали…» Чувствовала, что ее щеки начинают полыхать, как обветренные на жарком южном солнце. Как-то незаметно для них обоих разговор стал более оживленным. Герман начал рассказывать что-то о местах и странах, где ему довелось побывать с женой. Он, увлеченный разговором, наклонился к Насте; теперь они сидели так близко, что он мог протянуть руку и прикоснуться к ней… Она думала об этом с неловкостью и страхом, но она этого хотела.

— Завидую. Мне с моим ребенком посмотреть мир — не судьба.

Живость вдруг оставила ее лицо так же внезапно, как облако набегает на солнце.

Застигнутый врасплох этой неожиданной для него переменой, Герман подумал про себя, что он нетактичный недоумок, а вслух, теперь осторожно подбирая слова, будто пробуя на вкус очень горячий напиток, произнес:

— Не переживайте вы так. Какие наши годы? Еще увидите все. Мы, может, и с детьми какую-нибудь выставку организуем еще за границей.

Теперь на них обоих опять напала какая-то неловкость, они уже не могли разговаривать так свободно и легко, хотя и пытались закружить друг другу голову ожиданием чуда, будто пуская серебристую крошку и посыпая снег из ваты под новогодней елкой.

Он резко встал, поцеловал Насте запястье, церемонно, но бегло, точно махнул шелковым платком по голубому узору вен, похожему на переплетение жилок на осеннем крыле, и вышел из номера. Снаружи было уже темно, но южная ночь дохнула в лицо душным ветром, пропитавшимся жаром нагретых на солнце камней. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как легкие надуваются этим теплым воздухом, точно воздушный шарик, готовый взмахнуть в поднебесье и лететь высоко над морем среди белых чаек и альбатросов. Фонарь на аллее парка рассеивал ночную тьму, образовывая вокруг себя светящуюся ауру и освещая бассейн, казавшийся в полутьме зеркальным полом. Впереди разбился на мелкие хрустальные осколки женский смех и рассыпался где-то в неосвещенной глубине аллеи, таящей ночные страхи. Уловил горький запах сигаретного дыма, смешанный с просолившимся ветром. Шел по мглистой тропинке к себе в домик, вдыхая воздух и пробуя его терпкий вкус, думая о том, что сегодняшнего травяного настоя ему более чем достаточно, больше ничего и не нужно, чтобы снова ощутить кружащий голову аромат жизни, как в молодости.

С этого дня они оба искали предлога, чтобы зайти друг к другу: за книгой, обсудить выставку, музыкальное сопровождение. В те часы, что они проводили вместе, Настя была сдержана, вежлива, доброжелательна. Герман участлив и внимателен. Иногда она думала, что ей очень хочется раствориться в его заботе, и она боится ему наскучить. Они, словно два пассажира в одной лодке, пытались поддерживать равновесие, сидя на разных бортах, боясь пошевелиться, чтобы лодка не дала крен. Произносили ничего не значащие фразы, находили поводы встать и отойти в другой конец комнаты.

Алеша находился рядом. Но, казалось, что он настолько привык к своему учителю, что не проявлял ни малейших признаков беспокойства.

Однажды у Насти сорвалось с губ:

— Если бы вы знали, как я несчастна… Я страшно, страшно несчастна, — все это она произнесла ровным, задумчивым, казалось, настолько равнодушным голосом, будто и не женщина это говорила, а какой-то автомат.

— Я понимаю это. Все родители моих учеников несчастны. Но надо как-то пытаться находить вкус и цвет жизни.

— И как его найти?

Он почувствовал, что дрожит, дрожь била его, точно он промок до нитки под сильным ливнем. Он нерешительно обошел стол, на котором были разбросаны рисунки Алеши, и сел рядом с Настей на краешек кровати. Он нерешительно погладил ее колени — так гладят незнакомую собаку, опасаясь ее реакции. Ладонь женщины большой птицей метнулась на колени. Его рука поднялась и неуверенно потянулась к ладони женщины, лежащей на ее коленях. Вдруг женская ладошка взметнулась и двинулась навстречу его руке… Он ощутил легкую дрожь ее тела, так высокая трава дрожит на ветру.

Потом они неловко обнялись и долго так сидели, не шевелясь, словно боялись расплескать то тонкое и неуловимое, что неожиданно на них свалилось и соединило. Вдруг они услышали вой, будто скулил маленький волчок. Вздрогнули — и синхронно отпрянули друг от друга. Алеша, сидевший в инвалидном кресле и рассматривающий картинки в детской книжке, закатил глаза и выл. Черты его лица были искажены насколько, что сын казался маленькой обезьянкой, у которой по подбородку текли слюни. Настя подошла к сыну и вытерла ему подбородок, погладила его по голове. Обняла:

— Ты мой сладкий, ну что ты? Я с тобой…

31

На другой день, оставив сына одного в комнате, Настя пришла к Герману вернуть отданную ей книгу. И почти у порога утонула в его объятиях, утыкаясь ему в плечо, вдыхая чужой запах, смешанный с ароматом сухой травы и полыни.

Ее серые глаза, будто влажная галька, показались ему бирюзовыми, точно море в солнечный день. В них отражался тусклый свет настольной лампы, и они влажно блестели. Ее розовая, обожженная кожа, которая издалека выглядела похожей на розоватый холодный мрамор, была такой горячей, что ему почудилось, что у нее высокая температура. Он почувствовал, что дрожит, и его тело сковала странная нерешительность. Настя напоминала ему близорукую девочку, что осторожно снимает очки, прежде чем войти в море и поплыть. Он не понял, как все произошло: их качнуло друг к другу будто в автобусе, подпрыгнувшем на кочке. Он только легонько поддержал ее, чтобы устояла на ногах, не упала и не ударилась, удивляясь тому, что в его руках замерла такая красивая большая птица, которая совсем не пытается улететь, а косит на него внимательным глазом, в котором отражается лунный свет, точно на поверхности водоема, колышимого ознобным ветерком…

— Ущипни меня. Это правда или я вижу чудесный сон? Я будто в зеркальном лабиринте. Куда не повернусь — натыкаюсь на свое отражение, только с женским лицом… И выхода из него нет.

— Нет, милый, я не сон… А выхода и вправду нет… Но зачем нам выход, если нам так хорошо в этом лабиринте?

Целовал синий ручеек на запястье, чувствуя, как неровно бьется ее сердце, как у птицы, зажатой в ладонях. Прижимался губами к пульсирующим ручейкам на горячем виске, на бархатистом инее шеи, на упругом снежке груди. Птица пела в груди, как поют птицы, возвратившиеся после зимовья… Они оба были от природы застенчивы и познавали друг друга медленно, робко, то сближались и льнули друг к другу, точно промокшая под дождем одежда, то отступали, отдалялись, не желая навязываться другому. Они были как дети, которым даже в голову не приходит, что они могут устать от своей игры…

Поутру весь мир имел новый, незнакомый запах. Запах магнолии, смешанный с розой, морским ветром, ароматом хвои и свежескошенной травы. Мир стал будто освеженная искусственным интеллектом старая пожелтевшая фотография, которой вернули утраченные краски.

Иногда она приходила к нему поздно, когда сгущалась чернильная мгла и фонари пансионата, освещавшие посыпанную гравием дорожку, скрипевшую у нее под ногами, точно сухой снег, к которому он прислушивался, затаив дыхание в своем домике, качали головами. Он выбегал навстречу, распахивал объятия, желая защитить эту женщину от легкого морского бриза, приносящего облегчение после дневной все еще изнуряющей жары и той темноты и пропасти, по краешку которой она ходила каждый день после рождения сына. Просыпались сплетенные, теплые, блаженно разомлевшие под легким одеялом или даже просто под простыней, когда над морем, видимым из окошка, начинала проявляться розовая полоска восхода, отбрасывающая дорожку по морю, усыпанную огненными искрами… Хохотали, как дети, и прижимались друг к другу, еще теснее. Иногда Герман просыпался раньше и сдергивал с голой Насти простыню, смеялся, слушая ее крики. Нырял к ней снова, погружаясь точно в теплое море, чувствуя, что волна снова захлестывает их с головой.

Когда ее не было рядом, думал о ней. Это было как наваждение, болезнь. Умудрился влюбиться так сильно, что все остальное, будто судно, в котором образовалась течь, медленно уходило под воду. Сидел и перебирал в памяти каждую минуту, как ребенок перебирает подарки от Деда Мороза. Мысль о том, что надо бросать Полину и уходить к Насте, не покидала его ни на час, но все это было какой-то эфемерной фантазией, галлюцинацией, цветным сном. То же чувство, что было у него в отрочестве, когда он, затаив дыхание, смотрел спектакль в ТЮЗе, завороженный новогодней сказкой, но уже понимающий, что это всего лишь игра, выдумка, все — не на самом деле. На самом деле вся жизнь этой утонченной женщины принадлежала больному сыну, и он мог только скрасить ее немного, создать коротенький праздник, который вспоминали оба, мучаясь воспоминаниями и жаждой повторить этот праздник снова.

Они были как дети, которые играют во взрослую жизнь понарошку и знают, что родители скоро позовут их учить уроки. Их жизнь была такой, какой они раньше и представить не могли. Они научились быть вместе и молчать. Слова стали лишними. При этом он мог спокойно думать о Полине, ничуть не испытывая мук совести. Полина была его крест, и этот крест ему больше не хотелось нести, но он знал, что уйти от нее не сможет. Да и куда уходить? В доме Насти они никогда не будут вдвоем, и вся жизнь этой женщины будет безраздельно принадлежать ее больному сыну, для него будут оставаться лишь крохи ласки… Смог бы он жить с таким ребенком, да еще чужим? И с горечью понимал, что не смог бы. Это было настолько очевидно, что даже и вопросов бы таких задавать не стоило. Он прижимал Настю крепче к себе, ловя мгновение, дарованное им судьбой, будто пытаясь заслонить от ветра, согреть…

Острое ощущение счастья ворвалось в их жизнь. За окном шептало море, ласково бормотало на чужом наречье о любви; шелестели, шептали, влажно дышали южные экзотические юные кипарисы и пальмы. Оба знали, что скоро их поездка закончится и им придется встречаться у Насти дома, где ее сын будет постоянно требовать заботы. Выживет ли любовь в таких условиях? Этот вопрос пугал их обоих, но ни один из них не заговаривал об этом.

Возвращаться не хотелось. Но это было неизбежно. Говорить с Германом о разводе с женой она не могла: знала, что он долго не выдержит жизни с ее сыном. А так можно было сохранить любовь, ждать встреч, фейерверка, праздника. Вылезти из-под одеяла и снова жить порознь — с каждым разом становилось все страшнее…

32

Осенью снова начались занятия в клубе. Сначала ей было очень тяжело видеться с его женой. Она даже предлагала Герману больше не встречаться. Но это обоим казалось невозможным, жизнь просто утрачивала смысл. Сердце сжималось от мысли, что ей придется потерять еще и это. Герман не соглашался. Она боялась, что Полина узнает об их связи — и у той будет опять какой-нибудь рецидив, нервный срыв, и кто знает, что можно вообще ожидать от психически больной женщины, опасалась, что сама она потеряет работу, а сын — занятия в клубе и общение с такими же маленькими страдальцами, как он сам.

Встречались нечасто: пару раз в месяц, иногда реже, но это только делало их встречи пронзительнее и сладостнее. Несколько раз она заговаривала с ним о необходимости оборвать их отношения, но тут же черная птица просыпалась в груди и начинала больно стучать клювом где-то у сердца… Сердце было готово разорваться от тоски, как мина замедленного действия: часы взрывного устройства были поставлены на время его ухода. Но он не слушал ее, говорил, что любит и не может без нее жить, Полину же он бросить тоже не может, так как понимает, что удерживать на краю ее будет некому, это как подписать приговор о казни. Настя всерьез говорила о последней встрече, гордясь своей «правильностью» и бескомпромиссностью, но на другой день он настойчиво звонил, писал сообщения с признаниями в любви и о невозможности разрыва, и она отступала, сдавалась, обмякала в его тепле и ласке, как разогретый пластилин, теряя уверенность и решительность… Жизнь одна: и без Германа она станет лишь темнее и беспросветнее… Иногда ей казалось, что Полина все знает, и тогда она избегала ее, боялась смотреть ей в глаза и снова думала о том, что она должна прекратить их редкие встречи, которые для обоих были праздничным фейерверком, оттепелью среди морозов, солнышком, выглянувшим из-под тяжелого, набухшего влагой ватина туч…

Неожиданно позвонила свекровь и сказала, что умер Семен. Инсульт, оторвался тромб, но ему диагностировали незадолго до этого рак желудка. Готовили к операции, умер накануне. Возможно, как-то не так давали разжижающие препараты.

Последний раз Настя видела его полгода тому назад в театре, куда ходила с сыном… Он тогда показался ей странным. На шутки ее не отвечал, точно не понимал, о чем они, хотя с чувством юмора у него было все в порядке. Был какой-то отстраненный, рассеянный, закрытый… Словно был уже не здесь, а там, словно про себя знал какую-то горькую тайну. Она не поняла тогда этого. Отметила только, что он сильно постарел. Кожа была серая и мятая, как оберточная бумага. Борода поседела, и казалось, что подбородок покрыт инеем, впитавшим уличную гарь. Через стекла очков с большими диоптриями на нее смотрели глаза, в которых стояла глубокая грусть, как бывает застаивается вода в мутной осенней луже, когда изморось висит который день, но сильный дождь так и не соберется с духом…

Она почему-то подумала тогда, что видятся они в последний раз. А ведь он был еще не стар совсем… И ужаснулась тогда своей мысли.

33

Тот год она вспоминает как тяжелый сон, от которого хочется быстрее проснуться, когда понимаешь, что иначе эта фантасмагория из сна не кончится никогда.

В марте появились сообщения о новой диковинной болезни, возникшей где-то в Китае, в Ухани. Всем было непонятно, откуда эта болезнь взялась: то ли вирус, названный SARS COVID-19, перепрыгнул антивидовой барьер и скакнул от летучих мышей к человеку, то ли произошла утечка искусственно созданного монстра из лаборатории, то ли его кто-то подбросил специально, но человечество оказалось на пороге пандемии. Вначале информация была скудная и просто советовали не ездить отдыхать за рубеж, были переведены на самостоятельные занятия студенты, объявлены школьные каникулы, закрыты бассейны и оздоровительные комплексы, рестораны и кафе. Настоящим шоком для населения стало объявление всеобщего карантина. Больше не надо было ходить на работу: это делать запретил аж президент специальным указом… Люди с воодушевлением восприняли перспективу неожиданного отпуска и стали сметать продукты с полок магазинов, чтобы иметь запас питания на случай болезни. В аптеках как языком слизали весь арбидол и парацетамол, а также лекарство от малярии, так как какое-то светило предположило, что им можно вылечиться от ковида.

Теперь не только она сидела дома с сыном и не только у нее сын учился дома: так жило большинство ее знакомых. У всех было так… Даже по улицам большинство людей ходили в масках, в магазин за продуктами без масок не пускали совсем, и стоять надо было в очереди на метровом расстоянии друг от друга. Торговые центры были надолго закрыты, а когда их открыли, то пускали только тех, кто имел сертификат о вакцинации. У нее развалились тапочки — и она не могла их купить нигде целый месяц, так как продавали только продукты. Из города тоже выехать просто так было нельзя. Поехать на дачу можно было только с документами на дом. Жизнь стала напоминать какую-то картинку из фантасмагорического фильма. Было тревожно, особенно после показов по телевизору задыхающихся больных, которые умирают, как будто тонут. Все узнали страшное слово «сатурация». Ей удалось даже купить приборчик у одного знакомого врача, который одевался на палец, чтобы узнать насыщенность крови кислородом.

Тревога разливалась в городе, будто зарево пожара в ночи. С друзьями и родственниками старались общаться лишь по телефону и интернету. Передавали сообщения, что очередного знакомого увезли в больницу, или того хуже: что он умер от этой страшной болезни. Хоронили в закрытых гробах, где лежало тело в черном полиэтиленовом мешке. Даже проводить в последний путь по-человечески было нельзя. Похороны были запрещены, и на кладбище пускали только самых близких в день похорон. Чума 21-го века накрыла город. В интернете показывали пробки из машин «скорой помощи», по телевизору — кадры страшной гибели людей, которым не хватало воздуха.

Она считала себя сильной женщиной, привыкшей стойко бороться с трудностями, но в ее душе поселился тот страх, что бывает у человека, идущего по осыпающейся узкой тропочке на краю пропасти. Она старалась не заглядывать вниз и идти прямо, но чувствовала, что камни то и дело срываются вниз и падают где-то далеко внизу, возвращая тоскливое эхо. Она боялась заболеть, так как, если ее даже просто увезут в больницу, означало, что за сыном некому будет смотреть. Выходила теперь из дома только за продуктами, прикрываясь маской и надев медицинские перчатки.

Дома часами играла на пианино, вспоминая свои юношеские грезы о большой сцене, первую любовь, оказавшуюся любовью к своему двоюродному брату. Границы закрыли, призрачная надежда поехать за рубеж и увидеть там своего первого возлюбленного таяла, как кусок сахара в горячем чае.

Впрочем, любовь эта давно поблекла, выцвела, полиняла, выгорела, как выцветает старое платье после многочисленных стирок. Но с Германом она теперь тоже не виделась, так как боялась подхватить инфекцию. Но они разговаривали по телефону, строчили друг другу послания, полные нежности и тревоги друг о друге. Ей хотелось увидеться, но она смиренно соблюдала предписанные на время пандемии правила, и не зря.

Удивительная штука любовь… Вот был тебе никто не нужен, долго, годами, и вдруг раз — и понадобился вот этот именно человек. Совсем недавно был совершенно чужой и незнакомый. А потом стал вдруг таким родным, что, кажется, не можешь без него жить, насколько жизнь становится пресна и неинтересна.

Тогда же она поняла, что ее музыка мало кому нужна. Не потому совсем, что она утратила навыки и технику, что были у нее в молодости. Нет. Просто музыка, особенно классическая, а не рок, джаз или какая-либо другая эстрадная музыка, вообще мало кому нужна. Большинство людей реалисты и прагматики, и их совсем не интересуют такие невесомые материи, как музыка; картины, нарисованные даже талантливыми художниками, а не ребятами с ДЦП; художественные книги, хотя некоторые из них готовы развлекаться детективами с чередой загадочных убийств или фантастикой, где герои улетают в диковинные миры, кажущиеся завораживающим сном. И уж тем более никто не читает поэзию и не ставит дома пластинки с виртуозным исполнением Шопена, Баха или Рубинштейна. Когда она это поняла, то работа неожиданно для нее перестала приносить радость. Игра перед детьми теперь ей казалась строительством замков из песка в детской песочнице. Их неизбежно должен был разрушить дождь, ветер и даже все иссушающее солнце, а то и просто сами расшалившиеся дети, плохо координирующие свои движения. Набор гармоничных звуков, услышать которые дано не каждому… Иногда она думала о том, что люди не понимают пения птиц, но это никак не мешает наслаждаться им их пением. Но тут же вспоминала о том, что пение птиц слышат лишь в юности в мае, когда сады окутывает бело-розовая пена, а земля становится будто припорошенной первым снегом облетевших лепестков в лучах восходящего солнца. Но она старалась не скатиться в глубокую депрессию, как было тогда, когда черная птица поселилась у нее в груди. В любом случае будущее ее было туманно и безрадостно, она хорошо сознавала, что ее сын будет всегда висеть у нее на шее камнем и она сможет барахтаться только на мелководье…

34

Герман заболел, подхватил где-то этот ужасный ковид и лежал с высокой температурой дома, кашлял так, что не мог нормально говорить, и она старалась закончить разговор, чувствуя, что тревога опутывает ее, как сетка рыбу. Герман по-прежнему посылал ей сообщения. Она смаковала их, как свежие ягоды посреди зимы. «Милая, любимая… Я так соскучился. Обнимаю. Целую». Тревога проходила, она летала по комнате, кружилась, садилась за инструмент, руки взлетали и падали, как подбитые птицы… Нет, почему подбитые? Птицы просто летели к своей добыче, как падает в воду чайка, чтобы поймать проплывающую около поверхности рыбу. Ах, как она играла когда-то… Где это все? Где те надежды юности, что ее ждет большая сцена? Вспоминала, как она ждала ребенка, с каким трепетом прислушивалась к зародившейся жизни внутри нее. Жизнь была прекрасна, и все было ясно, как на ладони… Нежно шептало море, судачило об их любви с Костей… Не за эту ли любовь Бог послал ей испытание? После того как она встретила Германа, та первая любовь вспоминалась все реже. Она больше не думала каждый день о том юноше, затерявшемся где-то в чужой стране. Сейчас она его вспоминала иногда, но так, как и надо вспоминать двоюродного приемного брата — с теплыми родственными чувствами, которые разрушить было пару пустяков.

Температура у Германа не спадала, кашель не проходил, ему предлагали госпитализацию, но он не хотел: не любил больниц, не любил скопления людей, боялся, что не выйдет оттуда.

Как она поняла, жена его тоже болела, но переносила все легче, не было такой высокой температуры, только пропало обоняние, и кашляла сильно. Полина даже могла ухаживать за ним немного, готовила несложную еду: кашу, макароны, но есть он совсем не хотел, выворачивало даже от воды, которой он запивал таблетки. Врач не приходил, больничный продляли автоматически. Через шесть дней Герману стало настолько плохо, что он перестал отвечать на ее сообщения. Звонить не решалась, боясь вызвать подозрение у жены. Попросила узнать отца одного из детей, который ходил к Герману на занятия, что с ним. Тот сообщил, что Германа все же увезли в больницу. Она подумала, что это хорошо: теперь его быстро поставят на ноги. Звонила в больницу, получая неизменный ответ: «Состояние стабильно тяжелое». Подробностей она не знала, а позвонить Полине не решалась, боясь навлечь подозрение. Тревога нарастала, как снежный ком, покатившийся под уклон в зимнюю оттепель. Через пять дней, позвонив в больницу, получила ответ: «Умер сегодня ночью».

Так внезапно закончилась не только ее любовь, но и работа по специальности в детском центре. Мир опять перевернулся, как песочные часы. Жизнь снова затянуло серыми облаками. Дни зашуршали, как серая галька, перекатываемая, облизываемая мутной соленой волной, в которой плавали зеленые травинки воспоминаний, всякий мусор и бурая пена, оседающая неопрятной каймой на берегу, будто на чашке из-под кофе.

После внезапной смерти Германа у нее начались панические атаки… Ей все казалось, что она тоже больна. Один знакомый уговорил ее, неверующую, принять крещение. И она, кажется, потихоньку начинала верить, что есть какая-то высшая сила, что решает за нас все, расставляет точки над «i». Стала ходить в церковь, но не на службу, а так, постоять в тишине, прислушиваясь к тому еле уловимому гулу, который исходил от стен храма. Запах ладана вызывал у нее легкую тошноту. Хотелось рвануть на свежий воздух, но острые колеблющиеся язычки пламени примагничивали взгляд. Она думала о том, что не смогла бы здесь выстоять службу, так как была близка к обморочному состоянию. Слезы выступали на глазах и дробили мир на осколки загадочного света, словно хрустальные бусины люстр, свисающие с потолка… Но она все ходила и ходила в церковь, чтобы поставить свечку, понимая, что все превращает в навязчивый ритуал.

Стала постоянно находить у себя всякие болезни. То ей чудилось, что она сильно, стремительно похудела, — и вместо того, чтобы радоваться этому обстоятельству, только пугалась… Страх был словно подкравшаяся большая кошка в темноте, внезапно прыгнувшая на кровать… Она пугалась, словно проснувшийся в кромешной ночи ребенок… Это было странно для нее самой, но любовь и привязанность к Герману оказались настолько сильными, что ей больше не хотелось жить, сын больше не удерживал ее, хоть она и жила ради сына. Но что ждет этого мальчика впереди, когда ее не будет?..

Целые дни она была теперь дома с мальчиком — и чувствовала, что постепенно сходит с ума. Подруга посоветовала ей начать проводить уроки музыки онлайн. Это было странно и непривычно, но давало возможность выжить и пережить потерю Германа. Она нашла несколько детей, которые брали у нее уроки. Кроме этого, попыталась продолжить занятия, что они проводили в школе с детьми, организовав несколько мамочек с такими же детками, как ее сын. Если занятия музыкой проходили в таком режиме вполне сносно: ребенок играл, она поправляла, то тут было сложнее. Она включала записанную заранее светомузыку и просила мамочек рисовать вместе с детьми. Организовала благотворительный сайт, где они выставляли детские работы, — картины смотрели, писали комментарии, но не покупали. Но и это приносило удовлетворение, рождало ощущение нужности.

Она часто думала о том, что цели ее жизни иллюзорны с того дня, как она поняла, что у нее за ребенок. Жизнь представлялась серой горной дорогой по каменистым тропам, где не знаешь, когда может начаться оползень или камень вывернется из-под ноги… Страховки не было никакой. Все сама, давно не понимая, зачем ей это восхождение длиною в целую жизнь. Встречи с Германом были как зеленые островки, покрытые нежно-лиловыми, розовыми, голубыми цветочками, названий которых она не знала, имеющими цепкие корни и упорно тянущими головки к солнцу. Теперь эти островки превратились в жалкую, серую, выжженную солнцем траву, побитую дождями, ветрами и заморозками. Ждать больше было нечего. Склон был каменист, и на нем больше ничего не вырастало, но воспоминания мучали ее…

Она вступила в какую-то новую полосу существования, когда перед ней отчетливо, как сквозь увеличительное стекло, встал вопрос: имеет ли ее жизнь вообще какой-нибудь смысл? Да, она нужна своему больному ребенку, без нее он погибнет, но нужна ли ему жизнь? И разве он кому-нибудь нужен в этом мире? Ответ ее пугал своей отчетливой определенностью, и она не знала, как с этим знанием жить дальше. Это знание было и раньше, но ее поддерживала иллюзия, что не может всю жизнь длиться только черная полоса, должна же когда-нибудь наступить и светлая, та, что казалась широкой и ослепляла в юности.

Однажды зимой, уложив после обеда сына спать, она встала у окна. Целый день шел снег, настолько обильный, что занавешивал мир вокруг. И вот он утих. Уже сгущались лиловые сумерки, но было еще светло от этого чистого снега, одевшего все деревья в палисаднике в ажурные кружева и белые меха… Тишина зимнего сада была слышна ей, она стекала со снежных шапок низкорослых строений до дворе, сбегала с рукавов деревьев, точно дождевая вода, вспархивала испуганной птицей с ажурного белого забора. Никто почему-то не двигался по этим наваленным сугробам. Мертвый пейзаж. Она вбирала тишину из воздуха и думала о том, что впереди в ее жизни самым светлым будет вот эта зимняя умиротворяющая тишина, когда природа спит и не торопится проснуться. Воздух, как лакмусовая бумага, проявлял ночь, сгущаясь, темнея, становясь грязно-лиловым, словно постиранные джинсы. И только белый снег лежал пушистым и почему-то никем не тронутым ковром, с настолько глубоким ворсом, что казалось, в нем можно утонуть, захлебнуться, замерзнуть, превратиться в каменное изваяние, быть засыпанной этим вновь повалившим снегом, превратиться в снежную бабу, которая ничего не чувствует и не знает, что у нее нос морковкой.

На какой-то миг ей почудилось, будто она покинула собственное тело, застывшее перед окном, померещилось, что она летит под этими снежными облаками, легкая, как снежинка, и видит все: засыпанный снегом город; темных, сгорбленных, спешащих куда-то людей; кружево из заснеженных деревьев; черные вышки высоковольтных линий и провода, тоже заснеженные, еле различимые, как нотные линейки в белой тетрадке; телевизионную вышку в подсветке российского флага, — видит все из дальнего далека, уменьшенным до размеров спичечного коробка, до головки спичек…

— М…м…ама, — промяукал, позвал сын. — И она очнулась, увидела комнату, в которой сгустились сумерки, и пора было зажигать свет, чтобы вернуть в нее цвет.

35

Мыть, кормить протертой пищей, менять подгузники, ворочать, чтобы пролежней не было. Она долго не могла катать сына в коляске, так как он быстро уставал в полусидячем состоянии и поэтому начинал плакать. Если ему было больно, он искусывал себя до крови. Она иногда думала о том, что можно отдать сына в интернат и ему там будет лучше. А она сможет вернуться в обычную жизнь.

Родители выдыхаются. Одно накладывается на другое — в поликлинике тебе швыряют рецепт и просят справляться самой, в кафе на тебя смотрят, как на инопланетянку, особенно если еще и вздумала покормить ребенка при всех «странной протертой едой», а во всяких центрах соцзащиты говорят, мол, пенсию же вам дают — чего вы еще хотите? А она не хотела ни пенсии, ни материнства, она хотела исчезнуть, но не могла. Исчезают тоже, наверное, сильные люди. И как при этом не доводить себя до состояния полного изнеможения? Музыка, которой она жила, ушла из ее жизни…

Жизнь одна, другой не будет. Она больше не видела для себя никакого смысла жить. Да, она живет для сына, но когда-то ее не будет — и его отправят в Дом инвалида, если он не уйдет раньше ее, он будет как-то жить и там. Ее жизнь здесь давно превратилась в тяжелую повинность: как на войне, дезертировать она не сможет, а победы не будет. И стакана воды в старости тоже не будет. Подать будет некому, хоть она и делает для ребенка все, что может… Почему же черная птица кружит на ней коршуном, высматривая добычу?

Ей давно все стало здесь неинтересно. Живет по инерции, как хорошо отлаженный часовой механизм. Но ведь и он ржавеет. Она с удивлением обнаружила, что музыка перестала ее радовать, она как бы ее слышала умом, но не пропускала через душу, не чувствовала сердцем. Больше не щемило в тоске сердце, когда ей чудился ропот бегущих волн или дождь, стучащий по крыше, или завывающая за окном метель, что замела все дороги в ее юность, или соловьиные трели, напоминающие о той первой, нежданно ворвавшейся в ее жизнь любви, которая до сих пор таилась где-то на самом донышке ее сердца, прячась за семью печатями. Ей больше не хотелось играть даже для самой себя, не говоря уже о том, чтобы собирать залы, о чем мечталось в юности. Печальные мысли оплетали ее, как скользкая тина, не давали плыть дальше. Когда-то она разворачивала обертку каждого дня с предвкушением сладкого счастья, сейчас же делала это осторожно и бесстрастно, опасаясь найти острый предмет.

Почему жизнь разводит по-настоящему близких людей? Сухая волчья тоска перехватила горло.

Но жизнь сделала очередной странный поворот, которого никто не ждал. Началась спецоперация на Украине, за которой последовали санкции, виток цен и невозможность прямых перелетов в страны, о которых и раньше с рождением больного мальчика она могла только мечтать. Теперь она даже не могла свободно общаться со своими родственниками в соцсетях или хотя бы блуждать по их страницам, создавая иллюзию присутствия их в своей жизни. И хотя жизнь давно развела их по разным полюсам, но оставалась надежда, что они могут, если захотят, увидеться. Сейчас это ощущение пропало. Тревога не покидала ее, хотя никому из ее близких мобилизация не грозила. Несмотря на то, что через пару месяцев у большинства даже не продвинутых пользователей стоял VPN, позволяющий писать сообщения и даже разговаривать по телефону в «Фейсбуке», ощущение разорванных связей и безвозвратной потери некогда дорогих людей только усилилось. Даже в Крым ехать она теперь боялась, хотя ее по-прежнему тянуло туда, даже еще сильнее, чем в юности, сильнее, чем при Германе… Почти каждый день Крым бомбили беспилотники или даже ракеты… Поезда перед Крымским мостом стояли по несколько часов. Ехать туда ей представлялось безумием, хотя тянуло очень сильно.

Мир сузился до квартиры, где она целые дни вынуждена была проводить с сыном. Занятия по музыке она теперь проводила чаще всего по интернету, хотя ученики приходили и к ней домой. Брала она недорого, а натаскивала детей хорошо. Многие на это велись. Иногда ей казалось, что музыка стала ей безразлична: это просто теперь для нее способ выживания. Она испытывала только тяжелую усталость и желание спать, уснуть и не просыпаться… Но сделать этого она не могла. Мальчик мог позвать ее. Иногда она думала о том, что если бы с Алешей что-то случилось, то ей бы стало легче жить, но она уже никогда бы не смогла наверстать упущенное. Ее время и поезд ушли безвозвратно. Рельсы разобрали, оставив только часть железнодорожного полотна, что вело в тупик, на сортировку… Ей тут же становилось стыдно за свои мысли, но она признавалась себе, что завидовала людям, бросившим больных детей и не вспоминавшим о них никогда. Черная птица снова поднимала голову и начинала клевать, рвать, раздирать ее сердце. Угомонить ее было свыше ее сил… Тогда она находила в интернете музыку Шопена, Баха, Бетховена, Шуберта, Чайковского — ложилась на диван и слушала, тупо уставившись в стену, по которой ползли косые трещинки, напоминающие о том, что ее жизнь дала крен. И стена отступала, уходила в густой туман, из которого медленно начинали проступать видения из ее прошлого, как проступает рисунок на переводных картинках…

Слезы наворачивались на глаза и дробили, искажали мир, как искажают его морские брызги, на которых играет солнечный свет. Тоска не уходила. Она вцеплялась в нее схваткой грифона, сидела на ее груди, острые когти прорастали в нее, точно корешки деревьев…

36

Однажды она попыталась найти в соцсетях своих родственников. Ей так и хотелось сказать: «Бывших». Она смотрела на фотографии этих постаревших чужих людей, которых она когда-то любила, и думала о том, что никогда уже они не захотят встретиться. Слишком многое их теперь разделяет… Эти люди живут совсем в другом мире, сытом и благополучном, и никому она не нужна со своим ребенком и проблемами. Иногда она думала о том, что было бы, если бы она стала музыкантом высокого уровня: задатки-то были. Ее родственники вели бы себя иначе или так же? Как давно это было, должно было бы уже порасти быльем, но не поросло…

Внезапно ей захотелось в Крым. Это желание было настолько пронзительным и острым, как бывает только, когда нестерпимо хочешь быть рядом с любимым… В Крым, конечно, в Крым! Даже, если не получится получить социальную путевку на реабилитацию Алеши, они поедут с ним туда просто так… Снимут квартиру, в мае или раннем июне, или даже в конце сентября, когда народу становится меньше. Конечно, она не сможет далеко плавать, но можно будет сидеть на берегу, смотреть, как волны разбиваются о скалы на хрустальные осколки, думая о том, что однажды халатные врачи вот так же разбили ее жизнь на мелкие брызги. Можно будет бродить по берегу и смотреть на ослепительно белых птиц, парящих в облаках… Там ведь не бывает черных птиц, над морем летают только белые, как парусники, птицы, только белые птицы не боятся садиться на волны, чтобы выхватить из них корм и снова взмыть в небо, подкрашенное синькой.

В один из таких вечеров, когда за окном уже шелестела промытая первыми робкими дождями листва, она решила подать заявление на путевку для ребенка на реабилитацию к морю… Она решила, что больше не будет бояться обстрелов и беспилотников. Война была у нее дома каждый день. Она не очень верила в удачу, но заявление на путевку написала. Оказалось, что желающих ехать в Крым с детьми, когда постоянно прилетают беспилотники и бомбят Крымский мост, не так уж много… Поэтому, когда ей позвонили и сказали, что есть путевка в детский санаторий для больных с ДЦП: на ребенка и на опекуна, — она обрадовалась так, как давно уже не радовалась. Музыка обнимала, ласкала ее, точно морские волны; птица в груди заливалась соловьиными трелями; почерневший снег сбегал с вершин ее души звенящими, будто колокольчики, ручейками; белый парусник надежды был готов лететь туда, где она любила…

37

Перед Крымским мостом стояли восемь часов, так как попали под огненный дождь из беспилотников. Сын ничего не понимал, а у Насти липкий страх скользил юркой ящерицей по позвоночнику. Сердце сжималось в тоскливом предчувствии, она уже жалела, что поддалась ностальгии и сорвалась в Крым, да еще с сыном-инвалидом. Она не боялась погибнуть, жизнь давно утратила смысл и ценность, но то, что может стать калекой, приводило ее в какой-то животный ужас. Атака на мост началась ночью. Огненные дуги в темноте были сами похожи на мосты между землей и небом. Они появлялись и исчезали, оставив пассажиров в смятении. Если не смотреть в окно поезда, то можно было представить, что это всего лишь сильная гроза громыхает вдали. Все пассажиры проснулись и с тревогой прилипли к запыленным окнам… Через два часа огненные змеи за окном пропали, как исчезает свет от пущенных петард в новогоднюю ночь, но тревога не растворялась, висела в воздухе, как запах пороха, и сон не шел. Только Алеша спал, почмокивая пересохшими от жары губами. Слюна тонкой, серебристой в освещении моста струйкой сбегала на смятую подушку… Черная птица у Насти в груди снова проснулась и больно клевала в унисон взрывам, раздирающим тишину. Ей почудилось, что это и не сердце вовсе, а часовой механизм взрывного устройства. Казалось, что все в купе должны слышать этот метроном — но все смотрели лишь на вспыхивающих птиц. Потом все стихло, но их поезд все равно стоял на путях до утра.

Однажды она посадила в саду черешню. Решила, что та будет напоминать ей о Крыме и первой любви… Несколько лет ждала урожая, а когда появились первые ягоды, еще бледно-розовые и несъедобные, сердце заныло в сладком предчувствии скорого урожая: целая мисочка наберется уже… Но когда она приехала в следующие выходные на дачу, на деревьях не было ни одной ягоды. «Неужели уже опали?» — с грустью подумала Настя. На следующий год черешня цвела так сильно, что деревья были будто в белой пене. Но через неделю весь цвет облетел, не оставив завязи… Снова у нее возникло чувство, что ее обокрали, недодали того, что ей было так необходимо и что она заслужила. Соседка ее успокоила, сказав, что деревья плодоносят обычно через год: год отдыхают и набираются сил… На третье лето все дерево снова было усыпано кипенным цветом, и цвет, осыпавшись, превратился в маленькие зеленые ягодки, которые с каждой неделей становились все больше и, наконец, превратились в розовеющие ягоды, наливающиеся соком. Она была уверена, что уж через неделю точно соберет отменный урожай: и поесть, и на компоты… Но в следующий выходной деревья стояли почти без ягод. Только кое-где одиноко висели красные ягоды с поклеванными боками, похожие на маленькие новогодние фонарики. На дереве сидело несколько черных птиц, которые продолжали трепать ветки и клевать остатки ягод. И она с горечью поняла, что собрать черешню ей не удастся никогда. Птицы успеют все склевать, пока она между выходными работает в городе. Обидно было чуть ли не до слез… Нет, конечно, она не заплакала: не такие потери она переживала. Но острое ощущение обмана и обиды не отпускало ее. Но сами птицы, наевшись сладкой мякоти, взлетали в небо, пронзительно щебетали и пели в обклеванном ими саду… А по осени улетали — и наступала тишина. Лишь иногда утробно каркали вороны, пугая голые дрожащие деревья, готовящиеся к зиме. И она ждала в молчании и с замиранием сердца новую весну, когда птицы вернутся в родные гнезда и снова запоют под окнами…

38

В санатории было полно ребят, участников СВО, на колясках, протезах, костылях. Травмы у некоторых были не такие уж сильные, «обрубки» сюда не привозили: стопу оторвало или прошла ампутация ниже колена, но все почти были в подавленном состоянии. Многих бросили любимые, а родители не могли к ним приехать, потому что им было далеко и дорого. У этих ребят, казалось, не было сил выздоравливать и жить дальше, полное опустошение.

В первый же день Настя увидела, как упал парнишка на костылях, не смог преодолеть порожек в пятнадцать сантиметров. Правда, охранники подбежали, помогли подняться. Она потом с ним разговорилась вечером: парная ампутация нижних конечностей, обожженная голова, осколок в легком и гематома размером с куриное яйцо в мозгу, четыре переливания крови; жена ушла; мать умерла от инфаркта, узнав, что с ним.

Настя видела несколько ребят, которые сидели целый день на одном месте, упершись в стенку, хотя руки-ноги у них были целы. Один рвал на себе одежду, что-то кричал. Другой сидел с тиками и спазмами на лице и так же смотрел в ярко-желтую стенку, на которой висела картина со старинным парусником, плывущим по волнующемуся морю на закате дня. Третий постоянно подергивал плечами, будто пытался вытряхнуть попавшую за рубашку осу. У четвертого пропал слух, как ей объяснили, и он кричал на весь холл, требуя принести ему водки. Пятый пытался, видимо, ему сказать, что водку ему здесь не дадут, но только мычал, и в его горле что-то булькало… Ей, привыкшей смотреть на больных деток, стало не по себе. Она подумала, что, наверное, зря привезла сюда сына. Алеша смотрел на все спокойным немигающим взглядом.

Пришли на море только к вечеру. Море было то же, что в ее юности. Лазурное, разбивающее усталые волны с тихим плеском о каменистый берег. Лениво шуршало голышами, точно пуговицами в шкатулке… Но большинство отдыхающих сидело на берегу, не решаясь войти в воду. «Наверное, шторм прошел — и перебуторил море: вода стала холодная, так бывает иногда». Потом узнала, что вчера к берегу волной прибило дрейфующую мину. Теперь ждали тральщиков, которые должны были прочесать море. Над морем летало уже несколько вертолетов, выполняющих поиск… Они кружили, как большие черные птицы, рождая ощущение тревоги… Над морем были и чайки, белые, напоминающие галочки непрочитанных сообщений на голубом экране монитора в мессенджере. Некоторые из них опускались на слегка волнующуюся воду, отсвечивающую солнечными зайчиками, и качались несколько секунд, что-то высматривая и ожидая в пропитанной солнцем морской воде. Мир жил здесь своей размеренной и праздной жизнью, и хотелось, чтобы так было всегда.

Пронзительные крики чаек вытесняли и прибрежную тишину, прятавшуюся за бездонным шелестом волн. Пестрая беспредельность голосов звучала как из оркестровой ямы, непонятно было, откуда рождалась эта музыка: она окутывала весь берег мягким шифоновым шарфом.

Полоска неба над морем быстро становилась изумрудной, краешек облака окрашивался в розоватый цвет, похожий на цветы магнолии. В море как будто вылили краску, которая всеми оттенками, от чернильно-синего до лимонного и оранжевого, играла на волнах, подернутых легкой рябью. Ей казалось, что все море — это огромная рыбина, играющая чешуей. Подальше от берега море было синее, будто глаза васильков и словно стеклянное; ближе к берегу оно светлело, словно цикорий расцветал на поляне.

Где-то вдали гудел уставший за день прогулочный трамвайчик, перевозящий туристов, к пирсу важно подплывал набегавшийся за день экскурсионный катер, лениво, но послушно разрезающий тугую воду. Пристал к пирсу, мерно покачиваясь в медовой мути, уткнулся в него, хлюпая носом, разворачиваясь боком и утюжа мягкий песчаный настил, что лежал у пристани, скребя по нему днищем.

Солнце опускалось к горизонту багровым воздушным шаром. Розовеющее небо вливалось в бескрайнее морское марево. Масляно-желтое пышное облако недовольно застыло над горизонтом, терялось в вечерней дымке, опутывающей горы, виднеющиеся вдали на сером мысе, уходящем в море, цеплялось за вершины скал, повисая на них.

Она оставила сына на реабилитационные процедуры и пошла одна в Херсонес бросить камушек в колокол, как когда-то в юности… Воспоминания догоняли ее, она остановилась и повернула к ним заплаканное лицо, освещенное лучами заходящего солнца. Вот и встретились… Пусть поздно, но встретились. Как не было никаких розовых надежд на прекрасное далеко… Солнце было еще высоко, и она решила, что прогуляет одна без сына до самого ужина, чтобы снова пережить то мгновение, когда солнце падает в море, оставаясь в небе…

39

На следующий день они встали пораньше и после завтрака пошли снова на море. Солнце было уже высоко, уже рассеялась утренняя дымка. Пляж нежился в ласковых солнечных лучах, еще не обжигающих, нежных, точно ладони любимых… Море было зеленоватое, аквамариновое, тихое, прозрачное, все камушки и ракушки просвечивали ковриком для массажа стоп. Она оставила сына под навесом с такой же несчастной, как она, мамочкой, что привезла своего мальчика с ДЦП на реабилитацию, и пошла поплавать… Сын был на удивление спокоен и смотрел почти немигающим взглядом на ребристую поверхность воды, играющую солнечными зайчиками.

Плыла легко. Тугие волны обнимали, нежили и ласкали. И ей было впервые за несколько месяцев спокойно… Музыка снова звучала внутри нее, и она думала о том, что хоть и не сможет уже стоять на сцене и собирать большие залы, как мечталось в юности, но учить детей — ей вполне по силам, а значит, ее жизнь протекает не зря… Может, кому-то из ее учеников посчастливится больше? Думать о будущем сына не хотелось, но живут же люди и с этой бедой, и она живет, жизнь одна, и надо радоваться любому светлому мгновению, что выпадает, как сегодня. Радоваться вот этому бездонному голубому небу, чистому плеску воды, шелковому ветерку… Сердце впервые за несколько месяцев пело. Черные птицы улетели — и на ветке поселились другие: заливались майские соловьи, слагал сонаты певчий дрозд, щебетала канарейка… Пели о том, что жизнь прекрасна, неповторима, удивительна, и надо беречь крылья, ведь только они дают то ощущение полета, когда хочется петь. Какая война? Здесь так же прекрасно, как в юности. И ради этого стоит жить. Никому из нормальных людей война не нужна. Все хотят, чтобы всегда было солнце, которое не закрывают никакие черные птицы, рождающие ощущение беды, временности на этой земле, бессмысленности и пустоты. И никто из матерей не хочет иметь взрослых детей на коляске…

Вышла из моря как на крыльях: играть, петь и играть… Она сегодня будет музицировать после ужина для детей и их родителей, возвращая им силы и веру в то, что все будут еще счастливы…

Но не успела дойти даже до полотенец. Раздался оглушительный грохот, будто что-то рядом взорвалось, огненная вспышка обожгла глаза, потом все потонуло в оглушительном, визгливом крике, который был страшен и сбивал с ног; все куда-то побежали, спотыкаясь и толкая друг друга. Песок летел в глаза, казалось, что поднялась песчаная буря в пустыне: на секунду она впала в ступор и потеряла ориентир, куда же ей бежать…

Заметила гигантские столбы воды, что поднимались из моря. И по воде будто очередью. Та-та-та… И фонтанчики воды, переливающиеся в солнечных лучах.

Увидела своего мальчика на каталке с перекошенным лицом, который неловко пытался прокрутить скрюченной рукой забуксовавшее в песке колесо, оно никак не могла сделать оборот.

Вокруг уже тащили раненых на пляжных подстилках, на лежаках. Раны зажимали и перетягивали полотенцами, парео, поливали водой из бутылок. Знакомая мамочка толкала коляску своего сына уже далеко впереди.

Рванулась к Алеше — и вдруг, как птица налетела грудью на стекло. Почувствовала острую боль в груди и плече, по ее руке побежало что-то теплое и соленое, похожее на морскую воду, только теплее, мешаясь с песком. Черное облако дыма быстро заволакивало ее сознание, не давая дышать, она закашлялась, глотая ртом раскаленный воздух, точно рыба, брошенная на солнцепек; в ушах стоял крик, который перекрыл колокольный звон, звучащий протяжно и печально, рождая неизбывную тоску о несбывшемся. Падая, подумала о том, что только бы остаться в живых и не стать инвалидом. Иначе как будет жить Алеша без нее? И увидела сквозь черный дым, как вынырнувшие из него черные птицы превращаются в двух белых аистов, летящих от огненного красного солнца прочь, к блестящей серебристым профнастилом крыше, перед которой уходила в небо опора линии высоковольтных передач, несущая их растрепанное двухэтажное гнездо.

Журнальный вариант.

Галина Таланова (Галина Борисовна Бочкова) родилась в городе Горьком. Биофизик, кандидат технических наук. Поэт, прозаик. Публиковалась в журналах «Нева», «Роман-журнал XXI век», «Москва», «Наш современник», «Новая Немига литературная», «Аргамак», «Волга. XXI век», «Подъём» и др. Автор 9 книг стихотворений и 7 книг прозы. Лауреат премии «Болдинская осень», премии им. А.М. Горького, обладатель золотого диплома Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь». Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

The post Ветер с моря first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

 Память, память…

Клинок твой блестящ и остер!

Из глубокой норы, из дремучих расселин,

Выползает тарантул на яркий костер

И свечою встает, изумлен и растерян.

Черным ядом сочится, пузат и пушист.

Утка пьет в камышах, бьется влага о сваи,

Опадает с березы и кружится лист,

Собирая пернатых в тревожные стаи.

Ничего не ищу. Все, что надо, нашел!

Мирозданье стоит. Волос долог, но тонок.

И обрушится меч…

Жеребенок смешон.

Бьет копытцем по воздуху. Бей, жеребенок!

И губой своей сахарной пей из реки,

Глаз жемчужный кося на узорное стремя,

Потому что уже твой хомут мужики

Обшивают ремнями и слушают время.

Время ходит с бубен. Без мухлевок игра!

Мирозданье стоит. Длится поле без края.

Но сова прокричит, и промолвит «пора»

Твой табунщик, аркан в сто колец набирая.

То не коршун падет, то веревка змеей

Обовьется, и сердце застонет-заплачет…

Мирозданье стоит. Жеребенок другой

Пьет из той же реки, бьет копытцем и скачет.

* * *

 А рассвет не то, что розовый —

Петушиный, озорной!

Я иду страной березовой,

Родниковой стороной.

Птицы свищут, звоном радуют,

И поют, поют, поют.

Жемчуга под ноги падают,

Лютой стужей обдают.

Стынь такая, что не можется.

Дрожь по телу — что крупа.

И душа болит-тревожится:

Не исчезла бы тропа.

Паутин косые кружевца

Все светлее и светлей,

А над полем низко кружится

Пара местных журавлей.

На крылах больших качаются,

Мол, не бойся, человек:

Если тропка начинается,

То не кончится вовек.

* * *

 Цепь водою сочится на ворот колодца,

Лошадь прядает ухом и с придыхом пьет,

И подсолнух — шпана в бескозырке из солнца —

Умываясь росою, по грядке идет.

Пацаны из ночного летят на каурых,

Далеко за рекою визжат оселком,

И корова на травах лежит, как на шкурах,

Лижет ноздри шершавым рябым языком.

Дужкой звякнет ведро, птица-селезень шавкнет…

Тихо стукнет калитка…

Петля проскрипит…

Глянет пес на зарю, позевнет и не гавкнет,

Понимает: деревня проснулась, но… спит.

Петушок-вестовой в третий раз встрепенется,

Горн сверкающий в небо упрет, и тогда

Молоко звонкой струйкой ударит о донце,

Дым взойдет над трубой — и появится солнце,

И в пруду позолотой иконной вода

Заблестит;

Со столба грянет радио песней,

Станет шумно и тесно — коровы идут!..

Вроде пожил, а жить с каждым днем интересней,

И не где-нибудь в дальних краях, а вот тут.

ПОЛДЕНЬ

Сенокосные задачи!

То сгребаю, то кошу…

Копен с двадцать набатрачив,

Я одну разворошу —

Завалюсь в духмяный клевер,

Подарю простор мечтам…

Стая птиц летит на север —

Что они забыли там?

Обтекая сизый облак,

Рассыпаются, роят,

И бок о бок, и бок о бок

Небо надвое кроят.

Небо слева, небо справа,

Пересвист небесных птах.

Космос, тайна, переправа…

Кони в рыжих паутах!

Солнце катит, травы гнутся,

Воздух зыбок: дым не дым…

Клевер!

Сладко задохнуться

Этим духом неземным!

Тишина…

Созреет колос…

Станет старицей река…

Чуток сон, приятен голос

Чей-то вдруг издалека.

* * *

 …И лампа мерцала, и тени плясали,

И ветер трепал на заборе мочало,

И жарилось что-то на кухне на сале,

И сало шипело и вкусно шкварчало…

Я здесь проживаю. Мне нравится это.

Ращу помидоры, творю постирушки,

Читаю Рубцова, Булгакова, Фета,

Стреляю по тучам из старенькой пушки.

Я пушку отрыл у себя в огороде.

Приличная штука… Промаслено дуло…

Я в ствол заглянул, и почудилось вроде,

Как будто из дула войною подуло.

Я пушку пристроил в кустах у ограды

И если стреляю, то с мыслью одною:

Чтоб слышали люди, как рвутся снаряды,

И не забывали, как пахнет войною…

Живу, не тужу. Ни о чем не мечтаю.

Приварок все жиже, все чаще теряю,

Когда ж (по ночам!) в поднебесье стреляю,

Так это я с вечностью время сверяю.

* * *

 Мне повезло: я рос в чудесном

Краю, и не тому виной,

Что там пуды — в три пуда весом,

А версты — в три версты длиной.

Там все не так, там все иное!

Красоты! Краше нету мест.

Там притяжение земное

Особое!

И вот вам — крест!

Там что ни чудо — чудо-юдо,

Там небо — синего синей,

И я горжусь, что я оттуда,

Из тех краев, от тех кровей.

Там тучи ходят грозовые,

Там хлеб растят, куют булат,

Там шашель, кольца вековые

Грызя, становится крылат!

Там все угодья, все поместья

Ухожены. Там труд — не грех.

Там звезды светятся (из жести)

На всех домах.

Почти на всех.

* * *

 Спас медовый…

Износились крылья.

Выходи, сосед, меды качать!

Улей вскрыт. Какое изобилье!

Вот над чем склониться и молчать.

Долгий труд под восковой печатью.

Не вскрывать!..

Янтарная пчела

Траченным крылом ведет по платью,

Но взлететь не может. Тяжела.

…Бродит август, пахнет огурцами,

Создает из праха миражи,

Дышит медом,

Счастье бубенцами

Ворожит-колдует…

Ворожи.

* * *

 Столица и в Австралии — столица,

А вот деревня — только на Руси…

Дома светлы. Приветливые лица.

Туман — как шаль, хоть на плече неси!

В три улицы дома, за речкой пойма,

Гогочет птица, уркает пила,

Скрипит журавль;

Все мирно и спокойно,

И только разогретая пчела

Спешит на волю капелькою света;

Никто не знает, знает лишь она,

Что не бывает постоянно — лето,

Что если на канавах белена

Стручки набрала — значит, дело к Спасу…

И впрямь: крестьяне яблони трясут,

И женщины для яблочного квасу

Антоновки в передниках несут.

* * *

 По возрасту ли, глупости,

Ценя иные радости,

Уйдя из дома юности —

Пришел к лачуге старости.

Вернуться б. Не воротишься.

Бесславьем лишь ославишься.

Чем, времечко, окотишься,

Когда за край закатишься?

Кружится время, кружится

Снежинкой-пелеринкою.

Развесистое кружевце —

Не клюква, но с кислинкою.

Саднит и вяжет челюсти,

На мысль наводит грустную.

Кручу вожжами вечности,

Хлещу, а бег не чувствую.

Копытится, колдобится

Дорожка… ямы, надолбы…

Лошадка не торопится.

По мне — так и не надо бы.

СЕРЕГА

У Сереги над крышей до неба труба.

Мы с Серегой соседи. Наверно, судьба…

Я к Сереге приду, на крыльце постою,

Ничего не скажу, ни о чем не спою,

Хоть гитара при мне на ремне за плечом.

Есть минуты, когда

Есть подумать о чем.

Как Серега играл!..

Он пришел без руки.

Вспоминал: было все — и в упор… и в штыки…

А про снайпера взводный потом рассказал

Как Серегу тот метров с трехсот заказал

Разрывной… Только кто-то Серегу хранил…

Ночь запомнилась: дождь, ни надежды, ни сил,

И безмолвье не русское над головой,

И негромкое русское: эй… ты живой?..

Медсанбат… Все срослось, но рука… Я молчу,

Я про эту беду говорить не хочу.

Нету злей и больней, чем, культю обнажив…

Что былое? Вернулся. Здесь главное — жив!

Он, округе поведав, какой он такой,

Дом листвяжный поставил. С одной-то рукой!

Пацана забабахал. Пацан — ого-го!

И смышлен, и напорист — понятно, в кого.

И хозяйка что надо. Не жмудь, и не чудь,

А простецкая, наша, с хитринкою чуть;

По хозяйству степенна: кружит-ворожит,

Мимо клена пройдет — клен и тот задрожит.

А еще мы с Серегой не зря земляки,

Вот играть научились вдвоем в три руки.

Он аккордами правит — я струны шиплю,

Он хмельное не любит — и я не люблю.

Мы поем, нам от песен светло на душе.

Нецензурно порою,

Но правильно же.

* * *

 От родного порога, не зная путей,

Без указов-наказов и прочих затей,

Словно в омут с крутого обрыва, с сумой

Я шагнул в неизвестность, укрытую тьмой.

Тьма стояла стеной, ни свечей, ни зеркал,

Я входил в эту тьму и в потемках искал,

И слова, что ко мне из потемок являлись,

Прожигали мне грудь и в крови растворялись.

Не на год поселялись — на жизнь, на века…

Я об этом не знал и не думал пока,

Но откуда б ни дуло — тащило ненастье,

И не счастья ко мне приходили — несчастья.

А когда этих бед набралось по борта,

Вспыхнул свет за бортом — и ушла темнота,

И слова вместе с кровью, как толпы скитальцев,

Просочились по венам к подушечкам пальцев.

Как все мудро в природе! Мудро и хитро!

И слова через пальцы легли под перо,

И открылся простор с черной бездной беззвездной,

И себя я увидел стоящим над бездной.

И куда я спешил, для чего я бегу?

(Тут бы — в слезы, да выжать слезу не могу.)

Для чего? — если все и печально, и тленно,

Если бездной кончается все непременно.

Так зачем я топтал эту мрачную тьму,

Жил не зная зачем, и страдал почему?

И никто (почему?) эту тайну не в силах

На крестах написать, начертать на могилах.

* * *

 Зерно прогоркло, стол отравлен,

Раздерган лавровый венец.

Кто загнан в трюм, кто обесславлен,

А то и хуже — обезглавлен.

Смотри и отмечай, певец!

Нет ничего, что крепче веры,

Без разницы, каким богам.

Пройдут столетья, сгинут эры,

Эпохи упадут к ногам,

Но ты о том не знай, не думай,

Не все, что кануло, мудро,

Ты лишь упорней и угрюмей

Свое оттачивай перо.

И в зной, бродя средь молочая,

Пастушьих сумок и осок,

Вдруг обнаружь, что иван-чая

Цветок и ярок, и высок.

И медоносит.

Вот что ценно!

И знает он: всему свой срок:

Катон исчезнет, Авиценна,

А он останется, цветок.

НОЧЛЕГ В СТЕПИ

Сонное марево. Сырость распадка.

Стихли за дальним бугром голоса.

Сладко и весело. Зябко и сладко.

Перепел бьет. Опадает роса.

Господи! Жить — это горечь какая!

Думать, печалиться, верить и знать:

Нету тревожней, чем доля людская:

Чувствовать, видеть и все понимать.

Тайну за тайной читать и угрюметь,

Давних столетий пласты шевеля.

Лучше, чем быть, ничего не придумать,

Радости большей не знает земля.

Ночь…

Под кошмой все теплее, все жарче.

Как отфильтрую свое от всего?..

Веки немеют. Созвездия ярче.

Господи, знать бы, живу для чего.

Виктор Васильевич Брюховецкий родился в 1945 году в городе Алейске Алтайского края. Окончил Ленинградский институт авиаприборостроения. Служил в Советской Армии, работал в Российском центре «Прикладная химия». Автор 18 книг поэзии и прозы. Лауреат Международной Пушкинской премии (Нью-Йорк), премий журналов «Нева», «Москва», «Наш современник», всероссийской литературной премии им. А. Прокофьева, им. Р. Рождественского, им. св. Александра Невского. Член Союза писателей России. Живет в поселке Кузьмолово Ленинградской области.

The post Длится поле без края first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

В течение почти двадцати пяти веков именно театр в европейских странах выполнял цивилизационную роль, давая неграмотной массе народа представление о добродетелях и пороках, соединяя человека единичного с обществом, давая ему понятия о явлениях общественных, призывая рядового человека к деятельному участию в них. О том, что «воздействие театра глубже и устойчивее морали и законов» (Ф. Шиллер), прекрасно понимали монархи всех времен и народов и нередко единолично определяли его направление.

В античных Афинах архонт (верховный правитель) назначал хорега1 из числа наиболее известных и уважаемых лиц республики для отбора пьес и организации весенних и осенних Дионисий. Недаром в золотой век правления Перикла (V в. до н.э.) великий драматург Софокл был личным другом великого афинского стратега. Именно в то время были сформулированы важнейшие гуманистические категории — Истина, Добро, Красота. Тогда же возникла и эстетика — наука о Прекрасном. В античных Афинах героями трагедий были боги, цари, полководцы, герои, известные всему народу. На представлениях обязаны были быть все свободные граждане Афин (вспомним, что это была рабовладельческая республика). Малоимущим гражданам Республики для этого выдавали деньги из казны.

В испанском, английском и французском Средневековье за королями было последнее слово — быть или не быть пьесе на сцене. Самая знаменитая лондонская труппа в конце XVI века, одним из пайщиков которой был Шекспир, не случайно называлась «Слуги лорда камергера», а после смерти Елизаветы I, уже при короле Якове I, в 1603 году получила статус «королевской». Людовик XIV во второй половине XVII века во Франции фактически был цензором Мольера, нередко его первым слушателем и зрителем и даже временами защищал драматурга от нападок наиболее агрессивных церковников.

А Россия, XIX век, Пушкин! 8 сентября 1826 года император Николай I принял Пушкина в Москве и объявил себя личным цензором Поэта. Пытался править его историческую трагедию «Борис Годунов», созданную в 1825 году в Михайловском. До 1866-го она была запрещена для представления на сцене. Впервые, с цензурными изъятиями и сокращениями, поставлена лишь 17 сентября 1870 года на сцене Мариинского театра артистами Александринского театра. Это уже во времена императора Александра II.

История театра в России весьма интересна и даже отчасти парадоксальна. В России театр появился с — в начале XVIII века вместе с Петром Великим. В Европе к этому времени уже были в расцвете не только драматические, но и музыкальные оперно-балетные представления. Что из этого следует? А то, что Россия сразу узнала лучшие образцы театрального искусства. Это касается и драматургии и методов ее сценического воплощения. Правители послепетровской эпохи Анна Иоанновна и Елизавета Петровна активно приглашали в Петербург французские, итальянские и немецкие труппы. Итальянские архитекторы строили театральные здания в Петербурге и Москве по лекалам западноевропейских.

А в конце 1740-х появился и первый русский драматург Александр Петрович Сумароков (1717–1777), окончивший к тому времени в столице Императорский шляхетский кадетский корпус — высшее военное учебное заведение того времени, готовившее из дворянских детей будущих российских военачальников. А.П. Сумароков был оставлен при корпусе для обучения новобранцев «пиитике», «театральным акциям», танцам, пластике и т.д. Кадеты играли спектакли даже во дворце императрицы Елизаветы Петровны. Так, по иронии судьбы, военное учебное заведение, равнозначное сегодня Академии Генерального штаба, стало альма-матер российского театра. В середине 1750-х в нем обучались первые актеры русского театра Федор Волков и Иван Дмитревский. Акцентирую внимание на этих фактах, потому что в Шляхетском кадетском корпусе обучались и с большой вероятностью участвовали в его спектаклях будущие генерал-губернаторы, наместники российских провинций Михаил Кречетников и Василий Чертков, о которых речь впереди.

Основы для появления именно русского театра заложила дочь Петра Великого Елизавета Петровна. 30 августа 1756 года появился Указ правительствующему Сенату: «Повелели Мы ныне учредить Русский для представления трагедий и комедий театр. А для онаго повелено набрать актеров из обучающихся певчих и ярославцев в Кадетском корпусе. Дирекция Русского театра поручается от нас бригадиру Александру Сумарокову». С этой даты и ведется отсчет русского профессионального театра. Театральное здание находилось на Васильевском острове. Театр был общедоступным и давал платные представления для всех слоев городской публики. На его содержание отпускались деньги из государственной казны. Труппа состояла из 12 человек. Федору Волкову было дано официальное звание «Русского театра Первый актер».

Мощный импульс развитию всех сфер культуры и просвещения в России был дан в годы правления Екатерины Великой (1762–1796). «Век Екатерины имеет определенную физиономию не только в государственной истории России, но и в истории русской литературы и культуры в целом», — замечает известный историк академик С.Ф. Платонов. Особую роль в воспитании народа она отводила театру, сформулировав в первый же год правления: «Театр — школа народная. Я главный учитель в этой школе, и за нравы народа — мой первый ответ Богу».

Екатерина II личным примером прививала любовь к чтению и театру, писала сказки, пьесы на исторические темы, а также драмы и комедии. Перевела на русский комедию Шекспира «Виндзорские проказницы». И поощряла грамотных вельмож в этом направлении. Большой любовью постановщиков пользовались комедии, написанные самой Екатериной II, — «О, время!» и «Именины г-жи Ворчалкиной». В них она сатирическим пером обличала царившие, даже в дворянской среде, грубые нравы. Всего ею написано 13 комедий. Они походили по стилю на легкие французские пьесы с непритязательным сюжетом и незамысловатой интригой.

Восемнадцатый век был веком, в котором очень многое возникало впервые, особенно в сфере культуры. В России даже в большей степени, чем в Европе, это было время именно Просвещения. Если в Европе Просвещение означало, в первую очередь, освобождение от пут католической церкви, которая в течение тысячелетия узурпировала и государственные функции, то в России это явление в большей степени соответствовало своему названию. А именно: просвещать малограмотный народ, приобщать его к культуре, знаниям, грамотности. Предполагалось, что просвещением можно исправлять нравы. По мысли драматурга А.П. Сумарокова, «трагедия есть школа добродетели». Екатерина с первых лет правления принялась активно насаждать культуру по европейским образцам. Чтобы сделать представления доступными народу, императрица приказывает к 1765 году в Москве и Петербурге «на пространной площади» выстроить открытые «для всенародного увеселения» театры. Играли пьесы Мольера («Скупой» и «Лекарь поневоле»), Детуша («Привидение с барабаном»), Леграна («Новоприезжие»), а также русских авторов. Представления были публичные и бесплатные. Театры имели значительный сценический гардероб и реквизит. Все это за государственный счет. При этом поощрялось сочинение пьес на русские темы. Историк театра барон Н. Дризен, имея в виду вторую половину XVIII века, подчеркивает: «В царствование Екатерины волна театральных увлечений достигает провинции: везде играют — значит везде читают, учатся. В культурном отношении Россия окончательно входит в число великих европейских держав».

К концу 1770-х в России уже существовали театры — придворные, государственные публичные, школьные и университетские, дворянские любительские, театры «охотников», а также труппы иностранных актеров (итальянские, французские, немецкие, польские), получили распространение крепостные театры. Мемуарист М. Пыляев в записках «Полубарские затеи», опубликованных в «Историческом Вестнике» за 1886 год, вспоминая Екатерининскую эпоху, утверждает: «Не было ни одного богатого помещичьего дома, где бы не гремели оркестры, не пели хоры и где бы не возвышались театральные подмостки, на которых приносили посильные жертвы богам искусства доморощенные артисты». Поскольку в постановках участвовали представители так называемого «благородного сословия», к началу 1780-х для таких любительских трупп утвердилось название «благородный театр». К концу 1780-х в распоряжении общества был уже большой репертуар пьес, как переводных, так и отечественных. «Драмматический словарь» (название подлинника), изданный в 1787 году в Москве, содержал аннотированный перечень 339 пьес (145 русских оригинальных и 194 переводных).

Исторически сложилось в течение ХХ века: считать начальной датой городского театра первое театральное представление — независимо от того, кто были артисты и кто были зрители, в приспособленном помещении, в доме наместника или в специально построенном здании это происходило, а также независимо от того, платными или бесплатными были эти представления. И это правильно, потому что в 1770–1790-е годы в провинциальном городе населением чуть более 10 тысяч человек (именно таким был и Воронеж в конце 1780-х), где главными развлечениями большинства неграмотных или малограмотных горожан были катания с гор и кулачные бои зимой, ярмарки в весеннюю и осеннюю пору, а для «благородных» катание на лошадях и редкие балы в богатых домах, само появление театральных представлений было уже явлением качественно новым с точки зрения общегородской культуры и не могло не быть обсуждаемо населением.

7 ноября 1775 года Екатерина II издала указ, названный «Учреждения для управления губерний». Несколько областей объединялись в наместничества, во главе которых были поставлены генерал-губернаторы, или наместники, напрямую подчинявшиеся императрице. Назначая наместников (генерал-губернаторов), она давала наказ открывать в городах и уездах гимназии и училища, строить больницы, а также «благопристойные для публики забавы, держася токмо государственных узаконений и предписаний в Уставе полицейском», то есть организовывать театральные действа. Большинство генерал-губернаторов 1770–1780-х годов окончили в конце 1740-х Шляхетский кадетский корпус в Петербурге. Помня торжественную, богато театрализованную коронацию императрицы в марте 1762 года в Москве, наместники вступление в должность на вверенных им территориях обставляли пышными театральными представлениями, зрителями которых становились, прежде всего, состоятельные горожане.

В современной России есть одна примечательная театральная традиция. С 2002 года в Калуге проводится Всероссийский фестиваль «Старейшие театры России». Почему именно Калуга удостоилась такой чести? Обратимся к истории. «День рождения Калужского театра — 19 января 1777 года. Театр был учрежден одновременно с учреждением наместничества, в которое входили калужские, тульские и рязанские земли. Организовал этот очаг культуры только что вступивший в должность калужский наместник генерал-поручик М.Н. Кречетников. Специально для первого спектакля поэтом В.И. Майковым была написана пьеса «Пролог на открытие Калужского наместничества». Под театр был оборудован амбар купца первой гильдии Тимофея Шемякина. Организатором и руководителем театра стал известный драматург и композитор Н.С. Титов, осуществивший по просьбе М.Н. Кречетникова перестройку здания, набор актеров, заказ пьесы и т.д.». Такую информацию можно прочитать на сайте Калужского театра драмы.

В пятерку старейших в России входит и Тамбовский драмтеатр. «28 июня 1786 года в день восшествия на престол Императрицы Екатерины II в доме великого российского пиита и начальника Тамбовского наместничества Гавриила Романовича Державина по поводу сего события состоялось празднество с представлением аллегорического характера «Торжество восшествия на престол Императрицы Екатерины II» с музыкой итальянского композитора Паизиелло, где артистами предстали семьи Свечиных, Беклемишевых, Хвощинских, Мелиных. Текст представления и постановку оного осуществил сам Державин. Спектакль был первым в истории нашего города. От него ведется отсчет возраста Тамбовского театра. В декабре 1788 года Державин в результате чиновничьих интриг был отстранен от должности и покинул Тамбов. С его отъездом театр в Тамбове до 1815 года фактически перестал существовать».

А теперь обратимся к Воронежу. В 1782 году генерал-губернатором Воронежского и Харьковского наместничеств назначается генерал-поручик Василий Алексеевич Чертков (1726–1793). Фактор личности во все времена имеет решающее значение. И в значительной степени определяет эпоху. Поэтому весьма показательно, людям какого масштаба Екатерина Великая поручала преобразование России.

Приведем кратко биографию В.А. Черткова до его назначения в Воронеж. В 1748 году окончил Шляхетский кадетский корпус в Петербурге. Был оставлен там же в качестве преподавателя математики. В начале 1760-х он контролирует издание типографией шляхетского корпуса сочинений и переводов с французского и немецкого языков. Такие, весьма разнородные и ответственные, гражданские должности свидетельствуют о незаурядных способностях человека. В 1770-е В.А. Чертков среди выдающихся полководцев России, сподвижник Г.А. Потемкина в освоении Малороссии. В 1771 году произведен в генерал-майоры и назначен главным командиром Днепровской укрепленной линии, в 1775-м — Азовским губернатором. Им основаны Екатеринослав (Днепропетровск, Днепр) и Мариуполь. Собственноручно составлял планы городов! В 1777-м он уже генерал-поручик.

Самый интересный для нас факт: успешная военная карьера, нахождение практически на передовой военных действий сочетались в жизни талантливого военачальника с литературно-театральной деятельностью. В 1765 году он был обер-комендантом крепости св. Елисаветы Новороссийской губернии. В том году он перевел комедию Ж.-Б. Руссо «Кафейной дом» (орфография подлинника), адаптировав ее к русским нравам. Там же она была напечатана. А в 1770-м он поставил ее в Елисаветграде.

В 1782 году генерал-поручик Василий Чертков назначается генерал-губернатором Воронежского и Харьковского наместничеств. В Воронежском наместничестве он провел антиалкогольную кампанию (в 1782 году выпустил указ об уничтожении винокуренных заводов в городах), создал дворянское депутатское собрание, открыл Народное училище и городскую больницу (1785), ввел уличное освещение (1786), утвердил план регулярной планировки города, организовал работу Воронежской городской думы. Способствовал постройке дома казенной палаты и архиерейского подворья по проекту Дж. Кваренги, укреплению Чернавской дамбы (1786), учредил в Воронеже три дополнительные купеческие ярмарки (1786). Кроме вышеперечисленного, для нас имеет значение, что он переводил и писал пьесы и сам ставил их, даже в военной крепости. По крайней мере, Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (т.76) представляет его, прежде всего, в качестве писателя. Кроме «Кафейного дома», о котором упомянуто выше, в 1787 году он написал «Обряд при Высочайшем шествии Императрицы Екатерины через Харьковское наместничество», изданный в сборнике П.И. Бартенева «Осьмнадцатый век». «Высочайшее шествие» организовал в том году Светлейший Князь Г.А. Потемкин с целью показать Императрице присоединенные к России им и его сподвижниками земли — Новороссию, Крым, Кубань.

Сохранилось несколько источников, в которых указаны дата и роль В.А. Черткова в появлении театра в Воронеже. Вполне заслуживает доверия информация о театре известного российского ученого, одного из патриархов православной церкви в начале XIX века Евфимия Болховитинова.

В конце 1790-х он был префектом Воронежской Духовной семинарии. В 1800 году в типографии губернского правления, как подведение итогов его деятельности в нашем крае, была напечатана книга «Историческое, географическое и економическое описание Воронежской губернии» (орфография подлинника). В ней, в частности, есть такое свидетельство: «В числе «градских публичных зданий» отмечается Наместнический дом 2-этажный, строенный в 1785 году. В нем доныне находился театр. Но сего 1799 года указом Правительствующего Сената велено оный дом продать с публичного торгу». И далее, уже в другом месте, на странице 80:

«7) Театр. Он заведен сперва в 1787 и возобновлен в 1792 году из общества благородных. Но ныне играют на нем кроме того и публичные актеры».

Фраза «ныне играют на нем и публичные актеры» имеет в виду 1799 год. В начале 1800-го Евфимий Болховитинов покинул Воронеж и уехал в Петербург. Едва ли автор мог ошибиться в датировке начала представлений, потому что он был страстным любителем театра, пристрастившись к нему еще в молодые годы во время учебы в Москве.

Еще одно дошедшее до нас свидетельство о дате появления театра. Это «Воспоминания старожила о Воронежском театре». Они начали публиковаться в № 48 в «Воронежских губернских ведомостях на 1849 г.» и продолжались в номерах 1850 года: «Существование Воронежского театра началось с 1787 года; устройством своим он обязан бывшему Воронежскому Наместнику Василию Алексеевичу Черткову. По древности своего учреждения и по успехам, с которыми исполнялись на нем самые трудные пьесы, театр наш может стать наряду с первоклассными провинциальными театрами. В театре все было устроено, как следует: сцена, в два яруса ложи, партер и парадиз. Здесь давались спектакли детьми Наместника и особами высшего круга тогдашнего воронежского общества. Вход в театр был бесплатный: лучшая публика приглашаема была на каждое представление по билетам, а парадиз наполнялся чиновниками разных присутственных мест с целью познакомить недостаточный класс с понятиями о драматическом искусстве».

Так что вполне естественно, что театр при доме наместника появился не тотчас же, как в Калуге, а спустя пять лет после назначения наместника на должность. Там генерал-губернатор приспособил амбар купца, а здесь был выстроен именно ТЕАТР, как следует из воспоминаний «Старожила». Вполне естественно также для человека государственного мышления, что он начал свою деятельность на новом поприще с существенной реорганизации жизни города по новым, цивилизованным образцам, а именно: сделал уличное освещение, открыл народное училище и больницу, а потом уже и театр. К тому же строительство именно театра требовало времени. И еще одно обстоятельство, которое стоит пояснить: упоминание о том, что «вход в театр был бесплатный» и имел доступ к нему так называемый «недостаточный класс». Кто это такие? Это мелкие чиновники, такие, как Акакий Акакиевич Башмачкин Н.В. Гоголя или Макар Девушкин Ф.М. Достоевского. Есть свидетельства о том, что театр могли посещать даже семинаристы. Так что для города численностью менее 11 тысяч человек театр был фактически общедоступным.

Свидетельство «Старожила» о том, что в театре Черткова «с успехом исполнялись самые трудные пьесы», позволяет предположить, что могли иметь место представления не только драматические, но и оперные и балетные. У В.А. Черткова было 11 детей. У гражданского губернатора И.А. Потапова — шестеро. В сумме семнадцать! Некоторые дети были в возрасте за 20 лет и могли иметь и хороший голос, и склонность к актерству. В.А. Чертков мог пригласить для их совершенствования хороших учителей. Ведь в те времена обучение и воспитание дворянских детей было домашним. Надо иметь в виду также и то, что В.А. Чертков получил столичное воспитание, молодым бывал на балах во дворце Императрицы… Было в то время в порядке вещей, как уже ранее упоминалось, устраивать бальные вечера в богатых домах и в провинции. Губернаторские балы — обычное явление в те годы. А это значит, что были и музыканты, и был оркестр.

Итак из совокупности фактов, приведенных выше, следует, что если генерал-поручик Василий Чертков имел желание и нашел возможность поставить спектакль в военной крепости (едва ли актеров из Москвы выписывал!), находясь на театре военных действий, став Воронежским наместником, то есть хозяином целой губернии, он имел все возможности организовать театральные действа наилучшим по тем временам образом. К этому подвигал его и опыт других наместников: Н.М. Кречетникова в Калуге, Г.Р. Державина в соседнем Тамбове. Только, в отличие от них, его не устраивали ни приспособленный для театральных целей амбар (Калуга), ни большая зала в наместническом доме (Тамбов). Поэтому в Воронеже появился именно ТЕАТР! Есть вероятность, что в этом отношении Воронеж стал пионером в российской провинции.

Обратимся еще раз к свидетельству «Старожила»: «С упразднением Наместников дом и театр остались пусты. Дом, как не способный по ветхости для жилья, был продан со всеми надворными строениями, но театр остался неприкосновенным». Из текста однозначно следует, что театр был не «в доме», а «при доме». Об этом говорит и такое обстоятельство: наместничий дом был построен в 1785 году, а театр появился в 1787 году. Вероятно, это была пристройка к дому, то есть автономное самостоятельное строение, которое, возможно, соединялось с домом крытой галереей. Как мы увидим, оно вполне достойно функционировало по назначению и в XIX веке. По этой причине мы, воронежцы, можем гордиться тем, что стали практически первым театральным городом российской провинции во всех отношениях еще в XVIII веке! И этим мы обязаны только Василию Алексеевич Черткову!

Многие представители старинного русского дворянского рода Чертковых, ведущие родословную с середины XVI века, стали известны своей общественной и культурной деятельностью в России как в девятнадцатом, так и в двадцатом веке. Иван Дмитриевич Чертков был первым председателем Сбербанка России, основанного Николаем I в 1841 году. Николай Дмитриевич Чертков основал Воронежский кадетский корпус. Владимир Григорьевич Чертков — известный общественный деятель, личный секретарь Льва Толстого, глава толстовского движения. Правнук Василия Алексеевича генерал-майор Михаил Иванович Чертков с 1861-го по 1864-й был воронежским губернатором. В годы его правления пьесы А.Н. Островского на воронежской сцене пользовались особой популярностью воронеж­ской публики. Сегодня представители рода Чертковых проживают в Канаде и время от времени наведываются и в наши края.

Под стать наместнику (генерал-губернатору) В.А. Черткову был и граждан­ский губернатор И.А. Потапов (1722–1791). Генерал-поручик Иван Алексеевич Потапов был воронежским гражданским губернатором 16 лет — с 1775 по 1791-й, то есть и во время наместничества В.А. Черткова (1782–1793). В интеллектуальном отношении это был, как и наместник В.А. Чертков, передовой человек своего времени. Будучи гражданским губернатором, он отвечал в целом за обустройство города, был главой местных учреждений, попечителем учебных заведений и Приказа общественного призрения. Гражданский губернатор И.А. Потапов оставил заметный след в культуре нашего края. На Большой Дворянской для него был построен дом в три этажа, похожий на дворец в стиле барокко. Сегодня в этом дворце размещается художественный музей имени И.Н. Крамского. В 1777 году на месте своей барской усадьбы он основал в Землянском уезде село Семидубравное (Потаповка). В усадьбе находилась большая библиотека, которая накапливалась и сохранялась потомками. Книги из этого родового имения сегодня есть в Научной библиотеке ВГУ. В отделе редких книг имеется каталог с названием «владельческие библиотеки». В одном из них находится раздел «из библиотеки Потаповых». До нас дошло не более двадцати названий. Сохранились книги, изданные при жизни И.А. Потапова, в 1770-е — 1780-е годы: сочинения Ксенофонта, Мабли, Иосифа Флавия… И среди них конволют, в котором первое издание пьесы Дениса Фон-Визина (так в ту пору писалась эта немецкая фамилия) «Недоросль» (1783). В пьесе есть перечеркнутые карандашом абзацы, что наверняка говорит о ее постановке на сцене «благородного театра» в Воронеже в конце 1780-х. Анализ зачеркнутых страниц говорит о том, что были опущены для представления рассуждения о нравах дворян и их отношении к службе при дворе. Это явное свидетельство того, что самоцензура существовала во все времена. Просвещенные люди в Воронеже были и в то давнее екатерининское время!

Лицедейство — природное человеческое качество. И нет ничего удивительного, в том, что «благородные любители», из разряда дворянского сословия, разыгрывали театральные действа у себя в городских домах или в сельских имениях для себя и близкого круга приятелей. Тут кстати привести факт существования крепостного театра в имении графа Александра Романовича Воронцова в селе Алабухи Борисоглебского уезда Тамбовской губернии. Ныне это село Большие Алабухи в Грибановском районе Воронежской области.

Театр А.Р. Воронцова возник в 1792 году и существенно отличался от большинства крепостных театров того времени, прежде всего, более демократической постановкой всего дела. Граф построил школу для будущих музыкантов и актеров, в которой учились крепостные мальчики и девочки. В этой школе, кроме специальных предметов для обучения профессиям, преподавали и общеобразовательные. В репертуаре театра преобладали пьесы русских драматургов, в том числе запрещенные цензурой, — комедии И.А. Крылова «Проказники» и М.М. Веревкина «Точь-в-точь». Сатирические пьесы, высмеивающие «скотское злонравие дворян», играли крепостные актеры, что еще более усиливало социальный эффект таких представлений. Зрителями при этом были не только соседние дворяне-помещики, но и дворовые люди и местные крестьяне. Театр имел оркестр в 38 человек, хор из 12 женщин, 6 девочек и 6 мальчиков, 13 танцовщиц и около 20 драматических актеров и актрис. Такая вызывающая демократичность породила реакцию соседних помещиков, и в Петербург посыпались доносы и жалобы на «вольнодумство» владельца театра. В результате после этого граф вынужден был покинуть Алабухи и переехать вместе с театром в имение во Владимирской губернии. И еще интересный факт: по духовному завещанию А.Р. Воронцов приказал после его смерти отпустить крепостных актеров и актрис на волю, дать им деньги, пенсию, подарить его одежду. Яркий след в российской культуре оставило семейство Воронцовых. Родная сестра графа княгиня Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова была директором Петербургской Академии наук и президентом Российской академии (так тогда назывались эти должности), много сделала для российского просвещения.

К сожалению, и в Екатерининский век, да и в XIX веке тоже, единичными были такие личности, которые заботились о народном просвещении, о крестьянах. Поэтому так долго тянулось крепостное право в Российской империи. А после его отмены императором Александром II в 1861 году многие крестьяне по причине абсолютной неграмотности во всех отношениях, касающихся необходимого общения с государством, восприняли свободу как несчастье. Вспомним реплику старого Фирса в «Вишневом саде» А.П. Чехова. Когда вечером господа и окружение отдыхают в беседке, раздается напугавший всех зловещий звук, Фирс вспоминает: «И перед несчастьем то же было…» На вопрос Гаева: «Перед каким несчастьем?» отвечает: «Да перед волей». Пьеса написана в 1904 году. А действие в ней происходит в конце 1890-х — в начале 1900-х.

В 2018 году в Воронеже была издана книга «Из сумрака времен… Воронеж­ский Кольцовский театр. История его рождения. 1787–2018». Факты, изложенные в ней, позволили перенести дату начала воронежского театра с 1802 года — в год 1787-й, то есть из девятнадцатого века в век восемнадцатый. Тогда как в течение всего ХХ века официально датой рождения Воронежского театра был 1802 год. Начавшись в 1787 году, театральные представления, если и прерывались, то по уважительным причинам и на короткие сроки. Театральная энциклопедия 1961 года утверждает: «В 1793 после смерти Черткова театр закрылся». Дальнейший отсчет существования театра ведется с 1802 года. Практически исключена история целого десятилетия. Период с 1793 по 1796 остается «темным» для исследователей. Должность наместника до марта 1796 года оставалась вакантной. Гражданские губернаторы были людьми пришлыми и долго не задерживались (И.А. Потапов скончался в 1791 году). Распоряжаться театром, находящимся при наместническом доме, вероятно, было некому. Фактическим хозяином губернии с 1793 по 1797, как пишет историк А.Н. Акиньшин в книге «Воронежские губернаторы и вице-губернаторы», был вице-губернатор Александр Борисович Сонцов.

Личность весьма интересная. Происходил он из древнего дворянского рода, восходящего своими корнями к легендарному Рюрику. В Воронеж был назначен на должность губернского прокурора в 1782 году, когда во главе наместничества оказался В.А. Чертков. По всей видимости, он получил хорошее образование. Е. Болховитинов характеризует его с лучшей стороны — «любителем и ободрителем наук». У него было пятеро детей. И не исключено, что сам А.Б. Сонцов и дети его в годы правления В.А. Черткова входили в состав «благородной» труппы.

В марте 1796 года указом Императрицы Воронежским и Харьковским Наместником был назначен генерал-поручик Андрей Яковлевич Леванидов. Он был женат на дочери В.А. Черткова. Вот что сообщает нам о его деятельности на театральном поприще «Старожил». «Зная вкус и привязанность воронежской публики к театральным зрелищам, новый Наместник сам пожелал поддержать эту потребность в жителях и возобновил сценические представления. Стараниями его произведена внутренняя перестройка театра, улучшена сцена и составлен превосходный гардероб, стоивший по-тогдашнему более 10.000 р. асс.». Это весьма большие деньги для того времени! Непредвиденные события помешали наместнику развить театр дальше.

В августе 1796 года умирает жена наместника. В ноябре умирает Екатерина II. Пришедший ей на смену Павел I упраздняет наместничества. После смерти Екатерины II в России объявили девятимесячный траур, который приходился на большую часть 1797 года. Спектакли и всякие зрелища в этот период были запрещены. Но вот наступает 1798 год. А.Б. Сонцов уже год как губернатор. В мае 1798 года в Воронеже учреждается губернская типография. Одной из первых набранных в ней в том году книг была драма «Опыт дружбы», на титульном листе которой значится: «Представлена в Воронеже на благородном театре 1798 года». Книга эта сохранилась и в мае 2018 года была на выставке, посвященной театру, в Воронежском областном литературном музее имени И.С. Никитина. Итак, неопровержимый документ утверждает существование театра в 1798 году. К тому же в том году вице-губернатором был назначен князь Роман Иванович Ухтомский. Мемуаристы в своих воспоминаниях подчеркивают, что князь был руководителем всей труппы и вообще «знатоком в деле искусств». За подтверждением дальнейшего существования театра снова обратимся к труду Евфимия Болховитинова. В уже не раз цитируемой книге он пишет: «Театр… ныне играют на нем кроме того и публичные актеры». Речь идет уже о 1799 годе.

Далее «Старожил» повествует: «В 180* году, при губернаторе Пушкине, прибыл в Воронеж бывший прежде на московской сцене, превосходный комический актер Петров с женою и небольшою труппою странствующих актеров. Заезжие гости открыли, наконец, театральные представления, которых так давно желала публика и которые не могли иметь места по стечению различных обстоятельств». Известно, что губернатор Ф.А. Пушкин появился в Воронеже 17 ноября 1800 года. А уже 9 декабря того же года Е. Болховитинов пишет из Петербурга в Воронеж своему приятелю помещику В.И. Македонцу: «Видимо, новый ваш губернатор весельчак, что театром занимается. Ныне времена не для театров, а лишь бы в должности быть исправным».

Дело в том, что действительный статский советник Ф.А. Пушкин прибыл в Воронеж из Калуги, где он до этого был вице-губернатором. А Калуга, благодаря наместнику генералу Н.М. Кречетникову, к тому времени уже имела почти четвертьвековой опыт театральных представлений. Так что Ф.А. Пушкин был вполне театральный человек. Вероятно даже, что именно он отвечал в Калуге за благополучное существование театра. И, обнаружив в Воронеже пустующий театр, он, естественно, сделал тотчас же все возможное, чтобы возобновить в нем представления. Звездочка вместо обозначения года, по всей вероятности, означает следующее. За давностью лет «Старожил» запамятовал: то ли это появление имело место в декабре 1800 года (Болховитинов отвечает на письмо из Воронежа в декабре), то ли в январе 1801 года. То есть событие произошло на стыке двух годов. Поэтому автор сообщения, сомневаясь, не стал безответственно обозначать год. Наконец, почему «времена не для театров»? Потому что после смерти Екатерины II, с ноября 1796 по март 1801 года, было время Павла I, который ввел жесткую цензуру на все общественные институты, включая театр. В те годы некоторые владельцы вынуждены были закрыть театры и отпустить артистов на волю. Так появились «странствующие» актеры. Павел I ограничивал также губерниям статьи расходования финансов. Но, видимо, привыкшего к театральным представлениям в Калуге губернатора Ф.А. Пушкина строгости императора не остановили, и, вероятно, именно он и пригласил из Москвы труппу Петрова. А чтобы покрыть расходы на ее содержание, сделал театр «публичным», куда теперь мог прийти горожанин любого сословия, заплатив за вход. В первый вечер, как утверждает «Старожил», была представлена комическая опера А.О. Аблесимова «Мельник — колдун, обманщик и сват». «С этого времени, — повествует «Старожил», — продолжались представления в театре, но, по ограниченности числа актеров, давали только комедии, легонькие драмы и оперы».

Итак, наш театр, начавшись в 1787 году, продолжаясь с небольшими перерывами, вошел в ХIХ век. Чем более времени отделяет нас от события, тем ценнее любое свидетельство современника об этом. Одним из современников интересующей нас истории был Ф.Ф. Вигель. В оставленных им «Записках» сосредоточен огромный материал по истории русской культуры и быта первых трех десятилетий ХIХ века. Среди множества приводимых им фактов есть непосредственно касающиеся нашей темы.

Все писавшие о начале театра в Воронеже обязательно ссылаются на яркую фразу в «Записках» Ф.Ф. Вигеля: «Изо всех русских городов в одном только Воронеже была тогда вольная труппа, составившаяся из охотников и отпущенных на волю крепостных актеров». Автор проездом из Киева в Пензу посетил Воронеж и был в театре в самом начале февраля 1802-го.

В свидетельстве Ф.Ф. Вигеля нас интересует замечание о составе труппы — «из охотников и отпущенных на волю крепостных актеров». «Старожил» в своих воспоминаниях дает характеристику членам труппы московского «комического актера Петрова» из 10 человек. Среди них только четверо, включая Петрова с женою, были актеры. Остальные шестеро чистые «охотники»: три чиновника, некто из купеческого звания, девица, уволенная из воспитательного дома, жена чиновника. При таком количестве и составе едва ли можно было ожидать театральных чудес.

В июле 1802 года вице-губернатором в Воронеж назначается Лука Семенович Кологривов, который в свое время сменил в роли вице-губернатора Федора Пушкина в той же Калуге. И Федор Пушкин весьма благоразумно передает в его руки заботу о театре. Была организована дирекция театра во главе с вице-губернатором. «Старожил» в своих воспоминаниях поясняет: «Желая удовлетворить требованию образованной публики, дирекция выписала знаменитого в то время актера Бобровского, имевшего диплом на звание содержателя театра. Был произведен ремонт старого помещения театра (выделено мной. — Н.Т.) и приглашены в труппу талантливые актеры. Бобровскому помогал ставить спектакли местный драматург А.М. Элин, автор пьес, поставленных не только в Воронеже, но и в Москве. Усилиями энтузиастов — вице-губернатора Кологривова, актера Бобровского и драматурга Элина — воронежский публичный театр вскоре стал любимым местом досуга горожан всех сословий». Поражает воображение репертуар тех первых лет. Его приводит в своих воспоминаниях тот же «Старожил». Тридцать семь названий за один сезон! Среди них — трагедии Сумарокова, немецких и французских авторов, мещанские драмы, комические оперы, социальная сатира — «Мещанин во дворянстве» Мольера и «Школа злословия» Шеридана.

«Театр той поры, — пишет «Старожил», — много способствовал исправлению нравов, облагораживанию чувств и просвещению. Это было окно в другой мир». О каком периоде идет речь? Ф.А. Пушкин покинул Воронеж в 1805 году, Л.С. Кологривов в 1810-м. С 1805 по 1811 губернатором был уже известный нам по прошлому веку весьма просвещенный деятель А.Б. Сонцов. Так что публичный театр мог радовать воронежцев в период с 1801 по 1811 год. Понятно, что Отечественная война 1812 года повернула жизнь города в другое русло. Приходило в ветхость и построенное еще в 1787 году театральное помещение. А что же было с театральными представлениями?

На этот вопрос отчасти дает ответ статья «Воронежский театр» в журнале «Репертуар русского театра на 1840 год, том 2, книга VII, издаваемом И. Песоцким в типографии А.А. Плюшара в Санкт-Петербурге». Ее автор учитель Воронежской гимназии И. Дацков. В ней, в частности, он сообщает: «В начале нынешнего столетия воронежский театр стараниями одного просвещенного любителя получил лучшее и полнейшее устройство. Впрочем, театр до 20-х годов не имел определенного места, а представления давались в разные годы в различных частях города. Но с сего времени последовали еще большие улучшения воронежского театра. Для театра было избрано место — центр города. Дом нарочно выстроили для этой цели. Содержание труппы приняли на себя сначала Калиновский, а потом актер из труппы Калиновского — Соколов. Оба люди умные, управители прекрасные. Под их управлением театр находился в наилучшем состоянии — как по удачному выбору пьес, так и по самим талантам участников-актеров. Даже существовал балет, который мог угождать самому прихотливому вкусу». Что можно извлечь из этого текста? Первое, и самое главное, что представления в Воронеже не прекращались и после того, как пришел в ветхость театр В.А. Черткова.

Итак, до 1820-х годов «представления давались». А в начале 1820-х в центре города, на Большой Дворянской, ныне это проспект Революции, 55, было построено новое театральное здание. Не исключено, что значительную роль в появлении стационарного здания сыграл Петр Александрович Сонцов (1785–1850), сын уже упоминавшегося выше «ободрителя наук» губернатора А.Б. Сонцова. Он был женат на внучке наместника В.А. Черткова. В 1815–1816, 1817–1820 служил в должности вице-губернатора, а в 1820–1824 был гражданским губернатором Воронежа. Так что стационарное театральное здание в центре города появилось как раз в то время, когда сей достойный муж находился на этих ответственных должностях.

Понятно, что театр, как всякий живой и творческий организм, переживал периоды упадка и подъема. Он зависел, как и сегодня, от отношения к нему первых лиц губернии, от того, кто руководил, набирал труппу, какие антрепризы предлагали себя городу, какие ведущие актеры столичных театров здесь появлялись на летних гастролях и т.д. Но в заключение темы о том, что воронежский театр существовал непрерывно и в некоторые периоды был весьма успешен, есть интересное свидетельство, выделяющее воронежский театр среди прочих провинциальных театров России в конце 1820-х годов.

Проправительственная газета «Северная пчела», издаваемая в Санкт-Петербурге под редакцией Фаддея Булгарина, в номере 23 за 1829 год дает статистику российских театров. «В Империи Российской находятся ныне 23 Театра, а именно: 13 Русских, 5 Немецких,2 Французские, 2 Итальянские и 1 Польский» (сохранена орфография подлинника). А далее идет таблица с перечислением театральных городов и количества театров в них. Воронеж стоит сразу за Санкт-Петербургом и Москвой, а далее все прочие — Казань, Калуга, Киев… Кстати, ни Ярославля, ни Тамбова нет в этом списке существующих в то время театров. И далее: «В Воронеже, четыре раза в неделю, играют большие Оперы, Трагедии, Драмы и Комедии. Начало в 71/2 часов. Воронежский театр находится под управлением Г. Соколова». В то же время: в Калуге — два раза (комедии и небольшие оперы), в Казани — дважды в неделю, в Одессе — три раза в неделю.

Есть свидетельства, что уже в конце 1820-х годов на воронежской сцене играли актеры, способные вдохновить чувствительную натуру на возвышенные стихи. В 1829 году в Воронежском благородном пансионе учился Николай Владимирович Станкевич — в будущем известный общественный деятель, философ и поэт. Непременный посетитель театральных представлений, он был очарован игрой юной актрисы Любови Остряковой и даже посвятил ей стихотворение «На игру госпожи Остряковой». Видимо, неплохой был вкус у шестнадцатилетнего автора, ведь через несколько лет г-жа Острякова стала знаменитой на всю Россию. В истории русского провинциального театра первой половины XIX века она известна как Любовь Ивановна Млотковская, самая талантливая исполнительница роли Офелии в российской провинции. О ней написаны воспоминания и книги. Ей посвящал стихи и Алексей Кольцов, страстно любивший театр.

Знаменитый Лев Гурыч Синичкин, главный персонаж популярного водевиля Д.Т. Ленского тех лет, стремясь возвысить талант своей Лизаньки, сравнивает его с талантом Млотковской. В начале тридцатых годов она вернулась в родной Курск, вышла замуж за известного антрепренера Людвига Млотковского, снова появилась на воронежской сцене в конце тридцатых годов уже зрелой актрисой и снова была любимицей публики. Ее муж в те годы содержал два театра — в Кур­ске и в Воронеже.

Не всегда театр удовлетворял уже развитым к сороковым годам театральным запросам. В феврале 1840 года Алексей Кольцов писал Виссариону Белинскому в Москву: «Театр у нас есть, да такой гадкой, что тошно в нем быть: мужчины бесталанные, а женщины и безобразные. Играют все одни и те же трагедии, драмы, комедии, водевили, оперы, мелодрамы, балеты и всякие другие вещи. «Ревизоры» свои и «Гамлеты» никакие, а сборы идут хорошие».

Но как оживлялся театр, а вместе с ним и город, когда здесь появлялся большой талант. А в силу удачного географического расположения Воронежа — на путях с Севера на Юг (Санкт-Петербург — Кавказ) и с Запада на Восток (Киев — Урал) — почти все корифеи Малого театра в Москве и Александринского в Петербурге в своих поездках по провинции с удовольствием выступали на воронежской сцене и имели такой же восторженный прием, как и в столицах, а то еще и больший.

Впервые воронежский зритель имел счастье видеть великого артиста в 1837 году. Это был Михаил Семенович Щепкин, к тому времени актер Императорского Малого театра, бывший крепостной помещика Обоянского уезда Курской губернии. Он приехал в Воронеж в сопровождении двух дочерей — Александры и Фанни. Обе они были актрисами. Бывший в то время в Воронеже В.Г. Белинский так описывает свою встречу с актером в письме К. Аксакову: «В Воронеже я встретился с М.С. Щепкиным. Чудный человек! Как понимает он искусство, как горяча душа его — истинный художник и художник нашего времени. Вечером пошли мы в театр, дочь его играла очень мило, была принята воронежскою публикой с восторгом; через день объявлен был «Ревизор», и мы с сожалением выехали из Воронежа». Выходивший в северной столице журнал «Репертуар русского театра» в том же году опубликовал заметки учителя Воронежской гимназии И. Дацкова о великих гастролерах в Воронеже. Вспоминая гастроли М.С. Щепкина в 1837 году, он пишет: «В продолжение почти целого мая месяца он участвовал во всех представлениях и пробудил в жителях усыпленное эстетическое чувство».

А финал такой: «После отъезда Щепкина публика не могла уже равнодушно смотреть на гаерство актеров нашего театра, что и было причиною решительного его падения». К этому-то периоду «его падения» и относится, видимо, описание положения в театре в письме Кольцова Белинскому в феврале 1840 года. Но вот уже в конце апреля того же года в Воронеже появляется великий трагик Малого театра Павел Степанович Мочалов. Здесь он играл с 28 апреля по 19 мая 1840 года. Среди его ролей тот же рецензент Дацков выделяет роль Фердинанда в драме Шиллера «Коварство и любовь» и роль Гамлета, сыгранную в бенефис, состоявшийся 10 мая. Мочалов-Гамлет «потрясал все нервы и силою своего таланта и истинного выражения ужасной муки и делался целью, к которой стремилось истинное сострадательное участие всех… Он здесь обнаружил во многих сценах силу истинного сценического гения».

Заметки И. Дацкова, обозревателя воронежской сцены весной 1840 года в журнале «Репертуар русского театра», заканчиваются сводкой о репертуаре воронежского театра с 21 апреля по 6 июня 1840 года. Интересно, что в ней указаны не только названия пьес, но нередко и исполнители главных ролей.

Интересно, что две недели спустя после отъезда Мочалова роль Гамлета на нашей сцене играл знаменитый актер XIX века Николай Хрисанфович Рыбаков, который был актером воронежской труппы в антрепризе Л.Ю. Млотковского. Тот же рецензент сравнивает игру двух актеров не в пользу последнего. Впрочем, поясняет: «Если бы не было на нашей сцене Мочалова, мы были бы и очень довольны игрою Рыбакова, но Мочалов избаловал наш вкус…». И далее о Рыбакове: «Сам по себе он все-таки прекрасный талант на провинциальной сцене. Можно залюбоваться его важною и благородною наружностью, звучным органом, и при всем этом редким знанием сцены, чем владеют весьма немногие». Любопытно, что, начиная с 1860-х годов, основное место в репертуаре Рыбакова заняли пьесы А.Н. Островского. И в том числе он играл роль Несчастливцева в «Лесе», где его герой произносит фразу: «Сам Николай Хрисанфыч Рыбаков смотрел!»

Воскрешать страницы истории воронежского театра — это значит также вспоминать имена тех славных людей, которые много способствовали его расцвету. Благо, история была благосклонна и оставила их имена в разные годы его более чем двухсотлетней истории. «Воронежские губернские ведомости» № 41 за 1849 год в разделе «Театральная летопись» поместили отчет о торжествах в театре такого содержания: «Спектакль 29 сентября останется надолго памятным для воронежской публики и займет почетную страницу в летописях нашего театра. Устроенный для прощания публики и артистов с учредителем здешнего театра спектакль доставил нам весьма приятное развлечение. Имя Николая Ивановича Тулинова переходило из уст в уста и еще долго будет жить в сердцах жителей Воронежа: его содействию город обязан устройством уютного, теплого театра. Он познакомил здешнюю публику с хорошими артистами и с хорошею обстановкою пьес. Ныне, при просвещенном покровительстве г-на Начальника губернии, театр наш находится на пути к совершенству, и будущность его уже не страшит ни публику, ни артистов».

Николай Иванович Тулинов (1810–1854) — действительный статский советник, камергер. Любитель искусства. Был известен в городе щедрой благотворительностью. На его средства в 1843 году было отремонтировано театральное здание, он материально поддерживал гастроли театральных трупп. Почетный попечитель Воронежской гимназии (1841–1844). Губернский предводитель дворянства (1844–1848). Содержатель Воронежского театра, арендатор или владелец театрального здания (1843–1847). Пожертвовал 16 000 рублей на постановку оперы А.Н. Верстовского «Вадим, или Пробуждение двенадцати спящих дев». На его средства поставлена опера того же автора «Аскольдова могила».

«Воронежские губернские ведомости» № 49 за 1849 год сообщали: «Несравненно удачнее всех спектаклей прошедшей недели были спектакли: «Муж в камине, а жена в гостях», «Титулярные советники в домашнем быту» и «Гамлет Сидорович и Офелия Кузьминишна». А в №51 тот же орган сообщал: «В воскресенье 27 ноября в театре нашем были даны две пиесы: «Студент, Артист, Хорист и Аферист» — оперетка в двух действиях и «Два мужа» — водевиль в одном действии. В антракте между обоими этими пиесами дан был концерт г-ном Фон-Малером, пианистом из Вены».

В апреле-мае 1850 года на Воронежском публичном театре снова праздник. Приехал Михаил Семенович Щепкин вместе со своим другом, великолепным комиком-буфф Малого театра Василием Игнатьевичем Живокини. «Воронежские губернские ведомости» сообщали: «Все эти представления — с 27 апреля по 26 мая — были исполнены театрального триумфа двух великих актеров. В воскресенье 7 мая дан был «Ревизор» Гоголя. Городничий — лучшее создание Щепкина. Другого гоголевского Городничего нет на русской сцене. В «Холостяке», оригинальной русской комедии Тургенева, Щепкин исполнил роль Мошкина. В игре Щепкина было так много искреннего чувства, что публика забыла, что видит перед собою актера. Роль чудака Шпундика занимал В.И. Живокини. В заключение г-н Щепкин прекрасно прочитал рассказ охотника из старинной комедии «Женихи», а г-жа Козодавлева и г-н Шван очень недурно исполнили испанский танец». Не меньший эффект в воронежской публике вызвало и исполнение Щепкиным роли Фамусова в «Горе от ума».

Рецензент П.В. Малыхин в «Воронежских губернских ведомостях» № 20 за 1850 год рассуждает: «Удовольствие, доставленное игрою г-на Щепкина, невыразимо: в нем не замечаешь актера, а видишь именно то самое лицо, которое он представляет, и забываешь, что все это происходит на сцене, а не среди общества, где так премудро действуют Фамусовы…» Отзыв этот имел последствия для воронежского начальства. Шеф жандармов Л. Дубельт направил воронежскому губернатору Николаю Андреевичу Лангелю, который весьма покровительствовал театру, предписание в весьма категоричном тоне: «…имею честь покорнейше просить Вас приказать означенную пьесу немедленно исключить из репертуара Воронежского театра, а с тем вместе не благоугодно ли будет Вам, м.г., сделать распоряжение, дабы… не было представлено пьес без предварительного разрешения оных цензурой III Отделения». Дело в том, что пьеса А.С. Грибоедова была строжайше запрещена к показу в провинции, хотя с успехом шла на сценах Императорских театров в обеих столицах.

2. Эпоха А.Н. Островского

К середине XIX века общественное развитие России вызревало в направлении большего национального самосознания и демократических свобод. И появление пьес А.Н. Островского, в которых появились русская речь, русские обычаи и проблемы, для той поры было явлением революционным в театральном искусстве. На русской сцене начинается период русского драматурга Островского. Имя его, в первую очередь, связано с Малым театром в Москве, во вторую — с Александринским в Петербурге. Но лишь тогда Островский стал истинно национальным драматургом, когда его признала своим и стала активно ставить русская провинция. И в этом плане роль Воронежского театра — совершенно особая. Комедией «Не в свои сани не садись» открылся театральный сезон 1856 года. Воронежский театр есть все основания назвать домом Островского в провинции или Вторым Домом Островского, потому что все пьесы этого автора, начиная с середины 50-х годов и в течение двух десятилетий, вслед за Малым театром тотчас же ставились на воронежской сцене.

12 мая 1856 года «Воронежские губернские ведомости» сообщали: «В скором времени на здешней сцене поставлена будет комедия Островского «В чужом пиру похмелье». Пиеса эта избрана г-жею Пронскою для своего бенефиса». Бенефис актрисы Пронской в комедии Островского состоялся 6 июля, что говорит и о тщательности подготовки. Рецензент рассуждает далее: «Пора б нам заменить старинные раздирающие драмы, с убийствами, кинжалами, отравлениями и прочим, более современными. Теперь же это легче, чем было прежде: стоит только вспомнить, сколько прекрасных пьес вышло в свет в нынешнем году…».

Одной из причин особой популярности пьес А.Н. Островского в Воронеже было присутствие в труппе горячего поклонника драматурга, большого приятеля по молодой редакции «Москвитянина» Ивана Васильевича Колюбакина. По воспоминаниям театрала тех лет А.А. Стаховича И.В. Колюбакин «был положительно много талантливее многих актеров Малого театра даже 60-х годов и имел все основания, чтобы быть на московской сцене преемником Садовского». Пров Михайлович Садовский в 30-е годы, кстати, играл на воронежской сцене. Тогда он еще не был актером Малого театра, положившим начало целой театральной династии Садовских, продолжающейся и ныне.

Весной 1860 года, уже тяжело больной, великий актер Александринского театра А.Е. Мартынов, чтобы поправить материальное положение, отправляется на гастроли по театральным городам России. В Москве к нему присоединяется его друг А.Н. Островский. Первым городом в этом маршруте был выбран Воронеж. В прелестный майский вечер 1860 года была представлена «Гроза» с участием великого Мартынова в роли Тихона.

«Никогда еще наш театр не оглашался такими рукоплесканиями и криком «браво», как в эти торжественные вечера», — радуется рецензент из Воронежа в «Театральном и музыкальном вестнике». Игра А.Е. Мартынова оценивается, как «гениальная». «Восемь дней в Воронеже при полных сборах были днями триумфа великого артиста и великого драматурга».

Удивительно быстро в те времена пьеса проходила путь от стола драматурга до сцены. «Гроза» была закончена автором в конце октября 1859 года, в ноябре поставлена в Малом театре, в декабре в Александринском, а еще через пять месяцев и в провинциальном Воронеже. Пребывание здесь двух именитых гостей стало праздником неспроста. Губернатор граф Дмитрий Толстой, он же главный директор театра, во время одного из приемов заявил автору, что знает его пьесы наизусть, кроме них ничего не может смотреть и подсказывает актерам, когда те соврут. Вот лишнее подтверждение роли личности в истории, в данном случае — в истории воронежского театра. Не то в Одессе. Генерал-губернатор А.Г. Строганов в ответ на ходатайство о постановке «Грозы» с участием Мартынова начертал: «Невзирая на цензуру III Отделения, не дозволить представление «Грозы», не токмо не благопристойной, но даже похабной».

В мае 1862 года на воронежской сцене играл замечательный актер Малого театра Сергей Васильевич Шумский. «Воронежские губернские ведомости» писали, что его игра подарила воронежцам «несколько часов истинно художественных наслаждений».

Шестидесятые годы XIX столетия на воронежской сцене — это годы триумфа пьес Островского. Так в сезоне 1863–1864 годов театр имел в репертуаре 10 пьес великого драматурга. Корреспондент журнала «Русская сцена» писал тогда: «Произведения Островского по исполнению идут в Воронеже лучше других. Мы заметили особую симпатию к ним со стороны актеров».

В крупных городах при театрах по решению губернаторов учреждались дирекции. Назначались директора, не менее трех, из лиц, любящих театр, или желающих угодить губернатору. В связи с Воронежем об этом вспоминает известный антрепренер XIX века П.М. Медведев: «В Воронеже несколько лет директором был полицмейстер Коленьи. Это был редкий фрукт. Им представлялся губернатору ежедневный рапорт о труппе: кто?.. с кем?.. смирны ли? какой дух? и проч. Бывали случаи, что виновные в нанесении грубостей фаворитке были немедленно увольняемы. Прибегали и к исправительным карам. Так актера, оказавшего неповиновение начальству, приказано было на восемь часов отправить в пожарную каланчу и заставить его ходить кругом совместно с пожарным. Зрелище необычайное. Чуть не весь город собрался смотреть, как Гамлет дежурит на пожарной каланче. Служба в дирекциях считалась почетной и выгодной. В общем, надо правду сказать, тогдашние административные власти оказывали полное содействие театру».

3. Время великих гастролеров

В 1863 году Воронеж посетил знаменитый трагик африканского происхождения Айра Олдридж. Он особенно прославился исполнением ролей Отелло и Короля Лира. Публика неистовствовала на его спектаклях.

В 1870-е годы общественный подъем, вызванный реформами Александра II, сменяется утомлением, а после покушения на царя в 1866 году ужесточилась цензура. В 1870–1880-е годы Зимний театр находился в частных руках и был не в лучшей форме. Театральную жизнь Воронежа последних десятилетий XIX века оживляли гастроли великих актеров Малого театра и Александринского из Санкт-Петербурга. Впрочем, и провинция готовила для столиц отличных артистов. На воронежской сцене успешно выступал Владимир Николаевич Давыдов — один из ведущих артистов Александринского театра и один из первых, уже в Советской России, получивший в 1922 году почетное звание народного артиста Республики. Вспоминая воронежский сезон в своей книге «Рассказ о прошлом», он пишет: «Воронежская публика в своих вкусах была единодушна. Все требовали веселых пьес и жутких душещипательных мелодрам. Поэтому Лаухин (содержатель театра. — Н.Т.) строил репертуар на оперетке, водевиле и мелодраме. Серьезный репертуар почти отсутствовал. Критика бранила репертуар, указывая на то, что театр превращен в балаган, а публика всех возрастов и сословий валила на оперетку и совершенно игнорировала театр, когда давали «Грозу» или «Марию Стюарт». И все же он был причислен к восьмерке лучших в провинции в те 70-е годы, наряду с Киевским, Харьковским, Одесским, Тифлисским, Ростовским, Саратовским и Казанским».

В том же 1873 году в Воронеже выступал знаменитый в ту пору Мариус Мариусович Петипа, сын великого балетмейстера. По свидетельству рецензентов, он был «обольстительно хорош и произвел сильное впечатление в женском населении нашего города». Приметной фигурой в театральной жизни города в ту пору был Виктор Антонович Дьяченко. В те годы его называли «хозяином русской сцены», ведь по числу ставившихся в России пьес он соперничал с Островским. А воронежские театралы чуть не каждый вечер могли видеть его в своем театре, где также с успехом шли его сочинения. Самая известная его пьеса «Гувернер» в течение полувека шла на столичных сценах. В 1894 году ее ставил в Обществе литературы и искусства К.С. Станиславский и играл в ней главную роль.

В.Н. Давыдов провел в Воронеже сезоны 1875–1876 гг. и весенний сезон 1877 года. При этом он так полюбился воронежскому зрителю, что пользовался правом выбора любых ролей и пьес.

В семидесятые годы на нашей сцене, порой параллельно с В.Н. Давыдовым, блистал «юный смуглый красавец, в которого были влюблены все воронежские девицы», — Василий Пантелеймонович Далматов. Пройдя хорошую воронежскую школу, он потом много лет играл в Москве и на Александринской сцене в Петербурге. Он был актер редких качеств, обладал высокой культурой и широким творческим диапазоном, сам писал пьесы, фельетоны, повести и рассказы.

Весной 1877 года Давыдов, Далматов и еще несколько талантливых актеров, в том числе приглашенная из Москвы известная опереточная примадонна Цецилия Райчева, создали в Воронеже «Творческое товарищество». Они взяли в свои руки всю творческую часть дела. Каждый спектакль состоял из двух пьес. Сначала драма или комедия, а на второе подавали оперетку. Кстати, в Воронеже Давыдов впервые сыграл главную роль Расплюева в «Свадьбе Кречинского», с которой не расставался всю жизнь, и эта роль была одной из вершин в его классическом репертуаре.

Опереточная дива Цецилия Райчева была частым партнером Владимира Николаевича Давыдова по сцене. В своих мемуарах он вспоминал о ней с теплотой: «Она впервые явилась, кажется, «Прекрасной Еленой» и произвела очень приятное впечатление. Во всех оперетках она была моей партнершей, и играть с нею было большим наслаждением. Пение она всегда сопровождала танцевальным движением, иногда самостоятельно танцевала какой-либо танец, причем очень любила канкан, который у нее выходил очень изящно. Излюбленной опереткой воронежцев был «Запрещенный плод», в которой Райчева играла Памелу, а я Помарэ. Она шла при бесконечных взрывах аплодисментов». Если иметь в виду, что оперетта Жака Оффенбаха «Прекрасная Елена» была создана автором десять с небольшим лет назад, то есть в середине 1860-х, то из этого следует, что провинциальный Воронеж середины 1870-х был и в самом деле весьма театральным российским городом.

В летнем сезоне 1878 года событием театральной жизни города стали гастроли великой русской артистки, актрисы Малого театра Гликерии Федотовой. Она выступала в тринадцати пьесах, имела колоссальный успех, исполнив роль Катерины в «Грозе», Лидии Чебоксаровой в «Бешеных деньгах» и Юлии Тугиной в «Последней жертве» А.Н. Островского. Успех ей столь запомнился, что она посещает Воронеж с гастролями снова в 1880 году, а потом в 1895-м.

Гастроли великих актеров в Воронеже перемежались, между тем, театральными причудами собственного изобретения. Так актриса Любская, которая выступала обычно в паре с Далматовым, решила сыграть в свой бенефис роль… Гамлета. Интересно, что в ту пору в воронежской труппе служил актером под псевдонимом Соллогуб молодой В.А. Гиляровский, позже известный московский писатель и журналист-москвовед. Ему приписывают едкую эпиграмму, которая распространилась в обществе в связи с бенефисом актрисы Любской:

Чтоб сделать чистому искусству

Совсем ненужную уступку,

В противность вкусу, смыслу, чувству —

Гамлет оделся в бабью юбку.

В.А. Гиляровский оставил немало ценных свидетельств о том времени, связанных с Воронежем театральным. Сквозь нелестное и критическое в них проглядывается и весьма высокая оценка репертуара и вкуса. Чтобы заинтересовать «избалованную воронежскую публику», перевидавшую чуть ли не всех знаменитостей, «нужны были уж очень крупные имена или какие-нибудь фортели…». Вот таким «фортелем» и стал «Гамлет в бабьей юбке».

Впрочем, на воронежской сцене не впервой было представлять актрисам мужские роли. «Воронежские губернские ведомости» за 8 сентября 1862 года сообщали о бенефисе артистки Вильде в драме «Графиня Шеврез» 31 августа: «Г-жа Шмидгоф 1-я сыграла роль аббата де Гонди. Нам уже несколько раз приходилось видеть г-жу Шмидгоф 1-ю в мужских ролях, которые она выполняет хорошо. Как г-жа Шмидгоф 1-я неестественна, жеманна и вяла в женских ролях, точно так же она жива, проста и натуральна в мужских»…

В летнем сезоне 1879 года в Воронеж приезжает молодая, но уже популярная на сцене Малого театра Мария Николаевна Ермолова. Ее сопровождал красавец Малого театра, один из ведущих актеров тех лет Осип Андреевич Правдин. Мария Ермолова первая получила высокое звание Народная артистка Республики в 1920 го­ду, при его учреждении. А в 1924-м стала первой женщиной, которой присвоили самое высокое почетное звание Герой Труда.

Они выступали вместе с актерами нашего театра, и как раз в это время вместе с ними выступал и В.А. Гиляров­ский. Он оставил об этом яркие воспоминания. М.Н. Ермолова в так называемых дивертисментах читала стихи. Каждое прочитанное стихотворение вызывало бурные овации молодежи. «Она, — писал Гиляровский, — удивлялась, что глухая провинция, Воронеж, моложе Москвы, так живо воспринимает поэзию, и вдохновенно читала в дивертисментах то же, что читала на московских студенческих вечеринках. На афишах помещают: чтение из сборника «Живая струна», а читался Плещеев, Некрасов, Пальмин…» Через 11 лет, в 1890 году, Ермолова еще раз навестила наш город с гастролями. Уже в полном расцвете таланта и мастерства, она играла здесь свои прославленные роли: Катерину в «Грозе», Марию Стюарт в одноименной пьесе Шиллера, Иоанну в «Орлеанской деве». Сыграла она и Татьяну Репину в одноименной драме А.С. Суворина. Выступления любимой артистки сопровождались овацией и бесчисленными букетами полевых цветов и венков.

Начиная с 1880-х годов, в Воронеже много раз выступала великая украинская артистка, народная артистка УССР (1922) Мария Заньковецкая. Вообще приезд сюда украинских трупп был традиционным и продолжался вплоть до 70-х годов ХХ столетия.

Бывал в Воронеже знаменитый В.Н. Андреев-Бурлак. Его коронные роли — Аркашка в «Лесе» Островского и Расплюев в «Свадьбе Кречинского» Сухово-Кобылина. Выступали известные актеры, прославившиеся на провинциальной сцене: П.А. Стрепетова, М.Т. Иванов — Козельский, Н.П. Рощин-Инсаров, братья Адельгейм. Н.П. Россов, имевший славу «Дон-Кихота русского театра», родился в Воронеже и вступил на театральное поприще под воздействием увиденного на этой сцене.

Известный актер, антрепренер и педагог Н.Н. Синельников в 1886 году организовал в Воронеже «Актерское товарищество». Он легко и изящно играл в опереттах и драмах.

Интересное событие в культурной жизни города произошло в 1882-м году. В Воронеже появился знаменитый итальянский цирковой антрепренер Максимилиано Труцци. Он в короткие сроки на собственные деньги выстроил первое в городе стационарное здание, в котором можно было давать цирковые представления круглый год. До 1880-х годов бродячие цирковые труппы давали представления либо в летнем цирке-шапито, а в зимнее время нередко и в Зимнем театре. Цирковые представления всегда собирали толпы народа. На арене выступали не только клоуны, акробаты, дрессировщики, наездники, но и разыгрывались интермедии, в которых звучала сатира на существующие в стране порядки, остро высмеивались человеческие пороки. Это всегда вызывало отклик в народе. В этом плане цирковое искусство сродни театральному. Некоторые артисты цирка имели в народе не меньшую популярность, чем выдающиеся артисты театра. К таковым, безусловно, относятся и сегодня представители славной цирковой династии Дуровых. А родоначальником его является Анатолий Леонидович Дуров, чья деятельность тесно связана с Воронежем.

Теперь кстати сказать об истории здания театра. Надо иметь в виду, что гастролеры с 1870-х годов выступали в Летнем театре, который находился в Городском саду (после революции — Первомайский сквер), либо в Летнем театре сада «Эрмитаж» (на этом месте кинотеатр «Юность). Оба они были намного вместительнее стационарного и давали значительные сборы. В летнее время театр на Большой Дворянской нередко находился на ремонте, а зрителями заполнялся в осенне-зимне-весеннее время. По этой причине среди его посетителей, вероятно, в 1870-х годах, закрепилось название Зимний театр. При этом десятилетиями здание сдавалось в аренду отдельным лицам, что нередко мешало городским властям поддерживать его в рабочем состоянии.

В начале 1880-х его арендовал титулярный советник Г.М. Веселовский, издатель газеты «Дон». В 1884 году городская дума приобретает здание Зимнего театра «в вечное потомственное владение города Воронежа». Власти постановили осуществить капитальную реконструкцию здания, для чего был приглашен московский архитектор М.Н. Чичагов. Это он спроектировал знаменитый Московский театр Корша (ныне Государственный Театр Наций) и прекрасный театр в Самаре. Даже по внешнему виду легко догадаться, что все эти здания — близкие «родственники» нашему театру. В декабре 1885 года начались работы по созданию проекта реконструкции, а уже 16 января 1886 года городская дума его утвердила, заодно и определила срок окончания всех работ по перестройке здания — первое сентября того же года! В результате торгов подряд на строительство получил московский купец Василий Александров.

Когда пришло время расплачиваться с ним за работу, оказалось, что в городской казне денег нет. Тогда городской голова Петр Карпович Капканщиков, потомственные почетные граждане Степан Лукьянович Кряжев, Николай и Алексей Клочковы ссудили городу необходимую сумму из расчетов 6 процентов годовых. Театровед З.Я. Анчиполовский разыскал документы, свидетельствующие о том, что даже и двенадцать лет спустя, в 1898 году, деньги еще не были полностью возвращены этим благородным гражданам нашего города… Но не менее поражает воображение факт, что все работы по реконструкции здания были проведены за пять месяцев! Зимой в то время не строили. Начали в конце марта, а 28 августа того же года сдали под ключ, с полным обновлением сцены, зала и интерьера. Новые кресла для зала и оборудование для сцены были доставлены из Москвы. 26 сентября 1886 года в новом здании состоялась премьера. Удивительный, конечно, факт, ведь тогда и в помине не было той техники и материалов, которыми располагают строители сегодня.

1887 год запомнился Воронежу гастролями знаменитой артистки Александринского театра Марии Гавриловны Савиной, одной из лучших исполнительниц в пьесах Гоголя, Тургенева, Островского. Вместе с ней выступал Александр Павлович Ленский, актер Малого театра, исполнитель ролей Гамлета, Чацкого, Фамусова… В 1894 году Савина снова посещает Воронеж с гастролями.

К концу 1880-х воспитательная роль театра в жизни народа осознавалась до такой степени, что отдельные деятели стали создавать крестьянские театры в селах. В 1889 году известный в России педагог-просветитель Н.Ф. Бунаков создал крестьянский театр в селе Петино (сегодня село в Хохольском районе). Выпускники созданного им на свои средства начального народного училища играли в основном пьесы А.Н. Островского. Коллектив просуществовал 15 лет.

Другим интересным явлением такого рода в Воронежской губернии был крестьянский театр З.С. и К.К. Соколовых в селе Никольское Воронежского уезда (сегодня Верхнехавского района), организованный в 1895 году. Представления давались в господском доме или оборудованной для этих целей риге. Владельцы имения — сестра К.С. Станиславского Зинаида Сергеевна и ее муж, доктор Константин Константинович Соколов, — ставили спектакли, в которых играли сами, частые гости из Москвы и Петербурга, а также крестьяне окрестных сел и крестьянские дети. Важным элементом постановок было пение и музыкальное сопровождение. Летом 1901 года спектакли смотрел К.С. Станиславский, навестивший Соколовых вместе с женой, актрисой М.П. Лилиной. Сегодня в селе Никольское Верхнехавского района Воронежской области есть улица имени великого реформатора театра Константина Сергеевича Станиславского.

О деятельности сельского театра подробно рассказано в мемуарной книге З.С. Соколовой «Наша жизнь в Никольском». В память о просветителях Соколовых в Никольском регулярно проводится областной фестиваль любительских театров. Его руководителем с начала 1990-х и в течение многих лет была Светлана Николаевна Сукочева, методист областного управления культуры. Большой энтузиаст развития народного театрального творчества, в 2010-х годах она много лет сама руководила народным театром в селе Никольское. Это ее стараниями была издана мемуарная книга о крестьянском театре.

Но вернемся к Воронежу. 3 февраля 1892 года сюда приехал А.П. Чехов вместе с издателем газеты «Новое время» и драматургом, чьи пьесы шли на воронежской сцене, А.С. Сувориным. Они прибыли для помощи голодающим, но по вечерам не забывали посещать театр. Тем более, что как раз на местной сцене шел чеховский водевиль «Медведь». А.П. Чехов в основном остался доволен увиденным.

Интерес А.П. Чехова и А.С. Суворина именно к воронежской земле был особого рода. Предки писателя Чехова были слободскими крестьянами Ольховатского района Воронежской области. Алексей Сергеевич Суворин (1834–1912), известный в свое время всей России издатель, публицист, театральный критик, родился в селе Коршево Бобровского района Воронежской области. Интересно, что почти через сто лет в том же селе родился известный в СССР и России поэт Егор Исаев (1926–2013), лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда, Секретарь Союза писателей СССР.

Середина 1890-х также богата знаменитыми гастролерами. Это воспитанник воронежской сцены В.П. Далматов и его соратник по Александринской сцене Модест Иванович Писарев. Он с успехом играл роли Несчастливцева в «Лесе» и Кнурова в «Бесприданнице».

Из Малого театра приезжали Гликерия Федотова и Александр Иванович Сумбатов-Южин (народный артист Республики с 1922 года), жена которого имела неподалеку от Воронежа, в Землянском уезде, небольшое поместье. Это Южин приметил в небольшой роли на сцене Зимнего театра молодого любителя А.А. Пожарова, чертежника железнодорожных мастерских, и предложил ему ехать в Москву учиться и работать в Малом театре. Так начался творческий путь выдающегося артиста А.А. Остужева, получившего в 1937 году звание народного артиста СССР.

Уволенный из Александринского театра вследствие конфликта с труппой «блестящий классический любовник» Мамонт Дальский в 1900 году вдруг оказался в Воронеже.

4. В начале ХХ века: 1901–1917

1901 год в истории воронежской сцены вполне можно назвать Чеховским. 27 июня в Летнем театре труппой драматурга и актера Григория Ге был показан спектакль «Три сестры». В это время, с 1899 по 1904 год, в Воронеже держал антрепризу человек с университетским образованием и имеющий вкус к театру А.А. Линтварев. Он был и актером и режиссером одновременно. В тот памятный 1901 год в период с 26 октября по 19 декабря он поставил на воронежской сцене четыре пьесы А.П. Чехова: 26 октября — «Три сестры», 2 ноября — «Чайку», 14 ноября — «Иванова», 19 декабря — «Дядю Ваню».

Журнал «Театр и искусство» короткой рецензией откликнулся на воронежские постановки: «Почти всеми исполнителями достигается гармония, и они приближаются к грустно-элегическому тону пьесы». Это можно расценивать, как похвалу. Линтварев успел поставить в сезоне 1903 — 1904 годов только что завершенный А.П. Чеховым «Вишневый сад», прежде, чем распроститься с Воронежем и переехать в Харьков. Именно А.А. Линтварев впервые познакомил воронежскую публику и с произведениями М. Горького.

В начале января 1902 года здесь была поставлена инсценировка повести «Фома Гордеев», а в конце ноября того же года — «Мещане». Рецензия в «Воронежском телеграфе» сообщала, что пьеса «сыграна с большим успехом благодаря вполне хорошему ансамблю. Общие старания дирекции и всей труппы оправдались: «Результат получился блестящий». Отмечаются «глубокая жизненная психология» и «идейность пьесы». А уже 4 февраля 1903 года состоялась премьера пьесы М. Горького «На дне», опять-таки одна из первых постановок на русской сцене! Обе горьковские пьесы имели у нас успех, по тем временам огромный, ибо выдержали 11 представлений, когда обычно новый спектакль жил на сцене не более двух-трех раз.

В начале ХХ века Воронеж был одним из самых передовых в России театральных городов. На его сцене в весьма хорошем исполнении шли самые талантливые и современные во всех отношениях пьесы лучших русских драматургов-классиков: Чехова, Горького, Островского. Причем Воронеж нередко был в числе первых по времени постановок с момента создания пьесы и по их качеству, и по сценическому воплощению художественного и идейного содержания. Ведь талантливый и образованный постановщик А.А. Линтварев не раз ездил в Москву и знал все постановки этих пьес на сцене Художественного театра. Он знал, у кого учиться. Театр в Воронеже стимулировал таким образом общественную и эстетическую мысль.

В 1902 году Воронеж посетил со своей труппой Павел Николаевич Орленев, народный артист Республики с 1926 года. Здесь он впервые на провинциальной сцене сыграл после многолетнего запрета свою коронную роль царя Федора Иоанновича в трагедии А.К. Толстого. Снова он оказался в Воронеже в 1913 году, уже будучи известным мастером сценического перевоплощения не только в России, но и в Европе и в Америке. Среди его высших достижений — образы Раскольникова и Дмитрия Карамазова, Освальда в «Привидениях» Г. Ибсена.

В 1903 году в Воронеже — великая Вера Федоровна Комиссаржевская, покорившая публику исполнением роли Ларисы в «Бесприданнице», Вари в «Дикарке» А.Н. Островского.

Бурный 1905 год воронежская труппа переживала под руководством нового антрепренера. Это был Петр Петрович Струйский. Важная примета этого периода — отличный ремонт зимнего театра, после чего он принял «очень изящный вид». В фойе, «по образцу Художественного театра», появились портреты знаменитых русских писателей, витрина с фотографиями актеров. В интерьер красиво вписывались декоративные тропические растения. П.П. Струйский оставил заметный след в русском театре, будучи одним из лучших российских антрепренеров. Он подбирал сильную труппу, устраивал спектакли по сниженным ценам для демократического зрителя и бесплатные утренники для учащихся. Это был человек передовых взглядов. В 1914 году он организовал в Москве свой Замоскворецкий театр (Театр Струйского). Пользовался успехом и как актер в характерных ролях. В летний сезон 1905 года им были приглашены в Воронеж весьма хорошие труппы, в том числе знаменитый Передвижной театр П.П. Гайдебурова из Петербурга.

Накал революционных страстей достиг и Воронежа. В октябре начались политические стачки и забастовки. А 8 ноября 1905 года на воронежской сцене давали героико-романтическую драму Ф. Шиллера «Вильгельм Телль». Пафос ее представления вызвал такой резонанс в публике, что после спектакля оркестр несколько раз заставляли играть «Марсельезу», запрещенный в то время французский гимн, а публика пела его стоя. Такое проявление свободолюбия вызвало переполох в «высших кругах города», и театр чуть было не закрыли.

Во время правления Струйского воронежцы увидели новые пьесы М.Горького — «Дачники» и «Дети солнца». Все это в том же 1905 году. Революционные в ту пору мысли пролетарского писателя находили эмоциональный отклик у воронежских зрителей, потому что совпадали с общественным настроением. Реакцию публики на спектакль «Дети солнца» активно обсуждали тогда воронежские газеты: «…когда в последнем акте на сцену ворвалась озверевшая толпа и тяжелой дубиной был сбит с ног ученый Протасов, в зале началось столь сильное волнение, что с кем-то даже сделался обморок». В целом годы пребывания П.П. Струйского в Воронеже, как и его предшественника А.А. Линтварева, много дали воронеж­скому обществу в эстетическом и нравственном развитии. Кстати, в то время зимний театр вмещал 900 зрителей и столько же Народный дом, и были еще два Летних театра, а оперы и оперетты ставились в Общественном и Семейном собраниях. В Большом зале Дворянского собрания нередко выступали талантливые певцы и музыканты. Так что театрально-музыкальная жизнь в Воронеже в ту пору процветала.

На примерах деятельности Струйского и Линтварева видно, что в течение первого десятилетия XX века воронежский театр шел в русле новых традиций, которые вырабатывались деятельностью К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко в Московском Художественном театре, поскольку оба антрепренера-актера с большим интересом наблюдали этот процесс, часто наведываясь в Москву и общаясь с московскими друзьями.

Пожалуй, неслучайно в 1908 году в Воронеж был приглашен Александр Игнатьевич Канин (1877–1953), окончивший Школу МХТ под руководством В.И. Немировича-Данченко и имевший уже некоторый опыт работы под руководством В.Э. Мейерхольда, чтобы осуществить постановку горьковской пьесы «На дне». Постановка была выдержана именно в духе экспериментаторских идей Станиславского и Мейерхольда, хотя учителя были во многом не схожи в сценических трактовках пьес М. Горького.

Экзотическое разнообразие в жизнь юных воронежцев в эти предреволюционные годы вносил «театр зверей» Анатолия Леонидовича Дурова. Пройдя хорошую цирковую школу в Воронеже под руководством знаменитого итальянского антрепренера Максимилиано Труцци, который еще в 1880-е построил в Воронеже специальное здание для цирковых программ, Анатолий Дуров объездил полсвета, давая представления в больших городах России и за рубежом. Его с восторгом принимали в Германии, Испании, Франции, Италии, Японии и Китае. С участием животных Дуров показывал басни, сцены и даже целые пьесы.

Устав от разъездов, в 1901 году Анатолий Леонидович купил на окраине Воронежа, у реки, дом и усадьбу и основал в нем музей, построил на участке небольшой цирк, чтобы дрессировать животных, устраивал экскурсии и представления для жителей города. В 1910-м гостями великого артиста были Федор Шаляпин и знаменитый борец и авиатор Иван Заикин. Анатолий Дуров увлекался поэзией, писал афоризмы, рисовал картины. В его усадьбе с 1910-го по 1914 год проходили съемки трех кинокартин с участием самого артиста и его животных.

Скончался Анатолий Дуров в 1916 году на гастролях в Мариуполе. Его похоронили в Москве. В 1930-е урну с прахом перевезли в Воронеж и в 1997-м перезахоронили во дворе Дома-музея. Имя великого артиста присвоено Воронежскому государственному цирку, парку рядом с ним и улице в Центральном районе (бывшей Мало-Садовой), на которой расположен дом-музей имени Дурова. В 2008 году в здании воронежского цирка открыт памятник А.Л. Дурову.

Везло нашему театру и в предреволюционные годы, омраченные войной и общим политическим и социальным разбродом. С началом войны в 1914 году театральные представления прекратились в десятках городов России. Но не в Воронеже. В 1908–1909 годах, а потом с 1911-го до осени 1917 года воронежским театром управлял Вениамин Иванович Никулин, умный, образованный театральный деятель передовых во всех отношениях взглядов человек, чуткий и порядочный. В 1920-м он эмигрировал в США, где написал книгу воспоминаний, в том числе и о нашем театре. Воронеж отлично помнил В.И. Никулина, за четыре осенне-зимних месяца 1897 года много доброго сделавшего в нашем городе, включая бесплатные спектакли для малоимущих, для учащихся и страстные просветительские лекции. В новый свой приезд в Воронеж он сумел значительно обновить труппу и репертуар, пригласив сюда ряд известных актеров, в том числе М.М. Петипа, популярного в то время Я.В. Орлова-Чужбинина и других.

Ставили «Плоды просвещения» Л.Н. Толстого, «Лес» и «Бедность — не порок» А.Н. Островского, а также популярные в то время пьесы Леонида Андреева, а перед самой революцией — «Анну Каренину», «Касатку» А.Н. Толстого, «Враги» М. Горького. Были пьесы популярного в то время М. Арцыбашева, но рядом с ним пьесы прежнего классического репертуара — «Кин — гений и беспутство», «Гамлет», «Уриэль Акоста», «Горе от ума», а также модных в начале века европей­ских авторов — Г. Гауптмана, Г. Ибсена, М. Метерлинка…

В.И. Никулин Февральскую революцию 1917 года встретил на воронежской сцене, сохранив театр. Не забудем также, что в эти годы театр под его руководством выполнял и просветительскую и благотворительную миссии. Давались бесплатные спектакли для раненых, для учащихся гимназий, для малообеспеченных жителей Воронежа.

Итак, воронежский театр, родившись в XVIII веке, один из немногих в провинциальной России не прерывал своего существования и вошел в новую эпоху, имея уже богатую театральную историю.

1 В Древней Греции название богатого гражданина Афин, который в качестве общественной повинности почётной обязанности брал на себя расходы по организации театральных представлений, подготовке хора и актеров во время общественных праздников.

Николай Николаевич Тимофеев родился в 1939 году в городе Старый Оскол Курской области. Окончил Рязанский радиоинститут. Работал инженером, учителем физики. Литературный и театральный критик. Публиковался в журналах «Юность», «В мире книг», «Подъём», «Литературной газете». Автор радиоспектакля «Русская любовь во Франции» об И.А. Бунине, ряда театральных инсценировок, книги «Из древней тьмы… звучат лишь письмена» и других очерковых и краеведческих книг. Живет в Воронеже.

The post Театральная жизнь Воронежской губернии first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Тем не менее, как ни странно это прозвучит, но официально главным научным трудом Александра Афанасьева зачастую называют историко-литературное исследование «Русские сатирические журналы 1769–1774 годов».

Казалось бы, а что здесь странного? Афанасьев — русский историк, литературовед и этнограф, еще будучи студентом, в журнале «Современник» опубликовал статью «Государственное хозяйство при Петре Великом». В «Отечественных записках» размещали рецензии и обзоры Афанасьева, работы Александра Николаевича можно было увидеть на страницах издательств Московского университета, Академии наук, в журналах «Библиотека для чтения», «Филологические записки», «Книжный вестник», в альманахах «Комета» и «Атеней». Он редактировал задуманные им «Библиографические записки», издавал которые книготорговец Николай Щепкин, сын великого актера Малого театра. Там ученый поместил свои работы о Н.И. Новикове, Д.И. Фонвизине, нашем А.В. Кольцове и по рукописям опубликовал некоторые произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Афанасьев состоял членом ученых обществ — Истории и Древностей российских, Русского географического и Московского археологического обществ, вынашивал идею ознакомить соотечественников с рукописной «потаенной» русской литературой. Список далеко не полон!

И все же Александр Афанасьев для многих и многих поколений прошлого и поколений грядущих — прежде всего, человек, раскрывший русский мир через его фольклор. В первую очередь, через русские народные сказки. Именно про Афанасьева сказано: его читали все.

В отличие от Ганса-Христиана Андерсена, Вильгельма Гауфа или Шарля Перро наш земляк не сочинял, однако его имя так же прочно ассоциируется со сказками, как и имена всемирно известных писателей.

Родился Афанасьев 24 (или 23) июля 1826 года в небольшом городке Богучаре на юге Воронежской губернии. В память о том событии уже в нашем столетии в богучарском городском парке появилась мемориальная зона. Когда Саше было два года от роду, Афанасьевы переселились в уездный Бобров, где его отец, небогатый дворянин, служил стряпчим — судейским чиновником скромного ранга. Семья по тем временам была не большой и не малой — девять человек. И когда мать Варвара Михайловна умерла, семерых детей стал воспитывать отец Николай Иванович.

Зимними вечерами дворня сказывала маленькому Саше разные сказки, а мальчик слушал их с «наслаждением и трепетом». Волшебный, зачаровывающий мир входил в его сознание. Саша рано пристрастился к чтению. В доме имелась библиотека, оставшаяся от деда — члена Библейского общества. Николай Иванович запрещал сыну пользоваться ею, он считал, что те книги «не по возрасту».

Много позже Афанасьев вспоминал: «Пользуясь дедовской библиотекой, я с самых нежных детских лет начал читать, и, бывало, тайком от отца уйдешь на мезонин, где помещались шкапы с книгами, и зимою в нетопленой комнате, дрожа от холода, с жадностью читаешь… Как прежде, так и теперь, готов был я долго просиживать за книгою и забывал самый голод, и нередко приходил отец и прогонял меня, отнимая книги, читать которые он постоянно запрещал, в чем и прав был: книги были не по возрасту. Но запрещения эти действовали плохо; шкапы не запирались, и страсть неугомонно подталкивала идти в мезонин».

Николай Иванович чуть не половину своих скудных сбережений тратил на образование детей. Саша начал заниматься у преподавателя уездного училища, продолжил у двух местных священников. Однако уроки сводились в основном к зубрежке, и отец понял, что от таких учителей «толк мал». Обучаясь дома, вскоре мальчик свободно читал по-немецки и по-французски.

Когда сыну исполнилось одиннадцать лет, отец отвез его в Воронеж, в губернскую гимназию, что располагалась на нынешней улице Сакко и Ванцетти.

Гимназию Афанасьев вспоминал, иронизируя над ее уставом с правом сечь розгами до четвертого класса. Однако любви к чтению гимназия у него не отбила. Александр пробовал себя в поэзии, его шуточная поэма «Психиада» даже ходила среди гимназистов в виде списков.

После окончания Воронежской гимназии юноша уезжает в Москву, где и поступает на юридический факультет Московского университета. Это был один из ярких периодов здания на Моховой. Афанасьев жадно впитывал лекции таких корифеев, как Тимофей Грановский, Николай Калачов, Сергей Соловьев, однако наиболее близок молодому студенту стал Константин Кавелин. Под его влиянием Афанасьев начал изучать древнерусское законодательство, но вскоре заинтересовался «мифологической школой» профессора Федора Буслаева, в которой присутствовало ощущение завораживающей тайны. Афанасьев всерьез задумывается о фольклоре, о познании мира через миф.

Постепенно Александр встал в ряд лучших студентов, и ему прочили блестящую научную карьеру. В год выпуска Афанасьева из стен альма-матер в университет с инспекцией прибыл министр народного просвещения граф С.С. Уваров. Аккурат когда в качестве лекторов пробовали себя студенты. Александр Афанасьев выступил с лекцией по общественной жизни допетровской эпохи. Министр сделал студенту несколько замечаний, а тот при всем честном народе не согласился. Впоследствии А.Н. Афанасьев вспоминал: «Лекция эта вызвала несколько замечаний со стороны министра, с которыми я не догадался сейчас же согласиться. Шевырев с братиею нашли в ней то, чего в ней и быть не могло. Весьма благодарен, что печатно отозвался он о моей лекции с равнодушным хладнокровием, а в непечатных отзывах, по слухам, куда не доставало этого хладнокровия».

Это предопределило судьбу «лектора» — на его пути к университетской кафедре опустился пудовый чиновничий шлагбаум.

Время для Афанасьева настало трудное, бывало, едва хватало средств для существования. Александр Николаевич вынужденно согласился на должность учителя русской истории и словесности в частном пансионе, что сам он рассматривал как мытарство.

В конце 1849 года с помощью Кавелина ему удалось поступить в Московский главный архив Министерства иностранных дел, где Александр Николаевич прослужил тринадцать лет. В жизни Афанасьева те годы стали самыми счастливыми и плодотворными — он получил доступ к бесценным архивным материалам.

Пройдя все карьерные ступени, Александр Афанасьев вступил в должность правителя дел состоявшей при архиве Комиссии печатания государственных грамот и договоров. Благодаря «раскопкам» Афанасьева увидели свет многие документы и литературные произведения XVIII — первой половины XIX веков. Он занимается собиранием песен, заговоров, пословиц, примет и загадок, описывает сохранившиеся обряды русских деревень. Ученый открывал интересные вещи. К примеру, известнейшая песня «Во поле березонька стояла» — далеко не только сельская лирика. Это одна из песен, тайно исполнявшихся девушками в лесу в «русальные дни», когда они обращались к этим мифическим существам.

Уже в начале пятидесятых Александр Афанасьев все больше интересуется славянской мифологией. Его первым исследованием в этом направлении стала статья «Дедушка домовой». Затем была написана работа «Ведун и ведьма», появились «Религиозно-языческое значение избы славянина» и «Колдовство на Руси в старину». Возможно, это и есть предтеча дела всей его жизни…

Бывший наставник Кавелин нещадно критиковал «мифологические» статьи Афанасьева. Но что собирателю профессор, когда он публично перечил самому министру Уварову! Ответ Афанасьева маститому оппоненту был таков: «Мифология — такая же наука, как наука о допотопных животных: она воссоздает целый организм по разрозненным останкам старины».

Конкретной точки отсчета, когда именно у Александра Афанасьева возникла идея составления сборника «Народные русские сказки», нет, но что к этой мысли его подтолкнули два тома «Детских и семейных сказок» братьев Гримм — однозначно.

В 1851 году молодой исследователь письмом к редактору «Отечественных записок» объяснял: «Издание будет ученое, по образцу издания братьев Гриммов. Текст сказки будет сопровождаться нужными филологическими и мифологическими примечаниями, что еще больше даст цены этому материалу… Изданию я предпослал бы большое предисловие о значении сказок и метода их ученого издания».

Так начиналось дело, прославившее Афанасьева.

Вскоре замысел Александра Николаевича перерос объемы «Отечественных записок» и он принял решение выпустить «Сказки» отдельной книгой. Приступив к составлению сборника, Александр Афанасьев обратился за помощью в Императорское Русское географическое общество, которое собиралось всерьез заняться изучением нравов и языка народа, его поверьями, сказками, песнями. Цели РГО и Афанасьева — выпустить сказки «в люди» — совпали, и общество постановило передать ему имеющиеся в архиве сказки.

Сказок, записанных самим Афанасьевым, не так много — около десяти. Их он вместе с легендами и сотнями пословиц записал в Бобровском уезде. Несколько сказок Александр Николаевич получил от земляков-воронежцев Н.И. Второва и К.О. Александрова-Дольника. Некоторые сказки были записаны П.И. Якушкиным для известного собирателя былин и народных песен П.В. Киреевского. Однако Киреевский умер, и его брат передал тексты Афанасьеву, из которых ученый отобрал часть. Несколько текстов он взял из старинных рукописей. Основу же сборника составило то, что собрал В.И. Даль — более тысячи текстов. Из этого доверенному ему кладезя ученый выбрал около ста пятидесяти сюжетов.

Александр Афанасьев не являлся первопроходцем. Почти за сто лет до него выходили «Русские сказки» В.А. Левшина и М.Д. Чулкова, в тридцатые годы XIX века издали «Русские сказки…» В.И. Даль и «Русские народные сказки» Б. Бронницын. Однако те сказки переделывали на книжный лад, тот же Чулков вообще явил литературное произведение со сказочным налетом. Да и «путеводные звезды» Александра Николаевича — братья Гримм — зачастую объединяли несколько сюжетов в одну сказку. Таким образцом являются хорошо известные «Красная Шапочка» или «Гензель и Гретель». Афанасьев же, оставляя варианты в чистом виде, убирал повторы, сами тексты собиратель если и обрабатывал, то минимально. Он старался не вмешиваться в течение повествования, сложенного и отшлифованного многими поколениями, проявляя при этом удивительно тонкое чувство языка и меры. Афанасьев хочет проникнуть под тайную подкладку событий и образов, побывать среди сказочников, которым все являлось неведомым и чудесным.

«Шестьсот сказок — не сочиненных на манер народных и не переделанных на литературный манер — шестьсот подлинных народных сказок принес нам Афанасьев», — так написал исследователь творчества Афанасьева В. Порудоминский. В сборник попали воронежские, курские, тамбовские, московские, тульские, калужские, новгородские, тверские, вологодские, астраханские, оренбургские, пермские, малорусские, белорусские и иные сказки. В каждой местности сказку сказывали на свой лад, но общий стержень оставался неизменным. В результате появился грандиозный корпус сказок, равного которому не знал мир.

Вскоре Афанасьев начал работать над вторым изданием, в котором тексты впервые классифицировались — сказки о животных, волшебные, бытовые. Эту классификацию специалисты применяют до сих пор.

Не так триумфально пробились к русскому читателю собранные А.Н. Афанасьевым «Русские заветные сказки», собранные ученым в отдельную рукопись. Полагают, что друг Афанасьева, редактор «Библиографических записок» и один из организаторов революционных кружков московской «Земли и Воли» В.И. Касаткин, в 1862 году выехал за границу, а так как его заочно приговорили к вечному изгнанию из России по политическому делу о связях с лондонскими пропагандистами, то обратно Касаткин не вернулся. Обосновавшись в Швейцарии, он стал влиятельным издателем русской эмиграции. Скорее всего, именно Касаткин вывез за рубеж рукопись Афанасьева и участвовал в подготовке ее издания. Возможно, что и сам Афанасьев во время посещения Германии, Швейцарии, Италии и Великобритании мог передать рукопись «Заветных сказок» Герцену или кому-то из его окружения.

Осенью 1862 года в квартире Афанасьева был произведен обыск. Причина — попавшие в руки властей письма революционера-эмигранта, нелегально посетившего Россию, В.И. Кельсиева. Эмигрант встретился с Александром Николаевичем и консультировался у него по вопросам быта старообрядцев, о чем и упомянул в одном из писем. Афанасьева не привлекли, но уволили из Архива с запрещением впредь состоять на государственной службе. Александру Николаевичу пришлось переезжать из одной съемной квартиры в другую, он вынужденно распродавал свою шикарную библиотеку старинных книг и рукописей.

Как бы то ни было, в 1872 году в Женеве вышли народные русские сказки не для печати, а через шесть лет там же появилось второе издание, в названии которого уже есть слово «заветные». Сейчас этих книг днем с огнем не сыскать в крупнейших библиотеках мира! В 1975 году в ФРГ вышел репринт, через десять лет в СССР в «Литературных памятниках» появилось несколько «заветных» сказок в «подрезанном» виде. Полностью в России их впервые издали только в начале девяностых.

Предисловие к первой русской публикации было взято из дореволюционного заграничного издания и подписано «Филобибл». Возможно, за этим псевдонимом скрывается В.И. Касаткин. Вот что он писал: «Наши «Заветные сказки» — единственное в своем роде явление… потому, что мы не знаем другого издания, в котором бы в сказочной форме била таким живым ключом неподдельная народная речь, сверкая блестящими и остроумными сторонами простолюдина».

Это действительно самые настоящие сказки, в которых присутствуют традиционные зачин: «В некотором царстве…», концовка: «Я там был, мед-пиво пил…», однако порой с условной классификацией. Есть сказки о животных — «Лиса и заяц», «Воробей и кобыла», «Волк», где персонажами являются звери, птицы, насекомые, а в «Медведе и бабе» зверь напрямую взаимодействует с человеком. Их нельзя строго отнести к жанру бытовому, присутствуют и сказки волшебные — к примеру, «Волшебное кольцо».

Сам язык — сочный, когда от быстрого бега «ажно дух в ноздрях захватывает». Отдельные сюжеты ушли в анекдоты и дожили до наших дней («Вошь и блоха»), еще ранее устные сказки вдохновляли известного Ивана Баркова.

По мысли Филобибла, «эротическое содержание заветных русских сказок, не говоря ничего за или против нравственности русского народа, указывает просто на сторону жизни, которая больше всего дает разгула юмору, сатире, иронии».

Искрометный юмор «Заветных сказок» порой зашкаливает, а смешное зачастую переплетается со страшным.

Уже не в «Заветных сказках», а в классических, у Афанасьева присутствует целый блок настоящих страшных сказок, которые, в принципе, претендуют на отдельный объемистый том. Это тоже завораживающая и пугающе-притягательная часть нашей жизни. Страшно оттого, что сюжеты и стиль сказок не переделаны, а переданы кратко, скупо и натурно. Это срез и грань народного бытия, отражение его отношения к Добру и злу. Но не только. Страшные сказки — некая вакцина, защита от различных фобий, этакий, по определению современного писателя Эдуарда Успенского, «витамин страха». Вовсе не случайно многие сказки Афанасьева, сообразуясь со временем, жили ранее и продолжают жить в современных детских страшилках.

Страшные сказки о мертвецах, ведьмах и колдунах породили русский литературный хоррор XIX века, хотя считается, что в нашей литературе такой жанр отсутствует, а все, что написано, — полная калька хоррора западного. Безусловно, русский хоррор был и до Афанасьева. Да, его сказки опубликованы в пятидесятые годы, но они с незапамятных времен бытовали в народе, всяк и каждый знал их. Конечно, некоторое подражание Западу — к примеру, в балладах В.А. Жуковского, стихотворениях П.А. Катенина — отрицать не стоит, однако имелась и своя собственная база. Глубочайшая по содержанию! Русские страшные сказки показали общность единого корня — на Западе хоррор тоже появился не вдруг, а на основании древних сказов обширной славянской территории и сопредельной с ней Румынии и Трансильвании. И так называемое «европейское заимствование» — последующий виток после впитывания Европой более древнего, именно славянского восприятия и память о том.

В русских литературных страшилках позапрошлого века зачастую просматривается малороссийский колорит, к примеру, у Ореста Сомова, в чем, безусловно, сказалось очарование Гоголя. Но некоторые из произведений, русские в корне, напротив, стали предтечей гоголевских повестей.

Одна из сказок собрания Афанасьева повествует о том, как попович три ночи читал в церкви по умершей королевишне, оказавшейся ведьмой. Сюжет знаком — это непревзойденный «Вий». Правда, в отличие от повести Гоголя, конец у сказки иной — королевну сын священника отчитать сумел и в одном из вариантов даже женился на ней.

Целый блок сказок посвящен противоборству солдата или иного персонажа со злобным мертвецом или колдуном. И положительный персонаж одерживает верх за редким исключением. Тем самым исключением — и то относительным — стала история о школьном учителе, который спасался в церкви от нечисти, сумел от нее отбиться, но все равно вскоре умер.

Даже в волшебных, богатырских сказках присутствует соприкосновение с темным миром. Например, троекратный приход сына на могилу отца. Линия эта ярко прослеживается в творчестве нашей народной сказительницы Анны Куприяновны Барышниковой, уроженки земли Воронежской. Сюда же можно отнести сказку «Василий Бессмертный» в пересказе еще одной нашей землячки А.Н. Корольковой.

Неотвратим приход Медведя в «Липовой ноге» — он идет, он приближается…

«Три медведя» страшны уже своим нагнетанием жути по нарастающей: «Кто сидел на моем стуле?.. Кто ел из моей чашки??. Кто лежит на моей кровати???»

Сумел уйти из дальней и безвыходной точки «пространства зла» герой сказки «Терешечка» — в погоне ведьма, кажется, вот-вот схватит мальчика, но происходит счастливое спасение в лице пролетавших гусей. Зато в сказке «Гуси-лебеди» птицы — помощники темных сил. И побег от ведьмы, как и в сказке «Баба Яга» тоже тянет на настоящую страшилку.

Баба Яга обитает в избушке на курьих ножках, что являются вратами в мир мертвых. Стоит она входом от людей в обратную сторону. Потому герой и говорит: «Стань ко мне передом, а к лесу задом». Войдя в избушку, герой попадает в «переходник» иного, загробного мира. Герой просит Ягу накормить-напоить, в бане выпарить и спать уложить. Для сравнения: покойному перед отправкой на тот свет дают с собой пищу (накорми-напои), его обмывают (выпари в бане) и кладут в гроб (спать уложи). Здесь пример не прихода в наш мир живых мертвецов, но обратный процесс — поход живого человека в иной мир.

Аналоги русских страшных сюжетов присутствуют повсюду, мало того, современные западные произведения в жанре хоррор по сюжетным линиям и развитию действия отлично «укладываются» в русские страшные сказки.

В классических же сказках А.Н. Афанасьева живут самые разные герои — волшебные Жар-птица и Сивка-Бурка, обычные — солдат, крестьянин, поп и работник, хитрый мужик и глупый барин, богатыри, злодеи, происходят чудесные приключения и превращения…

Афанасьев писал, что сказка пробуждает в человеке теплую любовь к людям, благородные намерения, освежает чувства. Искреннюю поэзию сказки он считал пленительной.

Практически в любом сюжете или образе Афанасьев видел отголоски природных явлений, «увиденные глазами древности». Саму же сказку понимал как родившийся в далекие времена рассказ человека о природе. Женихи-птицы, прилетающие с грозой, вихрем и молнией — образы стихий, Марья Моревна — поэтический образ солнца. Пиво, которое пьет Илья Муромец, — старинная метафора дождя, а Соловей-разбойник олицетворял демона грозовой тучи. Иван-царевич на богатырском коне — бог грома и молнии Перун.

Мифологическое объяснение особенно ярко проявило себя в его капитальной трехтомной монографии «Поэтические воззрения славян на природу». За подобную трактовку Александра Николаевича, бывало, сильно критиковали. Литературовед и этнограф Александр Пыпин писал: «Афанасьев всюду, кстати и некстати, объяснял мифы небесными явлениями, и особенно грозовой тучей и молнией». В то же время в откликах на сказки видных филологов того времени отмечалась полнота собрания и научный подход к текстам.

Свод народных сказок принес нашему земляку широкую известность: Российская академия наук присудила Афанасьеву Демидовскую премию, Географическое общество — золотую медаль.

Выпустил А.Н. Афанасьев и сборник «Народные русские легенды», весь тираж которого в тысячу двести экземпляров разошелся менее чем за месяц. А вот уже подготовленному второму изданию не повезло — его изъяла цензура. Причина запрета — наличие в сборнике вольных интерпретаций христианских сюжетов. Свет второе издание увидело лишь в 1914 году.

Понимая, что сказки — это наше первое знакомство с литературой и первые уроки доброты, Афанасьев считал особо важным делом издать «Русские детские сказки», куда он отобрал самые интересные сюжеты, приспособив их для детского чтения. Несмотря на прогрессирующую скоротечную чахотку, А.Н. Афанасьев не оставлял трудов по составлению этой книги. Он очень хотел, чтобы маленькие читатели узнали и полюбили народную сказку.

Два богато иллюстрированных тома «Русских детских сказок» увидели свет в 1870 году. Жизнь показала, что сказки о Лисе и Журавле, Теремке, о Пузыре, Соломинке и Лапте, Колобке, Василисе Прекрасной и Морозко и многие другие давно стали самой подлинной основой чтения для детей, читающих на русском языке.

В научном мире его по праву считали корифеем фольклористики. Один из первых английских славистов Уильям Ролстон в 1870 году встречался с Афанасьевым в его московской квартире. Британец оставил любопытный портрет русского сказочника: «Я провел с ним очень короткое время в его совершенно русском доме, стоявшем посреди такого обширного двора, что легко можно было подумать, будто находишься в деревне, а не в столичном городе. Комната его со всей обстановкой была именно в таком роде, в каком можно было надеяться встретить в доме такого истинного ученого — повсюду книги и везде следы и указания на литературный труд».

Умер Александр Николаевич в Москве 5 октября 1871 года в возрасте сорока пяти лет и упокоен на Пятницком кладбище.

Хотя о кончине Афанасьева мало упоминалось в периодике, его смерть стала для отечественной науки большой утратой. И.С. Тургенев в письме к А.А. Фету так откликнулся на известие о смерти ученого: «Недавно Афанасьев умер буквально от голода, а его литературные заслуги будут помниться, когда наши с вами, любезный друг, давно уже покроются мраком забвения».

Афанасьевские сборники весьма часто переиздавали, переводили на многие иностранные языки, и к началу XX столетия они стали самым популярным русским чтением. После революции Афанасьева признали классиком окончательно. Многие ученые и филологи, опираясь на его свод сказок и изыскания, пойдут дальше, кто-то — развивая его наработки, иные — опровергая. Но он указал путь-дорогу в сказочное царство.

Игорь Николаевич Маркин родился в 1964 году в Воронеже. Окончил исторический факультет Воронежского государственного университета. Работал научным сотрудником Воронежского областного краеведческого музея, экскурсоводом. В настоящее время — редактор отдела истории и краеведения православного культурно-информационного издания «Вестник Антониевского храма». Публиковался в журналах «Москва», «Подъём», «Российская Федерация сегодня», газете «Литературная Россия». Член Союза журналистов России. Живет в Воронеже.

The post «Сказка — не пустая складка...» first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Со временем страсть к собирательству прошла. Альбомы с марками подарил племяннику, иконы отнес в художественный музей. Все равно они стали шелушиться и без умелого ухода пропали бы. Себе оставил книги и камни. Изредка он открывал дверцы шкафа, вделанного между полок с книгами, любовался голубизной лазурита, весенней зеленью малахита, дымчатой синевой сапфирина. Особенно гордился кристаллом раухтопаза, потому что сам нашел на берегу горной речушки в Бурятии.

— Сплав музыки и цвета, — говорил Эдуард Сергеевич, показывая коллекцию минералов гостям.

Фраза казалась ему звучной, полной романтического смысла, почти афоризмом, и ему доставляло удовольствие произносить ее. Мерцание граней, цветные переливы камней будили смутные желания, звали познать незнаемое, испытать неиспытанное. Ему грезились экзотические путешествия, приключения, романы с большеглазыми женщинами, стычки с грохотом пистолетных выстрелов и блеском выкидных ножей. Одним словом, все, не выпавшее на его правильную, размеренную жизнь, и что он пытался возместить своими увлечениями.

С годами романтическая увлеченность не проходила. В потоке прохожих он всматривался в лица женщин, искал необыкновенную, способную поразить его красотой, таинственностью. Она должна сразу его заметить, выделить из толпы и…

Что должно последовать дальше, он не представлял и не смог бы ответить даже самому себе, поскольку был женат, имел двоих взрослых сыновей и за всю многолетнюю супружескую жизнь не сделал ни единого шага в сторону со стези праведности. Но так приятно было отдаваться мечтам, что он никак не мог от них отказаться и жестко сказать себе — перестань. Он жил, чередуя серую, скучную работу с увлечениями. Жена называла их игрушками для взрослых.

Очередной игрушкой Эдуарда Сергеевича стала дача. Он специально выбрал маленький кооператив в глухомани пойменного бездорожья. Прельстили дубравы, озера в низких берегах, бесчисленные ерики, протоки и возможность идти беспрепятственно, куда глаза глядят. Он по своему проекту построил дом. Стены, потолок обшил строгаными досками, сложил камин. Хотя стройка завершилась, рос сад, но дел не убавлялось. То ставил сарай, то подсаживал деревья и потому пропадал на участке каждый выходной.

Он успевал любоваться пылающими закатами, робкими восходами, первой весенней зеленью и туманными картинами осени. Плохой погоды для него больше не существовало.

В тот ноябрьский вечер он поехал на дачу, не обращая внимания на резкий, секущий ветер, низко нависшие серые облака, обещавшие холодный дождь, а то и снег.

День угас сереньким, невзрачным, закат не состоялся. Ранние сумерки быстро перешли в ночь. Из оврагов наползал туман, переливался через края, растекался белой лавой по луговине. Скоро незатопленными остались высокие старые дубы и его дача из белого кирпича, сложенная на пригорке.

Эдуард Сергеевич смотрел на чередующиеся полосы светлого неба, черного леса, белого тумана и думал, как хорошо бы унести эту картину с собой, вставить в прочную рамку памяти и любоваться, когда захочешь. Не дано. Наверняка, со временем забудется.

В мерцающем белесом свете он колол дрова. Под ударами топора сухое дерево легко раскалывалось, поленья со звоном разлетались по траве.

Что-то заставило его обернуться. Он глянул через плечо и остолбенел: над изломанной линией леса поднимался диковинный красный диск.

— Неужели солнце встает? — не на шутку испугался он. — Ведь еще только вечер.

Впервые в жизни он видел красную луну. Поднимаясь, она постепенно бледнела и уже через несколько минут светилась чистым зеленым светом. На нее хотелось смотреть и смотреть.

Горохов бросил топор, подошел к дубу, оперся плечом на шершавый ствол. Раньше он думал, что зеленые ночи бывают лишь в детстве или в юности, когда все впереди, еще ничего не потеряно и не поздно все начать сначала. Оказывается, бывают на пятом десятке и тоже волнуют, как в юности.

Он вспомнил другую лунную ночь, подарившую ему, быть может, самые красивые минуты жизни.

После финансово-экономического института он получил назначение в маленький сибирский городок. На исходе лета вместе с начальником отдела поехал инспектировать леспромхоз. За день до места они не добрались, поздним вечером остановились в таежном поселке. Ночевать их определили в дом на берегу быстрой, шумной речки.

Тусклая керосиновая лампа едва освещала лица хозяек. Можно было лишь догадаться, что высокая и дородная — мать, стройная и гибкая, как лозинка, — дочь. Преисполненный важности, Горохов старался на женщин не смотреть, не ронять, так сказать, достоинства. Подражая своему пожилому начальнику, тоже сказался уставшим и пораньше лег спать.

Постелили ему в большой, полупустой комнате с голыми бревенчатыми стенами. Железная кровать стояла у окна, и прямо в лицо ему лился зеленый лунный свет. Он долго не спал, вслушивался в звон речки по камням, всматривался в чернеющие на берегу заросли черемухи. Ему казалось, что кто-то пристально смотрит на него оттуда, из черно-зеленой тени. Сомнения рассеялись, когда отчетливо увидел призывный взмах девичьей руки.

Ему бы встать, выйти на берег гремучей речки, ведь никто его не держал и не запрещал, свободен, как птица, ни перед кем никаких обязательств. Но он застеснялся, посчитал неудобным — солидный человек, экономист, едет с инспекцией и бродит ночью по кустам. Да и кому звать. Не хозяйской же дочке. Они с ней словом не перемолвились, даже не познакомились.

«Не лукавь, — с тихой печалью остановил себя Горохов. — Какие там стеснения. Сейчас-то признайся самому себе — струсил. Элементарно, физиологически, до дрожи в коленках. Вдруг увидят, узнают, пойдут сплетни, дойдет до руководства, пострадает репутация…»

Да черт бы с ней с репутацией. Кто о ней думает в двадцать два года. Только такие тихони-чистоплюи, как он, экономист Горохов. Уж как старался, но так и не принял правило решительных людей: лучше сделать и пожалеть, чем не делать и жалеть.

В ту ночь ему снилось будто кто-то целует его в губы, он хочет поднять руки, обнять и не может, а губы такие горячие, что жгут, словно угли. Ему почти больно и так хорошо, как никогда в жизни не было.

Проснулся он рано, умываться пошел на речку. Прыгая по круглым, обкатанным валунам, выбрался на середину. Черпал ладонями обжигающе холодную воду, пил, умывался и все вспоминал свой удивительный сон, так похожий на явь. Студеная вода его не охладила, наоборот, лицо разгорелось, и ощущение ночных поцелуев стало еще сильнее.

На крыльце его встретил начальник, опухший, помятый со сна. Горохов было собрался рассказать ему свои видения и в эту минуту увидел ее. Ни тогда, ни сейчас не мог бы вспомнить, во что она была одета, обута, как причесана. Его поразил взгляд этой девушки. Смелый, открытый, без тени жеманства и полный такого манящего огня, что хотелось броситься в него. Если уготовано сгореть, то пусть, не жалко, лишь бы на мгновение пережить его живой жар.

Он стоял посреди двора, как подсолнух за солнцем поворачивал голову за девушкой, когда она проходила мимо по домашним делам. Из забытья его вывел окрик начальника, уже сидевшего в машине. Он послушно повернулся, пошел, спиной чувствуя ее взгляд.

Заартачься тогда Горохов, поверь манящему зову, останься в доме на берегу таежной речки, еще неизвестно, как бы у него сложилась жизнь. Может быть, и узнал настоящую любовь, о которой все знают, но познать дано избранным и о которой сам он грезит, дожив до седых волос.

И вот теперь эта зеленая ночь — как наваждение далекой молодости. К глазам подступили слезы. Он не заплакал, оторвался от дуба, тихонько побрел спать. В теплом доме витал аромат сосновой смолы, сладко пахло яблоками. Он специально ставил поближе к камину корзину поздних, осенних, чтобы они нагревались и сильнее пахли.

Наутро ударил мороз. В ведре, с вечера оставленном на крыльце, вода покрылась льдом. На траве, на крыше лежал иней. Маленькие белые хризантемы еще вчера живые, схваченные морозом, поникли. Эдуард Сергеевич тихонько трогал цветы, сокрушался, что не успел срезать, и сам себя утешал: чего жалеть, всему свое время.

ПРОСТОФИЛЯ

Замызганный, видавший виды «ИЖ» чихал обоими цилиндрами, но исправно наматывал на колеса километры сто раз изъезженного и до последней колдобины знакомого проселка. Как живого любил Филимон этот проселок и ездил по нему с песнями. Дождь ли, солнце — ему без разницы. Орал во всю глотку, что на ум взбредет. Лишь бы полон рот ветра, газу до отказу, рубаха пузырем — и лететь, как на крыльях. Правда, особого полета не получалось по причине дряхлости и предельной изношенности мотоцикла.

Особый проселочек. Ведет от дома и прямо до собственной фермы. Единственной, неповторимой, какой еще никогда и ни у кого не было. Мечта, картинка, задумана в гармонии с природой. Филимон ее видел в мельчайших подробностях.

Центр фермы, определяющий смысл — рыбоводный пруд. В нем растут и нагуливают вес золотистые караси. Товарный стандарт — от полкило и выше. За мальками ездил в Ростовскую область. Ближе не нашлось. На пригорке пасека. Ульи круглые, как дупла, чтобы пчелам уютней жилось. Сам придумал. Вот только не придумал, как будет общаться с пчелами. У него жуткая аллергия на пчелиный яд. Однажды его ужалили две пчелы, он распух, как подушка, лежал пластом, думал, помрет. Врачи сказали — и правда помрет, если ужалят три. Ничего, Бог не выдаст, свинья не съест.

В ложбине дом, с трех сторон закрытый от ветров. Меньше выдувает тепла, соответственно меньше расходов на отопление. Снабжение электричеством автономное — от ветряка. Экологически чистый и неиссякаемый источник энергии. Газ на кухне от переработки навоза. Вода тоже своя — из пруда. Ферма на полном самообеспечении и ни от кого не зависит.

Зависимость хуже всего. Хоть в удобствах, хоть на производстве. Всем ты обязан, всем надо отстегивать, и каждый норовит тебя облапошить. Будто все только и ждут, а когда нарисуется Филимон Малинин, чтобы потрясти его за карман.

На горьком опыте убедился. Договорился с колхозом откармливать поросят. По расчетам, получалось выгодное дело. Берешь полсотни голов и комбикормов на полгода. Кормишь, поишь, убираешь навоз. В назначенный срок свиней сдаешь, их оценивают по убойному весу, вычитают стоимость кормов и выдают разницу наличными.

На словах складывалось гладко, на практике получилось ухабисто. Комбикорма то привезут, то забудут, а поросята живые, им три раза в день в корыто налей. Чуть припоздаешь, они такой визг учиняют, что крыша над сараем поднимается. Из своей тарелки выльешь, только бы не орали. Кинешься к председателю — отмахивается, к кладовщику — выкобенивается.

Все на свете проклял, зарекся еще когда-нибудь связываться с колхозом. С грехом пополам выкормил поросят, сдал. Теперь второй год денег не добьется. Пред, вроде глухонемого, молча руками разводит: извини, в кассе пусто. И весь разговор. Когда поросят навяливал, разговорчивый был, соловьем заливался, расписывал, как в условиях рыночных отношений люди должны доверять друг другу, не терять дорогое время на писание бумажек.

Время действительно сэкономили, на руках у Степана завалящей бумажонки не осталось, даже в суд не с чем обратиться. Теперь кто только его уму-разуму не учит. По-другому, как простофилей, не называют. Дескать, разве можно в наше время кому верить.

Почему нельзя? Он-то ведь никого не обманывает.

Еще с имечком родители удружили, так и просится — Филя-простофиля. Честно говоря, сам хорош — ушами частенько хлопает. Уж очень доверчивый, чего ни скажут, всему верит, попросят — отдаст.

История с поросятами убеждения Филимона поколебала, но радикально не изменила. Просто он решил не связываться с партнерами и сосредоточиться на своей экологически чистой ферме.

Пока грандиозный проект оставался у него в воображении. Ни дома в долине, ни пасеки на взгорке, ни даже ветряка в натуре не имелось. Удалось сделать только пруд с карасями-недомерками. И над тем сгустились грозовые тучи. Гром грохочет, молнии лупят, того и гляди, разрушат задуманное.

Начиналось хорошо, подвохов не предвиделось. Оформил бумаги, получил в бессрочное пользование четыре гектара земли и давно спущенный колхозный пруд. Только вот от дома далеко, больше двадцати километров. Удобней, если жить в ближней Кузьмичевке — все под руками, на глазах, пешком можно ходить. Однако с переездом решил не канителиться — все равно будет строить дом на своей земле и тогда уж заживет настоящим фермером.

Он вычистил пруд, спланировал берега, вынутый грунт сгреб на плотину. Работал сам. Нанятый бульдозерист с утра принимал граненый стакан самогонки и весь день дрых в тенечке. Плотина получилась надежной, лишняя вода утекала через сливную трубу с частой металлической сеткой на входе, чтобы удерживать карасей.

Наградой за труды праведные Филимону стал выпуск мальков в готовый пруд. Какое же это было удовольствие, стоя на коленях у кромки воды, брать прозрачные полиэтиленовые пакеты с крохотными золотистыми рыбками, бережно опускать в ласковую воду, переворачивать, видеть, как несколько мгновений они держатся тесной семейной стайкой, потом исчезают в глубине. У него без вина кружилась голова от хмельной радости: это он своими руками создал пруд и вдохнул в него жизнь. Что может быть прекрасней!

Каждый день, в любую погоду Филимон ездил кормить питомцев. Для удобства проложил с берега мостки. Бренчал в стальную трубу, опущенную в воду, сыпал комбикорм. Приучал рыбу к кормлению в одно время и на одном месте.

Все шло тихо, мирно, пока его караси не выросли в детскую ладошку. Пруд враз обсели рыбаки всех возрастов, от пионеров до пенсионеров. Поставил по берегам предупредительные таблички: «Фермерское хозяйство Филимона Малинина. Рыбалка и охота запрещены». Без толку, как ловили, так и продолжали ловить. Шуганет с одного берега, перейдут на другой. Увещевания, разговоры о неприкосновенности частной собственности, как об стенку горох. Он удочки отнимал, самых настырных в воду сталкивал. Никакого эффекта.

С удочками еще полбеды, стали приезжать на машинах с бреднями, сетями. Эти на увещевания вообще не реагировали, просто посылали его куда подальше. Попытался снасти отнять — ему бока намяли и здоровенный фонарь подвесили. Филимон закипел, слетал домой за старенькой одностволкой и лупанул над головами нахалюг. Крупная дробь внушительно рокотнула по тростникам. Он демонстративно перезарядил ружье и пообещал ближнему бугаю с квадратной харей отстрелить все, что у него в штанах болтается, если сунутся и сию минуту не покинут пруд. Подействовало.

За рыбаками с удочками он теперь молча гонялся, размахивая здоровенной хворостиной. Если догонял, чувствительно хлестал по мягкому месту. Хворостина оказалась эффективней слов. Рыбаков как ветром сдуло, зато всю деревню против себя восстановил. Для Кузьмичевки он стал врагом номер один. Теперь его называли кулацким отродьем.

На чего путное деревенских не уговоришь, а тут поднялись как коммунары на штурм Бастилии. Всех взволновало, почему фермеру отдали пруд, как смеют разбазаривать колхозное имущество. Родне словечка годами не напишут, а теперь письма из Кузьмичевки десятками полетели во все инстанции. На общем сходе жители потребовали у председателя сельской администрации вернуть пруд родному колхозу. Без него, оказывается, жить дальше нет никакой возможности.

Филимон пытался по-доброму договориться с земляками, объяснить им, как пруд перешел в его собственность, не упускал возможности поговорить с каждым в отдельности. На днях видит, гонит Валентина Пылева деревенское стадо. Среди мужиков не нашлось желающих идти в пастухи — зазорным посчитали коров пасти. Валентине деваться некуда — муж алкаш ни копейки в дом не приносит, а детей полон дом.

Он вышел к дороге, поздоровался, хотел поговорить. Та даже не ответила, с ходу взяла в оборот.

— Ты за что, кулацкое отродье, моего Витьку хворостиной огрел? Удочки отнял, да еще в пруд затолкал. Удочки не дармовые, денег стоят.

— А у меня караси дармовые? За мальками в Ростовскую область мотался. Они мне в копеечку влетели. Да в пруд сколько угрохал. Вы что несмышленышами прикидываетесь? Вот я к тебе на двор припрусь цыплят ловить. Ты на меня не с хворостиной, с вилами выскочишь.

Валентина всплеснула руками, показывая крайнюю степень удивления, хлестнула себя по могучим бедрам.

— У тебя шарики за ролики закатились что ль? Хрен от пальца не отличишь. Двор мой, а пруд колхозный.

— Был да сплыл. Мой пруд.

Валентина сложила внушительную дулю, сунула Филимону под нос:

— Видал? Был колхозный и останется колхозным.

По-ихнему вышло. Нашлась бумажная закорючка. Оказывается, по закону нельзя передавать в бессрочное пользование здания, сооружения. Их можно брать в аренду или выкупать. В земельном комитете ему дали акт, велели расписаться и предупредили об отходе пруда законному владельцу.

Особой любви к властям Филимон никогда не питал, но относил себя к законопослушным гражданам. Начальников считал грамотными, не в пример ему законы знающими. По этой причине себя освободил от обязанности изучать всякие решения, постановления и вообще шелестеть бумажками. Выходит, заблуждался. В земельном комитете не выдержал и поинтересовался, где у них были глаза и каким местом думали, когда отдавали ему пруд. На него наорали, пригрозили милицию вызвать, если сейчас же не закроет дверь с той стороны.

Сегодня Филимон ехал выловить карасей, отвезти на рынок, чтобы выручить хоть какие-то деньжонки за свои труды. Ехал хмурый, сосредоточенно следил за дорогой, поглядывал в зеркало заднего вида и вовремя заметил догоняющий его самосвал. Он принял с середины проселка вправо, самосвал повторил его маневр. Прибавил газу, сзади тоже прибавили.

Мотоцикл отчаянно трещал, но не более того. Сработанные кольца на цилиндрах пропускали газы, и мотор не развивал мощность. Еще зимой собирался сделать профилактику да все откладывал — времени не хватало. Теперь у него свободного времени может оказаться сколько угодно, если дадут под зад хорошего пендаля, и он полетит прямо на больничную койку. Могут в лепешку раскатать вместе с мотоциклом, тогда проблема свободного времени снимается вообще. Гонятся, похоже, те самые рыбаки, которым он обещал кое-что отстрелить. Они приезжали на самосвале. Значит, решили поквитаться.

По обе стороны проселка тянулась вспаханная зябь. Вывороченные глыбы чернозема, как их тут называли, чемоданы засохли на солнце до каменной твердости. Если врезаться на скорости, то костей не соберешь. Оставалось жать на всю железку и надеяться на чудо.

И оно свершилось. Впереди открылась узкая ровная полоска, уходящая в черную пашню. Тракторист в конце загона чуть вильнул и оставил непаханый клин. Он круто бросил мотоцикл на спасительную полосу, и в ту же секунду в спину ему ударила ревущая волна тугого воздуха. Сбрасывал газ, выжимал сцепление, давил на тормоз и все-таки боковым зрением заметил, как самосвал вылетел на пашню, запрыгал по комьям, выправил на проселок, не сбавляя скорости, помчался дальше.

Промахнулись. Слава тебе, Господи. В другой раз могут и не промахнуться.

Подъехал к пруду, выключил двигатель, и его накрыла странная, неживая тишина. Он не услышал привычного журчания воды через переливную трубу. Выбежал на берег и остолбенел. Пруда больше не было. На месте остались сырые берега, черное илистое дно с редкими лужами, а вода ушла через развороченную плотину вместе с карасями.

«Трепыхаются мои карасики по оврагу в кустах, под лопухами, — грустно подумал Филимон. — Они живучие, можно собрать».

Он топтался по берегу, не зная, что ему делать. Лучше вообще ничего не делать. Не торопился со строительством дома, и оказалось к лучшему. Чего бы он сейчас без пруда делал.

Ему мучительно хотелось понять логику человеческого поведения. Разворотили плотину, спустили воду, ему не дали и себе не взяли. Зачем? Ведь у него в мыслях не было спускать пруд. Даже мостки не собирался разбирать. Пользуйтесь — поите скотину, купайтесь. Зачем рушить созданное нелегким трудом.

— Нет, умом деревню не понять, аршином общим не измерить, — переиначил Филимон однажды слышанные стихи. — Коммунизм — да и капитализм — с ними не построишь.

Ему всегда хотелось жить по чести, по совести. Занял — отдай, пообещал — сделай, заработал — получи, свое береги, чужого не трогай. Фигушки, не получается. Потребностей у человека больше, чем способностей. Надо, чтоб каждый строил себе сам, своими руками. Вот когда все добьются индивидуального благополучия, тогда и наступит желанное будущее.

Пока у Филимона ничего не клеилось — неблагоприятно складывались внешние обстоятельства, кто-нибудь да подкладывал свинью. Себя он не винил, ни в чем не упрекал.

Долгому унынию Филимон не предавался. Черт с ним — с прудом. У него есть проект получше — построить мельницу, молоть людям муку. Вальцы крутить будет двигателем от трактора. Намолол — отсоединил, поехал пахать. Набрал заказов — подключил и опять мелешь. Озолотиться можно.

О разрешениях, согласованиях, прочей бумажной волоките Филимон не думал. Чего голову забивать. Главное, чтоб мельница работала.

БЛАЖЕННЫЙ

Сильные фары расталкивали ночную темноту, полосами колыхались над дорогой, на поворотах выхватывали сосны с низкой сумрачной кроной. Самосвал гудел ровно, мощно. Не зря зимой перебрал моторную группу, ходовую часть, сменил поршневые кольца.

Двигатель все лето отработал как часы. И сегодня в последний, самый тяжелый день уборочной не подвел. Как завел в пять утра, так до сей поры молотит. Сбился со счета, сколько рейсов сделал от комбайна на элеватор. Зато убрали все по сухой погоде. Комбайнер намаялся и домой не поехал. Бросил фуфайку на стерню да прямо у комбайна повалился. Сам тоже на пределе. Добраться бы скорее до дома и упасть. Ни умываться, ни есть, ни пить не будет, все завтра.

Тихое умиротворение от хорошо сделанной работы окутывало Алексея Петровича, настраивало на философские размышления.

— Таинственное и загадочное время суток — ночь. Двигатель работает лучше, мощность развивает процентов на десять больше, чем днем. Наверное, солнечная радиация сбивает зажигание, зато человека активизирует, силы придает. В предрассветные сумерки работаешь вялый, сонный, как солнышко взойдет, так сразу приободришься, веселее любое дело идет. Ночью наоборот — добрых людей спать тянет, а всякая нечисть из щелей выползает. Кто воровать, кто грабить, кого тянет кровь пустить.

Он подъезжал к селу. Дорога тут делала крутой поворот и сразу ныряла в извилистый проулок. Алексей Петрович сбросил газ, плавно повернул руль. Фары скользнули по пустой луговине, выхватили стену старого амбара и троих мужиков в камуфляже. Они ленивой походочкой шли к дороге. Двое на изготовку держали ружья, третий помахал рукой, требуя остановиться.

«Подкараулили, — мелькнула первая мысль, — поквитаться решили. Ну, мы это еще посмотрим».

Едва пятнистая кампания пропала из света фар, как в задний борт будто дубиной шарахнули. Лобовое стекло разлетелось вдребезги. В лицо пахнула ночная прохлада, в кабине зазвенели осколки. Через пару секунд еще один удар сзади где-то напротив затылка.

«Дак это же они в меня стреляют. На поражение бьют».

До упора вдавил педаль газа, выключил фары. Самосвал как подстегнутый помчался в ночь. Гнал без торможений, чтобы не выдать себя стоп-сигналами. Дорожка знакомая, тысячу раз езженая, руки сами крутили баранку в нужных местах. В зеркало заднего вида заметил над темными крышами отблески фар. За ним гнались.

Подлетел к дому, вбежал, дверь на засов, свет выключил. Жена не спала, ждала его за накрытым столом. Велел на стук не откликаться к окну не подходить.

Через пару минут подкатила «Нива». Из нее выскочила та же троица в камуфляже. Вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Приехали по адресу, значит, никакой случайности или ошибки нет, ждали именно его, фермера Баталова. Явились добивать, чтоб замести следы. Тогда и жену не пощадят.

Перед домом на столбе горела лампочка, и Алексей Петрович хорошо разглядел всех троих. Низенький, коренастый, Колька Щеглов работает егерем в охотинспекции. Голь перекатная, выпивоха, а на днях «Ниву» купил. Подержанную, но все равно денег стоит. Бутылки, поди, сдал.

Других двоих не признал, но рожи знакомые, где-то их видел. Они бросились к самосвалу, осмотрели кабину, заглянули в кузов. Стучались в соседний дом, на его мазанку внимания не обратили. Очевидно, решили, что фермер в халупе жить не может. И слава Богу.

В доме им не открыли. Там живет глухая старуха, ей хоть из пушек пали, все равно не услышит.

Скоро «Нива» заурчала мотором, отъехала, а они продолжали сидеть в темноте. Он крепко сжимал худенькие плечи жены. Ни слез, ни причитаний от Анны Сергеевны он не услышал. Она всегда была ему опорой. Поддержала и сейчас.

— Не переживай, Алешенька. Прорвемся.

— Да почему надо прорываться, Аннушка? Мы же не в тылу врага. Кругом свои, а живем как на войне, в постоянной боевой готовности. Мы не воевать сюда приехали, работать.

Оба вспомнили, с какой радостью собирались, как мечтали создать фермерское хозяйство. Хотели дать людям работу, поднять захолустную деревеньку из запустения. Им даже название, Осинки, нравилось, ласкало слух. Они видели в нем особый смысл, символику.

Место живописное, привольное. Кругом сосновые леса и осиновые рощи. Редкое сочетание. Осину Алексей Петрович считал удивительным деревом. Никогда не спит, всегда бодрствует, даже ночью листочки тихонько трепещут. Многие осину не ценят, пренебрегают ей. У всех на слуху осиновый кол в могилу оборотням, а у дерева столько достоинств. Просто о них не знают. Осиновые дрова никогда не заготавливают, считают их зряшными. Напрасно. Если печь иногда протапливать осиновыми полешками, то сажа выгорает, и дымоход чистить не надо. Знающие люди из осины амбары строили. За полвека сосна сгниет, дуб сопреет, осина крепость наберет. Ничем не возьмешь. Древесина как кость — топор отскакивает. В старину гончары перед обжигом обкладывали горшки осиновыми полешками, и получались они глубокого черного цвета.

Алексей Петрович мечтал открыть когда-нибудь гончарную мастерскую, возродить старинный промысел. В окрестных селах спокон веков занимались гончарным делом, на всю округу поставляли посуду. Запасов глины хоть на тысячу лет. Можно наладить выпуск маленьких сувенирных горшочков и продавать в них мед, топленое масло.

Еще в задумках была иконописная мастерская. Иконописца нашел. Говорят, талантливый. Перевез его из города вместе с женой и ребенком. Специально для них купил лесную сторожку. Место привольное — на берегу озера, под соснами. Тихо, никто не досаждает, только творить. Люди городские, они трудно привыкают к сельской жизни. Огорода не завели, скотину не держат. Пришлось взять их на содержание. Ничего, привыкнут, освоятся, и еще прославят Осинки иконами.

Главное, конечно, работа на земле. Будет хлеб, будут и песни, и пляски, и сувенирные горшки с иконами. Он зарегистрировал фермерское хозяйство «Анна» и получил двадцать гектар пашни. Одно название — пашня. Местный колхоз развалился, заброшенные поля дико заросли осотом, сурепкой, по краям поднялся березняк. Половину угодий он оставил под парами и все лето из кожи лез с культивацией, чтобы освободить землю от сорняков. Половину занял картофелем. И угадал. Лето выдалось влажным, картошка уродилась. Урожай удачно продали, на вырученные деньги выкупили у колхоза старый телятник. Отремонтировали и взяли на откорм полсотни поросят.

Закружилась нескончаемая рабочая карусель — поение, кормление, вспашка, посев, уборка. Теперь у Баталовых не было ни выходных, ни праздников, об отпусках не вспоминали. Оставалась одна работа с утра и до поздней ночи. Они не жаловались, принимали свой образ жизни за норму.

Мало того, Алексей Петрович находил время помогать соседям. Одним надо дров привезти, другим отвезти мясо на базар. Позарез понадобилось полтысячи красного кирпича печь переложить — идут к нему, глина нужна — опять к нему. Как в город едет, так поручений целый список. Просили купить лекарства, постное масло, сахар, муку, гвозди, галоши. Возвращается, кабина завалена мешками, кульками, свертками. Как Дед Мороз ездит по улицам, раздает покупки.

Фермерский самосвал стал для жителей деревни единственным транспортным средством. Просили «подбросить» до асфальта, до райцентра, а то и до города. Он никому не отказывал. Жалко, что ли, если по пути. Денег ни с кого не брал.

— Блаженный у тебя мужик, — говорили соседки Анне Сергеевне. — Прямо не от мира сего. Неужто ему лишняя копейка помешает. Чай, у вас расходы.

Порицание было своего рода похвалой, одобрением и ей, и мужу. Анна Сергеевна поддакивала, понимала, как важно наладить с соседями хорошие отношения. Для деревенских приезжие из города не скоро станут своими, а может, и никогда не станут. Местным они вроде бы чем-то обязаны и должны расплачиваться.

До Баталовых тут уже были две фермерские семьи. Так их обложили форменной данью. Одному налей бензину, другому насыпь зерна, третьему дай денег. Брали в долг на неделю, но не отдавали и через месяц. Фермерам поборы надоели, и они отрезали — все, хватит, мы к вам не ходим, и вы к нам не ходите. Их тут же взяли в осаду. Стоит им отлучиться, как чего-нибудь упрут. То шифер с коровника снимут, то городьбу разберут, на дрова перепилят, в поленницу сложат и нате вам — приходи, кума, любоваться.

День от дня кражи делались крупней. Пригнал фермер к коровнику тракторную тележку с сеном, отцепил, поехал на обед. Возвращается — ни тележки, ни сена. Подготовил комбайн к уборочной. Поставил на меже, чтобы с утра пораньше начать уборку. За ночь колеса сняли. И так без конца.

Одни сломались, все бросили и уехали. Другие какое-то время держались. Но и те сдались, когда у них украли дойную корову-симменталку, зарезали, им на двор подбросили голову и ноги. На рогах записка: «Это вам на холодец».

Алексей Петрович знал историю своих предшественников, сочувствовал им. Хотя у них тоже воровали (то рядок картошки выкопают, то лук подергают), оставался верен принципу — если тебе никто не нужен, то и ты никому не нужен. Помнил заповедь Иисуса Христа: «И обращайтесь с людьми так, как вы хотите, чтоб обращались с вами». Со всеми старался ладить, по мере возможности помогать, вообще жить по совести и по закону.

Он уже знал: верховодит в деревне местный лесник Поль Миндубаев. Эдакий коктейль из французского с татарским. Скорее всего, татарское имя переделано на французский манер, чтобы позвучнее и «покрасивше». Перед ним шапки ломали, иначе могли остаться на зиму без дров. С пустыми руками ходить к Миндубаеву не полагалось. За дрова заплатить само собой, а еще гостинчик припаси. Брал лесник бутылками, мясом, салом, картошкой, капустой, луком, свеклой. Ничем не брезговал.

В деревне его оправдывали. Дескать, у человека расходы большие. В доме два взрослых сына, дочь с зятем, самих двое да чужих орава. Начальство редкий день не наезжает то с охотой, то с проверкой, то передовой опыт перенимать, и всех надо напоить, накормить да с собой дать.

Однажды Алексей Петрович обратился к леснику. Понадобились ему жерди — калду огородить. Никаких подношений делать не стал. С какой стати. Человек исполняет служебные обязанности, за это зарплату получает.

Лесник смерил его тягучим взглядом и коротко обронил:

— Много вас тут ходит.

Наговорились, как меду напились. Больше к леснику он не обращался. Жерди выписал в лесхозе. Там и дрова покупал. Самосвал выручал — сделает пару рейсов, и порядок. Соседям стал возить, чем не на шутку прогневал лесника. Во-первых, авторитет подрывал, во-вторых, подношения сокращал. Санкции не заставили себя ждать.

У них пропала телка. Они все обыскали вокруг Осинок, лазили по оврагам — никаких следов, как испарилась. Соседи сочувствовали, показывали глазами на усадьбу Миндубаева, вон, мол, где надо искать, но вслух никто не произнес ни слова.

По неписаным деревенским правилам Баталовым полагалось пошуметь, покричать, даже поскандалить с лесником, на том угомониться и сор из избы не выносить. Алексей Петрович отвез заявление в милицию и сказал, кого подозревает. Приехал следователь, походил по деревне, поспрашивал. Зашел к Миндубаевым, на дворе потоптался, в сарай заглянул, никаких улик не обнаружил. С тем и уехал.

Через две недели Баталовых опять обокрали. Из свинарника унесли двенадцать поросят. Уже большие были, подсвинки. Одному не унести, значит, шайка орудовала. Как раз такая у Миндубаевых. Собственное расследование показало: разбили окно и залезли.

Ходить к леснику Баталовы посчитали бесполезным — все равно в краже не признается. Алексей Петрович собрал осколки, сложил в полиэтиленовый пакет, сдал в милицию вместе с заявлением и категорично потребовал провести дактилоскопическую экспертизу. Прямо указал на Миндубаевых.

На осколках обнаружились пальчики миндубаевского зятя. Был суд. Зятек отделался испугом — ему присудили компенсировать материальный ущерб. Практически вернул украденное и остался безнаказанным. Миндубаевская воровня озлобилась, при встречах глядела волчьими глазами.

Баталовы завели овчарку. Днем собака охраняла подворье, на ночь ее привязывали у свинарника. Надеялись, теперь их оставят в покое. Не тут-то было — собаку застрелили. Теперь добрались до него, не убили по чистой случайности.

Утром ночное происшествие казалось дурным сном. В голове не укладывалось, как можно стрелять в человека. Однако простреленный самосвал убедительно говорил — можно. Первым выстрелом насквозь пробили задний борт, передний, кабину, спинку сиденья. На излете пуля вышибла лобовое стекло. Если бы сидел пассажир, то ему угодили как раз под левую лопатку. Вторая пуля пробила задний борт и застряла в переднем. Алексей Петрович наваривал борта. Выбор металла был невелик, и напротив водительского места случайно наварил толстый лист. Он и спас. Пуля оставила в металле глубокую вмятину. Лист треснул, но выдержал. Стреляли снайперски, на поражение.

Алексей Петрович с ужасом представил, что бы случилось, если б его убили. Неуправляемый самосвал на скорости мог врезаться в любой дом и загубить не одну душу. Домишки тут хлипкие. Свинья об угол почешется — по стенам трещины бегут. Господь уберег.

В милицию ехать не пришлось. С утра пораньше милиционеры сами явились. Камуфляжные, все трое работники охотинспекции, подсуетились, обвинили фермера А.П. Баталова в браконьерстве и в покушении на их драгоценные жизни. Они, дескать, пытались остановить его для досмотра, а он чуть не сбил их самосвалом и с места происшествия скрылся. Действуя по инструкции, они произвели один предупредительный выстрел в воздух, другой — по колесам.

В подтверждение версии о браконьерстве в кабине оказались стреляные гильзы от охотничьего ружья. Следователь, естественно, поинтересовался, откуда они здесь.

— Вчера кто-то из этой троицы подбросил, — пояснил Алексей Петрович. — Утром я их видел, но решил не трогать. Подумал, может быть, понадобится снять с них отпечатки пальцев.

Перестарались камуфляжные, о «пальчиках» не подумали, очень торопились.

Возле амбара следователь поднял две гильзы от карабина СКС. Мощное оружие, самосвал прошибает насквозь. Только на курок нажимай. Карабин принадлежит егерю Щеглову. Он и стрелял.

Явная уголовщина: человека пытались убить. Однако дело сразу начали тормозить. Стреляные гильзы от охотничьего ружья исчезли, в протоколе осмотра места происшествия о них даже не упоминалось. Версия о браконьерстве закачалась. Ружья Алексей Петрович никогда не имел, охотой не занимался. Весь день расписал по минутам и на каждый отрезок времени назвал свидетелей. От комбайна ехал со своим помощником, высадил его на хуторе буквально за три минуты до нападения. В милиции тот все подтвердил.

Обвинение в браконьерстве рассыпалось. Зато пулевые пробоины в самосвале однозначно говорили о стрельбе на поражение.

Дело долго волокитили, передавали от одного следователя другому, потом вовсе закрыли из-за отсутствия состава преступления.

У камуфляжных нашлись покровители среди высокого начальства. Тоже охотники, и нужных людей в обиду не дали. По наивности своей Алексей Петрович в подобный поворот не поверил, послал заявление в областную прокуратуру.

Анна Сергеевна отговаривала.

— Брось, Алеша. Плетью обуха не перешибешь. Они тут все свои, ворон ворону глаза не выклюнет. В области тоже есть охотники.

Алексей Петрович стоит на своем, ждет ответа. Правда, по ночам теперь старается не ездить. На всякий случай.

ШАРОВАЯ МОЛНИЯ

Ночью разразилась гроза. Сначала безобидно громыхало где-то далеко в стороне, и вдруг оглушительно шарахнуло над самой крышей. В окна плеснуло ослепительным молочно-голубым, еще через минуту томительного ожидания рухнул ливень. Изрядно перепуганный заведующий молочным комплексом Павел Никодимович Козодоев, за глаза всем селом именуемый Паня-умник, долго не мог успокоиться, ворочался на жаркой перине, пока не погрузился в сладкий предутренний сон.

Утро, словно извиняясь за ночные страхи, встретило Паню сияющей свежестью. Огородная зелень, щедро омытая дождем, нежилась под ярким солнышком, радовала хозяйское сердце скорым урожаем. По грядкам шныряли желтоносые скворцы, куры во дворе деловито боронили парную землю.

Паня вышел за калитку, оглянулся, окинул взглядом усадьбу. Хороша, можно сказать, нарядней всех. Общий деревянный штакетник перед домами по всей улице только у него выкрашен желтой краской. По одну сторону дома летняя кухня вся желтая, по другую — кирпичный гараж с желтыми воротами. Перед гаражом собачья конура, тоже выкрашенная желтым.

В прошлом году краску завезли на молочный комплекс красить бытовки. Он велел пожиже разбавлять ацетончиком и красить. Стены получились, как язвили доярки, цвета телячьего поноса. Сойдет. Остатки пришлось домой унести. Ничего нельзя оставить, все сопрут. Вот красочка и пригодилась. Получился желтый клин, острием выпирающий на улицу. Кто ни пройдет, все рассматривают, оглядываются.

Внимание Пане приятно. Ему всегда хотелось красоваться, ловить на себе завистливые взгляды. С самого детства. Успехами в учебе он не отличался, способностей не имел, трудиться не любил. Мать говорила, лень вперед него родилась. Отличался на делах, не требующих ни ума, ни фантазии. Мог на спор выпить графин воды или проткнуть щеку иголкой и ходить по школе, повергая в ужас девчонок.

С грехом пополам окончил зооветеринарный техникум. Дипломированным специалистом вернулся в родное село. Его хвалили за патриотизм, сознательность, понимание текущего момента. Он и сам так думал. Молодого ветеринара поставили заведовать новым молочным комплексом. Еще пустым.

Переполненный гордостью за оказанное доверие, Паня сам собирал коров с малых ферм, раскиданных по окрестным хуторам. Попутно втолковывал малограмотным дояркам эффективность концентрации и специализации общественного животноводства. Доярки ученых слов не понимали, талдычили, как хорошо в тепле и сухости коровушкам на старых фермах, какие пригожие тут лужки по долинам и перелескам. Такого приволья на комплексе с привязным содержанием буренкам не видать. Все, дескать, теперь прахом пойдет, и им, старым, остается умирать.

Бабьи слезы Паню-умника не трогали. Спущенную директиву он неукоснительно проводил в жизнь. Удручающий вид комплекса, по ошибке проектировщиков построенного на болоте и оттого утопающего в грязи, его не пугал. Самому можно сапоги обуть, а коровам без разницы, где их будут за сиськи дергать. Он собирался за годик-другой добиться рекордных надоев, всем утереть нос и показать, на что способен Павел Никодимович Козодоев.

Первый год заведования оказался короче воробьиного носа, не длиннее были второй и третий. До серьезных дел как-то руки не доходили. То капусту пора солить, то жениться надо, то крышу крыть, то в отпуск идти. Годы бежали шустрой вереницей, как бы обтекая заметно раздобревшую фигуру Козодоева. Только волос на голове убавилось, со лба на затылок протянулась широкая плешь.

— Бог за мудрость лба прибавил, — говаривал Паня, надевая перед зеркалом шляпу. Лысина ему шла, делала солидней.

На комплексе все шло потихоньку, полегоньку, пока Козодоев не вмешивался. Любое затеянное им дело непременно выходило наперекосяк. Осенью взялся искоренять хищения молока. Точно знал, что доярки воруют. Вечерняя дойка заканчивается поздно, темно, и они волокут бидонами, банками, тем самым снижают производственные показатели комплекса, подрывают его авторитет. Он решил подкараулить воровок и взять с поличным.

Дорога с комплекса идет через терновник. В самой гущине Паня и засел. Темень, хоть глаз коли. Услышал голоса доярок, выскочил из кустов да как рявкнет:

— Стоять! Руки вверх!

Доярки начальника не узнали, приняли за налетчика, с испугу закидали его банками. Как раз трехлитровой охавячили по лбу. Чуть до смерти не ушибли, окатили молоком с головы до ног. Чья рука метко запустила банку, выяснить не удалось. По причине производственной контузии борьбу с хищениями пришлось отложить до лучших времен.

Незадача вышла с экономией кормов. Преисполненный благих намерений, Паня в январе распорядился согнать сухостойных коров в отдельный корпус и определил им особый рацион. Попросту говоря, велел кормить для виду, лишь бы с голоду не передохли. Все равно молока не дают. Председатель колхоза уехал в отпуск, отменить распоряжение Козодоева было некому.

Собранные под одну крышу худосочные, потому не пожелавшие ответить колхозному бугаю взаимностью коровы через неделю стали форменными доходягами. Выпирающими ребрами очень походили на стиральные доски. На дворе мороз, через щелястые ворота железобетонный корпус выстужало, вода в поилках замерзала в лед. Коровы, привязанные на цепь вроде дворовых собак, отчаянно дергались, до хрипоты ревели.

Заехал к ним председатель райисполкома, мужик крутой, горячий. Еще на въезде в село услышал отчаянный рев оголодавших коров и прямиком на комплекс. Враз просек замысел Козодоева. С мороза красный был, а тут аж побелел от злости.

— Тебя самого, бугая некладеного, на цепь посадить да голодом морить, — орет, словно Паня глухой и не услышит культурно, на ухо высказанного замечания. Да еще при доярках. — Поглядим, войдешь ты в охоту или нет.

В сфере общественного производства прославиться никак не удавалось. Он наверстывал в застольных компаниях. Тут равных ему не было. Праздник, новоселье, именины без него не обходились. В запасе у Пани имелась тьма тьмущая всяких забавных историй. Рассказывал он ярко, сочно, в лицах. Вскакивал со стула, показывал, как крался, хватал, бежал, обнимал. За столом хохотали, пили за его талант, просили что-нибудь представить.

Паня обводил компанию маленькими, лукавыми глазками, закусывал нижнюю губу, делал вид, что собирается с духом.

— Хотите трюк?

Гости видели трюк раз двадцать, не возражали увидеть в двадцать первый. Паня просил хозяев принести ему гвоздь. Брал со стола тонкий стакан, поднимал над столом, звенел по нему гвоздем.

— Кто стаканом забьет гвоздь?

Никто не брался. Паня снисходительно улыбался, выходил на свободное место, ставил гвоздь на половицу и с маху колотил по нему стаканом. Бить требовалось сильно, попадать по шляпке точно полоской массивного донышка. После пяти, шести ударов гвоздь заметно уходил в половицу. Застолье одобрительно гудело, женщины аплодировали, мужчины простецки хлопали его по спине.

Похвалы льстили, но коробила бесцеремонность. Ему хотелось уважительного восхищения, а его охаживали ручищами будто бычка-полуторника, говорили ему «ты», фамильярно называли Паней, всклень наливали служивший реквизитом стакан, заставляли пить до дна.

Жена толкала под столом мягким коленом, дергала за рукав. Дома с треском тащила с себя праздничное платье, укоряла.

— Когда уймешься, малохольный? Все комедии ломаешь, а уж не молоденький, на пятый десяток перевалило.

— За собой лучше гляди, — осаживал он ее. — Прошлый год платье сшили, опять мало. Дрожжи что ли вместо хлеба ешь. Разносит тебя.

В постели обиженная супруга демонстративно поворачивалась спиной. Козодоев лежал с открытыми глазами, предавался грустным размышлениям. По всем статья он хорош, а нет счастья в жизни. И умом не обделен, и работает с утра до ночи, а удача плывет мимо. Все награды, почести, должности достаются другим, на его долю остается трудиться в поте лица да насмешки терпеть.

Синяя птица удачи объявилась нежданно-негаданно, сложила крылья и села Пане прямо на маковку.

Все началось с туристической поездки в Португалию. Повели их всей группой на корриду. Португальцы называют ее тоурадой, потому как в отличие от испанской быка не убивают. Выходят на арену семеро молодцов, ловят быка и стараются удержать. Бык не дается, норовит смельчаков на рога поддеть.

Бык шустрый попался. Всех раскидал, двоих на носилках унесли, остальные притомились. Все-таки ухватили быка, облепили ему голову, вцепились в уши, рога, но остановить впятером не могут, тащит он их по арене. Им бы еще хоть одного человечка.

Тут Козодоева будто кто в зад кольнул. Вскочил со скамейки, перемахнул через барьер, цапнул бычий хвост и что есть мочи рванул. От неожиданности быка прослабило. Струя угодила Пане в грудь, но его пустяками не проймешь. Навозу на своем веку он повидал, и каких-то полкило на рубашке остановить его не могли. Зато бык замер как вкопанный.

Публика была в бурном восторге. Козодоеву рукоплескали, дамы платочками очищали рубашку. Общих восторгов не разделял руководитель группы. Он сурово поглядел и выразительно повертел пальцем у виска.

Дома Паня по десять раз на дню рассказывал о своем участии в тоураде. Показывал, как схватил быка за рога, крутанул, и тот хлопнулся вверх копытами. Мог бы напрочь башку отвернуть, да побоялся сгубить чужую скотину. Потом не расплатишься. Им же надо валюту отстегивать.

Вдруг Козодоева вызывают в райком, на бюро. Паня вспомнил взгляд руководителя группы и почувствовал себя нехорошо. К тому времени он успел вступить в партию. По должности полагалось.

На робкий вопрос, зачем звали, заведующий общим отделом ткнул пальцем в повестку дня. Там значилось «К вопросу о поведении члена КПСС П.Н. Козодоева за рубежом». Паня взопрел. Ему представились байковые портянки и ржаные сухари.

Глядя на несчастное Панино лицо, заведующий отделом сжалился, посоветовал быть с членами бюро откровенным, ничего не утаивать, описать случившееся в деталях.

— Первый любит экзотику, — наставлял старший товарищ. — На подробности не скупись. Поступок свой мотивируй солидарностью с трудящимися, критику принимай, сразу вырази готовность согласиться с любым наказанием. Строптивых тут не любят. Ласковый теленок двух маток сосет…

Это Паня знал на собственном опыте, потому ценные указания принял и в точности исполнил.

После заседания бюро первый секретарь долго смеялся, вытирал глаза отутюженным платочком. Выдержал продолжительную паузу, которой показал соратникам, как он обременен размышлениями, и высказал вслух несколько мыслей.

— Богаты мы интересными людьми. Хоть этот ветеринар Козлодуев. Решителен, инициативен, смело идет на контакты. Говорим о нехватке руководящих кадров. Растить их надо вот как раз из таких, как товарищ Козлодеров.

Через месяц Паню опять вызвали в райком и предложили возглавить родной колхоз. Прежнего председателя выдвигали в район. За два с половиной года руководства он успел купить себе «Ниву», построить дом в райцентре и довести колхоз до ручки. Пане предстояло продолжить его дело. Отчетно-выборного собрания еще не проводили, но вопрос с назначением считался решенным.

Сегодня Паня шел по улицам родного села еще простым заведующим, а завтра он уже будет первым лицом. Будущее ему рисовалось сытным и радостным, как бок зажаренного с яблоками гуся.

Он аккуратно обходил оставшиеся после ночного дождя лужи, сводил домиком жиденькие бровки, сосредоточенно морщил лоб. Теперь ему полагалось думать о вещах государственных, недоступных простым смертным. Взять хотя бы освоение арендного подряда в животноводстве. Райком нацеливает, а доярки на дух не принимают, усматривают очередной подвох. Придется среди них проводить разъяснительную работу.

Через минуту арендный подряд из Паниной головы вытеснил грандиозный проект, навеянный ночной грозой.

Что если колхозные аккумуляторы заряжать от шаровых молний, размышлял без пяти минут председатель. Это какая экономия электроэнергии получится. Даже в масштабах одного хозяйства. А если опыт распространить на весь район, область, тогда озолотиться можно.

От сияющей перспективы у Пани перехватило дух. Он представил падающий на него звездопад премий, почетных званий. Совсем не исключены высокие правительственные награды. Профессора не додумались, а он, председатель колхоза из глубинки, смекнул.

Паня расправил плечи, выпятил грудь, что было совсем не просто из-за его солидного брюшка. Скосил глаза на лацканы пиджака, словно там уже сияло и переливалось нечто долгожданное и давно заслуженное.

На комплекс Паня пришел ошалевший от привалившей ему изобретательской удачи. В красном уголке на ежедневную пятиминутку собрались скотники, доярки, кормачи. Ему полагалось проинструктировать их об особенностях содержания молочного стада в летний период.

Неожиданно для самого себя начал рассказывать, какую грозу видел ночью, как летали у него по двору шаровые молнии, как одну он чуть не сшиб совковой лопатой. Ладно промахнулся, а то бы сейчас ни его, ни их, ни половины колхоза не было, потому что энергии в шаровой молнии — как в атомной бомбе. Сейчас она пропадает, и только он знает, как поставить ее на службу колхозному производству…

Валерий Васильевич Степнов родился в 1939 году. Журналист. Будучи собственным корреспондентом центральных газет, работал в Сибири, Казахстане, Поволжье, Черноземье. Издал серию книг экологической направленности. В Воронеже вышли сборники «Синичный день», «Вселенский разум», «Петушиное слово». Автор книги прозы «Ключ венчальный». Живет в Воронеже.

The post Игрушки для взрослых first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Самый лучший бумажник, разумеется, тот, в котором не кончаются деньги — берешь, а не убывает. Но такие подарки достаются только сказочным дуракам, а я — дурак обыкновенный: для того, чтобы на меня посмотреть, не надо включать телевизор, достаточно выйти на улицу.

Мне достался бумажник нетеряемый.

Совсем случайно. Захотелось на память о первом дне после дембеля купить что-нибудь симпатичненькое, но не разорительное. И под руку подвернулся бумажник. Не какой попало, конечно, — красивый, из хорошо выделанной кожи и по краям кожей прошит, на лицевой стороне — городской прибалтийский пейзаж, короче, приятная вещичка. Но с другой стороны, мало ли их, приятных: купишь, к примеру, ботинки — загляденье, и нога как в раю, а через год уже и выбрасывать пора…

Да знаю я, что бумажник деньги носит, а ботинки — человека. Естественно, что с человеком труднее, чем с деньгами, они, как многие считают, не имеют запаха, правда, у меня на этот случай особое мнение, ну а ножной аромат… стоит ли обсуждать. Но согласитесь, что бумажники пропадают все-таки чаще, нежели ботинки.

А мой не пропал. Хотя случаев потеряться я ему предоставил предостаточно.

Первый раз это произошло в Ивделе. Бумажнику пятый годок шел, он уже пообтерся, пообмялся, но выглядел еще молодцом.

Спрашиваете, где находится Ивдель?

Объясняю: на севере Свердловской области. Там большой гидролизный завод, большой лагерь, разумеется, не пионерский, потому что пионеров стараются отправить на отдых в южном направлении, а комсомольцев — в северо-восточном. Большой завод при маленьком городишке. Еще там была река…

Почему была?

Потому что сплавлялся по ней с местным дедком двое суток, и на тридцати километрах поймали единственного хариуса на двоих. Куда деваться реке после такого позора? Сгореть со стыда. Испариться. Сквозь землю провалиться. Куда угодно. Я вообще о ней говорить не хочу. Такая река не имеет права на существование. И еще там был лес. Полагаю, не стоит объяснять, что леса у нас имеют нехорошую привычку исчезать. Но тогда он еще был. В нем-то все и случилось. Вышел я на природу от гидролизных паров отдохнуть. Брожу среди березок, костянику от нечего делать клюю. И вдруг вижу — бумажник. Притаился в тенечке, греясь на августовском солнышке. Вот именно — и в тенечке, и на солнышке; не каждому такое дано. Ничего себе, думаю, подарочек. Нагибаюсь, тяну к нему руку, потом отдергиваю, хвать себя за внутренний карман пиджака… Пусто. У меня аж сердце остановилось от таких перепадов. Все, думаю, и деньги, и документы пропали. Потом к находке присмотрелся — да это ж мой, родненький, прилег и ждет хозяина, как верный пес.

Выпал он, разумеется, когда я костянику щипал. Но представляете, если бы я раньше хватился и начал бы в панике бегать по лесу? Ищи-свищи. Аукаться бесполезно. А он, умница, как-то исхитрился подозвать меня, послать дурачку свой сигнальчик.

Я, конечно, извинился перед ним за то, что считал его неодушевленным предметом. Пообещал относиться как к лучшему другу и никогда не оставлять его пустым.

Если бы мы всегда держали слово. С перепугу чего только не наобещаешь, а чуть отпустило — и снова ветер в голове, а в заднице — шило.

Через год оказался в Норильске. В самую полярную тьму и в самые морозы. Вместо пиджака вынужден был под шубу меховую душегрейку надевать. Бумажник пришлось переселить в задний карман брюк. Про норильские гостиницы я уже рассказывал. Жизнь там скучнее, чем кажется с материка. Сами норильчане веселятся в гостиницах других городов. А мы — у них, на сколько возможности позволяют.

Подхожу к администраторше доплатить за койкоместо. Возле нее молодой, лет пятидесяти, южанин вьется: «Вазмы, дарагая, агурчик, угощаю…»

Девица упитанная, блондинка. Не знаю, чего уж он добивался: или заселиться хотел, или чего более теплого… Странные люди эти южане, обыкновенный огурец умудряются преподносить будто он не из воды состоит, а из чистого золота. Но девица пусть и молодая, а понимает, что незнакомые мужики подарки даром не дарят. Он пододвигает огурец. Она отодвигает. Он: вазмы, дарагая, у вас такых сроду нэ расло. Она: не росло и не надо. Южанин: вазмы, он мне нэ нужен. Она: и мне ни к чему.

Надоело их слушать. Кладу огурец себе в карман. Южанин открыл было рот, а я спокойненько объясняю, что взял никому не нужный огурец. И крыть нечем. Не скандалить же при даме из-за огурца.

Там же, в гостиничном буфете, я позавтракал этим трофеем, а через час почувствовал острую потребность уединиться и превратить южное золото в продукт для золотаря. Повезло, что рядом оказалось кафе. Я вроде говорил, что в Норильске полно заведений, где можно выпить, пожрать и так далее. Забегаю в кафе, пулей — в царский кабинет. Рассиживаться было некогда, тем более, там вентиль барахлил, и на полу сантиметров десять воды накопилось. Выхожу на улицу. Стою на остановке. Вижу, автобус подходит, а рука моя, без команды, сама по себе потянулась к заднему карману…

Вот именно.

Мороз сорокаградусный, а меня — в пот. Бегом обратно. Быстрее чем в первый раз бежал. Успел. Плавает, родименький… Мокрый. Обиженный. Но верный. Поднимаю. Чтобы хоть как-то загладить вину, несу его обсохнуть и обогреться. В кафе у входных дверей «тепловой занавес», мощная струя подогретого воздуха. Подставляю бумажник под нее. Из угла бомжишка поднялся, остановился в двух шагах, смотрит, как я документы и деньги перебираю. Сначала молчал, потом слабеньким затухающим голоском выговаривает:

«Минут двадцать плавал, если не дольше».

Не знаю, говорю, не засекал.

«Верняк. Я же видел, когда ты входил первый раз. Ой, дубина, ой…», — и, не договорив, завалился на подоконник.

Я тронул его — не отзывается.

Я сильнее за плечо потряс — молчит. Лицо серое, и вроде как не дышит уже. Пульс проверять или искусственное дыхание делать, что важнее, не соображу. С перепугу бегу к поварихам. Кричу, чтобы «скорую» вызывали — бомж умирает. Но когда у нас «скорая» спешила, да еще к бомжам? К ним даже милиция не торопится. Но не о милиции речь, если себя убийцей чувствуешь. Ищите, кричу, девоньки, какого-нибудь валидола. В таблетках я не специалист. Видел в кино, что большое начальство принимает от сердца. А вот помогает ли валидол бомжам — понятия не имею. Но надо же спасать. Мы же христиане, кричу. Этим, наверное, и достал. Две тетки, постарше, вывалили на стол аптечку, пошерудили — нашли чего-то. Взяли стакан воды… Короче, отпоили. Открыл мужик свои мутные зенки, отыскал меня взглядом, а прощения в этом взгляде — нету. Достаю червонец. Забрал. Но, чувствую, все равно не простил.

Да Бог с ним, думаю, чужой человек, странно встретились и странно разойдемся. Но перед бумажником стыдно — ведь обещал же, слово давал…

И снова дал.

И снова не сдержал.

Помните, году в восьмидесятом на железной дороге поломались все графики. Поезда шли с опозданием на сутки и больше. Такую чехарду лучше пересидеть дома, но эта мудрость полезна для тех, у кого дом имеется.

Я уже говорил, что наше начальство или не умеет думать, или думает только о себе. Извините, что повторяюсь — накипело. Должен был лететь из Уссурийска в Красноярск. Бац — приказ: срочно — в Балей.

Значит, сдавай заранее купленный билет, а дальше — как повезет. У меня деньги на исходе. Даю телеграммы другу, брату и начальнику. Прислали все трое. Деньги пришли в Балей. Но приехал-то я напрасно: там других ждали, нестыковочка получилась. Проводы были короткими, а дорога оказалась долгой. Не буду вдаваться в подробности, но до Иркутска в четыре приема кое-как добрался. А там застопорило. Напарился до одури в аэропортовских очередях, потом плюнул в небо, поймал такси и поехал на вокзал. А там не то что яблоку упасть негде… Яблоку, впрочем, там и неоткуда падать. Одним словом из двух букв — — ад. Билеты, кстати, были на ближайший по расписанию, но когда он придет, никто не знал, потому что еще вчерашние поезда не проследовали. Решил ждать без билета, а там по прибытии разбираться. Пока с кассиршей любезничал, мужичок ко мне пристроился. Я билет не взял, и он не стал брать. Я хожу по залу ожидания, и он за мной. Выследил кое-как местечко, плюхнулся, ноги вытянул, и мужичок тут как тут. Рядом ничего не нашлось, места в летнем вокзале — как грецкие орехи на помойке, кучкой не валяются, штучный товар. Но на соседней лавке с краешку пристроился.

Да не бойтесь — не вор.

Я сначала тоже заподозрил, потом присмотрелся — перепуганный домашний мужичок, просто принял меня за бывалого и решил держаться поближе.

А в зале духотища — все в пропотелых рубахах, в нестиранных носках… Оно по-другому и быть не могло от бесполезной суеты и ненужных волнений. Мужички, у которых прихвачено было в дорогу, пробки начали откручивать. А много ли уставшему человеку надо? Смотрю, одного милиция под руки ведет, потом второго, третьего вообще за ноги тащат, бедняга головой о ступеньки колотится, то-то утром удивляться будет, шишки ощупывая. Опасно пить в дороге, особенно если один путешествуешь. Милиция рейд провела, отдыхать удалилась. Но свято место… сами знаете. Сначала — метла, потом — веник. Мужик без погон, но с повязкой дружинника. Ходит, билеты спрашивает — вроде как профилактика против бомжей. Но цепляется-то к нормальным людям. И не подряд метет, а ищет, кого на испуг проще взять. Может, штраф на дурничку сорвать надеялся, может, власть показывал, может, просто из вредности. И выцепил именно того мужичонку, которого я за вора принял. Бедняга растерялся, оправдывается, губенки трясутся, с носа пот капает… И такая злость меня разобрала, подхожу и говорю: чего к людям цепляешься, развели бардак на дороге, а виноватых на стороне ищете. Мне-то бояться нечего, у меня полный бумажник всевозможных билетов. Пру буром. Тот грозится милицию вызвать, а я же трезвый, меня бесполезно милицией пугать. Дружинник для виду постращал и заспешил дальше, но уже без остановок. Мужичонка раз пять спасибо сказал. Но я-то не ради благодарности встрял и даже не из благородства, просто неудобно перед собой стало, что за вора его принял.

Ночь темна, да не на век. Под утро петух закукарекал — какой-то чумарик надумал с птицей путешествовать. Услышал я любимую песню и понял, что не засижусь — вернейшая примета. Так и получилось — сел в первый же поезд.

Еще не тронулись, а я уже спал на верхней полке и проснулся только к вечеру. Соседи рассказывали, что где-то в поле останавливались на четыре с половиной часа. Я не заметил. Да какая разница, лишь бы в обратном направлении не повезли. Сходил в ресторан, поужинал, триста граммов от бессонницы принял, и снова на боковую. Пусть, думаю, еще одну вынужденную стоянку устраивают, к обеду все равно доберусь. А ночью просквозили по холодку с опережением графика, и утром проводница еле добудилась меня.

По дороге с троллейбусной остановки к общежитию увидел открытый гастроном и… Даже карман проверять смысла не было. Вспомнил, что оставил бумажник под тюфяком. После ресторана сунул его в изголовье и спросонья забыл забрать.

Все, думаю, Бог троицу любит, два раза прощал, а на третий — послал к черту. Но на всякий случай вернулся на вокзал, нашел дежурного и объяснил, что в таком-то вагоне, в таком-то купе на верхней полке лежит бумажник с документами и деньгами.

И вот когда я это сказал, сразу почувствовал, что мой родименький не высунется на глаза, пока за ним не придут нужные люди. В невидимку превратится, но дождется.

Дежурная при мне позвонила на следующую станцию. Через пять дней я получил перевод, а чуть погодя — и бандерольку с бумажником.

Если бы этим кончилось.

Но чтобы вам не надоесть, постараюсь покороче.

Сижу в портовой гостинице Дудинки. Вечер. В десять утра — мой самолет. А не порыбачить ли мне, думаю, на прощание. Речка там великолепная. А гостиница убогая. Начал переодеваться, к соседу знакомая пришла. Сгреб манатки и топаю через весь коридор в туалет.

Догадались, наверное, уже?

Пока переодевал брюки, бумажник выскользнул из кармана. Мне, собственно, и в рыбе нужды не было, гостиничным теткам хотел оставить, но — красивая река, белая ночь, хорошо клюет — разве оторвешься. В гостиницу вернулся в начале седьмого, чтобы не торопясь помыться, позавтракать и выйти к автобусу. Раздеваюсь в душевой и чувствую, что чего-то не хватает. А чего может у меня, растяпы, не хватать? Ясно чего — ума и бумажника. Ума с рождения не было, а где посеял бумажник, я не сомневался. Только там, где штаны снимал, где же еще… Сходил, на всякий случай, проверил. Но не будет же он ждать меня в туалете целую ночь. Спросил у горничной, может, какой честный человек подобрал и передал ей. Нет. Честные люди в ту ночь в туалет не ходили. Спокойно так ответила, будто я о забытой зажигалке или о журнальчике беспокоился. Привыкла, наверное, что мужики вечно что-нибудь теряют. Но все-таки посоветовала сходить еще раз в кабинку и посмотреть в ведре для использованной бумаги. Иду за последней надеждой. Переворачиваю ведро и вижу поверх кучи скомканных и ссохшихся обрывков газет — он. Лежит и чуть ли не человечьим голосом выговаривает: сколько, дескать, можно, подлец ты неблагодарный…

Как только не оправдывался, как только не извинялся: не я, мол, тебя в эти поганые бумажки бросал, чужие нехорошие люди над тобой надругались — да много ли толку от запоздалых оправданий.

Заглянул внутрь, смотрю — все на месте: и паспорт, и билет на самолет… В те времена достать летом билет на материк для северянина было труднее, чем зимой купить цветы или арбуз. А родимый бумажничек сохранил мне билетик. Ну, вытащили последнюю четвертную, да плевать на нее. Мелочишка в карманах пиджака завалялась — на автобусы хватило, а завтракать мне расхотелось, какой уж там аппетит. Держу бумажник в руках, благодарю, извиняюсь, а он молчит в ответ, устал от моего разгильдяйства.

И последнее, вы уж потерпите, осталось совсем чуть-чуть.

Бумажник мой постепенно из коричневого превратился в черный, прибалтийский пейзаж с него исчез.

Нет, не потому что Прибалтика отделилась от Союза. Мой бумажник всегда вне политики. Пейзаж просто вытерся. Кожаная оплетка пообтерлась и полопалась. Я капроновыми нитками подлатал, но скорняк из меня неважный. Знакомые корят: неужели не стыдно, неужели новый нельзя купить? Нет уж, от старых друзей не отказываемся, не так воспитаны.

Потом я вообще бросил якорь в Красноярске, ездить перестал, а по городу можно передвигаться и без бумажника. Карманные деньги я ношу в карманах. Бумажник отлеживался на законном отдыхе.

Но совсем недавно жизнь заставила слетать в Якутию.

Недоразумения начались еще в нашей бухгалтерии. Три лимона командировочных!!! Кассирша выставила на стол штабель пятисоток, и я ахнул. У меня ни сумки, ни портфеля — как их унести? В полиэтиленовом пакете такое богатство по автобусам не потащишь. В бухгалтерии ведро с помидорами стояло. Говорю, давайте переложим помидоры в пакет, а деньги в ведро и сверху тряпкой обвяжем. Но шутки-то шутками, а уходить как-то надо. Рассовал пачки по всем карманам — в два раза толще сделался. В кассе «Аэрофлота» на треть похудел. Но пачки доставал с одной стороны, вышел на улицу кособоким и прихрамывающим. Заглянул в сберкассу, там очередища. В двух магазинах кое-как сумел обменять три пачки на пятидесятитысячные. Потом знакомые стотысячную дали — бутылку пришлось ставить. Сколько ни старался, а нужда заставила упаковывать деньги в сумку, сейчас их барсетками величают. Набил, как подушку. И — в путь. А дорога дальняя и с пересадками, от Якутска еще полчаса лету…

Кстати, бумажник тоже прихватил. Пусть он и не приспособлен к новым деньгам, но из уважения, и старичку надо иногда проветриться, молодость вспомнить, а чтобы ему достоинство не терять, положил в каждое отделение по трояку, которые не успел обменять, когда свистопляска с деньгами началась.

До места добрался без приключений. А там работать надо. Я, в принципе, не против, для того и летел, но куда девать деньги. В гостинице оставлять опасно. Представляете, что будет, если украдут? Раньше всегда у местного населения можно было перехватить. Но времена изменились, человек человеку уже не брат, а волк. Кто-то, может, и дал бы — так нечего. Кто-то перестал доверять. А кто-то просто перестал стесняться своей шкурности. Так ведь и сам-то раньше мог с чистой совестью пообещать, что вышлю долг сразу, как вернусь домой, а теперь — не совсем уверен, найдется ли что отсылать.

В общем, сплошные волнения, не знаешь, о чем думать: как работу половчее сделать или как сохранить деньги до отъезда. Ведь даже в сберкассу не сдашь, ну сдать-то сдашь, но когда получишь… это уже еще как повезет.

Успокоился только в Якутске, когда купил билет на обратный рейс, когда появилась гарантия, что выберусь на материк, а там уж как-нибудь не пропаду, на крыше или в кузове доеду. Да и денег-то осталось… Но коли начал сравнивать времена, справедливости ради, надо отметить, что раньше в аэропортовских гостиницах для простого пассажира мест не было. Сам половину жизни на лавочках откантовался. А там зашел — выбирай на любой вкус. Перестал народец болтаться без дела. А если в этой гостинице у меня сперли бумажник, так это могло случиться когда угодно и где угодно. Не хочу говорить о несчастном воришке, хочу сказать последнее слово о моем верном бумажнике.

Увели.

Прошляпил.

Прощелкал клювом.

И хватился-то перед самой посадкой, когда уже билет зарегистрировал. Сунул руку в карман и вдруг холод почувствовал, настоящий лед, только сухой. Пусто в кармане. Стою и не знаю, что делать. Нет, я, конечно, не кинулся на поиски, занятие бесполезное, даже если бы рейс отменили, все равно бы не нашел. Пригласили на посадку, и я побрел в хвосте толпы. Но, честное слово, на душе было так паскудно, будто я больного друга в беде бросил.

И только в самолете до меня дошло, что бумажничек мой сам воришке подставился, отвлек внимание от моих последних рублей. Вызвал огонь на себя, можно сказать. Понял, или, точнее сказать, выдумал свою ненужность и гибелью своей решил сослужить хозяину последнюю службу. Жалко, что так получилось, не хотелось мне такого расставания, но я ему не судья.

ГАНС МОИСЕЕВИЧ

Над окошком висела табличка: «ПРОВЕРЯЙ ДЕНЬГИ, НЕ ОТХОДЯ ОТ КАССЫ», но едва Хангаев расписался в ведомости, как его оттеснили. Он не боялся, что обманут, но если написано, значит, так и положено, значит, надо проверять. Народу в коридорчике набралось много. Хангаев на кого-то натыкался, его толкали, на него шикали, но он сосредоточенно пересчитывал зарплату, тем более что получал на своем складе намного меньше рабочих, денег всегда не хватало, и видеть их в куче было, кроме всего, приятно. Из кассы он сразу пошел к дядьке Намжилу в отдел кадров, где тот работал начальником уже много лет.

В кабинете у дядьки сидели посторонние, и Хангаеву пришлось ждать минут пятнадцать, а может, и дольше. Несколько раз он собирался уйти и отложить разговор на другой день. Собственно, и говорить-то было не о чем. Всего и дел — отдать долг. И он бы ушел, если бы верил, что деньги смогут продержаться до другого дня.

— Как дела, Ганс Моисеевич? — спросил дядька, отпустив посетителей.

— Получку сегодня давали. Должок принес.

— Возьму, когда принес. Только надолго ли?

Хангаев понял намек, но промолчал. Ссориться с дядькой Намжилом он не хотел. У него бы и язык не повернулся.

— Ехал бы ты, однако, домой, парень. Делом бы занялся. Сестра бы тебе невесту в улусе нашла. Я, когда летом в отпуске отдыхал, таких невест подсмотрел, красавицы выросли — пальчики оближешь. Эх, где мои семнадцать лет и правая рука! Не оставь, однако, все это на фронте — неужели бы я здесь брюки просиживал. Да ни за какие деньги! Разве здесь место настоящего мужчины?

Хангаев приподнялся со стула и положил перед дядькой долг, но тот сердито дернул культей и продолжал:

— Живи как знаешь. Самому скоро тридцать лет. Но если оставаться на заводе, тогда надо и специальность хорошую получать, так я, однако, думаю, Ганс Моисеевич.

— Мне и на складе неплохо. Все время на людях. По имени-отчеству называют. А денег всех не заработаешь. Вот если бы ты милиционером меня устроил. У них работа чистая, в галстуках ходят, и зарплату, я слышал, им прибавили.

— Я тебе не про зарплату говорю, а про специальность.

— Я пошел, дядя Намжил, некогда мне. Спасибо, что выручил.

Дядькины разговоры он слышал уже много раз. Знал, чем они начинаются и чем кончаются. Говорились, может, и правильные слова, но ему они не подходили. Что он не видел в своем улусе? Каких настоящих мужчин или — еще смешнее — красивых невест можно там встретить? Да и откуда старому однорукому дядьке знать, что такое красота! Конечно, на войне могли попасться ему польки или венгерки, но сколько времени прошло с тех пор. Старикан, однако, и не помнит их. И красота теперь другая стала. Вот если бы дядька на Лидию разок посмотрел — был бы настоящий разговор… Только и здесь Хангаев не шибко надеялся, что дядька Намжил сможет оценить новую красоту как положено. Поэтому он и не пытался ничего объяснять, не переводил слова попусту.

В общежитии дежурила Вера Ивановна. Ей Хангаев был должен два шестьдесят. Вахтерша взяла трешку, дала ему сорок копеек сдачи, а когда Хангаев пошел к телефону, спросила:

— Что, Ганс Моисеевич, опять будешь гостей собирать?

— Не знаю. Наверное, нет, — быстро ответил Хангаев.

Ему стало неудобно звонить Лидии при Вере Ивановне, набрав наугад несколько цифр, он подержал трубку возле уха и ушел.

«А может, и вправду не звонить, — подумал он на улице. — Сколько можно позволять издеваться над собой? Пойду лучше в кино».

Хангаев брел по тротуару и доказывал себе, что встречи с Лидией ни к чему хорошему не приведут, объяснял (опять же самому себе), какая она нехорошая, и полностью соглашался со своими доводами.

Только и в кино его не тянуло. Скучно было сидеть в душном зале и смотреть на жизнь, которую никогда не видел вблизи. Другое дело, если бы к ним приехала Эдита Пьеха или ансамбль танца Сибири, ансамбль даже лучше — там столько красивых девушек!

К Дому культуры он все-таки завернул. Ни Лидии, ни ее подруг там не было. Хангаев прошелся перед колоннами парадного и остановился возле Доски почета. Он внимательно рассмотрел все фотографии и не нашел ни одной красивой женщины. Единственная блондинка, воспитательница детского сада Новожилова Н.И., была курносой, а курносых Хангаев не уважал. Рядом с Доской почета стояла такая же — для лучших рационализаторов. Среди рационализаторов женщин не оказалось вообще. А как было бы здорово, если бы здесь висел портрет Лидии. И лучше — цветной. И тут же Хангаеву пришла мысль: а что если навыдумывать штук десять рацпредложений и подать половину под своей фамилией, а половину под ее — тогда их сфотографируют и поместят рядышком, на зависть всему заводу. Он вспомнил свой склад, проходы, заставленные ящиками, и пожалел, что работает не в цехе.

Потом, даже не узнав названия фильма, он прошел к кассе и встал в очередь. Конечно, можно было бы взять два билета и «лишний» предложить самой красивой девушке, он слышал, что в больших городах так делают многие парни. Но в их городишке билетов хватало на всех, особенно летом. Могло, конечно, случиться и такое, что за ним займет очередь стройная блондинка и тогда само собой выйдет, что им достанутся соседние места. Но на место блондинки встал механик транспортного цеха. Хангаев увидел непробритую складку второго подбородка, лицо цвета непромытой моркови, и оставаться в очереди ему стало невмоготу.

* * *

В магазине продавалось вино с названием «Лидия». Он несколько раз перечитал надпись на этикетке, и все время получалось «Лидия». Глаза радовались от случайной встречи с любимым именем. Он проверил на слух, и вышло еще лучше, еще нежнее. И здесь же, прямо возле входа, оказался исправный телефон. И в общежитии быстренько позвали Лидию.

«Приду, если пообещаешь хорошо себя вести», — ответила она.

Хангаев, не задумываясь, пообещал. Но когда повесил трубку, настроение сразу испортилось. Вспомнились последняя встреча, и предпоследняя, и еще несколько похожих одна на другую. Муторно ему стало, до стона муторно, от стыда и злости на себя.

Из магазина он заспешил в общежитие. Надо было приготовиться к приходу гостей.

Сосед валялся на койке и уходить не собирался, хотя и обещал ночевать у своей «вдовы». Пришлось выставлять бутылку. Пить на двоих вино с таким названием Хангаеву было особенно неприятно. Он молча смотрел на стол и ждал, когда у соседа проснется совесть, а тот повеселел и нес без остановки всякую чепуху. О чем он рассказывает, Хангаев не понимал, но с каждым словом нервничал все сильнее. Сосед небрежно разливал вино, а Хангаев ругал себя за то, что не догадался взять на этот случай чего-нибудь попроще: «Вермута», например, или «Варны». И еще он сердился на дядьку Намжила, который до сих пор не помог ему получить квартиру, потому что будь у него свой угол — все бы шло по-другому. Бутылка опустела, а сосед не вставал из-за стола, но поторопить Хангаев не осмеливался, боясь, как бы тот не раздумал уходить. Забыв, что уже полгода у него нет часов, он широко повел рукой, освобождая запястье от манжеты. Его не очень интересовало время, главное, он пытался дать понять, что надо торопиться: не хотелось, чтобы Лидия застала их вместе. Кто мог знать, какая блажь взбредет в ее шальную голову.

Когда Хангаев, наконец-то, остался один, спокойнее на душе не стало. Он суетился, хватался за ненужные вещи, ставил их обратно, забывал и, сделав с десяток кругов по комнате, снова тянулся к ним. За считанные минуты бедная пепельница успела постоять и на столе, и на подоконнике, и на тумбочке, и в шкафу. Доставая из чемодана фужеры, он чуть не разбил один. Это так испугало Хангаева, что он взял себя в руки. Быстренько навел порядок на столе. Достал из сетки десяток помятых ромашек, которые сорвал по дороге из магазина, и поставил их в пол-литровую банку. Не хватало только музыки, но свой магнитофон Хангаев давно продал, а купить новый никак не мог. Приходилось ждать до зимы, до охотничьего сезона, когда можно съездить домой и попросить у отца денег.

И вдруг он услышал голос Лидии. Ее и еще чьи-то голоса.

Все повторялось: опять Лидия притащила подругу, опять начнет издеваться над ним при людях, и опять он же останется виноват. Хангаеву сразу расхотелось выходить к гостям, говорить какие-то слова…

С Лидией, как всегда, пришла Рита, а с Ритой, как всегда, — новый парень.

— Ну, показывай, где у тебя вино, названное моим именем? Прекрасно. Умничка, Ганс Моисеевич, а теперь поцелуй вот сюда, — она указала пальцем на щеку и нагнулась.

Хангаев, не глядя на ее спутников, медленно подошел и поцеловал, куда велела.

— Когда ты научишься целоваться? И учти, на старости я с тобой все равно разведусь, потому что нагибаться с радикулитом — удовольствие ниже среднего.

— А он подставочку сделает, — осклабился парень.

— Умничка, Боб, ты спас нашу будущую семью!

Шутка Хангаеву не понравилась, но он промолчал.

— Хватит вам. Поцелуй и меня, Ганечка, ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Ритка, учти: я не ревную, но предупреждаю, — и Лидия притворно погрозила пальчиком.

Но каким красивым был этот длинный пальчик, ровненький, без единой морщинки, с блестящим ноготком!

Хангаев смотрел на него и не знал, с чем сравнить свое изумление. Где и когда он видел подобное? Разве что в детстве, в лесу, когда неожиданно возникал в мокрой от росы траве стройный молодой подосиновичек с молочно-белой ножкой и малюсенькой шляпкой темно-красного цвета, еще не успевшей распрямиться. А голос! Какой голос! Не голос, а лесной ручеек, бегущий по чисто промытым разноцветным камушкам: зеленым, белым, малиновым. А волосы! И для волос ее Хангаев придумывал множество сравнений, то они казались ему мехом лисицы, то пенящейся на перекате водой, то степным ковылем.

— Ну, Ганечка, когда же ты меня поцелуешь? — надоедала Рита.

Вот у нее совсем не такой голос, глухой, словно холодной воды напилась, и волосы короткие, черные, жесткие, как у девчонок из его улуса. Одно непонятно, как она ухитряется часто менять парней.

А Борис уже совсем освоился в комнате, распорядился закуской, открыл вино и достал два стакана.

— Я, как человек новый в этом доме, буду пить из фужера, из второго, конечно, ты, Лидок, как будущая хозяйка…

Рита увидела, как смотрит Хангаев на парня, и крикнула:

— Боб, не борзей, это Ганечкин фужер.

— Молчу. Но предварительно, девочки, наведите маленький марафет: помойте тару, вытрите стол, и потом — по коням, как говорили предки нашего доброго хозяина.

— Ты моих предков не трожь!

— Прошу пардону. Все понял — предков необходимо уважать.

Когда сели за стол, Хангаев заметил, что исчезла банка с цветами, и сразу подумал на парня — только тот мог выкинуть их. Он почувствовал, как начинают мелко дрожать колени от злости и страха. Но злость перебарывала, и Хангаев почти поверил, что теперь даже Лидия не сможет помешать ему ударить губастого верзилу.

— Куда дел цветы?

— Какие цветы?

— Ромашки.

— Не видел я никаких ромашек.

— Ромашки? — спросила Лидия. — Ромашки спрятались, завяли лютики. Я выкинула их вместе с банкой. Там остатки кабачковой икры на стенках были. И хватит меня томить, хочу выпить моего вина…

Она говорила, а Хангаев молчал, и ему было стыдно, что он крикнул на гостя, стыдно за грязную банку и завядшие ромашки.

— А если машину назовут «Лидия»? «Ладой» же назвали — ты мне подаришь ее?

— Значит, обвинение с меня снимается? — поднялся Борис. — Все хорошо, все мирно. Грянули, девочки.

— Подарю, — шепнул Хангаев Лидии, — обязательно подарю.

Потом Борис начал вспоминать один за другим грузинские тосты, а когда Лидия предложила выпить за любовь, оказалось, что вино кончилось.

— Брось ты, какая в наш век может быть любовь. К тому же за нее поднимают третий тост, а у нас уже десятый… Так я говорю, Боб? — Рита похлопала кавалера по щеке и многозначительно добавила: — А может, и больше.

— Второй, а не третий, если на то пошло, — капризничала захмелевшая Лидия.

— Нет, третий!

— Ерунда, для вас главное первый, а потом хоть тысячный.

— И дурак же мне достался.

— Не верь, Боб, ты умничка. Ганс Моисеевич, дай ему денег, пусть он сгоняет.

— Ганечка, не давай.

— А я хочу — за любовь! И танцевать хочу. Когда ты, наконец, купишь магнитофон?

Хангаев достал деньги. Борис потребовал портфель и собрался уходить.

— А я пойду музыку раздобуду. Я хочу танцевать.

— Лидка, сиди!

— А ты кто такая? И ты молчи! Все молчите. Я хочу музыки и любви…

* * *

Когда они ушли, Рита присела рядом с Хангаевым.

— Зачем она тебе, Ганечка? Ты же для нее пустое место.

Хангаев наклонил голову, зажмурил глаза. Но слезы все равно выступили и покатились по щекам. Он вытирал их, а они текли и текли. Попробовал встать, чтобы сходить умыться, но Рита не отпускала, а у Хангаева уже не было сил вырваться.

— Хочешь, я останусь у тебя?

— Уйди, пока не схлопотала.

— Глупый, я же тебе добра желаю…

Она нe договорила. В коридоре зазвенел голос Лидии. Хангаев ждал, что Рита сейчас же отодвинется, или встанет, или хотя бы уберет руку с его плеча, ждал, но она продолжала сидеть рядом, почти касаясь его грудью. Она улыбалась и заглядывала Хангаеву в глаза. Тогда он вскочил сам. И вовремя: Лидия стояла в дверях, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами. Отсутствие Бориса ее расстроило. Она передала магнитофон через стол, едва не уронив его, расслабленно села на кровать и закрыла глаза. Хангаев долго крутил пленку, пока не подобрал нужную мелодию. Но Лидия танцевать не захотела. Сказала, что танго повредит ее здоровью. Хангаева пригласила Рита. Пришлось идти с ней. И сразу же Лидия живо поднялась и стала танцевать одна, сама с собой.

Когда Борис вернулся, снова начались грузинские тосты: «…не за те рога, из которых мы пьем вино, и не за те, что украшают наши жилища, а за те, что украшают головы наших врагов», — говорил Борис, коверкая слова. Теперь после каждого тоста выходили размяться. Лидия продолжала капризничать: то ей надо было танцевать с Борисом, то с Ритой.

Через час за магнитофоном пришел хозяин. Его начали упрашивать, Рита принялась угощать, а Лидия положила руки ему на плечи и велела переставить пленку. Они танцевали, а Хангаев смотрел на них и подливал в свой фужер. Кончилось танго, и началось другое. Если после танца с Борисом Лидия всегда возвращалась к Хангаеву, то теперь она даже не оглядывались на него, словно пришла не к нему. Они бы танцевали бесконечно, если бы Рита не вызвала парня в коридор. Магнитофон остался в комнате.

— Боб, а ты не боишься, что он Риту заклеит, — поддразнила Лидия.

— Это ее дело.

— Нет, твое. Все вы мужики…

— Сами не лучше… Правда, Ганс Моисеевич?

Хангаев не ответил.

— Я ведь не такая, Ганс Моисеевич? Ну, скажи?

— Да, — прошептал он.

— Что — да? Такая или нет?

— Нет, — сказал он еще тише.

— Слышал, Боб! А если ты тряпка, то попроси меня. Я ее живо приведу.

— А сама останешься, — хохотнул Боб.

— Скотина, — крикнула Лидия и выскочила в коридор.

В комнате стало тихо. Подруги долго не возвращались. Боб предложил выпить. Хангаеву показалось, что парень переживает из-за Риты, и он попробовал его успокоить.

— А ну их всех! — отмахнулся Боб.

— Ритка хорошая, она добрая.

Боб засмеялся.

Потом в коридоре застучали каблучки.

— Наши идут, — обрадовался Хангаев.

— Я же тебе говорил, что никуда они не денутся.

— Это я тебе говорил.

* * *

— Слушай, Ганс, это правда, что у якутов есть такой закон, по которому хозяин укладывает гостя спать со своей женой? — спросил Борис, когда все уселись за стол.

— Я бурят, а не якут.

— А закон?

— Нет у нас такого закона. И у них нет.

— Рассказывай! Я же читал.

— Нет такого закона.

Тогда Борис перегнулся через стол и зашептал, почти касаясь губами его уха. Но шепот был достаточно громкий:

— Шух бабами. И по росту как раз подходят.

Хангаев долго соображал, о чем ему говорят, потом отпрянул от Бориса и, не удержав равновесия, упал, но быстро поднялся.

За столом хохотала Лидия. Хангаев размахнулся и хотел ударить Бориса, но тот легко, перехватил далеко отведенную руку.

— Да я же тебя щелчком прибью, — Борис действительно медленно и со смаком щелкнул его в лоб.

— Зарежу.

Нож лежал на столе, совсем рядом, но его никто не попытался спрятать, а Хангаев стоял, словно окостенелый, и только хрипел:

— Зарежу!

— Он что, юмора не понимает?

И Лидия, и Рита разом поднялись и начали успокаивать хозяина. Потом оказалось, что кончилось вино, и Бориса послали в магазин.

Снова пришел хозяин магнитофона, пообещал новые записи, и Лидия сразу же увела его в коридор. Ушла и пропала. Хангаев послал за ней Риту.

Потом отправился сам. Долго блуждал по общежитию, никого не нашел, а когда вернулся в свою комнату, все уже сидели за столом.

— Штрафную Гансу Моисеевичу! — — закричала Лидия.

Борис протянул ему полный стакан.

* * *

Дверь в комнату была приоткрыта, динамик передавал утреннюю гимнастику. Когда разошлись гости, Хангаев не помнил. Но выпили все. Он позавтракал остатками вчерашней закуски и принялся убирать со стола. Сначала спрятал в чемодан фужеры. Бутылки он брал по одной, нес через всю комнату и ставил в угол. Закончив уборку, стал одеваться. Денег в пиджаке не осталось, одни медяки и то не больше сорока копеек. Он спустился вниз, Вера Ивановна готовилась к сдаче смены.

— Дайте, пожалуйста, рубль, — почти шепотом попросил Хангаев, глядя в сторону.

— А что вчера говорил?

— Последний раз, Вера Ивановна.

— Два года уж про последний раз слышу.

Опустив голову, Хангаев направился к выходу. Оставалась надежда перехватить у кого-нибудь на складе и уж в самом крайнем случае — у дядьки Намжила.

— Ладно уж! — окликнула дежурная и протянула трешку, ту самую, что он отдал ей вечером.

— Честное слово — последний раз.

Она ничего не сказала, только вздохнула.

ДЯДЯ КИРИЛЛ

Рассказ о любимом дядюшке Таисия всегда начинала с фразы: «Дядя Кирилл курит прямую черную трубку». Ей нравилось, как она звучит, и, более того, казалось, что эти слова создают исчерпывающий портрет. Не мог же какой-нибудь заморыш с одутловатым лицом позволить себе курить прямую черную трубку, его удел — банальные сигареты, пусть даже и самые дорогие. Видела она и портрет Есенина с трубкой, но у Есенина другой тип лица, и трубка в его руке казалась чем-то чужим, случайным. Дядя Кирилл покупал «Золотое руно», которое наполняло комнату каким-то романтическим ароматом. Даже некурящий отец не возражал, если зять позволял себе закурить за общим столом. Отец недолюбливал младшего брата жены. До открытой вражды не доходило, да и кто бы ему позволил. И жена, и дочь боготворили красивого и элегантного родственника. Мать понимала, что муж устал от постоянных восторгов, сдерживала себя, а регулировать чувства девочки не хотела и не пыталась. Мужчины преподавали в одном институте. Отец Таисии был доктором наук, заведующим кафедрой, а дядя Кирилл — рядовым преподавателем, правда, с кандидатской степенью, которой был обязан мужу сестры. Один — мешковатый и сумрачный, другой — подтянутый и остроумный. Студентки на его лекции ходили не столько послушать, сколько посмотреть. Читал он артистично, удачно разбавляя сухую теорию историями научных открытий и анекдотами из жизни ученых. Вместо указки использовал свою черную трубку. Завистники распускали сплетни, что красивые студентки ходят в его квартиру на «консультации». Таисия не сомневалась, что у неженатого дяди Кирилла бурная личная жизнь, пусть и ревновала, поскольку сама была тайно влюблена в него, и если бы не кровное родство, она бы… но кровное родство существовало, и любые фантазии на эту тему имели право являться лишь во сне. И все-таки отношения дяди Кирилла со студентками ее неприятно задевали. На одной из вечеринок она подслушала, как Светка Платицина хвасталась, что побывала в чертогах у Кирилла Всеволодовича. Крупная брюнетка с крутыми бедрами, на которую заглядывались не только старшекурсники, могла при желании соблазнить любого мужчину, так что за дядюшку было вроде и не стыдно, и все равно откровение однокурсницы резануло до боли. Досужая болтовня перестала быть сплетней и получила реальное подтверждение. В очередной визит дяди Кирилла Таисия, сославшись на головную боль и желание прогуляться на свежем воздухе, напросилась проводить его до автобуса. На улице без обиняков спросила:

— Ну и как твой роман со Светочкой?

— Какой Светочкой?

— Платициной, с нашего курса.

— Не помню такую.

— Ну как же? Длинноволосая брюнетка с масляными зазывающими глазищами.

— Ничего не говорит. И если на то пошло, я сейчас увлечен Женечкой из музкомедии. Ты не представляешь, какой у нее голос! Давно была в театре? Могу сводить.

— С удовольствием. Но ты не увиливай. Женечка из музкомедии может существовать параллельно со Светочкой. Насколько мне известно, мужчина с твоим характером и внешностью способен иметь одновременно двух женщин. Одну для души, другую для тела.

— И откуда у тебя такие познания?

— Из классической литературы.

— Умница! Начитанная девушка. Чувствуется, что мама работает в управлении культуры. Но мой образ пока еще не описан в классической литературе. Ты меня даже обидела, можно сказать. Я со своими студентками не сплю. У меня есть принципы. Аморально спать с теми, кто от тебя зависит. Это означает превращать их в проституток. Гораздо честнее заплатить профессионалке, но это не мой путь. Для меня важнее всего процесс завоевания женщины — и чтобы в ней обязательно присутствовало нечто кроме тела и смазливой мордашки. Надеюсь, убедил, что у меня с твоей однокурсницей ничего не было?

Вроде убедил, но она все-таки не удержалась от проверки. Как бы между делом поинтересовалась впечатлением от книжного стеллажа Кирилла Всеволодовича. Светка восторженно показала большой палец и, загадочно улыбнувшись, посетовала, что порыться в книгах у нее не хватило времени. Никакого стеллажа у дяди Кирилла не было, единственная полка висела в туалете. Все считали его начитанным мужчиной, но нашумевшие романы он брал в библиотеке, а дома держал только то, что перечитывал: потрепанный том Франсуа Рабле, «Милый друг» Мопассана, «Черный обелиск» Ремарка и десяток сборников стихов. В комнате висело три картины бывшей возлюбленной — два мрачных пейзажа и его портрет, который Таисии очень не нравился. Окончательно убедившись, что девица выдумала свой визит к ее дядюшке, Таисия не без иронии задала себе вопрос, а с чего это вдруг она занервничала, ведь знала же, что у него есть какие-то женщины и время от времени они меняются. Знала, но не видела, а со Светкой училась на одном курсе. И Светка была, может, и не красивее, но эффектнее. Глупо было ревновать родного дядю, пришлось обвинить себя в банальной женской зависти.

Признание дяди Кирилла о певичке из музкомедии не удивило, не расстроило, но любопытство раздразнило, и Таисия, выждав паузу, напомнила о приглашении в театр. Думала, что он смутится, а дядя Кирилл обрадовался, видимо, хотелось похвастаться перед племянницей своей возлюбленной, был уверен, что его Женечка очарует ее.

В день «смотрин» сходила в парикмахерскую. Платье надела самое нарядное. Проскользнула мыслишка явиться в чем-нибудь полуспортивном, но пожалела дядю Кирилла: ему же сопровождать спутницу до места, а сопровождать его имеет право только элегантная дама. Она была уверена, что дядюшка возьмет у артистки контрамарки, не из экономии, разумеется, а чтобы подчеркнуть близость, но он купил нормальные билеты, как рядовой или, точнее, завзятый театрал, приходящий с цветами. По трем скромным розочкам она сделала вывод, что период соблазнения уже пройден. Дядя Кирилл не пошел в гримерку, а остался рядом с Таисией и, пока не открылся занавес, развлекал ее театральными анекдотами. Влюбленный дядюшка был спокоен — или старался держаться невозмутимым, — а она почему-то волновалась. Еле дождалась, когда на сцене появится Женечка. С четвертого ряда можно было рассмотреть ее и без оптики, но с биноклем все-таки подробнее и безжалостнее. Дядя Кирилл, когда принес его семикласснице на день рождения, явно не подозревал, что бинокль используют против него. Густые светло-русые волосы Женечки были хороши, но они могли оказаться париком, а вот фигуру никакими нарядами стройнее не сделаешь. Полновата певичка и не первой молодости. Нашла к чему придраться и успокоилась. Когда Женечка запела, дядя Кирилл склонился к Таисии, едва не касаясь губами ее уха, и прошептал:

— Какой удивительный голос, медовый. Согласна?

Она утвердительно кивнула и дотронулась до его руки. Пока шел спектакль, украдкой подсматривала за влюбленным. Он сидел, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. А ей вспомнилась поговорка, что любовь слепа, и вспомнилась в ироническом смысле. Таисия сразу же пристыдила себя, но таким дядю Кирилла она никогда не видела. Веселый дядюшка нравился все-таки больше, чем сентиментальный. Когда артисты вышли на поклоны, он извинился, что не сможет проводить, и понес цветы на сцену. Она обрадовалась, что не позвал знакомиться с Женечкой: даже представить не могла, как вести себя с ней.

Смотрины не то чтобы разочаровали, но вселили уверенность, что увлечение долго не продержится, так же как роман с художницей, нарисовавшей жуткий портрет. Таисия хорошо помнила день, когда впервые увидела эту «гениальную» работу. Они с матерью гуляли по городу и случайно оказались возле дома дяди Кирилла. Мать купила бутылку шампанского и предложила зайти в гости — отметить поступление в институт его любимой и единственной племянницы. Дядя Кирилл был как всегда галантен. Поставил вино в холодильник и, пока резал яблоки, наговорил комплиментов об их красоте и в который раз напомнил, что все женщины в их роду были изящны. Потом не удержался и похвастался работами своей подруги. Мать дипломатично похвалила пейзажи, сказала что-то умное о современной технике и ярко выраженном темпераменте художницы. А Таисия со своей наивной непосредственностью заявила, что это не портрет, а карикатура и его надо выбросить. Дядя Кирилл рассмеялся, обнял ее и поцеловал в щеку.

— Вот за это я тебя и люблю.

* * *

Дядя Кирилл умер, не дожив до сорока семи. Обширный инфаркт. Ранняя и неожиданная смерть навалилась на близких тяжелой безысходностью. Мать позвонила на работу, попросила отгулы на неделю и первые три дня лежала на диване при работающем телевизоре, но с закрытыми глазами, изредка вставая, чтобы налить вина, выпивала и снова ложилась. Не в силах видеть ее депрессию, Таисия тупо ходила в институт, вела занятия в лаборатории, выслушивала соболезнования многочисленных знакомых, по вечерам садилась рядом с матерью и молча держала ее руку, потом уходила на кухню готовить ужин. Все заботы по организации похорон взял на себя отец. Мало ли что он недолюбливал зятя, но жену-то он любил и, несмотря на ворчливость и сухость характера, был очень заботливым мужем и отцом.

На кладбище Таисия вглядывалась в женщин в траурных одеждах, пыталась высмотреть певицу Женечку, но не нашла, а может, и не узнала — больше десяти лет прошло. Проститься с дядей Кириллом пришли не только институтские знакомые, но и те, кого она никогда не видела, — общительный был и всю жизнь прожил в одном городе. Да и как не прийти, если все его любили? Обратила внимание, что больше половины провожающих были женщины.

Любили, но вряд ли знали, каков он на самом деле. Даже сестру с племянницей удивил. Оказалось, что за год до смерти он составил и заверил завещание. Позаботился после первого инфаркта, о котором тоже никто из близких не догадывался. Квартиру завещал любимой и единственной племяннице. И это оказалось весьма кстати. К тридцати годам она успела сходить замуж и вернуться оттуда. Двух месяцев хватило, из которых один достался свадебному путешествию. Выбрала красивого, высокого, умного, перспективного, любящего — а семьи не получилось. Ушла. Никто не понимал ее, даже мать, которая на правах лучшей подруги признавалась, что и она выходила без особой любви, но за надежного мужчину. Ответила на предложение и ни разу не пожалела: столько лет в мире и дружбе.

Таисия никого не слушала. Не желала ждать, когда стерпится. Не верила, что слюбится.

Оставила мужа, уверенная, что времени еще предостаточно, найдется тот единственный, мимо не пройдет — недурна собой, не дура, и все при ней — даже кандидатская степень. Ждала, и в этом ожидании квартира дяди Кирилла была весьма кстати: все-таки жить с родителями безопасно до определенного возраста, чтобы не испортить отношения, надо вовремя разъехаться. Вместе с квартирой всплыл совсем неожиданный сюрприз — дача в пригороде, о существовании которой Таисия не подозревала. Откуда она у дяди Кирилла и, главное, зачем она ему, одинокому городскому мужчине, который отродясь ни лопаты, ни тяпки в руках не держал? Отец о даче тоже никогда не слышал, а мать знала. Предупредив дочь, что история должна остаться между ними, поведала одну из тайн о любимом брате. Женился он юным и глупым третьекурсником. Праздновали чей-то день рождения, и после вечеринки у него осталась ночевать сокурсница. Не постеснялась, что на соседних койках спят двое парней. А в восемь утра заявилась ее разгневанная мамаша. Заранее знала, в какой комнате искать дочку. Скандал в общежитии, скандал в деканате, а в итоге — комсомольская свадьба в молодежном кафе. Свидетель со стороны жениха был сосед по комнате. Подвыпив на свадьбе, он называл себя свидетелем в квадрате. Вынужденная женитьба благотворно повлияла на успеваемость. Лишенный свободы Кирилл перестал прогуливать лекции, увлекся предметами по специальности и последнюю сессию сдал на повышенную стипендию. Шурин по-прежнему считал его шалопаем, но помог поступить в аспирантуру. Жил Кирюша у тещи в двухкомнатной хрущевке. Он и диссертацию защитил рано только потому, что мечтал об отдельной квартире. Еще аспирантом при случайной встрече в театре старшая сестра познакомила его со своей подругой. У него — жена, у нее — муж, да еще и при солидной должности, но страсть воспылала серьезная, не рядовая интрижка, а можно сказать — настоящая любовь, которую приходилось прятать и от подруг, и от друзей. Измученная небезопасными поисками конспиративного убежища женщина случайно обратила внимание на объявление о продаже дачи. Листок из школьной тетради висел на заборе соседнего участка, и ее осенило, что собственная дача избавит их от постоянных поисков и страхов. Но не покупать же ее рядом с дачей мужа. Больше недели потратила на разъезды в пригородных автобусах и подобрала желаемый вариант: в стороне от собственной дачи, недалеко от города, небольшой, но аккуратный домик, и даже с банькой. Когда рассказала возлюбленному, он признал, что идея хорошая, но… Она знала наперед его возражения и успокоила: у нее имеются возможности скрыть от мужа изменения в семейном бюджете. Тем более что дачи в те годы стоили недорого. Платила она, но оформлять пришлось на него — боялась рисковать.

* * *

В квартиру Таисия переехала на девятый день после смерти дяди Кирилла. Отец перевез на машине вещи и оставил их вдвоем с матерью помянуть любимого брата и дядюшку.

Открыли бутылку вина, выпили по фужеру и замолчали. Вроде хотели говорить и говорить о нем, говорить самое хорошее — не потому, что так положено об усопшем, а потому, что ничего плохого сказать и не могли. Чувства переполняли, а все уместные слова куда-то спрятались. Обнялись, и обе всплакнули.

— Большой грешник был, но очень добрый и порядочный человек, — сдавленно прошептала мать.

Таисия утвердительно закивала, хотя и не считала дядю Кирилла грешником. Не видела она в его увлечениях даже маленьких грехов, он же никого не обманывал, просто дарил влюбленным женщинам счастливые дни, а это разве грех. Хотела сказать об этом матери, но ком в горле не выпускал слова. Хватило сил только прижаться к ней. Выпили еще раз, и, видимо, почувствовав, что дочка хочет остаться одна, мать засобиралась домой. Проводила ее до двери, но на кухню не вернулась, прошла в комнату. Подняла голову и остановила взгляд на портрете, который возненавидела еще девчонкой. Красивое лицо, искаженное зловещей улыбкой и пустыми глазами. Что хотела сказать ненормальная художница? Неужели таким она видела дядю Кирилла? И почему эта издевательская мазня ему нравилась? Таисия сорвала раму со стены и с размаху бросила на пол. Было желание схватить нож и полоснуть по картине, но сдержалась, подняла и вынесла на балкон.

Трубка лежала на столе, рядом с ней — коробка табака «Золотое руно» и спички: дядя Кирилл объяснял ей, что прикуривать трубку от зажигалки неудобно. Мать иногда даже просила его закурить — чтобы в доме пахло мужчиной, хотя сигаретный дым не выносила. Трубка была вычищена, наверно, собирался покурить и… Снова навернулись слезы. Таисия насыпала в трубку табака и поднесла спичку, но сразу же закашлялась. На вторую затяжку мужества не хватило. Не затушив тлеющий табак, положила трубку на стол. Чтобы избавиться от привкуса во рту, сходила на кухню и выпила вина. Она никогда не пробовала курить. Подруги украдкой баловались и ее соблазняли, но ей изначально не нравился сам процесс. Во-первых, неприятно было прятаться, а во-вторых, не хотелось, чтобы кто-то из рядовых преподавательниц, покуривающих вместе со студентками, донес отцу-профессору… Возвратясь в комнату, она открыла шкаф с одеждой дяди Кирилла. Достала пиджак, понюхала и четко вспомнила запах. В шкафу висело три костюма и больше десятка выглаженных рубашек. Куда девать это богатство, она и представить не могла, но впервые задумалась, кто же следит за его одеждой. Сам? Или его женщины? И не знала, какой вариант ей нравится больше. Задумалась, но представить дядю Кирилла стирающим нижнее белье не смогла. Она убрала разложенные на диване костюмы и почувствовала, что страшно устала, слишком нервным оказался день. Вымыла заплаканное лицо и пошла в спальню, на кровать дяди Кирилла. Под утро приснилось, что жадно целует его, очень жадно — она и не подозревала, что способна на такую страсть.

* * *

Дождались теплых дней и поехали с матерью смотреть дачу. Отца не взяли, хотя на машине было бы проще, но матери не хотелось лишних вопросов и лишних объяснений. Доехали на автобусе за полчаса. От остановки мать шла уверенно, видно было, что дорога ей знакома. Остановилась возле высокого глухого забора.

— Кажется, прибыли.

— Ну прямо настоящая крепость.

— Подруга поставила, специально шабашников нанимала, от любопытных глаз, любила позагорать, валяясь на травке.

Мать открыла замок на калитке и пропустила Таисию вперед, вроде как осмотреть владения, теперь уже собственные.

Не впечатлило. Высокая больная черемуха рядом с калиткой, неопрятно разросшийся куст сирени возле крыльца, гамак на ржавых столбах, полянка, густо заросшая клубникой без единого цветочка, а дальше — одуванчики, клевер и крапива. Невеселая картинка. Таисия вопросительно посмотрела на мать.

— Подруга предупреждала, что два года не появлялась. Я ожидала — зарастет. Если бы приехали осенью, было бы еще страшнее.

— Мне уже страшно.

— Терпи, надо еще в дом заглянуть.

Ключ прокручивался, и у Таисии появилась надежда, что обойдутся без осмотра, но после настойчивых усилий матери все-таки вошли. Сразу за дверью была крохотная кухонька с черной железной печкой, а за перегородкой — комнатенка, больше чем на половину занятая широкой кроватью. На табуретке стоял кувшин с засохшим букетом.

— Баню смотреть пойдешь?

— Подожди. Хочу на воздух, а то здесь пахнет нехорошо.

— Мышами.

— Я не знаю, как пахнет мышами. И ты говоришь, что дядя Кирилл устраивал здесь романтические свидания?

— Ну во-первых, с милой и в шалаше рай, а во-вторых, подруга умела создать уют или хотя бы его иллюзию. В тот период они часто встречались, и она поддерживала порядок. А Кире стройотрядовские навыки пригодились, гамак соорудил. Я об их романе узнала, когда он перешел в стадию дружбы. У Киры было редкое мужское качество — мирно расставаться с любовницами, умел погасить женскую агрессию. Три года подруга была уверена, что он ей не изменяет. Потом, когда получил квартиру и развелся с женой, у нее появились сомнения.

— Неужели дядя Кирилл терпел нелюбимую жену только из-за квартиры?

— Не без этого. И я ему не советовала спешить с разводом. Ушел бы и получил однушку. Вообще в тот период ему были не нужны скандалы.

— А твоя подруга?

— Она, при ангельской внешности, очень практичная дама. Ее устраивало, что Кира женат. Надеялась, что это отодвигает появление настоящей соперницы. И не ошибалась.

— Так если она такая практичная, то теперь может заявить о своих правах?

— Не желает. Я разговаривала с ней на похоронах Киры, сказала о завещании. Она одобрила. На мое предложение отказаться от дачи в ее пользу даже обиделась, заявила, что не в ее характере забирать подарки, да и надобность в явке уже отпала.

— Она приходила на кладбище?

— Была. И более поздних возлюбленных Киры видела, но к ним я не подходила.

— Мам, познакомь нас.

— Она не согласится. Она очень осторожная. Муж до сих пор не догадывается о ее порочности. Ухитряется не давать поводов. Да и о чем ей с тобой говорить?

— У нее что, и после дяди Кирилла были романы?

— Я не спрашивала, она не откровенничала, но я уверена, что были. Они и с Кирой, после того как решили предоставить друг другу свободу, продолжали периодически встречаться на этой даче. Чтобы участок не забивало сорняками, каждую весну сажали тыквы, а осенью он по ночам вытаскивал урожай на обочину дороги.

— Они же здоровенные. И много ее вырастало?

— Я откуда знаю. Теперь пойдем заглянем в баньку. Подруга ее очень хвалила.

В предбаннике одно на другом громоздились два плетеных кресла-качалки, а в углу — неизвестный Таисии аппарат.

— Ого! — удивилась мать, — Это приспособление могло появиться лет пять назад, раньше триммеров не было в свободной продаже, а к тому времени их отношения полностью исчерпали себя. Значит, покупал кто-то другой.

— А триммер — это что?

— Дачная газонокосилка. Кира на подобные подвиги неспособен. И зачем ему прятаться здесь?! А подруга признавалась, любит покачаться в кресле на зеленой травке с бокалом хорошего вина и закусить клубникой.

— Не соблазняй.

— А что, возьмешь триммер, выкосишь траву…

— Я даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться.

— Разберешься. Это я гуманитарий, а ты кандидат технических наук, хоть и защитилась по блату.

— Почему по блату? Ночи не спала, пока диссертацию писала.

— Да это я так, чтобы тебя взбодрить.

— Отец не помогал. Он же у нас принципиальный. И я принципиальная.

— Вот и обиделась. Извини за глупую шутку.

— Ладно, извиняю, но эта дача мне без вариантов не нужна. Я как дядя Кирилл — урбанистка.

— Не торопись. Выйдешь замуж, может, и пригодится, — мать хитро улыбнулась, покачала головой и уточнила. — Например, как моей подруге.

— Была бы юной девушкой, оскорбилась бы, но побывав замужем, не зарекаюсь. И все-таки будем продавать. Ради светлой памяти дяди Кирилла надо освободиться от всего, что ее может омрачить.

— Если так дорога память, то резоннее оставить дачу.

— У меня своя память о нем, и этому гнезду разврата в ней нет места, — высказала и сама же засмущалась высокопарности фразы.

— Да что я уговариваю. Ты наследница, тебе и решать.

— Продам!

* * *

Не продала.

И триммером научилась пользоваться.

Не думала, не планировала, но проснулась после душной ночи, вспомнила, что у дяди Кирилла день рождения, и решила сделать подарок. Бросила в сумку пару бутербродов, бутылку вина, купальник и, пока город не задушила июльская жара, отправилась в тайное логово любимого дядюшки.

Калитка открывалась тяжело. Прямо под ней вымахала высоченная трава. Когда приезжали с матерью месяц назад, участок казался заброшенным, а теперь стал совсем диким. Первым желанием было развернуться и уехать, но подумала о дяде Кирилле и решила остаться, скрасить одиночество, грустно же в день рождения без гостей.

Открыла баню. Недоверчиво осмотрела триммер. Нажала большим пальцем на красную кнопку под рукояткой. Агрегат не заработал. Увидела на полу коробку с кабелем. Посмеялась над собой — как же он будет работать, если не подсоединен к сети? Пристыдила себя, потом спокойно осмотрела триммер, попробовала держать в руках в рабочем положении, протянула кабель на участок, нажала на пуск — и аппарат заработал. Даже завывание движка и вибрация в руках показались не очень противными, особенно когда увидела первый выкошенный островок. Удивление сразу же переросло в гордость за себя — умную и смелую.

Выкосив вокруг столика и гамака, вспомнила, что собиралась позагорать, глянула на ноги, по колени забрызганные травой (хорошо, сарафан не испачкала, а то ведь еще и по городу ехать). Достала купальник и задумалась — стоит ли надевать, забор глухой, никто не увидит? Но работать в чем мама родила не отважилась, вдруг соседи услышат, что на даче косят, и надумают поздороваться. Общительный дядя Кирилл мог с кем-то познакомиться, но его осторожная возлюбленная вряд ли жаждала лишних свидетелей. Работать без купальника все-таки не рискнула, а хотелось. Когда привела в порядок дорогу между калиткой и домиком с баней и вытащила к столику оба кресла, почувствовала, что руки уже устали, а плечи гудят от вибрации. Села в кресло лицом к избушке и с наслаждением полюбовалась плодами своей работы. Не ожидала от себя такого подвига! Нескошенные заросли оставались за спиной, на них можно было не оглядываться. Рассудила, что для первого раза вполне достаточно, и поймала себя на мысли, что в ближайшие дни намерена сюда приехать.

— Ну что, дядя Кирилл, смотри, какой порядок навела. Нравится? С днем рождения, дорогой! — сказала, обращаясь к пустому креслу напротив нее. Подняла бокал, выпила и поморщилась. — Извини глупую, забыла поставить бутылку в тень, нагрелось, но обещаю исправиться.

Исправляться приехала через неделю. Выбрала будний день, чтобы народу в автобусе было поменьше и чтобы свести к минимуму возможность встречи с соседями. Пока шла по дачной улице, высмотрела водопроводную колонку. Отнесла сумку, нашла пару пустых бутылок из-под минералки и сходила за водой. Удивляясь собственной сообразительности, нашла для вина прохладное место под крыльцом бани. Достала уже освоенный триммер и в охотку принялась за косьбу, но, помня, как болели руки на другой день, увлекаться не стала. Да и смысла не было — перед кем хвастаться?

Еще в квартире, вспомнив разговор с пустым креслом, она подумала, а не привезти ли на дачу один из костюмов дяди Кирилла. Пиджак на спинке кресла будет создавать иллюзию собеседника — все не так одиноко. Отцу они все равно не подойдут, брюки на животе не сойдутся. Если вбить кол и привязать к нему поперечину, можно обрядить эту крестовину в дядюшкин костюм. Представила картинку и сразу же отвергла. Огородное пугало никак не вязалось с элегантным дядей Кириллом. Это было бы надругательством над памятью о нем. А вариант с пиджаком на спинке кресла ей показался весьма удачным.

Не стала засиживаться, чтобы на следующий день привезти и полюбоваться. Привезла, примерила, уселась напротив, поговорила, обращаясь к пиджаку, но желаемого не случилось.

Новый вариант появился неожиданно. Она даже удивилась, почему сразу не подумала о нем. Рядом с домом родителей находился кукольный театр, куда в детстве ее водила мать. Вспомнила большой белый бант у себя на голове, тоненькую снегурочку на новогодней елке и куклу в человеческий рост, изображающую какого-то злодея, ворующего детские подарки. Она представила кресло, а в нем человек в костюме дяди Кирилла. На голове его широкополая шляпа, почти скрывающая лицо. Шляпа у дяди Кирилла была.

Придумала, обрадовалась, и уже не терпелось посмотреть, как это будет выглядеть. Не откладывая, поехала в театр и наткнулась на запертую дверь. Не подумала, что летом труппа может уехать на гастроли. Скорее от обиды, нежели с надеждой все-таки постучала.

— Ну, что барабанишь? Звонка не видишь? — в приоткрытую дверь выглянуло женское лицо с двойным подбородком.

— Извините, пожалуйста, мне нужен художник по костюмам, вы не подскажете, когда он приедет?

— Так он никуда и не уезжал, а когда придет, мне он не докладывает. А зачем тебе он?

— Куклу хочу заказать.

— Так это к бутафору. Он тут, недавно заявился, — она пропустила Таисию в дверь и зычным голосом крикнула: — Костя, к тебе заказчица.

Бутафор появился сразу, видимо, был где-то поблизости.

— Что кричишь, не глухой.

— Заказчицу принимай и готовь коробку конфет за посредничество.

— Ты же знаешь, что за мной не заржавеет, — и, повернувшись к Таисии: — Вы по собственной инициативе или от организации?

— По собственной.

— Это проще, а то левые заказы от других контор наше бдительное начальство не одобряет.

— Нет-нет, — поспешила успокоить Таисия, — моя организация куклами не интересуется, у нас живых кукол в избытке.

— Наверное, пединститут. Угадал?

— Угадали, — согласилась Таисия, чтобы не называть место работы и, засмеявшись, похвалила: — С логикой у вас все в порядке.

— У меня и с руками все в порядке. Пойдемте, спустимся в мастерскую и обговорим. А можно и на улицу выйти, я заодно покурю.

От бутафора попахивало, она поняла, что ему не хочется вести ее в неприбранную мастерскую.

— Можно и на свежем воздухе. Специалисту разжевывать не надо, без картинок поймете, — подпустила комплимент. — Мне нужна кукла мужчины в натуральную величину, рост сто восемьдесят, стройный, узколицый, но, главное, чтобы ее можно было сажать в кресло.

— Стройных мужчин любите? — хмыкнул бутафор и посмотрел на нее оценивающим, как ей показалось, раздевающим взглядом.

Таисия смутилась. Бутафор был полноват, невысок, и лицо с круглыми румяными щеками. Полная противоположность дяде Кириллу. Чтобы не обидеть, а заодно уйти от лишних вопросов, сказала:

— Мужа люблю за то, что умный, а кукла нужна для дачи, которая досталась в наследство от дядюшки. На семейном совете решили оставить ему любимое кресло.

— Очень трогательно. С удовольствием помогу. Будет сидеть и не падать, даже выпивши. Сидеть проще, чем ходить. Через неделю будет готово.

Таисия ожидала, что мастер будет тянуть время, чтобы выторговать надбавку за срочность. На радостях даже цену забыла обговорить, и он ничего не сказал, видимо, спешил продолжить опохмелку. Вспомнила про цену по дороге домой и засомневалась — слишком просто все получилось, аванса не потребовал, может, он и не собирается ничего делать? Или загнет дикую сумму? Не знала, что думать, потом махнула рукой — что будет, то будет. Не разорит же?

Не разорил, но удивил скромностью запросов. Она приготовила и готова была отдать намного больше. Кукла не только могла сидеть, но и поворачивать голову.

— Руки тоже могут менять положение, а в правую — можно вложить стакан, — пояснил бутафор.

— Со стаканом угадали. Огромное спасибо! Не знаю, чем заслужила такую доброту.

— Идея очень понравилась. Теперь слеплю себя и завещаю дочери, чтобы после смерти выделила кресло любимому папе Карло. Дачи, правда, пока нет. Придется построить.

Таисия протянула лишнюю тысячу, мастер укоризненно посмотрел на нее, но деньги взял.

В такси ехала, обнимая куклу за талию. Когда бережно выносила из машины, таксист, сально улыбаясь, поинтересовался:

— А у него в интимном месте что-нибудь есть?

— А у тебя что, проблемы в интимном месте? — отшутилась она.

И пропала улыбка. Зыркнул с ненавистью, забрался в машину, потом высунулся из окна и крикнул:

— Стерва!

Не умеют некоторые мужики достойно отвечать на колкости, которые спровоцировали сами. Дядя Кирилл никогда не оказался бы в такой ситуации, потому что, при всей раскованности, ухитрялся избегать пошлости.

Пиджак пришелся впору, сидел как родной, но явно не хватало брюк, и шляпа бы не помешала. Обругала себя растяпой и вложила бокал в руку дяди Кирилла. Появился повод для праздника. Оставалось придумать ему красивое название.

Вечером позвонила мать, поворчала, что ребенок совсем забыл стареньких родителей, после мелких новостей поинтересовалась, не ездила ли на дачу, и предложила составить компанию, если одной скучно. И надо же подгадать, не просто застала врасплох, но позвонила в тот момент, когда Таисия достала брюки от костюма дяди Кирилла. Она замешкалась, не зная, что сказать. Мать заметила долгую паузу, спросила, уж не заболела ли? Сообразила воспользоваться подсказкой и пожаловалась, что нездоровится — в квартире духота, на улице еще хуже… Вопрос о поездке на дачу вроде как пропустила мимо ушей.

Сложила в сумку брюки, шляпу, даже бабочку, о которой не подозревала, потому что в институт дядя Кирилл ходил в галстуке. По всей вероятности, надевал ее для какой-то из своих дам.

Приготовилась вечером, а ночью пошел дождь. Очень переживала, как бы не испортился пиджак. Промаялась до обеда, взяла зонтик и поехала на дачу. На всякий случай упаковала запасной костюм вместе с плечиками. По дороге завернула в хозяйственный магазин и купила широкий полиэтиленовый мешок.

Пиджак промок, но форму не потерял. Аккуратно сняла и отнесла в домик сушиться. Привезенные плечики оказались весьма кстати.

Ходить даже по скошенной траве было сыро. Не зная, чем занять себя, Таисия поехала домой. Послушала по телевизору прогноз погоды. Солнце обещали только через день. Удобный момент навестить и успокоить мать, подумала, но побоялась выдать себя, если зайдет разговор о даче. Достала с полки любимого дядей Кириллом Ремарка, не читалось… Провалялась весь день перед телевизором. На ночь решила помыться. Перед тем как лечь в ванну долго стояла перед зеркалом и — осталась довольна собой. Спала долго и крепко. Утром выглянула в окно. День располагал к поездке, заманивал на дачу. Привела в порядок волосы, подкрасила губы, но, подумав, стерла помаду — лишнее. Нервничала, словно перед свиданием.

Дорога по дачной улице раскисла от луж. Пока прыгала через них, обрызгала ноги. Хорошо, что догадалась поставить тазик под водосток, было где помыть.

Ей никогда не приходилось одевать мужчин. Положила на столик брюки, стояла перед сидящей куклой, не зная, как подступиться, удивляясь незнакомому волнению. Еле осмелилась. Кукла не сопротивлялась, но и не помогала ей. Одевала, разговаривая: «Не капризничай, миленький, давай ножку поднимем… теперь другую… молодец, Кира, умница…» Неожиданно поймала себя на том, что несколько раз назвала его «миленьким» и ласкательным именем «Кира». Спохватилась, что раньше не позволяла себе даже в мыслях. Он всегда был для нее дядя Кирилл. Даже извиниться захотела, но тут же решила, что так удобнее и честнее.

На одевание потратила больше часа. Полюбовалась. Обошла вокруг. Получилось лучше, чем ожидала. «А тебе нравится? Конечно, нравится. Отличный строгий костюм. Бабочка, по случаю торжественного момента, но если хочешь, можно заменить на галстук, правда, я завязывать пока не умею, обещаю научиться. Широкополая шляпа тебе очень идет. Жаль, большого зеркала нет, чтобы сам увидел. Придется поверить на слово. Я не просто красивая девушка, я и умная, и вкус у меня отменный. Предлагаю выпить за наши новые отношения». Она сходила за вином. К бутылке, лежащей под крыльцом, присосался слизень. Таисия, испугавшись, уронила ее на землю. Пересилив брезгливость, сняла слизня пучком травы и помыла бутылку. Даже это не испортило ее торжественного настроения. Поставив бутылку на столик, продолжила: «Я и конфеты привезла, и яблоки, обо всем позаботилась. Я только с виду избалованная неумеха, а на самом деле очень практичная». Вложила в руку дяди Кирилла бокал, с благодарностью вспомнив доброго бутафора, налила вина и сказала самое сокровенное: «За нас, любимый, ты не представляешь, с каким наслаждением говорю это слово. Сколько лет я об этом мечтала. Ребенком позволяла себе невинные нежности, а в старших классах, когда поняла, что влюбилась по-настоящему, стала стесняться, дотронуться до тебя боялась, а теперь ничего не боюсь. Теперь ты безраздельно мой…» Выпила, прошлась босыми ногами по траве. Захотелось покачать дядю Кирилла в кресле, но забыла, что в его бокале вино. Облила брюки. Встала на колени перед ним и пообещала обязательно застирать. «Помнишь картину Эдуара Мане “Завтрак на траве”? Конечно, помнишь, ты еще уточнял для папы — не Эдуард, а Эдуар. У нас почти так же, только народу поменьше, но зачем нам лишние, без них целомудреннее. Хочешь, и я разденусь?»

Сначала оставила купальник, потом решительно сбросила и его. Налила себе вина и, поставив бутылку рядом с собой, присела на траву к ногам дяди Кирилла. Да почему дяди? Теперь уже к ногам любимого Кира. Только, в отличие от сюжета картины, смотрела не в сторону, а на любимого, и взгляд у нее был не отсутствующий, а нежный. «А ты почему на меня не смотришь? Неужели никогда не хотелось видеть меня обнаженной? Посмотри, какое красивое у меня тело. Грудь небольшая, но упругая, и складок на боках нет, и живот подтянут, не то что у твоей певички из оперетты. Только не подумай, что я ревную. Если ты их выбирал, значит, они были нужны тебе. А теперь нужна только я. Посмотри на меня, пожалуйста…» Таисия встала и осторожно повернула голову любимого в свою сторону. Выпила вина и снова легла к его ногам, продолжая говорить и говорить о своих чувствах, которые были под запретом. То ли успокаивая, то ли распаляя накопившиеся откровения, лежала и поглаживала себя по впалому животу… А солнце продолжало вкрадчиво ласкать ее тело. На какое-то время она заснула, потом испуганно вскочила и побежала проверять, заперта ли калитка. Калитка была заперта.

На другой день позвонила мать.

— Ну, как твоя болезнь?

— Какая болезнь?

— Ты же сама жаловалась?!

— Ерунда, легкое недомогание.

— Не обманываешь?

— Нет. Чувствую себя отлично. Мне кажется, что никогда не было так хорошо.

— Спасибо, успокоила. А у меня на службе появился новый начальник отдела. Сорокалетний вдовец. Очень импозантный мужчина. Я подумала, может, устроить вам якобы случайное знакомство.

— Мамочка, спасибо, но у меня бурный роман, ни о каких знакомствах не хочу слышать… Не могу.

— Он женат?

— Абсолютно свободен. Свободнее не бывает.

— У таких романов, девочка, очень грустные финалы.

— Мне все равно. Пока я счастлива. Кстати, ты умеешь завязывать галстуки?

— Разумеется. Я тридцать с лишним лет замужем.

— Научишь?

— Без проблем. И все-таки подозреваю, что не стоит списывать со счетов моего кандидата в зятья.

— Конечно, если он дождется. Ты же дурного не посоветуешь, но это на будущее. На светлое коммунистическое будущее, как любил говорить дядя Кирилл.

Сергей Данилович Кузнечихин родился в 1946 году в поселке Космынино Костромской области. Окончил Калининский политехнический институт. Более 20 лет работал инженером-наладчиком на предприятиях Урала, Сибири, Дальнего Востока. Автор многих сборников стихотворений и книг прозы: «Аварийная ситуация», «Омулевая бочка», «Где наша не пропадала» и др. Член Союза писателей России. Лауреат Международной литературной премии им. Ф. Искандера и др. литературных наград. Живет в Красноярске.

The post Злоключения бумажника first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Вася — маленький, пушистый, худенький, сероглазый котенок однотонного голубоватого окраса с белой вставкой на груди, похожей на галочку, — забрел на позиции затерянного на просторах СВО взвода. Его назвали в честь такого же сероглазого, худенького и смышленого бойца с позывным «Вася», навсегда (больно это произносить) покинувшего расположение подразделения и теперь, возможно, наблюдающего с небес за своими побратимами и тем, что происходит на земле, которую он защищал до последнего вздоха.

Вася пришел на следующее утро, пробравшись через открытую, расстрелянную осколками металлическую дверь, которая прикрывала вход в импровизированный бункер в цоколе капитального пятистенка. Не обращая внимания на обстрел, стрекот пулемета и бухающие за стеной разрывы перелетов и недолетов, крики бойцов, Вася с видом много повидавшего на своем двух-трехмесячном веку гордо прошагал с поднятым трубой хвостом к лежащей на полу недоеденной банке мясных консервов. Котенок остановился перед ней и посмотрел на остолбеневших бойцов.

— Мяу! — поздоровался Вася — тогда еще, конечно, не Вася, а просто смешной котенок, и принялся за обед. Ел он спокойно, деловито и неспешно, хотя все, конечно, видели, что он голодный и возможно даже истощенный.

Бойцы опешили и прекратили огонь, наблюдая за диковинным зверем, но, впрочем, не мешали его трапезе. Улыбки озарили их закопченные, напряженные лица.

— Нашего полку прибыло! — смеясь в прокуренные усы, прокричал оглохший от стрельбы пулеметчик.

— Теперь повоюем! — дружно загоготали все, возвращаясь к привычной огневой работе.

Через полчаса бой стих. Слава богу, все остались живы, никого даже не ранило.

— А где же пополнение? — оглядываясь по сторонам, недоуменно спросил Ботан, местный снайпер и храбрец.

— Да вон же, дрыхнет на Васином месте! — разглядев в полумраке и висящей в воздухе пыли котенка, ответил ему Комкор, командир этой боевой точки. — Ну-ка, ну-ка, посмотрим на тебя. Ребята, гляньте! Вылитый Вася! — сквозь навернувшиеся слезы выдохнул он. — Глазки серые, бровки, косточки!.. Ботан, подержи, надо закурить. Вот так и поверишь в переселение душ.

Командир, нервно скрежеща зубами, передал котенка Ботану, затем начал разминать в руках сигарету и щелкнул зажигалкой.

— И точно, вылитый наш Вася! Привет, дружище! — срывающимся голосом поддакнул Ботан. — С возвращением.

Все потянулись к Васе, пытаясь разглядеть котенка в темноте. Погладили его по мягкой шерстке, почесали подбородок.

Вася благодарно тянулся к пропахшим порохом, ружейным маслом и куревом рукам бойцов и урчал, изредка мяукая.

— Принят, зачислен, поставлен на довольствие! — подытожил Комкор. — Кот! Тебе по натуре и шефство над ним, ага?

— Есть! — отрапортовал Кот, беря Васю на руки. — В обиду не дам, будет как у Христа за пазухой… — И засунул котенка в ворот тельника, поближе к потной, давно немытой груди. «Пахнет добрым человеком», — так, должно быть, подумал Вася.

С той поры оба они были неразлучны. Во всяком случае, в пределах бункера. Иногда Кот уходил куда-то; хорошо, что ненадолго, но Вася сильно скучал и выглядывал из амбразур, пробитых в цоколе, или из двери, временами поднимаясь на верхние этажи полуразрушенного дома. Бойцы загоняли его внутрь, но он все равно настырно лез во все щели, выглядывая своего друга. Его все, конечно, любили и берегли во время схваток и обстрелов, но Кот был ему особенно дорог, и когда тот возвращался, Вася крутился вокруг него, обтирая его берцы мягким бочком и запрыгивая на колени или на самого Кота, когда тот ложился спать. Так они и спали в обнимку, помогая друг другу видеть добрые сны: довоенное время для Кота и тишина и безопасность для Васи.

На местных харчах благодаря заботам Кота и бойцов Вася набрал вес, подрос и окреп, тем более что он жил в части уже почти две недели, а это в жизни кота — целая эпоха. Все мы знаем, как долго тянулись дни и годы в детстве, но сколько новых впечатлений открывалось юной душе! Это теперь они летят как электрички — не успел проснуться, а уже вечер; только лыжи намазал — а уже весна; отпраздновал юбилей — а новый уже на носу.

Однажды Вася проснулся на лежанке у Кота. Друга нигде не было. С утра не стреляли, стояла тишина. Вася сбегал на кухню, подкрепился и пошел искать своего напарника, но нигде его не нашел. Тогда он выглянул из бункера и, почуяв едва уловимый запах товарища, решил пойти туда, куда вели эти запахи; тем более Вася, как и всякий подросток, чувствовал себя достаточно взрослым для того, чтобы самоутвердиться, проверить себя и пределы дозволенного, сделать новые открытия. Перебегая между развалинами и кирпичами, перепрыгивая через ямки и канавки (откуда ему было знать, что это следы от разрывов и падения боеприпасов), он поспешил туда, где, как ему казалось, скрылся его друг.

— Вася! Вася! — зашептал в амбразуру Ботан. — Ты куда? Давай назад! Вот засранец! Придет твой Кот! Эй, парни, Вася убежал за Котом! — обернувшись к подвалу, сказал он. — Не пропал бы…

А Вася помчался дальше, перескакивая через препятствия, как кенгуру. Запах Кота растворился во множестве других, но он бежал куда-то вперед, совершая свой самый дальний поход за последние дни, когда прибился к отряду Комкора.

Ему показалось, что он вернулся назад, поскольку каким-то образом очутился рядом почти с такой же дверью, ведущей в подвал. Но пахло тут совсем не так: людьми, но другими; вещами, но чужими; оружием и смазкой, но совсем не теми, что были в его подвале. Вася заглянул в темноту, спускаясь по оббитым почти так же, как и в его доме, ступенькам. В сумраке — коты прекрасно видят в темноте — он разглядел почти таких же людей, как и у него в бункере. Солдаты сидели по углам, спасаясь от обстрела, и занимались своими делами: кто-то ел, кто-то чинил форму, кто-то возился с оружием.

— А, москаленок приблудился?! — раздался чей-то неприятный голос, и Васю сгребли заскорузлые руки, больно схватив за живот. Заросший бородой и усами человек поднял его на уровень глаз и заглянул в мордочку, дыша смрадом. — Москаленок! Ну, что, братцы, сделаем с ним? А?

— Ляхам отдадим! Они горазды ворон и человечинку жрать, а с голодухи и кота уместолят, — загоготали развеселившиеся солдаты. — Подвоза-то нет уже неделю, а ляхи пухнут. Брось его им.

— Да ладно, сами съедим, — засмеялся бородач. — Пусть посидит у нас тут, может, и обживется? А там поглядим! — Он бросил Васю на пол, пнув его тяжелым ботинком. А побежит — постреляем. Я, хлопцы, спать, а то скоро опять начнется, а я никакой… Чиря, за старшего!

Бородач скинул ботинки, стянул носки, расстегнул куртку и, укрывшись ею с головой, завалился на лежанку. Через пять минут он уже громко храпел, выводя рулады. Бойцы приглушенно ржали и перекидывались язвительными насмешками, позабыв, кажется, про Васю.

А он, крадучись, пытался найти выход из этого дурно пахнущего, чужого подземелья. До амбразур допрыгнуть он не мог и, блуждая под нарами, натолкнулся на брошенные бородачом ботинки с носками. Эта вонь вывела его из равновесия и побудила уничтожить гадкий запах. Вася присел и залил берцы с носками теплой жидкостью, хоть как-то перебив идущий от них смрад. Живот, за который его тискали, разболелся от волнения и переживаний из-за длительной отлучки. Забурлившее в кишках содержимое излилось на бетонный пол в изголовье бородача. Понимая, что такое ему не простят, Вася в три прыжка оказался рядом с дверью, ведущей из западни, и затаился в разбросанных на полу коробках и ящиках.

— Епрст! Что за вонь?! — проснулся бородач, зажимая нос руками. Наклонившись, он рывком вытащил из-под нар носки и ботинки, из которых полилось желтое нечто, и тут же вышел из себя: — Где эта сволочь?! Пришибу!

А в это время его товарищи уже устремились к двери, чтобы глотнуть свежего воздуха. Во всеобщей суматохе Вася умудрился проскользнуть между ногами «уничтоженных» им врагов и, свернув за угол, дал деру подальше от этого зловещего места. При очередном прыжке он не рассчитал сил и кувыркнулся в воронку, рискуя ушибиться о камни и торчащую везде проволоку, но… упал на что-то родное, мягкое и заботливое — на ласковые руки Кота.

— Ты как тут оказался, малыш? — удивился Кот. — Меня искал?

Вася заурчал и потерся мордочкой и ушами о своего друга.

— Т-с-с-с! — приложив палец к губам, произнес напарник. — Акцию сорвешь! Ну-ка, давай отсюда домой или сиди тут, но не мешай! — отставив Васю в сторону, прошептал Кот. — Давай, давай отсюда! — Он отвернулся и пополз на гребень воронки.

Но Вася, найдя своего друга и пережив не лучшие минуты в бункере с гнусными запахами, ни в какую не хотел оставаться один. Он вскарабкался по его ногам и впился когтями в рюкзак, урча и мяукая.

Начиналось самое важное во всей этой вылазке, и Кот, попытавшись сбросить Васю с себя, смирился с тем, что тот не отстанет.

— Ладно, повиси, а там посмотрим, — сказал Кот с котенком на спине и быстро пополз. Затем он поднялся на корточки и перебежками устремился вперед, вызывая недоумение у остальных штурмовиков. Кто-то подумал, что это такой талисман, какие были у многих бойцов в виде мягких игрушек, которые им присылали из дома. А те, кто узнал Васю, еще больше воодушевились, видя эту удивительную картину.

Васю бросало из стороны в сторону и вверх-вниз, но он крепко держался своими тонкими коготочками за рюкзак: перехватывая лапками, он сохранял равновесие и оставался «в строю».

За спиной Кота он почти не видел, куда и зачем они бежали, и когда начался страшный грохот (это взрывались гранаты, а вслед за ними начались стрельба и артобстрел), он просто следовал за ходом событий, имея лишь одно желание: не потерять друга.

Резкий удар опрокинул их связку в полную темноту, наполнив окружающий мир звоном и гарью. Еще один удар полностью выключил картинку…

Все его тело отчего-то тряслось. Вася открыл глаза, но ничего не увидел. Было трудно дышать, на тело что-то давило, нос и рот забились слизью и слюной…

— Так, девочки, давайте этого с носилок на каталку, — произнесла старшая медсестра. — И не затягиваем. Только что с передовой, контузия и проникающие осколочные слева в области грудной клетки.

Санитары и другие медсестры подхватили Кота с носилок и положили его на бок, стараясь разглядеть раны и готовясь снять одежду и снаряжение.

— А это что такое?! — изумленно воскликнула старшая медсестра. — Котенок?! Откуда?! Живой?! — Она отцепила впившиеся в рюкзак коготки. — Маленький какой! Живой хоть?

Котенок смотрел в ее карие глаза совсем как человек.

— Апчхи! — чихнул он, возвращаясь к жизни.

— Откуда?.. — еще раз удивленно спросила медсестра.

— Вася… — простонал пришедший в сознание Кот. — Уцелел…

Рука его свесилась вниз, глухо брякнув костяшками по деревянному настилу, голова дернулась и повернулась набок, губы и лицо резко посинели.

— Девочки, западение языка и пневмоторакс! Срочно фиксируем язык — и в операционную!.. А ты, — обратилась медсестра к Васе, — побудешь у нас пока, хорошо? — Она легонько щелкнула его по носу.

«И тут все добрые», — подумалось Васе, когда он лежал в коробочке, пропахшей лекарствами (а ему так хотелось, чтобы пахло валерьянкой).

— Ну, здравствуй, Кот, — улыбнулся Комкор, заходя в палату санбата. — Слава Богу… Что-то я часто стал Всевышнего поминать… Ты в порядке? Мы тогда сильно этим наваляли. Практически без потерь, если не считать тебя. Да и… уж извини, Вася куда-то пропал. Искали-искали, но так и не нашли. Ботан видел, как он за тобой побежал, Матрос вообще говорит, что он у тебя на рюкзаке висел, а дальше все…

Кот, еще не совсем окрепший, сухими губами улыбнулся командиру и слабой рукой указал в сторону прохода. Трубки с кислородом в носу и проколотый для фиксации язык мешали говорить, но жест все объяснил: по настилу между коек, гордо подняв голубовато-дымчатый хвост, собственной персоной браво вышагивал целый и невредимый Вася.

— Ка-а-ак?!

— А вот так! — просипел Кот. — Наших не возьмешь!

Анатолий Коммунарович Собакин родился в 1958 году в городе Джамбул Казахской ССР. Окончил Военно-медицинскую академию им. С.М. Кирова, занимал научные и руководящие должности в Военно-воздушных силах СССР и РФ, Росспецстрое России. По завершении военной службы занимался вопросами медицинского обеспечения работников топливно-энергетического сектора. Кандидат биологических наук, полковник медицинской службы в отставке, организатор военного и гражданского здравоохранения. Прозаик, поэт, бард. Проживает в Москве.

The post Вася first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

В нашем пруду водилась и ловилась самая разная рыба; сазан, зеркальный карп, красноперка, пескари (их почему-то называли бубырями), иногда попадалась щука, ча­ще — линьки. Но не крупные — не больше карандаша. Но однажды мне очень повезло: я поймал золотистого линя больше чем по локоть. Учитывая то, что мне исполнилось тогда всего 12 лет, понять можно, какая это была радость.

…С племянником Колькой (он моложе меня на четыре года) проснулись в половине четвертого утра. Спешили успеть к, заветному месту первыми.

И мы всех опередили.

Местечко было хитрое. Мало кто знал о нем. Из пруда вытекал небольшой ручей и тек в болото. По пути же имелся водопад, и вода, падая сверху, наделала много выбоин и щелей, в которые пряталась рыба, выходящая ночью из пруда. И были это лини. Только лини. Ни сазаны, ни карпы в ручей не шли.

Мне в тот день везло. Одного за другим я выбрасывал на берег линьков побольше ладони, а Колька складывал их в сумку. Самую же крупную рыбину достал в глубокой щели в берегу. Просунул руки под жабры и крепко захватил линя. Не веря до конца в такую удачу, выбрался на берег.

Положив линя в сумку, долго рассматривали его. Настоящим красавцем был золотистый линь. Таких богатырей — с килограмм не меньше — я до этого не видел.

А может, еще одного такого поймаю? И правда, мне везло: еще пару линей, пусть и вполовину меньших, чем богатырь, довелось отыскать в ручье.

Воды было немного. По колено. Но все равно холодновато. Да разве вылезешь из нее, если ловится!

Колька же все любовался линем. Рассматривал его в сумке. Потом взял в руки. Я крикнул, чтобы он положил рыбу назад. Первый раз он послушался. Через некоторое же время украдкой снова вытащил его. И зачем-то поднял над головой. Линь (а он очень живучий) встрепенулся, рванулся из Колькиных рук, ударился о землю, подпрыгнул и полетел в ручей. Я бросился за ним. Да где его отыщешь, хотя и воды немного.

Не меньше часа я лазил по ручью, дошел до самого болота, вытащил из земляных нор еще несколько линьков. Но совсем не таких, как тот линь. Поиски мои закончились, когда из расщелины я вытащил… змею. Сразу же отпало всякое желание дальше лазить по воде.

Много лет прошло с тех пор. Но как увижу Николая, так вспоминаю того линя, которого поймали, но которого домой не донесли. Короткой была тогда наша радость.

Не смогли мы показать большущего золотистого линя друзьям-мальчишкам. А нашему рассказу они не очень-то поверили.

Да и родители только посмеялись над нами. Было обидно, да ничего не докажешь.

«ГРОМ» НАД ОЗЕРОМ

Знаю, как поет вce внутри, когда тащишь крупную рыбу. И потому понимал чувства седоватого, но еще крепкого мужчины, блесну которого схватила крупная щука.

Он не скрывал радости. И на все озеро неслось:

— Иди, иди сюда, дорогая. Никуда ты не денешься! На бережку сейчас будешь греться…

Щука упирается. Но рыбак крутит и крутит катушку спиннинга. Подводит рыбу к плотине, где сам стоит, начинает поднимать ее. Делает это не спеша, желая растянуть удовольствие. И в это время происходит страшное. Не дойдя всего несколько сантиметров до протянутой, дрожащей ладони, щука срывается с блесны и… громко плюхается в воду.

Вот так неудача! Вот так невезение! Огорченный, ошалевший рыбак пару минут стоит с открытым ртом. А потом… По всему озеру разносится такой громкий и крепкий фольклор, что из камышей в страхе в разные стороны разлетаются утки, и кажется, что даже на ровной водной глади начинают появляться волны.

У каждого из нас бывало подобное, и никто не смеется, даже не улыбается. Рыбак рыбака понимает.

Сидим, уставившись в поплавки. Начинаем забывать о происходящем. Но минут через десять с той же силой, а может и мощнее, с плотины несутся нелестные слова о душе, о Всевышнем, даже о близких, родителях, а в конце и о щуке.

Через полчаса — тоже. И так до самого вечера, с перерывами.

…Вечером, когда иду через плотину, рыбак-неудачник подходит ко мне. Может и ошибаюсь, но мне показалось, что я увидел на глазах у него слезы. Тяжело вздохнув, он спросил:

— Поймал что-нибудь?

Открываю сумку, показываю садок. В нем шесть небольших щук, с десяток плотвиц.

Глядя на мой улов, морщится:

— Ты видел, какая у меня сорвалась? А это хвостики…

В свою очередь тоже интересуюсь:

— А у вас что-нибудь еще бралось?

Его это почему-то злит, и я, не дождавшись ответа, стараюсь уйти побыстрее.

А потом вот что вижу. Если бы кто рассказал это, не поверил бы. Достав садок с крупной плотвой, рыбак, грустно улыбаясь, с минуту смотрит на нее, а потом раскручивает садок и швыряет его далеко в воду. И вновь, как камни, летят с высокой плотины над водной гладью крепкие, народные, сочные слова, которые, к сожалению, пересказать нельзя. Заканчивает же свой монолог обещанием, что он никогда больше и ни за что на рыбалку не приедет…

В МУТНОЙ ВОДЕ

В пруду нашего села водились лини. Но мы с другом этих красно-зеленоватых красавцев видели только в садках других рыбаков. Сами же ловили красноперок с палец, которые радовали разве лишь наших кошек.

Но однажды мы с другом (было тогда нам лет по тринадцать) всем нос утерли. Поймали за день 52 линя! И не каких-то там доходяг, а настоящую рыбу с ладошку и больше.

А помог нам в этом сосед дядя Юра, старый, удачливый рыбак, открывший нам один из своих секретов. Вот что он нам посоветовал.

— Вы, ребятки, не ищите весной глубину. Рыба погреться хочет. Где ручей впадает в пруд — там и садитесь. Вода мутная — линь там и будет ходить. Помаленьку землицы в воду подбрасывайте. Но только вместе с двумя-тремя червячками. Лучше даже если они будут дольками.

…На месте, что назвал дядя Юра, никого не было. Быстро забросили удочки и стали следить за поплавками. Они не шевелились. Стали горстями бросать землю. Так же тихо.

Но вот у Сережки поплавок зашевелился. И он на берег вытащил линя больше ладони. Минут через пять, такой же и у меня.

Клев перестает — снова «подкармливаем» рыбу землей. Увлекшись, я вместе с комьями бросил ножичек. Мне его только вчера подарили. Шестискладный. Жалко такой потерять. И мы с другом лезем в холодную воду. Минут двадцать прошаривали дно, ныряли и все же в водорослях нашли потерю.

Замерзли. Но рыбачить решили дальше. Хотя и не верили, что что-то клюнет: всю рыбу распугали.

Но вот что дальше было. Хотите — верьте, хотите — нет. Линей стали хватать один за другим. В начале считали их, а потом и со счета сбились.

Оба садка были полны. Сняли майки и в них складывали рыбу.

За нами с того берега наблюдали рыбаки. Не такие, как мы, мальчишки, а мужики лет по 40–50. Они глядели на нас, качали головами, но молчали. Когда же в очередной раз мы стали бросать в воду землю, с соседнего берега начали кричать.

— Перестаньте засорять пруд. Не уйдете — удочки отберем. Бережем, бережем пруд. А эта пацанва за один день его угробит. Гнать их надо отсюда!

Мы не спорили, но и не уходили. Когда клюет — разве побежишь домой!

Рыбаки не выдержали, двое из них направились в нашу сторону. Но до нас не близко, через плотину — где-то с полкилометра.

И мы за это время успели смотать удочки и убежать.

Домой почему-то идти не хотелось. Прилегли на холме и не заметили, как задремали.

Меня растолкал Сережка:

— Смотри-ка, а на нашем месте те дядьки рыбачат.

Было далековато, но я тоже сумел разглядеть рыбаков с длинными удилищами. Они, как и мы, время от времени бросали в воду землю. Нас это разозлило и обидело. Выходит, нас просто прогнали с рыбного места, чтобы самим занять его. А вот ловилось ли у них — не знаем. Отсюда не было видно. И не до того потом было. Попали в ливень, промокли, и надо было думать, как и где обсушиться, чтобы нам не влетело дома.

ПОШУТИЛИ

Не часто такое бывает. Может, раз в год, а то и реже. За два часа Петька с Сашкой поймали десять здоровенных сазанов по полтора-два килограмма каждый. Удивительно, что шли на крючок они в дождь и ветер, а когда выглянуло солнце, клевать сразу перестали. С полчаса смотрели на неподвижные поплавки, а потом смотали удочки, решив ехать домой.

Но туда они попали, когда уже стемнело, а до этого с ними приключилась история, о которой они рассказали только через три года. Почему? Поймете сами.

…Рыбалка, что и говорить, была удачной. Настроение на высоте. И захотелось похохмить.

Увидели рядом с асфальтом большую лужу… и забросили в нее удочку, нацепив на крючок сазана. А на краю ее, где почище, опустили садок с рыбой, чтобы было видно, что вроде здесь ловится. Воды было с полметра, и рыбина выпрыгивала из нее, звонко шлепаясь или стараясь уйти в глубину, натягивая леску.

Желающие посмотреть это зрелище, конечно же, нашлись. Остановилась одна автомашина, вторая… Вышли из нее мужики и стали давать советы, как вытащить сазана. Петька слушал их и хитро улыбался… И вдруг леска лопнула, и он, не ожидая этого, еле устоял на ногах.

А мужики, казалось, только этого и ждали. Сбросили штаны, сняли туфли и начали искать сазана. Было неглубоко, воду быстро перемутили — и показалась спина сазана. Не сразу, но все же его выбросили на берег. Сашка стал объяснять четверым крепким ребятам, что это их сазан, они, мол, решили пошутить, но те его с Петькой не стали слушать. Сказали лишь, что никому не скажут, где сазаны водятся. Драться с ними что ли? Ну, одним сазаном меньше, но ведь девять еще осталось.

Если бы так, но оказалось, что вышло совсем невесело. Пока они шутки шутили, мужики из другой машины умыкнули садок с сазанами и по-тихому удалились.

Посидели, покряхтели дружки, смотали удочку, а домой ехать не хотелось.

— Знаешь, а мне жена не поверит, что я за день ничего не поймал, — горестно вздохнул Петька.

— И моя тоже, — сказал Федька. — Давай вернемся на пруд. Может, на закате какой-то дурак схватится.

Но удача два раза в гости не заходит. Пять небольших карасей, просидев до темноты, выудили из пруда, где недавно так славно клевало. Но на безрыбье и это была рыба. Оправдание того, где были и чем занимались.

Ловил окуней, а поймал сома.

Мне в тот день не везло. Сын ловил крупных окуней, а я только коряги со дна пруда вываживал. Может быть, место не клевое выбрал, может быть, спиннинг у меня был плоховатый, никто ведь не сознается, что он рыбак никудышный.

Отошел метров на сто влево, где раньше ловил карасей, и стал бросать блесну.

Катушку крутил очень быстро, как не делает ни один рыбак. Ведь при такой скорости за приманкой никакая рыба не угонится. А бросал раз за разом, почти не веря в удачу.

И вдруг леска натянулась, стало трудно крутить катушку. Решив, что опять нашел какую-то ветку на дне, не спеша, тяну ее к берегу. Но она почему-то начала шевелиться, а когда уже была совсем рядышком, чуть не вырвала у меня из рук спиннинг. Но я не растерялся и подкрутил катушку. И вытащил на берег сомика весом чуть больше килограмма.

Удивительно было то, что в этом пруду никто раньше сомов не ловил, и непонятно, как он сюда попал. Лежал, ни о чем не думал, а тут я его и подцепил блесной за хвост. Он долго не мог понять, в чем дело, потому и не сопротивлялся, когда я его тащил, затрепыхался уже рядом с берегом, но было поздно.

Об этой истории узнали только мои родные. Никому из рыбаков я ее не рассказал. Не хотелось, чтобы они надо мною смеялись, да и тайну пруда, где сомы водятся, хотел сохранить. Может быть, удача улыбнется еще раз.

ЩУКА… В СЕТКЕ

Было это осенью. То ли в середине ее, а может быть, уже ближе к концу. Запомнилось только то, что вода была чиста, как слезинка, и очень холодная. После того, как залез в нее, долго не мог согреться… и успокоиться. И вот почему.

Увидел в пруду, метрах в четырех-пяти от берега сетку от кровати, которая не лежала на дне, а стояла, упершись в корягу. Как она туда попала, уму непостижимо, ведь поблизости даже маленькой деревушки не виднелось. Постоял, посмотрел на железную сетку и уже собирался идти дальше, как вдруг заметил, что она шевелится, хотя даже малого ветерка не было и волн на пруду.

— Да там щука! — закричал мой друг Сашка. — Видишь, как она трепыхается, а вылезти не может.

Тут и я заметил, что в железную сетку непонятно каким образом влетела рыбина, а выбраться на волю никак не может.

Естественно, я решил взять щуку. Поеживаясь, влез в воду. Тихо, чтобы не спугнуть рыбу, подобрался к сетке. Неглубоко было, метра полтора или чуть больше, но стоять в холодной воде осенью не очень приятно. Да и щука крепко застряла в сетке. Никак не мог я ее вытянуть, но и оставлять такую добычу, конечно же, не хотелось.

И тут Сашка дал совет:

— За губу крючком зацепи, а сзади толкай.

Он подал удочку, и я сделал все, как он велел. И мы оба оказались… в дураках.

Как только вызволил щуку из плена, она пулей рванулась вперед. Тонкая леска на удочке, которую держал в руках Сашка, не выдержала, лопнула, рыбина с крючком во рту вырвалась на чистую воду.

Но это было еще не все. То ли с перепугу, то ли от радости, щука вылетела на заросли травы, густым слоем покрывавшие воду. Я поплыл к тому месту, Сашка мне что-то кричал вслед, но я его не слушал, точнее, не хотел слушать, потому что он уже один раз посоветовал.

А надо было. Друг говорил, что надо сесть в лодку (она была накачана) и подсаком снять рыбу с травы.

Я же, подплывая к щуке, разгреб руками траву, и она нырнула в освободившуюся для нее дорогу на свободу.

Анатолий Иосифович Божко родился в 1949 году в Киргизии. После службы в армии окончил педагогический институт, отделение журналистики Высшей партийной школы. Работал журналистом в Киргизии, с 1994 года — в редакции районной газеты «Аннинские вести». Многократный победитель и призер всероссийских и международных соревнований среди легкоатлетов-ветеранов. В настоящее время на пенсии. Написал три книги: «Над трибунами небо синее» и (совместно с женой Марией Божко) — «Розовый снег» и «Третье дыхание». Проживает в пгт Анна Воронежской области.

The post Байки о рыбалке first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Приснился мне тревожный сон в столице,

По пояс утопающей в снегу,

Что другу я не в силах дозвониться,

И достучаться тоже не могу.

И вот стою перед закрытой дверью

Квартиры, где когда-то я гостил,

И заползает, как змея, неверье,

Что в прошлое отыщутся пути.

«Надежды нет…» — не сразу мысль простая

Перетекает в нужные слова.

Но друг пропащий дверь мне открывает.

О, лучше бы совсем не открывал!

Не узнает. Такого злого взгляда

Давно не получал я на земле.

«Ты кто такой?», а рядом «Чё те надо?»

Написано у друга на челе.

А что мне надо? Просто видеть друга,

Который здесь по-прежнему живет.

Нет, не живет — другой хрипит с натугой

Похмельной:

— Убирайся, нищеброд!

В свое провинциальное болото

К лягушкам, комарам и камышам,

К помойке-Волге!

Значит, помнит что-то

Мой бывший друг, а нынче — просто хам.

В подъездном гулком сумрачном колодце

Мне в спину бьют обидные слова:

— Без вас, без русских дурней, обойдется

Богатая и славная Москва!

Проснулся. Сердце ошалело бьется,

Как птица в клетке, от бредовых фраз.

Неужто впрямь столица обойдется

Сейчас без нас, да и потом — без нас?

Без наших крови, пота, веры, силы,

Без нашего бурлацкого труда?

Неужто злая сила победила

Единство наше раз и навсегда?

Засну опять с мечтою о картине,

В которой нашей русской жизни суть:

Там, у Кремля, провинциальный Минин

Указывает князю верный путь.

У ПОГРАНИЧНОГО ПУНКТА

ПРОПУСКА «КАРАОЗЕК»

Что такое Ворота Позора?

В них в Дербенте с далеких веков

Убегали несмелые в горы

От нахлынувших полчищ врагов.

Бесконечны степные просторы,

Где гектаров пустынных не счесть.

Что поделать? Ворота Позора

И у нас, получается, есть.

Там не больше, не меньше — на совесть

Проверяет безжалостный век

Всех подряд — население, то есть —

На детекторе Караозек.

Пропускное окошко границы,

Где легко обнажается суть,

Где стремится машин вереница

В то окошко скорей проскользнуть.

Где Ахмет из Большого Могоя

Зло и весело трусам орет:

— Зря стараетесь драпать, герои!

Все равно вас шайтан заберет!

Эй, Махмуд и Муса, может, хватит

Дурковать безо всяких причин?

Пацаны, в нашем военкомате

Ждут сейчас настоящих мужчин!

Ну, а мы с вами что, не батыры?

Но молчанье Ахмету в ответ.

— Ну, а сам ты, герой простодырый,

Неужель не боишься, Ахмет?

У него за прищуром за узким

Чертенята-смешинки в глазах:

— Я хочу заступиться за русских,

Потому что я русский казах!

И Россия мне жизни дороже!

Знаю, батя, такой дорогой

Может, будет цена… А похожи

Два названья — Луганск и Могой!

Буква «Г» у обоих, в натуре!

И никак не обманешь судьбу!

Кто трясется о собственной шкуре,

У того эта буква на лбу!

У меня ее нет и не будет!

Никогда свет не выдам за тьму!

…Пожелайте же, добрые люди,

Непременной удачи ему!

И она самым главным ответом

Как бессмертник в степи прорастет:

Если в битву уходят Ахметы,

То вернется оттуда народ…

* * *

 Кто это первым сказал:

«Ох, до чего же не любы

Эти пустые глаза,

Эти надутые губы!

Ненастоящее все!

Гляньте, кругом фотошопы!

Кто наших девок спасет

От подражанья Европе?

Чувства у них — суррогат,

Дети — и те — из пробирки!»

…Что им до тех, кто брюзжат!

Что им замшелых придирки!

Новая жизнь на Руси,

Смех без причин до упаду.

Телетусовка, паси

Ржущее истово стадо!

Но в одночасье гроза

Вторглась и властно, и грубо.

Стали пустые глаза

Полными слез. Ну, а губы

Снова искусаны в кровь,

Как у прабабок-солдаток.

Господи, только не вдовь

Наших прекрасных девчаток!

Не повернется язык

На откровения злые.

Пусть очищается лик

Нашей любимой России…

* * *

«Опять героя схоронили…» —

Глава района известил.

Ядреной салютует пылью

Горячий ветер у могил

Непобежденному солдату

Необъявлявшейся войны.

Мы все, наверно, виноваты

В том, что герои видят сны,

Как, надрывая в гневе глотки,

Сражаются зло и добро…

А для живых — для нас — есть сводки,

Увы, не «Совинформбюро».

За эти пыльные просторы,

За Волгу, за весь белый свет

Война грохочет, у которой

Есть правда, а названья нет.

* * *

 Одна из улиц Астрахани носит имя

капитана Всеволода Ширяева,

направившего свой горящий штурмовик

на вражеские танки в бою под Хулхутой

в Калмыкии в 1942 году.

Калмыцкий друг, ты помнишь этот миг,

Когда в июльский зной под Хулхутою

Ты вдруг сказал: «Я вижу штурмовик,

Горящий штурмовик над полем боя…»

Бесцветным было небо от жары

Над нашими с тобою головами.

«Он падает, и раздается взрыв,

А дальше только пламя, только пламя…»

Наверно, время разомкнуло круг —

Иного объясненья просто нету,

Как мог увидеть ты, старинный друг,

Сорок второго огненное лето.

Буддисты знают, что душа живет,

Телесное обличие теряя.

На вражьи танки бросил самолет

Военный летчик Всеволод Ширяев.

И вздрогнула в испуге Хулхута

В далекий день от жертвенного взрыва.

Тот, у кого своя душа пуста,

Не понимает этого порыва.

«О Будда, да не будет воскрешен

Такой делец твоею волей скорой,

Когда умрет за свой автосалон,

На улице Ширяева который…»

Мой мудрый друг, не зря в твоей судьбе

Тогда случилось вещее виденье.

По воле Будды, может быть, в тебе —

Души героя нынче воплощенье…

* * *

 Марии Алексеевне Пушкиной-Ганнибал,

бабушке А.С. Пушкина, который до трех лет

умел говорить только по-французски

О, как же мы порой самонадеянны!

О Пушкине все знаем! Хвастовство!

Не бабушка ль Мария Алексеевна

Поэтом русским сделала его,

Когда внучонка папеньку и маменьку

Она взяла сурово в оборот:

«Не в том беда, что смуглый да курчавенькой,

А в том, что Сашка нерусью растет!

По-нашему — ни слова! Что ж вы, ироды,

Из постреленка лепите мусью?

Клоповью дурь из вас я всю повыведу!

Французничать охоту отобью!

Ах, деточки, за тучами дремучими

Не проглядите русскую зарю.

А чтоб вконец мальчонку не замучили,

Арину в няньки чадушке дарю!

Пускай играет с ним по-русски в ладушки,

Пускай по-русски говорят вокруг!»

…Кто знает: если бы не воля бабушки,

Кем стал бы непоседливый барчук…

Как просто все: не пахано — не сеяно,

Не знаешь слов — не прочитаешь строк.

Дражайшая Мария Алексеевна,

Спаси Вас Бог за давний тот урок

Всем нынешним родителям и бабушкам,

Которые, как много лет назад,

Своим любимым ненаглядным чадушкам

По-русски говорить и жить велят!

Чтобы гордились Пушкинской Державою —

Страной добра, основой из основ

И тем, кто русской памятью и славою

Пребудет до скончания веков!

ИЗ «ВЕНКА ЛЕРМОНТОВУ»

Как деловито обсуждали

Три говорящих головы

Дуэли памятной детали

В телеэкране.

— Быть живым, —

Сказал хозяин первой глотки, —

Никак не дали бы ему!

Заказ на Лермонтова четкий

Проплачен. Только не пойму,

Зачем какого-то кретина

К дуэли пристегнули?

— Ну, —

Вступил второй, —

Стреляли б в спину!

И на абреков — всю вину!

А третий — ласковый мужчина —

Сочувственно причмокнул:

— Да!

Мне, кажется, что был Мартынов

Несчастной жертвой, господа!

— А мне, — то первый снова, — ясно,

Как дважды два, таков расклад:

Что в гибели своей напрасной

Сам убиенный виноват!

— Когда на властные вершины, —

Второй поддакнул, — прет поэт,

Всегда отыщется Мартынов,

Верней, послушный пистолет…

— О, как же тяжко слыть убийцей! —

Вмешался третий в разговор, —

Из-за того, в ком зло амбиций,

Носить пожизненный позор!

Я слушал этот спор лукавый,

Где лишь неискренность в цене,

Взывая молча: «Боже правый,

Скажи, что это снится мне!

Что бесы здесь случайно вместе,

Что грянет снова над Москвой:

“Погиб поэт, невольник чести.

Пал, оклеветанный молвой…”

Что, зло вселенское осилив

В своем неведомом пути,

Моя “немытая Россия”

Поэта гибель не простит…

Что в пробудившейся державе

У времени — один исход:

Лишь тот народом будет править,

В ком Лермонтова дух живет!»

ПОЭТУ-РОВЕСНИКУ

Кончается время застолий

И пустопорожних речей.

Язык, что и впрямь без мозолей,

Ленивей стал и тяжелей.

Уходит мое поколенье

В пределы, где времени нет,

Нарушив былое равненье

На знамя отцовских побед.

Не то чтобы предков забыли,

За сладким куском колеся.

Родной поклониться могиле —

Не вся еще память, не вся…

Становится прошлое зыбким,

Прозренья рождая ручьи:

Отечества злые ошибки,

Ровесник, — мои и твои.

Стираются краски и звуки,

Но с каждой минутой ясней,

Что главное в том, чтобы внуки

Родили горластых детей.

Им — наши последние силы,

И наши закатные дни,

И вера, что нашу Россию

Должны полюбить и они…

Юрий Николаевич Щербаков родился в 1956 году в городе Астрахани. Окончил Астраханский технический институт рыбной промышленности. Автор многих книг стихов, прозы, публицистики, переводов, публикаций в журналах, газетах, альманахах. Лауреат Национальной литературной премии России «Слово», международного конкурса переводов тюркоязычной поэзии «Ак торна», Славянского литературного Форума «Золотой витязь», многих других всероссийских конкурсов и премий. Председатель Астраханского регионального отделения Союза писателей России. Живет в Астрахани.

The post А дальше только пламя first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

О чем ты думал, уходя за ним —

За временем, тягучим и жестоким?

Ты был его рабочим черновым,

Под взором неба, любящим и строгим.

Ты был один во всем, всегда, везде,

Попавший в плен необъяснимой сути,

Где сложное сокрыто на маршруте,

И зримо, и незримо в простоте.

И ты, как все, искал и не нашел.

И неотступно обновлял хожденья.

Вся жизнь твоя уложена в глагол,

И вера — в неизбежность воскресенья,

И говорить о главном ты привык,

Вновь обращаясь к нераскрытой бездне,

Ты слышишь, прозвучали с неба песни,

И ты взволнован, словно призывник…

* * *

Ловишь меня на живца,

Приносишь десятки тем…

С чуткостью продавца

Сбываешь их, а затем

Улавливаешь момент

И все начинаешь с нуля.

Лира, я твой клиент

С повадками куркуля.

Твой не окончен торг,

Но ты ко мне так щедра.

И расставаний восторг

Уходит в лучах с утра.

* * *

Хранитель, если можешь, объясни,

Куда ведут мгновенья жизни этой.

Проходят годы, месяцы и дни…

И я вращаюсь медленно с планетой.

Все, что я мог, я людям раздавал,

И, свысока взирая на интриги,

Я силы черпал из отцовской книги,

Не ожидая славы и похвал.

Проходит все, и навсегда со мной

Природа неизвестных откровений,

Она во время взлетов и падений

Уводит из рутины городской.

Земным кочевьем я пропитан вволю,

И вдаль смотрю, ни капли не дрожа,

Иду на свет по сумрачному полю,

И надо мной — святые сторожа.

* * *

                                  Максиму Замшеву

Ты пожелал семь футов мне под килем,

Но я уверен — буду не один.

Мы сообща хождения осилим

Под взорами невидимых старшин.

Поговорим с тобою обо всем,

Вся наша жизнь — нелепые потери.

Что будет с нами, если мы уйдем?

Кто первым встретит хитрого Сальери?

Мы каждый (вместе и поодиночке)

Истерзаны забвением эпох;

В молитвах мы не требуем отсрочки

И веруем, что нас спасает Бог.

Исканьям нашим не было предела,

Заглядывали смерти мы в глаза

И понимали: наша жизнь — полдела,

Нам вечности раскрыты адреса.

* * *

Мы с ней храним безмолвие, но сроки

Уже выходят, и не слышно нас.

Оставив мне навечно биотоки,

Разящие сильнее метастаз,

Она исчезнет, время ждать болезни,

С годами укрепив иммунитет,

Задуматься о предстоящей бездне,

Не замечая уходящих лет.

Откроются мне времени уроки,

Дорога жизни не всегда пряма,

В ней вечно уживаются пророки:

Изменник Петр, неверящий Фома.

Я вдруг пойму, что ожидает скоро

Та встреча, где Начальник Тишины

Все прошлое земного визитера

Касаньем ока превращает в сны.

* * *

Когда в движенье круговом

Вмиг остановятся орбиты,

Я в одиночестве земном

Планет представлю габариты.

Взойдет прощальная звезда,

И мир незримого масштаба

В начало вечного этапа

Меня поманит, и тогда

В преддверье часа рокового

В крови на землю рухнет мгла,

И я увижу, как взошла

На небо «Троица» Рублева.

И озарится все вокруг,

И мир изменится… О Боже!

Земли страдальный слышен звук,

Кровавый пот застыл на коже.

* * *

Я зря считал, что этот мир ничей,

И обладаю неизменным правом:

Судьбою мне ниспосланных людей

Определять по избранным составам.

Но я за все привык держать ответ,

Смиренно подчиняясь высшей власти,

Не падать ниц перед оравой бед

И не служить превосходящей касте.

Казалось мне, я ждал, а не искал,

Единство мыслей обращая в слово,

И веровал, что мой потенциал

Использовать природа не готова.

Я каюсь, что порою жил рисково

И ждал меня сомнительный черед,

Но снилось мне, что по лесам Сарова

Согбенный старец мальчика ведет.

Александр Владимирович Орлов родился в 1975 году в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького, Московский институт открытого образования. Работает учителем. Публиковался в журналах «Подъём», «Наш современник», «Литературная учеба», «Сибирские огни», «Юность» и других изданиях, антологиях, альманахах. Автор восьми книг стихотворений и четырех сборников прозы. Обладатель золотого диплома и лауреат международного славянского литературного форума «Золотой Витязь» и ряда других литературных наград. Живет в Москве.

The post В одиночестве земном first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».