Егору Исаеву — сто лет

Строго говоря, подзаголовок этих заметок следовало бы сформулировать по-другому: «Сто лет со дня рождения Егора Исаева». Так говорят, когда человека, о котором идет речь, уже нет с нами. И это правильно, но…

Но при этом невольно даже на эмоциональном уровне проводится некая разделительная черта, возникает веющая холодом дистанция, которую так трудно разорвать. Возникает «эффект памятника», когда вместо дружеского рукопожатия — возложенный к подножию пьедестала дежурный букет, а вместо живой, порывистой и сбивчивой человеческой речи — торжественная медь и барабан.

А я не хочу всего этого, даже боюсь. И эти заметки мои — да, юбилейные, но не «датские». И так важно для меня, чтобы за строками «текста» увиделся не только «лауреат и депутат» — в строгом костюме, с золотой звездой Героя Соцтруда на лацкане, но и поэт с неотменимо русским даром и жестом, и восстающий против несовершенства мира человек, и, наконец, так хорошо знакомый воронежским литераторам моего поколения «дед Егор» — с виду строгий, с оценивающим крестьянским прищуром, но открытый и добрый, умеющий в трудную минуту положить на плечо руку, а то и взъерошить по-отечески совсем уже не мальчишеские вихры.

Увиделся таким, каким видел его я, когда по-сыновнему к нему тянулся:

Не брал небес из-под полы;

Сам к ним иду, упрям.

Но холодно без похвалы

Редеющим вихрам.

Темно, как стежке той — слепой

Без высохшей реки,

Вихрам — без похвалы скупой

Отеческой руки…

А край небес закрыла мгла,

На миг и — на века.

Но на плечо мое легла

Рука фронтовика!

Он никогда небес не брал

Утайкою… И вот

Стоит он, как седой Урал,

Свет перешедший вброд.

Эти строки написаны давно, и «виной» тому — душевный порыв, а вовсе не юбилейная дата. Теперь дело другое, но ведь никто не помешает мне говорить о дорогом для меня человеке столь же откровенно, правда? Но сначала нужно перечитать то, что этим дорогим человеком написано…

Достаю с ближней полки исаевское «Избранное в трех томах». Да, именно так оно и называется. Издание памятное. Случилось оно в 2011 году, когда воронежцы готовились отметить 85-летие своего знаменитого земляка. Деньги собирали «в складчину», даже губернатор Алексей Гордеев в том славном деле поучаствовал.

Три скромных томика.

На обложке каждого из них, понизу — зовущая взгляд пойма Битюга, а выше — густая синева, как символ, как знак единения в жизни и творчестве земного и небесного. И такие неожиданные ассоциации вдруг всплывают…

Вспомнилось стихотворение «Три синих», написанное А. Вознесенским по случаю выхода в свет на исходе советских времен его трехтомника. Не удержался, открыл завершающий это издание том, чтобы напомнить текст. Изобретатель «треугольных груш» счел необходимым тогда первым откликнуться на выход своего собрания сочинений — как всегда, претенциозно и витиевато: «Бог, видно, прошляпил — / на вас ледерин не усек, / одел вас в оставшийся штапель, / ошибочной сини клочок!»

И тут же мысль: «Цвет похожий, а вот поэзия — ну насколько же она разная… У Исаева, при прямо-таки физической весомости каждого слова, — «все понятно, все на русском языке». И одежка книг, под стать стихам, простая, без изысков, — ни штапеля, ни ледерина. Зато синь — не «ошибочная», а — влекущая, согревающая душу, родная.

В первом томе — стихотворения и баллады, во втором — поэмы, в третьем — эссе, статьи и размышления. Логика юбилейных заметок подсказывает беспроигрышный ход — начать с хрестоматийной эпики, с колокольно звучащих поэм «Суд памяти» и «Даль памяти». Но об этом столько уже написано-сказано, в том числе и автором этих строк. А вот Исаев-публицист, Исаев-критик почему-то постоянно остается в тени. Почему? Ведь он так много может нам рассказать — о времени, о литературе, о своих друзьях-товарищах. И о себе, конечно, но совсем не в том контексте, который предполагает хорошо знакомое всем нам, устойчивое словосочетание «о себе любимом».

Вот эпизод из самого начала литературной биографии Исаева: «Помню, я безнадежно опаздывал и все равно спешил. С венского поезда — сразу в метро, от Арбатской площади чуть ли не бегом по Суворовскому бульвару… И вот он, вот Тверской, 25. Дом Герцена. Литературный институт им. А. М. Горького.

В приемной комиссии меня долго разглядывали:

— Вы что, молодой человек? Уже сентябрь на дворе, занятия начались, а вы поступать вздумали… Поздно.

Огорченный, выхожу на улицу и вдруг слышу:

— Ты что такой грустный, младший сержант?

Оглядываюсь. Тот, кто меня спрашивал, стоял примерно в семи-восьми шагах от меня. Спрашивал издалека, а глаза смотрели близко, как будто и раньше меня знали… Гимнастерка без погон — офицерская, шерстяная, но уже до желтизны выношенная. Ремень — тоже старый и тоже — офицерский… Все это вместе и подсказало мне: свой — иди.

Я подошел и как младший старшему по-армейски все как есть доложил: семь с половиной лет в армии, из них после войны — пять в наших войсках в Австрии… Стихи пишу… Два раза в Москве напечатали… В Литинститут хотел поступить, говорят, что опоздал.

— А ну пошли!

Тот, к кому он меня привел, сказал то же самое, что и в приемной комиссии, только жестче даже: опоздал, прием окончен.

— Нет, не опоздал, — резко возразил мой доброжелатель. — Три дня не могут семь с половиной лет перетянуть… Армия опоздала — не он…

И настоял все-таки: приняли».

Случай, что и говорить, удивительный, из разряда литературных легенд. Но для меня, читателя, еще удивительнее другое. Автор здесь даже не пытается выставить себя в выгодном свете. Отказали — и сник, смирился вроде. А ведь не желторотый птенец — фронтовик. Говоря по-нынешнему, «лайков» себе таким эпизодом не наберешь. Так для чего тогда об этом рассказано, спросите вы? Виноват, я просто цитату рано оборвал, одна строка выпала. Вот она, эта строка: «Так я познакомился с Юрием Бондаревым».

И все сразу становится на место.

Это вообще характерно для Исаева: оттолкнувшись от личного, сугубо биографического, выйти к чему-то очень важному, глубокому, общезначимому. Вот разговор с соседом-односельчанином: «Говорили мы с ним о разном: о земле, о видах на урожай, о жизни городской и сельской. Говорили при полном, так сказать, согласии, в саду, за самодельным столом. Хорошо было — и вдруг, когда речь зашла о литературе, о нашем писательском деле, мой собеседник — обычно ровный, сговорчивый в беседе — вдруг резко остановил меня:

— А ты зеркало-то убери.

Опешивший от неожиданного поворота разговора столичный поэт, пусть не сразу, но догадался, о каком зеркале идет речь. Не возмутился, не обиделся:

— Ну, убрал. Теперь что?

— А теперь… — он не спеша — козырьком — поднял ладонь на уровень бровей и из-под того козырька сычом уставился на меня. — А теперь погляди на меня вот так.

Ничего не поделаешь, старший человек — надо слушать. Я подношу ладонь к бровям. Гляжу.

— Ну?..

— А теперь скажи: чего перед собой видишь?

— Как чего?! Тебя перед собой вижу.

— Так. А еще кого?

На секунду я замешкался. И вдруг меня как осенило:

— Отца твоего за тобой вижу.

— А за отцом кого-нибудь еще разглядел?

— Разглядел. Деда твоего, Андрея.

— А ты откуда его знаешь?

— Ты говорил.

— Ишь ты! — довольно усмехнулся мой сосед. — Теперь-то я и сам вижу, что ты тоже видишь. Так вот. Когда ты с человеком разговариваешь, глядишь на него, — ты эту самую руку можешь держать везде, где тебе удобно… Но мысленно, мысленно ты ее всегда козырьком к бровям подноси и гляди на него, того человека — большой ли он перед тобой — маленький, маршал ли — рядовой, так, как вот сейчас на меня глядишь — гляди на всю даль, какая в нем, в том человеке, лежит».

Цитата длинновата, каюсь, но зато какая глубокая притча-быль нам явилась! И — будто бы сама собой, верно? А ведь для того чтобы явилась она нам, эта житейская притча, рассказчику, давно уже в литературном мире носившему маршальское звание, нужно было прежде через себя переступить — через обиду свою, через гордыню. Я вот читаю и думаю: «Он сумел. А ты сам, доведись тебе оказаться в такой ситуации, сумел бы?»

И еще думаю: а многие ли именно такого Исаева знают — не приглаженного, не придуманного, неожиданного, распахнутого? И — тонкого…

В студенческие годы Егор Исаев ходил с товарищем в гости к Пастернаку. В Переделкине. Без всякой предварительной договоренности. Рассказывает он об этой встрече просто и тепло: «Постучались. Дверь открыл человек, по моим тогдашним представлениям, вовсе никакой не поэт. Не было в нем ничего от этакого-такого, что рисовало мне до встречи мое парнасское воображение. Так же, как и мы, он был в кирзовых сапогах, в гимнастерке, забранной под шевиотовые, мягкие брюки. Ворот гимнастерки расстегнут. Большой, вчерашнего бритья подбородок и — внимательные, внимательные глаза. Это-то и погасило мои сомнения: Пастернак!»

Очень зримая и о многом говорящая нам картинка, не правда ли?

Но это еще не все: «Пастернак проводил нас до калитки. В воздухе уже сгущались, поминутно мутнея, белые сумерки с убывающей, гаснущей розовинкой — наступал вечер. Был высокий, отвесный снег. Была глубокая, все обступавшая, мягкая тишина».

Да это же лирика — без единой соринки, чистой воды! Один только этот снег чего стоит — «высокий, отвесный» — именно пастернаковский. Читаешь — и забываешь, что это проза, причем, если судить формально, вовсе не художественная.

А теперь самое время к стихам перейти. Причем сначала не к широко известным. Ведь Егор Александрович, кроме «громких» поэм, писал и, как говорили в пушкинские времена, «мелкие» стихотворения. Были среди них и стихи гражданственного звучания. Болевые, по-некрасовски честные и горькие. О наших днях. О нас.

Болит? Да как еще болит!

Стоит в проходе инвалид,

Перебинтованный тоской,

Стоит с протянутой рукой.

А мы бежим, бежим, бежим,

Слегка пеняем на режим,

Полушумим, полувздыхаем,

А если честно — обегаем

Самих себя… А он стоит,

Как наша совесть, инвалид.

Звучат в поздних стихах этих и стоические нотки, возвышенно-державные; а как иначе, когда говоришь от имени поколения?

Мое седое поколение —

Оно особого каления,

Особой выкладки и шага

От Сталинграда до рейхстага.

Это привычно и понятно: Егор Исаев — поэт державный, с сильным голосом, мастер масштабных, дающих долгое эхо образов-обобщений. Но есть у него и стихи совсем другого звучания — негромкого, элегически камерного, тревожно-щемящего. Такие, как этот сердечный отклик на вынянченную самим народом, знакомую каждому русскому песню, песню-плач; отклик, в котором и грусть, и сострадание, и доля горькая, и вся душа русская, звучащая горькой доле той наперекор:

Какое несмолкающее эхо,

Какая неисплаканная боль!

Не обойти пешком и не объехать,

Лишь в память взять и увезти с собой.

Все степь да степь, сухой наждак мороза.

Сугробов бесконечная тоска…

А я пою, а я ищу сквозь слезы

В глухой степи могилу ямщика.

Когда я читаю это стихотворение вслух, последнее двустрочье не дается, сушит губы, перехватывает горло…

А как больно задевает сердце эта полустрока — «сухой наждак мороза»! И оно, сердце, почему-то даже не пытается эту боль утишить; более того, оно готово остаться с ней до конца, до края, чтобы вместе искать «в глухой степи могилу ямщика».

Только такая поэзия — корневая, щемящая, пронзительно-исповедальная — способна дать нам иммунитет от наползающего с Запада черного морока безнравственности и безверия, сохранить историческую и родовую память, дать национальному чувству широкий, знобящий, пропахший полынным простором воздух для глубокого, расправляющего легкие вдоха.

Дать жизнь таким строкам под силу только поэту исключительного дарования и «особого каления» — русскому национальному по масштабу и силе духа. И для меня неудивительно, что исаевская «босая Память — маленькая женщина», ставшая символом целой эпохи, уже многие десятилетия идет к нам со своей строгой и неподкупной правдой через моря и материки. И ее тихий голос звучит — как набатный колокол:

Вы думаете, павшие молчат?

Конечно, да — вы скажете.

Неверно.

Они кричат, пока еще стучат

Сердца живых и осязают нервы.

Они кричат не где-нибудь, а в нас.

За нас кричат, особенно ночами,

Когда стоит бессонница у глаз

И прошлое толпится за плечами.

Они кричат, когда покой,

Когда

Приходят в город ветры полевые

И со звездою говорит звезда,

И памятники дышат, как живые.

Они кричат и будят нас, живых,

Невидимыми чуткими руками.

Они хотят, чтоб памятником их

Была Земля с пятью материками.

Вот мы и подошли, наконец, к эпосу двадцатого века.

Трагическому. Героическому. Неотменимому.

Эпос этот можно цитировать целыми страницами-пластами, настолько насыщен он спрессованными в строгую поэтическую речь вечными смыслами. Но лучше его прочесть (перечитать, вспомнить) весь. И поклониться русскому Гомеру, взошедшему на поэтический Олимп по стежке, начало которой — у воронежского села Коршево, на высоком холме вблизи Битюга, с которого не только речную пойму далеко-далеко видно — вся Россия как на ладони.

А теперь несколько штрихов к портрету того самого «деда Егора», о котором я сказал уже вскользь в начале этих заметок. Увенчанный лаврами (Ленинская премия), долгие годы бывший, что называется, «при власти» (депутат Верховного Совета СССР, один из руководителей писательского союза), в делах житейских, в товарищеском общении был Егор Александрович человеком открытым и даже «свойским», особенно для литераторов-земляков. Знаю об этом не понаслышке. Встреч дружеских, «без галстуков», было у нас немного, но все они памятны.

Об одной из них, случившейся уже в нынешнем веке, в середине нулевых, я и хочу рассказать. Егор Александрович, отдыхавший в родных краях, в санатории имени Цюрупы, позвал нас, трех «петропавловских Сашек» (А. Бровашов, А. Попов и аз грешный), к себе на дружеские посиделки. Мы и заглянули к нему «на чаек» — и засиделись за полночь. Саня Бровашов, классный фотохудожник, все щелкал и щелкал, мешал разговору; но оказалось, что именно его снимки главными рассказчиками о той встрече и остались. Кое-что по-журналистски предусмотрительный Александр Попов записал на диктофон, надеясь со временем аудиозапись эту расшифровать, но звезды не сошлись. И уже не сойдутся: земляков-товарищей моих «Сашек» давно уже нет с нами. Но голос нашего старшего друга порой все-таки прорывается сквозь помехи времени — особенно бессонными ночами. И в груди поднимается теплая благодарная волна, хотя, казалось бы, от чего? Ведь не хвалил, а все больше ругал, ругал меня Егор Александрович!

— Эх, Саня-Саня, ну что ты за человек! Сколько ты еще будешь знаться с одними тернами да лозинами, в теньке под донскими вербами прохлаждаться? Ты поэт, и потому имеешь право на виду быть, на виду и на слуху, понял? Скромный ты слишком, а в нашем деле смелые нужны, дерзкие! Воронеж тебя заметил, это хорошо, но почему дальше не идешь, в Москву не стучишься?

Конечно, это не дословный «перевод с исаевского», но за смысл ручаюсь. Как и за жегший мои щеки мальчишеский румянец. Подаренную мной новую книжку «Еще цветет кипрей», более чем скромную, карманного формата, Егор Александрович, усмехнувшись, понянчил на раскрытой ладони и отложил в сторону.

— Новые стихи есть? Читай!

Собрался я вроде, начал читать, а слова от волнения наезжают одно на другое, к гортани липнут — не отдерешь. Исаев только рукой махнул:

— Ну что с тобой делать? Да разве так стихи читают?!

Потянулся к подаренной мной книжице, раскрыл и, держа ее на отлете, начал читать первое стихотворение: «Еще цветет кипрей по вырубкам и гарям…» Потом еще одно, еще. Читал так, что я свои стихи не узнал: в номере санаторном тесно им было, так хотелось им высоты и воли…

Когда обнялись на прощанье, Егор Александрович, глядя мне в глаза близко-близко, сказал дрогнувшим голосом:

— Эх, Саня-Саня, друг ты мой ситцевый! Стихи свои новые собери и мне пришли, слышишь? Обязательно!

Я пообещал. Но обещание свое исполнил не сразу. Как водится, сомнения стали одолевать — стоит ли? Ведь дед Егор наш, хоть и литературный маршал, человек-то уже немолодой. И не при службе теперь, в отставке. Станет за меня кого-то просить, а это ведь беспокойство, лишние переживания.

Но — переломил себя. Собрал стихи, послал. Ответа не было долго. И я сказал себе: может, так оно и лучше. А потом пришло письмо. Вот оно:

«Саня дорогой! Прости, прости, прости!

Говорю правду и только правду. Все какие-то дела, дела. И не всегда путевые. Читал твою подборку трижды с перерывами в месяцы. Радовался, но как-то вскользь, поверхностно. Вот, думаю, сегодня-завтра отрекомендую “Литературке”. Но вот прошло больше года… И вдруг, читая в третий раз, не только просто обрадовался, а всей искренностью почувствовал тебя, как поэта особого дарования и глубины слова. Какой ты скупой и какой ты богатый. Сначала — при первом чтении — стихи, посвященные мне, меня как-то смутили: я постеснялся, как мальчишка, твоих слов обо мне. Такой уж я, наверное, чудак: радуюсь — хвалю, радуюсь — больше другим, чем себе. Похвалой можно унизить, радостью никогда…

И вот — стихи о Прасолове. Это не просто поэтический, заслуженный тост, а сама правда. Да и вообще все стихи удивительные. Об этом я только что сказал по телефону Полякову. Больше, чем полгода мы с ним ни разу не виделись. Я даже их премию еще не получил. Сказал ему на выдохе то, что тебе сказал о твоих стихах. Спасибо за истинный, ненаигранный простой талант, который как дыхание. Нынешнее лето, надеюсь, в “Литгазете” будет твоим. А то и раньше.

Крепко обнимаю тебя.

Егор ИСАЕВ».

Подборка моя действительно вскоре появилась в «Литературной газете». Публикация эта была для меня важной. Но еще больше значило (и значит!) для меня само письмо. Ведь было Егору Александровичу в ту пору годков поболее, чем мне сегодняшнему, восьмой десяток разменявшему. И хвори его, как и меня нынче, одолевали, и мысли невеселые, думаю, томили, точили сердце липучей возрастной тоской-кручиной.

А ведь отозвался. Протянул руку. Не забыл.

Истинную цену этому дружескому участию я только сейчас понял — когда «может быть, и скоро мне в дорогу бренные пожитки собирать» …

А скольких еще Исаев в литературе, да и просто в жизни поддержал, обогрел, утешил, скольким дал надежду! Среди этих многих — не только «наш» Николай Рубцов, но и долгое время пребывавший в опале участник скандального альманаха «Метрополь» Евгений Рейн, который, хоть и без большой охоты, но вспомнил все же потом: «Так что первая моя книга под названием “Имена мостов” вышла только в 1984 году, причем помог совершенно чужой человек — поэт Егор Исаев, который в те времена возглавлял редакцию русской советской поэзии издательства “Советский писатель”. А мне было уже 49 лет!»

Вот такой он, особой солдатской закалки русский советский поэт Исаев, Почетный гражданин Воронежской области, наш дед Егор. Не зря же его, выходца из воронежской глубинки, помнили и помнят. Правительством Воронежской области еще при жизни Егора Александровича была учреждена Исаевская премия для талантливых молодых литераторов. Имя Исаева носят две библиотеки нашего региона и улица в селе Коршево. В Боброве, родном райцентре Исаева, на Аллее Славы установлен его бронзовый бюст. И много чего еще сделано и делается по увековечению памяти выдающегося нашего земляка. Например, носящая имя Исаева библиотека №4 в рамках проекта «Исаевский десант» уже не первый год проводит тематические творческие встречи с молодежью в учебных заведениях Воронежа и области. Недавно в СМИ прошла информация, что еще одной такой встречей открыт в этой библиотеке юбилейный Исаевский год, и гостями снова были молодые люди — студенты Воронежского государственного профессионально-педагогического колледжа. Прочитал я эту новость и подумал: «Господи, ну как же славно все это, как здорово!»

Так что подзаголовок, чтобы там ни говорили знатоки-филологи, у этих моих заметок самый что ни на есть правильный. Егору Александровичу Исаеву — большому русскому поэту, выдающемуся сыну России, любимому нашему деду Егору — сто лет. И жизнь его — продолжается…

Александр НЕСТРУГИН

БАЛЛАДА О ПРИКАЗЕ

1

Третью ночь, третий день все вперед и вперед

Мы идем неуклонно

По проклятой земле, по немецкой, на фронт, —

Растянулась колонна.

Третью ночь, третий день по лесам, по полям,

Не всегда, чтобы в ногу.

И все круче, все ближе к бессонным глазам

Подступает дорога.

И все дальше и дальше отходит от глаз

Дымный край горизонта.

И все строже и строже суровый приказ:

Выйти за полночь к фронту.

— Подтянись! — Он железно стоит на своем.

И ворчать бесполезно.

Не железные мы, а все то, что несем,

С каждым шагом железней

От сапог до штыков. Третью ночь. Третий день.

И тогда наконец-то

Подобрел командир, приказал: — Лошадей

Поищите у немцев.

— Отобрать лошадей! — уточнил старшина

Тот приказ на привале.

И конечно ж, конечно ж — война есть война, —

Что скрывать: отобрали.

2

А действительно, что, что нам было скрывать?

Ведь они не скрывали.

К нам пришли их сыны, нас пришли воевать

И у нас пировали.

Пили, ели — они! — их сыны, их зятья,

Записные вояки.

Рукава до локтей, в дом еще не войдя:

— Млеко, — щерились, — яйки.

Дай им то, дай им се, как указкой, вели,

Где штыком, где кинжалом…

Брали все, что хотели, — и сверху земли,

И что снизу лежало.

Брали все подчистую скребком и ковшом

В эшелоны и ранцы,

Брали уголь и хлеб, женщин брали силком,

Потому что — германцы,

Потому что превыше всего! За людей

Нас они не считали…

Ну а мы лишь забрали у них лошадей,

Потому что устали.

Потому что не вправе мы были устать,

Потому что нам надо —

Кровь из носу! — а Гитлера лично достать,

Не штыком, так гранатой.

Лично каждому, да! И добро, что война —

Их война! — на закате.

Потому и шумел, торопил старшина:

— Побыстрей запрягайте!

Дайте грузу побольше тому жеребцу

И поменьше карюхе.

3

А пока он шумел, собрались на плацу

Старики и старухи.

Собрались и глядели на нас, как во сне,

На всю нашу погрузку.

Вдруг один осмелел — подошел к старшине

И на ломаном русском

Объяснил: — Эти люди боятся всех вас… —

И в торжественном тоне:

— Их бин есть коммунист! — И партай аусвайс

На широкой ладони

Протянул старшине, как комраду комрад,

Сквозь года, сквозь этапы

От совместных еще — тех, испанских бригад.

Через пытки гестапо,

Через боль, через кровь, через расовый бред,

Через пламя пожарищ:

— Дас ист есть, как у вас говорьят, парт-би-лет.

Это дал мне товарищ Тельман…

— Тельман?! — Лицом просиял старшина. —

А ведь правда, ребята,

Тельман сам подписал!.. Уберег, старина?!

— Уберег.

— Это ж надо! —

И обнял старика, будто век с ним дружил,

Гимнастерку расправил

И пошел — командиру про все доложил

И при этом добавил

От себя и, конечно, от нас, рядовых

И немного весенних:

Дескать, время приспело работ полевых,

Скоро — май, надо сеять.

— Ребятишки у них, капитан. Скоро мир:

Пусть людьми вырастают…

— Я вас понял, Петрович, — сказал командир.

Дал команду: — Отставить!

Разгрузить и обратно вернуть лошадей!

Только быстро, ребята!..

И опять мы идем третью ночь, третий день

В направленье заката.

Третий день, третью ночь — на рубеж, где враги.

Только так — неуклонно.

Не железные мы… Но не сбились с ноги,

Подтянулась колонна.

Только так. Только так. А в двенадцать уже

Ночью рыли окопы

На последнем своем огневом рубеже,

В самом центре Европы.

ВОСТРЕБОВАННОЕ СЛОВО

Какова роль поэзии в жизни?.. Ответ на этот вопрос так же бесконечен, как сама жизнь. Поэзия — это как вид особой энергии, как электричество, которое содержится во всем и везде. Даже в воде — невидимый, сырой огонь, свет, который растворен в кромешной тьме, — не чудо ли? Поэзия — это стихи и проза, будни и праздники. И, конечно же, — красота. Красота цветов и соцветий, изящество и неповторимость всевозможных линий, строгость ритма и многоярусное волнение мелодий, гармония и дисгармония, великое сходство и не менее великое многообразие, формула и метафора, мир живой реальности и мир воображения, мир памяти и мечты… И неужто это все только для глаз человеческих, только для сердца нашего и ума? Думаю, что нет, не только. Есть глаза, которые во много раз внимательнее наших глаз, это глаза самой окружающей нас природы — глаза неба и Мирового океана, глаза осьминога и муравья… Природа создает всю эту красоту, являет ее всю и сама же оценивает ее. И отнюдь не только нашим сердцем и умом… Взгляд природы в нас и наш взгляд в природу в своем нескончаемом и беспрерывном слиянии как раз и дают, я думаю, то, что все мы называем поэзией. И талант — не просто сочинитель, он добытчик поэзии, если хотите — волна и лопасть турбины одновременно.

И еще, конечно, поэзия — это труд и борьба, трагедия и ничем не остановимая жажда жизни — надежда, вечный двигатель ее… «Василий Теркин» не столько сочинен, сколько востребован. И заметьте, многие главы этой книги про бойца впервые были напечатаны не в солидных московских журналах, а в газетах-дивизионках. Солдаты ждали Теркина больше, чем почтальона, узнавали в нем себя и своих товарищей по окопу, радовались его непоказному мужеству, тянулись к нему, как на холоде тянутся к костру — пусть по-фронтовому опасливому, но зато с большим запасом дружеского тепла, довоенной памяти и полузабытого уюта… Словом, Теркин был востребован солдатами из таких же, как они, солдат, из жизни жизнью был востребован… Помните:

Бой идет не ради славы —

Ради жизни на земле.

И Твардовский, даже сам того до конца не осознавая, пропускал через свое сердце, через мысль, через свой талант — от руки на бумагу — в слово свое и строку этот удивительный ток востребованности. И вот — чудо! — жив он по сей день, Теркин! Давно уже закончилась Великая Отечественная, давно уже нет самого автора, а Теркин остается Теркиным — живет среди нас… Он никогда не будет демобилизован, как человек, как образ определенной, далеко не солдатской только, мирной философии и неколебимой нравственной основы, что, собственно, и делает его бессмертным.

Поэзия военных лет работала везде, где только можно было работать, причем без никаких таких особых упований на то, чтобы непременно стать классикой. Она была и музой, и милосердной сестрой на поле боя. Она была везде, где жила душа человеческая, где возникала потребность в бесхитростной дружеской шутке, в песне под сырым накатом землянки-блиндажа, в неотложном репортаже в стихах, в стихах о любви, в стихотворном хлестком плакате… Поэзия — как письмо из дому…

То же самое можно сказать и о поэзии послевоенных восстановительных лет. Она тоже не вменена, а востребована:

Из одного металла льют

Медаль за бой, медаль за труд.

Или:

Я вернулся к тебе,

Но кольцо твоих рук —

Не замок, не венок,

Не спасательный круг.

Высокая поэзия? Да. Но истинная высота никогда не растет только от самой себя, она растет от основания, от необходимости расти. Она не только замыкает, но и охватывает. И не только венком, но и горизонтом. И не только охватывает, но и самым проникновенным образом касается, касается судьбы одного человека и многих судеб… И даже, как у Лермонтова и Маяковского, — мироздания! В этом, я бы сказал, как раз и заключается коллективная замкнутость творца. Работает один, а порой в его рабочем слове живет и развертывается целый мир, в котором и «кольцо твоих рук» тоже весьма и весьма необходимый элемент. Ах, как хотелось нашим вдовам этим кольцом, как венком Победы и любви, увенчать своих любимых, которые остались там, за желтым дождем похоронок! Но не суждено было. Наша страна до сих пор еще остается страной безутешных вдов. Второй фронт Федора Абрамова еще продолжается.

Говорят — вечные темы… Да кто же, собственно, против них? Главное — что вкладывается в этот безусловный сам по себе термин? Ведь что ни говорите, а самая удивительная и вечная тема — это жизнь, в которой, как говорится, всякое бывает… А разве труд, повторяю, это не вечная тема? Скажут — спекуляция на теме. Согласен, но разве на других темах не может быть спекуляции? Бывает, что и про любовь пишут, не любя. Так, по привычке. Конечно, не надо слишком настаивать на том, что, скажем, доменная печь для сталевара прекрасней цветка. Необходимей, да. Я даже готов утверждать, что человек, который варит сталь, куда больше рад цветку, нежели крестьянин. И нехватка цветка, нехватка живой природы порой прямым образом сказывается и на выплавке стали, и на добыче угля… Но ведь и сам процесс труда, любого труда, если только он не подневолен, имеет свою несомненную красоту, которая достойна поэтического слова.

Не очень верю в экспериментальную поэзию, когда слово становится материалом для умозрительных конструкций, когда оно подвергается насилию пера и укладывается во всевозможные конфигурации нелепых форм. На этом пути, сколько я помню, не было и, думаю, никогда не будет больших удач. Западная поэзия таким образом оторвала себя от жизни и потеряла читателя. Подобное угрожает и нам.

Вот почему я высказываюсь за востребованное и выстраданное слово.

РОДНИК — ОН ВЕЧНОСТИ СРОДНИ…

* * *

Как человек, я не свалился с полюса.

Имею право собственного голоса,

Имею право собственного шепота,

Дружу с мечтой и поклоняюсь опыту.

А если что — иду с копьем на змея.

Я — человек. Я с детства честь имею.

* * *

Не по своей лишь только воле —

Я к вам от памяти, от боли,

От вдовьих слез и материнских,

От молчаливых обелисков

И куполов у небосклона…

Я к вам по праву почтальона

Из этой бесконечной дали,

Из этой необъятной шири.

Они свое мне слово дали

И передать вам разрешили.

* * *

Есть дно у кружки, у стакана,

Есть дно у моря-океана,

По дну течет, бежит река…

А есть ли дно у родника?

Идут года — за днями дни.

Родник — он вечности сродни.

* * *

Родник — силач, он голыми руками

Железо рвал и, проходя сквозь камни,

Лелеял животворную мечту:

Дать глубине простор и высоту.

И вот она — родимая сторонка:

Простор вокруг и песня жаворонка.

* * *

То, что доступно сердцу и уму.

Все от него и все ему, ему.

Всевышнему: и звон колоколов,

И горький смысл исповедальных слов.

Но есть один вопрос у простоты:

А почему мы с Господом на ты?

* * *

«Пространство». Не люблю я это слово:

В нем эха нет, нет отзыва от зова,

В нем нерва нет ни в радости, ни в боли,

Абстракция. Другое дело — поле,

Дорога в лес, тропинка с огорода…

Люблю, когда главенствует природа

В живых чертах и в родниковой силе.

Люблю, когда на вырост вся Россия.

ПОЧВА

Пустыня — вроссыпь, слитно — монолит.

Им радоваться сердце не велит.

Вот почве — да! Один простой вершок,

А из него — веселый корешок

С цветком в руке — уж так заведено —

А там, глядишь, янтарное вино,

А там, глядишь, румяный каравай:

Ставь все на стол и угощай давай.

Вот это — да, вот это монолит.

Простой народ и никаких элит.

* * *

Уж так сошлось, уж так сложилось в жизни:

Весь наш восторг и слава афоризму.

Ему — любовь. А что же поговорке?

А ей довольно солнышка в ведерке

Из глубины живого родника.

Она же ведь хозяйка языка.

РОДНОЙ ЯЗЫК

От неба над страной

И до тетрадки школьной

Он весь берестяной

И великоглагольный.

Смысл без него немой,

И безымянны вещи…

Он с детства твой, и мой,

И кругосветно вещий.

Егор Александрович Исаев (1926–2013) родился в селе Коршево Воронежской области. Участник Великой Отечественной войны. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Поэт, публицист, переводчик, литературный критик. Лауреат Ленинской премии и Государственной премии СССР, Герой Социалистического Труда, Почетный гражданин Воронежской области. Автор многих поэм и литературно-критических статей. Член Союза писателей СССР с 1962 года.

The post «Я к вам от памяти, от боли...» first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Теплая осень. Но день и другой — дохнула утренняя стылость с белым куржаком инея, и разом пожухла огородная зелень, а во дворе, от ворот до порога, поникли и почернели пышные кусты душистой зорьки, астры, бархотки. Пришлось все убирать.

Но слава богу, что уже зацвели хризантемы. Все долгое лето они ждали своей поры: теперь настал их час. Утренний холод им не страшен. До самого снега будут цвести. А у хороших хозяек — всю зиму. Выкопают цветы с корнем, в горшок посадят — и в дом. На долгую радость.

Но нынче цветы — на воле. Красуются друг перед другом.

Низкие, бордюрные, в россыпи малых желтых корзинок — словно цыплята. А рядом, на тонких высоких стеблях — большие снежно-розовые, иглистые шары. Дальше — темного бархата цвет, густой, словно костер угасающий, угли его. А еще — розовые, с переходом в светлую лазурь, самые пахучие, с махровым блюдцем ярко-желтых тычинок, в щедрой пыльце.

В день пасмурный цветы светят и теплят душу. А в день ясный, солнечный, дворовое затишье тонет в их сладком аромате. Гудливые пчелы золотистой сетью висят над цветами, собирая пахучую дань. У них это последний праздник перед долгой зимой, в заточенье.

И для нас эти дни последние перед тягучей слякотной осенью и нашей зябкой ненастной зимой.

Но останется память, которая порой оживает в час чаепития, когда ставишь на стол и открываешь баночку с медом — долгого лета привет: его цветущих садов, троицких трав, белых полей гречишных, золотистых — подсолнуха и даже осенних цветов из моего двора. Это мед — долгого лета память.

Нынче, наверное, от сытости, катит по стране медовый вал: башкирский мед да алтайский мед, кавказский, горный и даже северный, якутский. И не столько он, видимо, в сладость, которой нынче хватает, а более — мода пошла — «для здоровья».

Рынок ли, базар, медовая ярмарка — глаза разбегаются. Банки, баночки, иная посудина… Радуга цвета: белый, желтый, коричневый, вовсе темный и красный. Все расписано: акация, липа, донник, чабрец, гречиха, шиповник, боярышник. И тут же — рецепты: от горла, от сердца, от желудка, простуда, кашель, туберкулез, «иммунитет» и даже «онкология».

Рынок интернетный тоже не дремлет. Картинки — одна пригляднее другой. Недавно угостили меня медом из северного района нашей области. А в придачу показали видеозапись, где жена пчеловода — красивая молодая женщина — держит в руке ломоть пчелиных сот с медом. А потом пробует его, причмокивая от удовольствия, жмурится и восклицает: «Как сладко!»

Сладко-то, конечно, сладко, но соты посверкивают медом, незапечатанным. Думается, что эта «сладость» на треть с водой.

Зная мое пристрастие, подарили мне баночку с красочной этикеткой: «Мед алтайцвет горный. Избранное. Коллекция отборного меда» даже с названием горных хребтов и рек, где находится пасека.

Открыл банку, ложечкой зачерпнул на пробу: коричневая каша с отдушкой, но не мед. И через год отстоя — все та же жидковатая каша.

А ведь мед настоящий должен «сесть», то есть загустеть до твердости. Он порою — как камень с белой коркой «забруса». Ломаются деревянные: вязовые и дубовые ложечки-лопатки, а железные — гнутся.

Меда нынче много, но хороший трудно сыскать. Третий год привозят мне мед с Хопра. Там цветут травы богаче. И пчеловод вроде надежный. Так что медом запасся, но позднее вспомнил, что надо рамку печатного меда найти. Печатный — это когда вся рамка, соты ее, медом заполнены и прикрыты восковой крышечкой — забрусом. Там под укрывом не только зрелый мед, но цветочная пыльца-обножка, перга — хлеб пчелиный, прополис — словом, кладезь полезного.

Зимой запершит в горле: первое лекарство — печатный мед. Пожуешь, пососешь, проглотишь — и сразу легчает.

Вот и нынче вспомнил, позвонил хорошему человеку. Не вдруг, но привезли мне тяжелую рамку меда печатного.

Подержал я ее в руках, к лицу поднес, глубоко вдохнул раз и другой, почуяв чуть щекочущий не только медовый, но полевой и цветочный дух жаркого лета.

И вспомнилось…

Летний день, гречишное поле, которое издали сначала почуял, а потом увидел, проезжая полевой дорогой.

Остановился, из машины вышел.

Гречиха цвела. Густая, ветвистая, рослая — чуть не в пояс. Малые цветочные белые кисти ее сплетались, сливаясь в живой ковер. Вскипало и пенилось просторное поле.

Легкий полуденный вей раз за разом волнами пробегал по нему, тревожа и полоняя округу сладким духом нектара, прозрачные капли которого сияли в белых чашечках цвета.

Полдень. Июльского неба синева. Стрекотанье кузнечиков. Белое поле, словно белое облако…

Забывая о времени, стоишь и стоишь. Голову кружит, пьянит; и вот уже чуешь на губах сладость густого темного гречишного меда.

В давние времена моего детства пчелами у нас в поселке всерьез никто не занимался. Много работали для хлеба, для жизни. А пчелы — это вроде баловство, забава. Но кое у кого в огородах стояла парочка ульев. Не для прибытка, а для душевного отдыха от непростых забот послевоенной жизни.

Пчелиный покойный гул — уже отрада. Крышку улья поднять и легкий полотняный укрыв. Вдохнуть и почуять теплый дух пчелиного жилья. Вынуть рамку-другую. Проверить матку, расплод, корм. Поглядеть, чем-то помочь гудливой семье.

В нашем дворе тоже недолго стояли два улика, но быстро ушли. Был ли от них мед, я не помню.

А вот у соседей наших — Шкленников — была невеликая, но пасека. Из года в год в конце июля они откачивали мед. Это был праздник для уличной ребятни. Нас приглашали вроде бы на подмогу: крутить ручку медогонки. Сам Шкленник и старший сын его Эдик занимались основной работой: вынимали тяжелые запечатанные рамки, срезали забрус, в медогонку ставили. А мы, ребятня, сменяясь, ручку медогонки крутили.

Как теперь понимаю, Шкленники обошлись бы и без помощников, тем более таких как мы. Но они из года в год устраивали праздник меда для детворы. Потом они уехали к себе в Польшу. И праздник кончился.

По-настоящему пристрастился я к меду и пчелам в возрасте зрелом, познакомившись, а потом и ближе сойдясь с Василием Андреевичем Рукосуевым. Старый учитель, заядлый рыбак, он и пчелами занимался. Десяток ульев держал для себя, для родных, для невеликой продажи.

Со своей пасекой он далеко не ездил, обходился ближним Задоньем.

Это нынче серьезные пчеловоды кочуют от майского Предкавказья, его садов по всей России, отыскивая в свою пору цветущие акацию, липу, степное разнотравье, подсолнух, гречиху, качая и качая порою незрелый мед. Начиная с первого так называемого «майского», которого вообще быть не может, потому что первый взяток хороший хозяин не трогает, оставляя его пчелиным семьям, ослабевшим за зиму. Пчелы должны окрепнуть после долгого заточенья и перед летной нелегкой работой.

Шкленник ли, Василий Андреевич качали мед один раз за сезон, где-то в конце июля, когда соты были закрыты и приходилось срезать специальным ножом их восковые крышечки. Этот съем называется забрус. Его собирают отдельно, для целей лечебных. Под забрусом в сотах мед густой, качать его трудно. Но это — настоящий печатный мед, который теперь сыскать нелегко.

Нынешние пчеловоды порою по три и более качек за сезон проводят, собирая сладкую жижу.

А в памяти моей — давнее.

Пологий склон высокого холма в Задонье. Далеко внизу — донские воды: тягучий темный быстряк у крутого берега и просторный разлив низкого, лугового, с озерами, протоками, старицами. Чистая синева малых вод в солнечных ослепительных бликах; и высокий небесный свод, спокойный, безбрежный.

Опушка невеликой дубравы да разнолесья; десяток ульев в ее укрыве; просторная поляна в зелени трав. И старый пасечник — Василий Андреевич Рукосуев. Здесь его дощатая будка, в которой он порой ночует. Здесь его летние заботы, после школьных, учительских, от ранней весны, когда пчелы начинают свой труд на полянах первоцветья: гусиный лук, одуванчики, сиреневые хохлатки. Потом приходит пора нарядного татарского клена, душистых акаций и колючего лоха. Все это — здесь, на пологом склоне, возле донской воды.

Потом — первый переезд: в Грушевую балку, к цветущему разнотравью.

Просторный распах огромной Грушевой балки, пологие склоны ее в июньскую, троицкую пору словно вскипают и пенятся радужным многоцветьем: сиреневые кисти шалфея, алые, фиолетовые волны плетучего горошка и чины, розовые озера кашек; ручьи и плесы золотистых цветов зверобоя, праздничные шары «железняка» — донского чая.

Летний июньский день в полуденной зрелости. Безветрие — в укрыве просторной балки. Сладкий и терпкий пьянящий дух кружит голову. Это — праздник лета.

А для пчел — время работы на весь долгий день, от зари да зари.

Возле ульев — слитный гул ли, звон. На входе, у летков — толчея. Чуть выше — живая, золотистая в солнце, сеть. Улетают и возвращаются с тяжелой ношей пыльцы и нектара.

Осенним ли, зимним днем откроешь баночку меда и, почуяв дух его, словно вернешься в ушедшее лето. Закружит перед взором мысленным: алое, розовое, кипенно-белое, голубое, из края в край полыхающее под солнцем, и живая золотистая сеть гудливых пчел — тварей божьих, которые трудились в помощь и радость нам.

Последние дни уже не лета, но теплой погожей осени.

Вечереет. Солнце уходит к задонским холмам в пелену протяжных дымчатых облаков.

А в просторном высоком небе, из края в край плывут неторопко малые облачка-кораблики с темным подбоем и сияющей белизны вершинами-парусами.

Их много и много. Беззвучно, высоко, неспешно, за рядом — ряд они плывут, полоняя просторное небо.

Это долгое лето, прощаясь, уходит в иные края.

Скоро стемнеет, и лишь березовый лампадный свет не гаснет долго.

Время вечернего чая. И меда к нему.

ГОРЛИЦА УЛЕТЕЛА

Ранним утром, по давней привычке, выхожу я из дома, на волю, чтобы прогуляться, провеяться.

Нынче лето; жизнь поселковая: тишина и покой вокруг. Здесь — не город. Если и поднимается народ спозаранку, то для дел дворовых да огородных. И потому хожу да брожу одиноко в своих переулках, где дремлет летний зеленый мир.

И лишь тяжелый гул самолетный, а порою грохот рвут небесную тишину, долго не позволяя сомкнуться.

Второе лето такая у нас беда. Но до поры думалось, что это лишь в небе. Думалось…

А теперь вот горлица моя улетела. Утром нынешним я снова ждал легкого трепетанья крыл, голоса: «Ур-лур-лу… Ур-лур-лу…» Но не было горлицы. Не прилетела.

Погулял я, вернулся. А во дворе своем услышал иное: негромкое гуденье, слитное, какое бывает по весне, когда деревья стоят в белом цвету и тихом звоне пчел, шмелей, ос и прочей крылатой живности.

Но нынче — не весна, а знойное лето. Не цветы, но плоды на кустах и деревьях.

Постоял, прислушался, огляделся. На цветах дворовых — петуньях, розах да мальвах — особой суеты не бывает. Наконец понял, что это гудит зеленый ковер клевера: белого, не больно высокого да красного, вовсе ползучего. После недавней стрижки клевер быстро поднялся и зацвел неброским, под стать зелени цветом. Крылатое племя враз учуяло сладкий дух. И теперь, понизу, над зеленым рядном висит живая гудливая сеть золотистых пчелок. Они собирают нектар да пыльцу. С тяжелым грузом — обножкой да сытью улетают и вновь возвращаются за новой добычей. Утренняя пора недолгая. Солнце поднимется быстро и придет жара. Тогда нектара не будет. Вот и спешат, от цветка к цветку.

Слитный дремотный гул полоняет двор, не тревожа, но словно покоя земную тишь.

Бедный мой двор: зелень деревьев, кустов и трав, алая россыпь ягод малины, черная смородина, румяные яблоки, цветы…

Чистое синее небо с высокими белыми облаками.

Слава богу, сегодня самолетов не слышно. Но горлица не прилетела.

Который уже год, от весны до осени, утром и вечером она прилетала, садилась на провода и заводила покойное: «Ур-лур-лу… Ур-лур-лу…» Изящная головка, точеная высокая шейка с темным ожерельем, светлое бежевое оперенье, опрятное — перо к перу. Красивая птица. Я к ней привык. И особенно вечерами так впору был голос ее: «Ур-лур-лу… Ур-лур-лу… Все спокойно… Все хорошо… Ур-лур-лу… Ур-лур-лу…»

Неделю назад в наш малый поселок пришла беда: на рассвете, в четыре часа прогремели пять ли, шесть мощных взрывов. Раз за разом малые самолетики-дроны врезались в огромные цистерны нефтебазы.

Оглушительный взрыв и — пламя, взрыв, и — высокое, в полнеба пламя. Огромные факелы и черная занавесь маслянистого дыма. Взрыв за взрывом.

В недалеких от нефтебазы пятиэтажках звенели стекла и сотрясались стены. Испуганные полураздетые люди выбегали во двор. А увидев, поняв, спешили детей и стариков вывести на волю. Заводили машины и уезжали в соседние селенья, от беды подальше.

Нефтебаза горела двое суток. Черный, густой, плотный дым закрывал небо.

С людьми, слава богу, ничего не случилось. Но вроде бы на лету горели и падали птицы.

Обычно, ранним утром, на рассвете дикие голуби да воронье большими стаями летят от лесного ночевья в поселок.

Тихое утро, неторопливый полет и вдруг — пламя в полнеба. Птицы гибли, падая черным пеплом.

Вот и горлицы моей нет: день и другой, третий. Разве не горько…

Но все же кажется, верится мне, что горлица моя не погибла. Просто она улетела в иные, мирные края. И может быть, она еще вернется.

Бедный мой двор… Простые цветы, деревья, сияющие в солнце стрекозы да бабочки. Смородина, малина, огуречные гряды. Алые помидоры да перец…

Кому мы мешаем? Разве просим другой судьбы, земли или чужого неба? Своего, слава Богу, хватает, из века в век.

Но гудят и гудят самолеты. Днем, а особенно — ночью: тяжело, угрюмо, доброго не обещая.

ПРОЦЕДУРЫ

Нынешней осенью довелось мне недолго пожить в местном санатории на окраине города. Знакомые санаторий хвалили. Там — вода минеральная, лечебные ванны, грязи и прочее для поддержки здоровья.

Поверил, приехал, расположился. Но в первый же день увидел, почуял не больно ладное. Завтрак ли, обед — все одинаково: толпа, текучее многолюдье. Всплыла в памяти картина когда-то виденная: сайгаки к водопою спешат такой же лавой. А здесь — людское.

И дело вовсе не в еде. Голодных, слава богу, немного. Подгоняет людей иная забота — лечебные процедуры, которые назначены и расписаны в санаторной книжке по часам и минутам. Потому и спешат, чтобы не опоздать. Ведь столько много всего: минеральные, жемчужные ванны и даже кислородные, углекислые; лечебные грязи, магнитотерапия. И, конечно, — врачи, к которым в обычной жизни трудно добраться. А здесь они — рядом.

Так что с едой надо побыстрее управиться. Еды и дома хватает. А вот процедуры… Нередко их приходится у врача требовать ли, выпрашивать: «Я знаю, что это мне поможет… Это и это тоже… Мне лечиться надо!»

Вспоминаю, как моя родственница, собираясь в санаторий, загодя грозила: «Я с них потребую! Чтобы все процедуры! Все до одной!»

Приятель, ранее побывавший в этом санатории, хвалил его: «Хорошо подлечили… За двенадцать дней я на улицу ни разу не вышел. Набегаюсь по кабинетам — и сил нет».

Людей понять можно. Медицина у нас, для народа простого, как говорится, аховая. Да и не будешь всякий день в поликлинику бегать, в очередях стоять. А здесь рядом все: врачи, медсестры, аппаратура всякая. Провериться можно: не объявилась ли какая хворь. И сразу подлечиться. Даже если назначат что-нибудь не больно понятное: механотерапию или дарсонвализацию.

К таким подвигам, даже ради собственного здоровья, я не был готов. Но свои порядки на чужом дворе устанавливать не будешь. И потому на другой день по приезде отправился я к врачу в указанные кабинет и время.

Доктор просмотрела список хворей моих и спросила:

— Чего бы вы хотели?

— Вам виднее, — ответил я.

Последовал вздох облегчения. Но процедуры мне были назначены: массаж, «магниты», какие-то «малые токи» и что-то еще.

В санаторной книжке расписали мою жизнь по часам и минутам: куда и когда…

И началось: лечебный корпус, его этажи, длинные коридоры, кабинеты, возле них мягкие диванчики, которые не пустовали. Часы и минуты приема на процедуры были точно указаны. Но гладко бывает лишь на бумаге. Кто-то из персонала зайдет. Какой-нибудь очень хворый или «свой» человек с эскортом в белом халате прошествуют.

— Я — повторная! — вызывающе гордо сообщит серьезная дама. — Мне — без очереди.

Попробуй ей возрази. Последнего здоровья лишишься.

Потому и сидим, ждем. На мягком диванчике, в тишине и покое, внимая чьим-то повестям все о тех же хворях.

И вот посидел я, заскучал с непривычки и, поднявшись, прошелся по узкому коридору, который упирался в большое, чисто промытое окно.

За окном на воле гуляла теплая осень. Желтели березы. Развесистый клен, теряя листву, не отпускал ее, ярким кругом устилая подножье.

А далее — зелень сосновой рощи, глазам отрада. И малая рябинка — в алых гроздьях под самым окном.

И вдруг почудилось мне, что я не здесь, в санатории, а снова — в больничном затворе как месяц назад; и могу лишь издали, через оконное стекло глядеть. А воли нет и не скоро будет. И будет ли…

Почудилось на миг. Но я тут же без раздумий поспешил прочь: коридором, а потом — пролетами лестницы — и через какой-то ход выбрался на волю.

Больница была позади. День осенний сегодняшний — рядом.

Когда-то раньше я приезжал в этот санаторий, навещая приятеля. Было это давно и мельком, но остался в памяти здешний парк, не больно великий, но редкостный для нашего города, в котором — знойное сухое лето, бесснежные ветреные зимы, редкие дожди, скупая земля.

В годы прежние, порою летней ли, зимней, нередко уезжал я из своего не больно приютного города, спасаясь от долгого зноя или от зимней переменчивой слякоти.

Зеленое Подмосковье, где свежий дух соснового бора или березовой рощи; долгие вечера с прохладой и зябкие утренники с белой росой; теплые дожди, грохочущие яркие дневные и угрюмые ночные грозы с багровыми сполохами.

Снежная бель зимы с морозцем, хрустким настом на лыжных прогулках.

Или Кисловодск, где даже на перроне, выйдя из вагона, вдохнешь полной грудью и словно оживаешь. А впереди…

А впереди — долгие дни в огромном парке, который смыкается с горным лесом: утренние прогулки на Красное солнышко или к Храму Воздуха, походы к Малому седлу да Большому.

Все это было. А теперь — лишь парк невеликий.

По бетонной дорожке недолго прошел я и очутился в глухом сумрачном ельнике. А чуть далее ждал меня просторный светлый сосняк, в котором легко дышится настоем смолы и хвои, особенно по утрам.

Погожая осень. Высокие белые облака с темным подбоем. В прогалах — синее небо.

Гляжу, вздыхаю: вот-вот придет непогода, слякоть, низкие тучи. А сейчас — теплое солнце, даже с припеком, если сидеть на скамейке.

Рядом — могучая застава белокорых тополей. Светлое подножье палого листа, а в далеких маковках — ропот последней пугливой листвы.

Золотистая березовая аллея. Сочная зелень можжевельника, кусты колючего барбариса в рубиновых брызгах кислючих ягод.

В парке — безлюдье. Утренний час. Поодаль — лечебный корпус. Там — скорби людские: большие ли, малые. А здесь — кленовая аллея в желтизне и алости, невеликие рябинки в тяжелых рдяных гроздьях, багряный плащ дикого винограда. Теплая сказка осени… Хожу да брожу по дорожкам и тропам, устланным мягкой листвой.

Голова свежеет. Уходят хвори мои.

Живности в осеннем парке немного. Пестрый дятел знак о себе подает. Какие-то малые птахи.

Но главные насельники парка — белки. Одну за другой замечал я их. Тоже — утренняя жизнь: ищут да рыщут, добывая еду, легко перелетая с ветки на ветку или взмывая по стволу.

С белками — вначале удивленье, а потом близкое знакомство.

В тот первый день, на одной из аллеек, вначале издали, а потом ближе, увидел я человека в окружении белок.

Остановился я, удивляясь и боясь помешать. Но, заметив мою осторожность, человек успокоил:

— Подходите… Мы — не пугливые.

Белки и впрямь не больно меня испугались. Они были заняты иным: одни кормились, удерживая белую плоть ореха в малых своих лапках, другие уносили добычу куда-то в кусты. А еще — ластились к своему кормильцу: взбирались к нему на колени, даже на плечи, брали из рук орехи.

Благодатная была картина: человек и белки в доверчивой дружбе.

— Кормимся, завтракаем? — спросил я.

— Кормимся. У них аппетит хороший. В город пришлось ехать, пополнять запасы.

Осторожно прошел я далее, чтобы не мешать тихому миру.

Белки всегда мне нравились: в Кисловодске ли, в московских парках. Аккуратная круглая головка с высокими ушками, большие черные миндалины глаз: живые и любопытные; стройное тельце, малые передние лапки ли, ручки с длинными пальцами и черными ноготками. И конечно же, настоящее чудо — беличий хвост: огромный, пушистый, ярко-рыжий. Парашют ли, ветрило — для далеких прыжков и полетов, а в зимнюю стужу — теплое покрывало.

Милое создание: доверчивое, приветливое, любознательное, словно детвора. Да они и есть детвора в нашем огромном и не всегда добром мире, где порой щеголяет народ в беличьих шубках. Сколько надо убить этих милых созданий для одной лишь шубки? Двести ли, триста… Об этом и думать не хочется.

А первый поход мой, знакомство с парком, длился до поры обеденной. Ходил да бродил, грелся на солнышке, радуясь яркому осеннему многоцветью. Тополя, березы, сосны, плетучий виноград. Солнечно-желтое, рыжее, алое… Живительный дух хвои, горечь листвы тополевой.

Позднее, расспрашивая здешних работников-старожилов, узнал я, что этот парк на голом бугре сотворил один человек. Имя его из памяти стерлось. Но живет остров зеленый, который так впору именно здесь, где народ от трудов отдыхает и лечится в меру сил минеральными ваннами, грязями, массажными да иными процедурами.

И парком — тоже: прогулками да пробежками. А белочек покормить — это тоже леченье. В этом на полном серьезе убеждал меня человек, которого я в первое утро увидел в окружении белок, а потом встречал всякий день.

— Они лечат, — говорил он. — Проверено. К врачам да на процедуры — очередь. Да еще и на скандал нарвешься. А здесь с белками — словно с детьми малыми: посидишь, побеседуешь — и давления нет. Это я сразу заметил. Лучшая процедура… Каждый день. В десять и в четырнадцать ноль-ноль. Не опаздывать… — посмеивался он, человек немолодой, спокойный, с добрыми улыбчивыми глазами.

Выполняя наказ, старался я всякий день к этим срокам поспеть. Смотрел, перекидывался словом-другим, порой устраивался на соседней скамейке, приманивая белок своим угощеньем. И шел далее по парковым дорожкам, которые дворник подметал по утрам, и мягким тропинкам с палой листвой и хвоей, которых никто не тревожил.

Даже в дни пасмурные в парке было светло. Сквозные, облетающие кроны высоких тополей, раскидистых берез да кленов в нежной желтизне, светлом золоте, багреце. И на земле палый лист гаснет не вдруг, но светит, мягко шуршит. А в дне ясном, вокруг и рядом, — словно высокие костры, полыхающие солнечной алостью, кумачом, багрецом, позолотой.

Мягкий ветер — в лицо; терпкий, с горчинкою дух осенней листвы. Бредешь ли, сидишь на скамейке, обо всем забывая. И словно растворяясь в этом теплом, осеннем мире.

По утрам в парке безлюдно, просторно. А потом прибывал народ. Прогулки, отдых на скамейках, долгие беседы — и, конечно, с белками забава. Их подзывали постукиванием орешков. А порой они сами к людям ластились, уже привыкнув.

Так и текла наша санаторная жизнь от одной процедуры к другой: больничной ли, парковой. Все нам в помощь.

«ВЫХОДИ, ПАШКА!»

В тихом моем переулке поутру лишь прошумят легковые машины, увозя людей к дневным заботам. Пеший ход да велосипеды у нас нынче не в моде. Машины проедут, и смыкается тишина.

И потому в летнюю пору, каждый день слышу я, поутру или позднее, звонкий мальчишеский голос:

— Пашка, выходи!! Выходи, Пашка!!

Потом зов смолкает: значит, вышел Пашка на улицу, чтобы начать обычную мальчишескую летнюю жизнь с футбольным мячом, велосипедом или, в свою пору, походами к сладким плодам тутовника, абрикосов, груш-«черномясок», какие на воле растут.

Одному такие забавы скучноваты, а вдвоем веселее. И потому глас мальчишеский всякий день зовет и зовет:

— Выходи, Пашка!

Иногда этот зов длится долго, хрипнет голос, а потом смолкает, Пашку не докричавшись.

Однажды я встретил мальчишку, когда он брел восвояси.

— Не выходит Пашка? — посочувствовал я.

— Спит, наверное, или — компьютер. А может, к бабушке его увезли, — со вздохом выложил свои догадки мальчик.

— А ты бы зашел да узнал, — посоветовал я, но потом понял, что совет мой в нынешнем дне совсем неуместен. Другие пришли времена.

Это в моем детстве да молодости можно было в любой двор свободно войти. Тем более — соседский.

Низкий решетчатый заборчик. Легкая калитка с деревянной вертушкой-запором. Простая огорожа от уличных собак да скотины: коров и особенно — коз, которые везде лезут. Для людей же — никакого запрета. Тем более для детворы, которой в ту пору было немало. Для них чужих дворов нет. Все — свои, где при случае и к столу пригласят или угостят пирожком ли, пышкой.

Все это было: простые заборчики, калитки; теплой порой — и двери в домах нараспашку.

Все это было, но так далеко уплыло. Нынче — иное. Просторная ли улица поселка или мой невеликий переулок, в котором новых домов немного, но продувных заборчиков с калиткой да вертушкой уже не сыщешь.

Кирпичной кладки высокая ограда или металл листовой на бетонном ли, кирпичном подножье с каменными ли, железными столбами для крепости.

Конечно, это — не кремлевские стены, но заплот надежный, во двор уже не заглянешь. И не зайдешь: такой же крепости ворота да входы, которые калиткой не назовешь — тот же металл да дверной замок, который хозяева ключом открывают и изнутри запирают. Теперь даже к соседу не прорвешься. Пропуск: звонок хозяевам. А они не всякого пустят.

Даже видеокамеры появились. Зорко следят, охраняя подворье. Одни приглядывают молча. Другие — всякую машину ли, человека встречают бормотанием на английском языке.

Поэтому к другу Пашке пробиться невозможно. А выбора нет. Детворы в нашем переулке — на малый перечет: раз, два — и споткнулся.

Так что — «Выходи, Пашка!! Выходи…»

Борис Петрович Екимов родился в 1938 году в городе Игарке. Окончил Высшие литературные курсы. Работал на заводе, учителем в школе. За свою многолетнюю писательскую деятельность создал более 200 произведений. Лауреат Государственной премии РФ, премий им. И.А. Бунина, им. А.И. Солженицына, Международной Платоновской премии. Член Союза писателей России. Живет в Волгограде.

The post Горлица улетела... first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Словно в зыбком пламени свечи, из школьных, отроческих познаваний в памяти проступает, высвечивается хрестоматийное: многолюдная верфь в далеком от моря степном краю, кольцовская песнь о равнобылинном, древнему Селяниновичу под стать «Косаре», напевные строки никитинской, дорогой сыновьему чувству «Руси».

Город — что глубокий человек: чем больше узнаешь его, тем еще больше хочется узнать о нем и рассказать другим. И тем труднее он для точного слова, тем строже сопротивляется прихотливому описанию. Что сущее и очевидное? Что скрыто от взора? Что из происходящего ныне Воронеж возьмет в будущее? Судьбу и характер города определяют явления глубинные, плодоносно-протяженные, национальные, — как придонская степь, что перетекает из курганной древности в современность, и есть почва, родина и жизнь. А бывает и так: штрих всего лишь, но и он неизбывен в историческом рисунке города, — как вороний грай в Петровском сквере, который разносился здесь и век, и тысячелетие назад, когда еще безымянною была эта пядь.

1

На бугристом воронежском прибрежье, в окрестной, на сотни верст степи пытливый глаз увидит размытые столетиями образы сельбищ и могильников, метины валов, рвов, рукотворных всхолмий, одиночные курганы, а то и сонмы их — свидетельства былой, давно утекшей жизни; в необозримых просторах, связующе-разделяющей нитью которых был Дон-Танаис, встречались, дружественно или враждебно соседствовали, разминались племена и народы, сами имена которых ныне — сказочно-легендарный звук. Воронеж — на их видимых и невидимых следах.

В начале двадцатого века в пригородном урочище Частые Курганы археологи бережно вынесли из раскопа серебряный сосуд с редкостным рисунком; найденный под Воронежем, подаренный последнему русскому царю, а позже переданный Эрмитажу, — случайная ли он находка или доказательство того, что воронежская земля — окраина скифо-сарматского мира? Сарматские поселения близ города обнаружены. И аланские — тоже. И, конечно, хазарские, более поздние, — граница Хазарского каганата, под иго которого подпали древнерусские племена, проходила по Дону. А еще два-три века назад в приворонежской степи, полускрытые высокотравьем, с придорожных холмов взирали на путника «половецкие бабы» — тяжелые и непроницаемо похожие друг на друга глыбы-изваяния. А дальше, в нижнее Придонье, уходили волны курганов, невесть чьи (меланхлены? невры? будины?), захоронные холмы-насыпи, с веками разоренные, навсегда утраченные.

Корни славянства здесь врастают в глубь тысячелетней и далее древности. Городища наших пращуров по донскому, воронежскому правобережьям, на восточной окраине раннеславянского, древнерусского мира — ныне впечатляющий археологический заповедник. Старинные хроники говорят про город Вантит. Современные ученые «размещают» его на северном приречном окрае Воронежа. Сам же Воронеж — из какого далекого века подает он первую весть о себе?

В 1177 году от крепкой руки Всеволода Большое Гнездо битый Ярополк бежал на «Воронож», где «переходил из града в град, не зная, куда деться от печали и скорби», — об этом упоминают летописи Никоновская, Ипатьевская, Лаврентьевская.

Итак, год 1177-й. Летописно упомянутое слово — Воронеж. Что за ним? Река? Территория? Город? Слово есть. За названием — уже сама жизнь. Почти тогда же, тремя десятилетиями раньше, впервые летописно названа Москва. Еще не предпринял князь Игорь похода несчастной своей дружины в придонецкие, или придонские степи, еще, естественно, нет и поэтически-трагического «Слова о полку Игореве», но славянские дороги меж Днепром и Доном существуют.

Что же все-таки обозначает слово? Воронеж — Ворона то ж? Вирнеж — «лесная защита», мордовский корень? Или же двусоставное славянское: «воръ» — ограда, «онежъ» — вода? Или же Воронег — имя славянина-первопоселенца? Ученые не со вчера ищут в названии его точный смысл, а лирическому чувству молодых достаточно бывает и наивно-поэтического объяснения: город птицы, город зверька…

2

Настал год 1237-й. Стремительные конные массы — стрела и аркан — тумен за туменом, тьма за тьмою устремились на Русь. На окраине Рязанского княжества, на Воронеже-реке русские и монголо-татары враждебно сошлись. У князей рязанских ордынцы стали требовать (летопись употребляет слово «просить») «десятины во всем: в князех, и в людех, и в конех, и в доспесех. Князи же рязянстии князь велики Юрьи Ингворовичь и брат его князь Олег Ингворовичь, и муромскии и пронские князи отвещаша послом Батыевым, глаголюще: «коли нас не будет, то все ваше будет»… И выидоша противу их в Воронож, хотяху брань с ними сотворити тамо… и сотвориша с ними брань, и бысть сеча зла…»

Трагический отсвет черных пожарищ, всклубившихся над русскими градами и весями в страшную годину нашествия Батыевой орды, меркло лег на этих горестных, будто огнем опаленных строках Никоновской летописи. «И взяша ю и пожгоша»… Руси словно бы не стало, она едва теплилась на пепелищах, поле превратилось в Дикое Поле, обезлюдели берега Дона и Воронежа.

Много спустя, когда в 1389 году высокое православно-духовное посольство держало путь из Москвы в Константинополь, Игнатий Смольянин, дьяк из приближенных к митрополиту Пимену, поражаясь пустынности здешних донских мест, печальной их безлюдности, заметит в своем описании: «Бяше бо пустыня зело… Аще бо и бывали древле грады красна и нарочито зело видением, места точию пустошь все и не населено».

Незадолго до того, как записываются меланхолические эти строки, в придонском краю, у впадения Воронеж-реки в Дон, Мамаева орда дает передых лошадям перед последним броском в московские пределы. На поле Куликовом под мечами Засадного полка она раскалывается и кидается назад, в степь. Но набеги не прекращаются, и уже через пятнадцать лет еще более грозная — Тамерланова — конница вновь истаптывает земли, также столетиями позже названные воронежскими.

Восточная опасность сменяется южной. «Ничейную» землю русские пытаются разграничить — так, что нынешние воронежские земли оказываются под рукой Москвы; но разграничительные зарубки на стволах старых деревьев не останавливают крымцев, и много славянских пленников растекаются по дорогам и невольничьим рынкам Востока и мира. Весной 1571 года орда крымского хана Девлет-Гирея прорывается к Москве и сжигает ее. Осенью того же года сторожевая служба «на Поле» на огонь отвечает огнем тысячекрат сильным. По заморозкам, в дни, когда ветры дуют в «польскую», то есть в полевую, сторону, московские дозоры зажигают степь. На сотни верст горят травы, полыхают леса, земля становится зольной, омертвелой. Но набеги — не прекращаются. Пришедший на смену князю Воротынскому воевода Юрьев укрепляет границу сторожами и станицами, денно и нощно стерегущими степь. Одна такая сторожа располагалась на Дону, у Богатого затона, близ нынешних Лисок и выставлялась до той поры, пока не был издан указ о строительстве крепости Воронеж. Было это в последней четверти шестнадцатого века.

3

«По государеву цареву и великого князя Федора Ивановича всеа Руси указу и по приговору бояр князя Федора Ивановича Мстиславского с товарыщи… на Дону на Воронеже, не доезжая Богатого Затону два днища, велено поставить город Воронеж…»

Враждебному полю, кочевому набегу, степи непаханой, с воровскими тропами, «дочерна битыми» конскими копытами, заслоном и преградою встала деревянная крепость на высоком прибрежье реки Воронеж. Ни сруба, ни венца, ни даже бревнышка ранневоронежского не сохранило время. Но есть васнецовский рисунок, есть картины, зрительно восстанавливающие Воронеж-крепость, и когда видишь на них город, опоясанный стенами дубовыми, с башнями островерхими, с домами-теремами и высокими церковными главами, венчающими крутое прибрежье, кажется он зримым воплощением летописного, сказочно-былинного и невольно навевает мысль о древнеславянской заставе богатырской.

Московские мастера-строители, воеводы Сабуров, Судаков (Мясной) да Биркин, верно, надеялись на долгий век пусть и не каменной крепости. Но не пройдет и пяти лет, как она, доверясь попросившим крова казакам-черкасам, будет сожжена едва ли не до последнего венца. Нередко, случись такое, люди уходят с углища, избирают для жизни другую пядь. Но здесь, чуть посторонясь, скоро вырастает новая крепость.

Семнадцатый век начальными своими годами ничего хорошего ни Воронежу, ни всей Руси не приносит. Великая смута затопляет и захлестывает страну, и воронежский городской люд волнуется, соблазняясь Лжедмитриевыми посульными грамотками, поддерживает болотниковское восстание. Поскольку рушится строй государственной сторожевой службы, крымцы вольготно чувствуют себя на воронежских землях, не боятся маячить близ городских стен. Гулом гудит вестовой колокол, оповещая об опасности.

По весне 1613 года битые под Москвой и Рязанью отряды атамана Заруцкого (с ним Марина Мнишек, недавняя «царица русской смуты», жена Гришки Отрепьева — Лжедмитрия) числом не менее двух тысяч человек устремились на Воронеж. И, пожалуй, снова бы гореть городу, да воронежцы на этот раз оказались негостеприимными. Соединенно с царскими войсками они встретили незваных гостей за городом, у рощи Русский рог и так изрядно потчевали их, что Заруцкий бежал аж в прикаспийскую степь.

Постепенно (надолго ли?) жизнь налаживалась. Город рос, крепость улаживалась и упрочивалась. «Дозорная книга» за 1615 год, более поздние «Строельные книги» подробно расписывают Воронежскую крепость — с мощными стенами и многими башнями, из которых выделялись Пятницкая, Московская, Ильинская, Затинная, Девицкая, — все они были воротными; да еще Тайницкая, от нее брал начало тайник — подземный ход к роднику.

Снова и накрепко обустраивалась южная граница. На восьмисоткилометровой защитной Белгородской черте Воронеж стоял одним из главных дозорных.

Старинные, по счастью, сохранившиеся до нашего времени книги: «Дозорная», «Строельные», «Писцовые», «Роспись польским дорогам», «Столбцы Белгородского полка», «Росписи Воронежскому уезду», — добросовестно сообщают-повествуют, как жили в тот век воронежские люди, чем занимались, где служили, что строили, какими дорогами ездили в напольную сторону, что снаряжали в поездках-плаваньях на низовой Дон, к казакам.

4

Находясь на середине пути меж Москвою и донским казачьим миром, Воронеж неизбежно должен был стать их главным связным. Он снаряжал «донские отпуски», от его берегов ежевесенне, начиная с 1613 года, вниз по Дону отчаливали струги, груженные свинцом и порохом, мукой и зельем, сукнами и иными припасами — царской помощью казачеству за его защитные службы. Вдобавок Воронеж и по своей воле торговал с низовым Доном: пенькой, поташем, смольчугом, даже соболями; а воронежские торговые люди при необходимости становились и воинами, как было в долгие дни «Азовского сидения», когда воронежские купцы и гребцы с ними, пусть и в малом числе, помогли казакам отбить десятки приступов стократ превосходивших турецких сил.

Казачий Дон беспрерывно пополнялся донскими насельниками из Воронежского края. Отец Степана Разина корнями был воронежец. Собственно казачий мир обосновался и в самом Воронеже. Здесь располагались слободы — Казачья и Беломестная. Именно в Воронеж после великой смуты направились сподвижники Минина и Пожарского казачьи атаманы Борис Каменное Ожерелье и Иван Орефьев, где поступили на службу и немало сделали для обустройства города и края.

В некотором времени казачья столица, Воронеж сквозь пальцы посматривал на шалости казачьей вольницы, случалось, готов был открыть ворота «бунтошникам», а бывало, и сам бунтовал; одна его рука тянулась на московский север, а другая — на казачий юг. Подвижный, текучий город, населяемый и пополняемый людьми ратнослужилыми, привыкшими не жалеть живота своего, а также беглыми, клейменными и иными забубенными головами, искавшими здесь укромный, удаленный от жесткой длани «третьего Рима» угол, он имел дух более чем неспокойный. В середине семнадцатого века — восстание служивых воронежцев против воеводы Василия Грязного. Недолгий мятеж возглавил Герасим Кривушин, опять-таки казак. Позже, в пору разинского восстания, во власти бунтовавших оказались Острогожск, Ольшанск; однако, казачий, на стругах, отряд Фрола Разина, Степанова брата, до Воронежа не доплыл, был рассеян и разбит у Коротояка.

В конце семнадцатого века в Воронеже учреждается епархия — юрисдикция, благотворное влияние которой распространяется и на казачий Дон. Строятся церкви и монастыри, открываются церковно-приходские школы. Укрощаются и благовоспитываются нравы.

В конце века — ни значительных событий, ни восстаний, ни вражьих нашествий. Ветхая крепостная стена, острог, кабаки, теснота городской застройки. Полусонное провинциальное существование — ровное, укладное.

Но восходит на престол Петр Первый.

5

Весна 1696 года. На речном островке напротив крепости — многоголосица воронежской верфи. Галера за галерой, брандер за брандером сходят со стапелей, покачиваясь на воде, дожидаясь сигнала к отплытию. Царь за многим доглядывает сам, с утра раздаются на верфи его голос и саженный шаг. Крепят ли мачты, смолят ли канаты, укладывают ли ядра, — ничто не ускользает от его взора. Наученный неудачей первого Азовского похода, Петр хочет, чтобы флот сделал дело наверняка.

Разно и согласно звучали повелевающий голос царя и духовно-призывающий — первого воронежского епископа. Митрофан освящал корабли, прежде чем им начинать небезопасный донской рекопоход.

Едва сходят льды, головной отряд флотилии берет курс на Азов. Корабль главнокомандующего Шеина, сотни стругов, тысячи лодок. Чуть позже отплывают основные суда. Впереди — «Принципиум», его ведет царь, он же капитан Петр Алексеев. «Принципиум» в переводе с латыни обозначает «Начало». Название не без умысла. Начало успешное: через два месяца турецкая крепость Азов, лишенная поддержки с моря, сдалась.

Сложно сохранилось и в народной памяти «великое корабельное строение» — Воронежская, да еще Тавровская, Рамонская верфи, Немецкая слобода, русские мужицкие, оторванные от семейной страды руки, измученные тяжкими работами, простудами и болезнями, нередко во множестве пластом лежащие строители; но «росли — гроза Азова — корабли». Галеасы, брандеры, струги. «Принципиум», «Винкельгак», «Ойфар»… Обожал царь иноязычный лексикон. Топор в придонском крае не затихал. Леса здесь пострадали нещадно. Особенно корабельные — дуб, сосна, ясень. При спешке на один корабль уходило столько древесины, сколько при налаженно-спокойной и без брака работе ушло бы на три. Но Петр спешил.

Корабельное строение продолжалось в Воронеже и дальше — на немалое удивленье европейским дворам, долго еще надеявшимся видеть Россию страной сухопутной. Царь-преобразователь со своей одержимостью всю страну поставил «под парус». Едва не каждый взрослый человек участвовал в корабельном строении. Боярам, священникам, купцам, крестьянам, слободским — всем была дана разверстка. Иные из сановников, очутясь у тепленького котла, пытались погреть руки на корабельном деле, но царь, говаривавший, что за каждый народный рубль должен дать ответ перед Богом, быстро отбивал охоту брать не свое. Особенно крут он был с теми, кто уклонялся от набора или же пытался бежать с верфи.

Флот пополнялся новыми судами. В 1700 году спускается на воду «Гото Предестинация» («Божье Предвидение») — мощный, без малого в шестьдесят орудий, военный корабль, выстроенный отечественными мастерами по чертежам и под руководством Петра, прошедшего школу голландских и английских кораблестроителей. «Спящий лев», «Старый дуб», «Дельфин», «Воронеж», «Ластка», «Таймолар» — каждый корабль стоил немалых трудов, перенапряглых жил народных.

Примечательное, диковинное зрелище являл Воронеж на стыке тех веков. Выпроставшись из старых одежд, разросшийся далеко за крепостные стены, он как бы сбежал вниз, к речному берегу, образуя нижний город, в котором-то и заключалась диковинность: густая россыпь островерхих домов Немецкой слободы — голландских, английских, швейцарских; деревянные рубленные особняки Петровых сподвижников — Апраксина, Меншикова, Головина, Лефорта; парадный, для приема гостей дворец-терем царя, а у Стрелецкого лога невзрачный домик, в котором царь жил; и, конечно же, верфь — снующий работный люд, стук топоров и молотков, повсюду вразброс бревна, как поверженные древние воины, горы досок, бочки со смолой, канаты, остовы кораблей…

Зримый образ Воронежа той поры предстает в повествовании очевидца, голландского путешественника Корнелия де Бруина, его сопровожденное рисунком повествование — достоверный и наиболее часто используемый источник при «реконструкции» Воронежа Петровского времени.

Последний раз Петр Первый побывал в Воронеже в 1722 году, возвращаясь из Персидского похода. Начальная его флотилия ушла в небытие, но империя его была огромна. Никогда нам не узнать, о чем думал он в свой последний заезд в Воронеж. Не узнать тем более, о чем, бронзовый, думает он сегодня, твердо возвышаясь на донском гранитном постаменте в сквере его имени? Памятник — теперь на картинах и гравюрах, на открытках, календарных листках; даже — на конфетных обертках. Но не сладок был Петр-самодержец своему времени, не сладок и нашему краю. Доходя до самовольства предельного, не терпел он самовольства или непокорства в других. Дважды за непослушание поплатились Воронежского края слободы и городки: более полутора тысяч изб было сожжено. Да и само великое корабельное строение явилось великим народным притеснением. «Россию поднял на дыбы» — точнее не сказать!

6

Воронеж не враз утратил дух и образ петровских парусов. Но после того, как в середине восемнадцатого века жестокий пожар чуть не дотла выжег старинный город, где славянская изба мирно уживалась с немецкой кирхой или деловым зданием в голландском стиле, Воронеж, хотя и губернский с Петровских времен город, захирел; с трудом верилось, что еще полвека назад он был вроде своеобразной столицы, куда наведывались зарубежные миссии, где заключались договоры с европейскими дворами, где во время шведско-русской войны Петром и его сподвижниками был разработан план летней кампании 1709 года, увенчавшийся Полтавской викторией. После очередного пожара, еще раз словно бы смахнувшего полгорода, Воронеж по старовскому проекту застраивается каменными зданиями, Большой Дворянской, главной своей улицей, выходит на новый пространственный рубеж. Лишь в приречье Успенская церковь да цейхгауз — массивный «слепок» с амстердамского арсенала, да адмиралтейство, строенное безвестными каменщиками из пригородного Чертовицкого стана, гляделись в речные воды реальностями и призраками беспокойной эпохи.

Восемнадцатый век подходил к концу, век послепетровских цариц на русском престоле, воевавших не меньше, нежели цари, и войнами часто отнимавших здоровые силы русских глубинок; все же у провинции — свои уклад и ритм, свои заботы. В конце восемнадцатого века в Воронеже открывается Народное училище, первые книги выпускает типография. Чернавская дамба соединяет город с заречными слободами.

7

В 1800 году выходит «Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии», — книга, которая для нескольких поколений воронежцев станет краеведческой хрестоматией. Евгений Болховитинов, ее автор, — первый великий воронежец. Говорим так, вовсе не желая никого умалить, — ни известных воевод, ни безвестных мещан и крестьян (можно быть безвестным и великим). Болховитинов через слово дал нашему городу образ и память, именно в этом смысле и велик. Но он явление и не только для Воронежа. Это видный славянский археограф, исследователь новгородских, псковских, киевских древностей, создатель «Словаря российских писателей духовного чина», митрополит Киевский и Галицкий, краеугольный камень православной исторической науки.

Начало века девятнадцатого — время, как и два столетия назад, для России испытательное, потребовавшее от страны напряжения предельного. Тогда — польское нашествие, теперь — французское. И хотя Воронеж — в стороне от дорог войны, но война-то Отечественная! Ополчение воронежцев сражается под Малоярославцем, многие воронежцы — участники и герои Бородинской битвы. Среди них и Марин — автор знаменитого, распевавшегося во всех гвардейских полках «Преображенского марша», а также эпиграмм и сатирических строк, упоминаемых Аксаковым, Толстым, Достоевским. Это Марин, находясь в разлуке с отчим краем, писал: «И трудности пути и холод позабуду, иззябну, изобьюсь, но к вам в Воронеж буду…»

Девятнадцатый век справедливо называют золотым веком русской культуры. И для Воронежа — тоже. Великих воронежцев на ниве литературной рождает этот век. Кольцов, Никитин, Бунин, Платонов. Все четверо сказали о драме народной, драматична и судьба четверых. Кольцов и Никитин всю жизнь мыкали нужду и горе в родном городе. Платонов умер в нужде в столице, Бунин — и вовсе вдалеке от родины.

Нет пророка в своем Отечестве? «Город академических сфинксов», Воронеж для Кольцова — словно худой отчим. Не в строку жанру, но в строку доподлинности вполне укладывается кольцовское сетование: «В Воронеже мне долго несдобровать… Тесен мой круг, грязен мой мир: горько жить в нем». И после смерти — жутковатый, фантасмагорический штрих: кольцовские бумаги пойдут на завертку рыночной сельди. Но в строку той же доподлинности и справедливости как не вспомнить о Серебрянском, Станкевиче, Кашкине, — друзьях-воронежцах, помогших поэту и издаться, и выстоять? Как не вспомнить о приречных холмах и заречной степи, врачевавших кольцовское сердце?

На воронежских улицах девятнадцатого века пересекаются шаги уроженцев воронежской земли — подвижников отечественной культуры, — Станкевича и Никитенко, Афанасьева и Костомарова, Крамского и Ге, Эртеля и Суворина, Снесарева и Шингарева; да еще «заезжих» — Рылеева, Веневитинова, Жуковского, Лермонтова, Грибоедова, Белинского, Щепкина, Островского, Лескова, Успенского, Толстого, Чехова, Ермоловой, Мусоргского, Замятина, Плеханова, Горького… Что ни имя — отечественная слава. У одних Воронеж отозвался в строчке, звуке, картине, другие — благодарно восприняли свое краткое знакомство с городом, и на том спасибо!

Благодатный век! В городе вырастают новые училища, школы, гимназии. Выпадает так, что иная альма матер собирает под свою крышу целую россыпь будущих российски известных имен. Открывается публичная библиотека. «Второвский» краеведческий кружок исследует и публикует архивные бумаги о прошлом Воронежа. Издаются «Памятные книжки». Выходят газеты «Дон», «Воронежский телеграф», журнал «Филологические записки». Доброустроительными делами занимаются земства, широко по губернии разворачивается строительство школ, больниц, приютов.

Духовно-религиозная, православная жизнь, освященная памятью Митрофана Воронежского и Тихона Задонского, помогает народу устоять в скорбные времена войны, холеры, а также недорода и голода, которые время от времени обрушиваются и на хлебодатный Черноземный край.

Идет, пусть неровно, трудно, подъемами-спадами, естественное развитие народной и государственной жизни, осуществляется поступательное национальное бытие. Путь, на котором только и возможен выход за рамки национального, вклад народа в бытие всемирно-культурное.

Но уже состоялся в Воронеже съезд «Земли и воли», и принято решение лишить царя жизни, уже пущены в ход выпестованные за границей провоцирующие соблазны, уже недалеко до «Касс борьбы», до подпольных групп и партий, готовых до победного конца бороться с Россией самодержавной и православной.

8

Двадцатый век. Крестные пути страны. Февраль семнадцатого года. Октябрь семнадцатого года. Братоубийственная гражданская война. Распавшаяся связь времен и поколений. По смутному времени достается лиха многим, но особенно крестьянам — вечному источнику «вандейства» и вечному препятствию для всех разрушительных сил. Колесниковское восстание в Воронежской губернии, Антоновский мятеж в Тамбовской губернии, Вешенское восстание на казачьем Дону — пламя «вандейской контрреволюционности» революционно-комиссарствующая власть подавляет с карательной твердостью.

В тридцатые годы происходят коллективизация страны и погром церкви. Идут судебные процессы, среди подсудимых священники, промышленники, краеведы, служащие… «бывшие»! Крестьян эшелонами ссылают в промерзлые северные земли. Воронеж — тоже город ссылки. Сюда, к опальному Мандельштаму в 1936 году на несколько дней приезжает Ахматова: «И Куликовской битвой веют склоны могучей победительной земли», — увидит, напишет.

Жизнь неостановима. Уроженец воронежской земли стратонавт Федосеенко поднялся на воздушном шаре на недостижимую прежде высоту — 22 километра. Воронеж на глазах становился городом в современном его значении. Осваивалось Левобережье. Строились заводы, составившие на многие годы промышленную силу и славу города: авиационный, синтетического каучука, шинный, «Электросигнал»… Открывались вузы, школы, музеи. К началу войны Воронеж был десятикратно больше, нежели век назад; ему совсем немного недоставало до полумиллиона человек населения.

9

В конце июня 1942 года ударная фашистская группировка из двух немецких и одной венгерской армий обрушилась на обороняющиеся советские войска на Воронежском направлении. Началась операция под кодовым — «синецветным» — названием. Началось и полгода длилось роковое для противоборствующих сторон сражение за Воронеж.

Что такое Линия ратной славы? Может, скорбной славы? Может, просто скорби? Не сразу обойдешь и обозришь эти холмы, былые рощи и поля, куда подступил теперь город. Роща Сердце, от которой почти ничего не уцелело, Ботанический сад, и поныне хранящий в коре деревьев ржавые осколки, плацдарм Чижовский, плацдарм, Шиловский — много ли требуется времени, чтобы взойти на них? День? Или не хватит и жизни? Один человек — уже народ! А тут погибли роты, полки, дивизии…

Кольцовский сквер — по войне здесь, под старинными кронами, вдруг и скоро обозначилось однообразными крестами немецкое кладбище, была погребена не щадившая ни чужих, ни своих жизней немецкая молодость в серых мундирах, — обрыв живой нити. Это прошлое. А напротив — Воронежский университет, в нем учатся и иностранные юноши, берут в жены русских девушек — и это новая живая нить, будущее.

10

Когда идешь по городу, полному зелени, света, машинного и человеческого гула, во многолюдии улиц и площадей, не вдруг можешь вообразить, как он долгие месяцы стоял на передовой, на фронтовой черте противоборства исполинских сил, как долгие дни, словно беспрерывно терзаемый молниями, полыхал он и был настолько разрушен (один из самых разрушенных на всем пространстве Второй мировой войны), что на властных этажах всерьез обсуждали, не начать ли Воронеж строить заново, на другом месте, ближе к Дону. Но разве то был бы Воронеж, разве жила бы в нем его историческая душа? «Из пепла пожарищ, из обломков развалин мы восстановим тебя, родной Воронеж!» Тогда, в зимние дни сорок третьего, когда первые воронежцы вернулись на отчие пепелища, город предстал им до боли ранящим и неузнаваемым. Словно бы чужой, и родимый, и навсегда погибший, — черный, обугленный, в мутно-оранжевом зареве, в красно-кирпичной пыли разрухи; руина громоздилась на руине, редкие, не вконец разрушенные здания зияли глазницами выбитых, выжженных окон и дверей; горы щебня, траншеи, истерзанные огнем и железом сады и парки, искореженные трамваи, километры колючей проволоки; рельсы трамвайные — гнутые-перегнутые и будто землетрясеньем вырванные из мостовой.

Ни жилья, ни воды, ни света. Зато много мин! Город был — как на минном поле. В центре и на окраинах, на площадях, улицах, в разрушенных кварталах, на приречных спусках и на лугу — всюду красные флажки смертельной опасности.

Как гибли недавние десятиклассницы, пытаясь помочь израненному родному городу, как развалины под сквозным ветром стонали словно бы живыми голосами, как погибшие подолгу, месяцами лежали вокруг Воронежа, и травы скрыли их и зелеными стеблями-штыками пронзили их останки, — об этом еще не написано, а о чем-то, наверное, и не будет написано никогда.

Сразу же после войны правительственным постановлением Воронеж был включен в число пятнадцати наиболее пострадавших городов, какие решено было восстанавливать всей страной. Особое спасибо Новосибирску, Тамбову, Самаре, Чите: их помощь была наиболее заметной. Основная же градоустроительная тяжесть естественно легла на плечи воронежцев. Перемогаясь в подвалах и землянках, нуждаясь в воде, свете, тепле, люди и после войны работали словно бы по закону не знающего отдыха и жалости военного времени. Парку в молодых топольках, рельсам, по которым гулко побежал трамвай, взрослые радовались, словно дети. И вечерами все чаще и гуще исходил свет из недавно мертвых окон.

11

В тяжелейшие, помраченные дни войны и послевоенной разрухи плодоносный традиционный пласт народного бытия — пласт до конца не уничтоженной культуры — помогал выстоять. Воронеж еще развалинами чернел, а уже звучала песня: Воронежский академический русский народный хор (назывался он тогда Государственный хор народной песни) начал свою творческую жизнь со сцен — наспех возведенных площадок разоренного города и загородных полей сражений; песня добавляла сил и тем, кто сражался за Воронеж, и тем, кто восстанавливал его.

Войною, атеистическим лихолетьем культурное наследие было обращено в прах, возделывание культурно-духовного поля пришлось начинать на выжженном пустыре. Из тьмы бесконечных руин-гробниц воронежцы извлекали чудом уцелевшие книги, чтобы передать их городским библиотекам; первые музейные экспонаты, первые архивные «единицы хранения»…

Для многих теперь это трудновообразимое: город-пустырь, без театральной сцены, без исторической памяти, овеществленной в музейных, архивных, библиотечных хранилищах. Ныне заполненные читателями залы крупнейших в Черноземном крае библиотек — «Никитинки», университетской, фундаментальной педагогической — зримо свидетельствуют, что книги — особый мир, среди которого мы можем жить и быть счастливыми. И музеи — краеведческий, художественный имени Крамского, литературный имени Никитина дают приходящим полнее почувствовать историческое бытие и образ русской земли.

Переломные времена — времена отказа и поиска, потерь и обретений. Новые театры, ансамбли, новые ритмы, слова, краски. Но корень всего — традиция, без нее новая ветвь усыхает. Наверное, не было бы в лучших ее проявлениях современной культуры, порви она с культурой традиционной, народной, рожденной не только в дворянской усадьбе и крестьянской избе, но и трудами всех сословий: духовного, купеческого, военно-служилого, мещанского, чиновничьего.

Не искусство лишь, но все древо человеческой жизни взрастает на корнях традиций. Своя традиция и в ученом мире, берущая истоки еще в допетровском и, особенно, петровском времени, когда адмирал Апраксин открыл в Воронеже первую математическую школу — Цифирную.

Чреда воронежских школ, училищ, семинарий, гимназий, выпускники которых на протяжении столетий трудились для блага России и мира; чреда ученых, известных, что называется, граду и миру, — историки Болховитинов и Костомаров, изобретатель Лодыгин, географ-путешественник Северцов, педагоги Киселев и Бунаков, врачи, общественные деятели Федяевский, Шингарев, медицинская династия Русановых, хирург Бурденко, ботаник Козо-Полянский, почвовед Глинка, генетик Дубинин, физики, лауреаты Нобелевской премии Черенков и Басов… — их житейская и научно-творческая судьба сроднена с Воронежем.

12

С вертолета город предстает взору в разбросе мощных промышленных труб, заводских корпусов. Еще недавно воронежские заводы снабжали страну и зарубежье мостами, экскаваторами и подъемными кранами, самолетами и вагонами, тяжелыми механическими прессами и пневматическими молотами, телевизорами и радиоприемниками, авиационными и ракетными двигателями, алюминиевыми конструкциями и шинами, резиновыми изделиями. Еще недавно можно было ехать по большой стране, видя и невольно радуясь этому: сделано в Воронеже.

На сегодня многие промышленные связи распались, сошли на нет предприятия. И все же… Проезжаешь в Лужниках метромост через Москва-реку, вспомнишь вдруг: воронежский! Земляками-мостостроителями слажен. Как и мосты через Дон, Волгу, Днепр, Лену… Для полного перечня пришлось бы перечислять едва ли не все большие реки былого Союза, да и реки зарубежных стран. И начинаешь надеяться, что «воронежские» мосты понадобятся еще и завтра, и в будущем веке. Что они соединяют не только берега рек, но и судьбы человеческие. А люди поднимают новые технологичные производства.

13

Судьбы человеческие. Несут их в едином потоке, разъединяют и вновь соединяют городские улицы, каких в Воронеже больше тысячи. В названиях и облике улиц — наш вчерашний, нынешний и грядущий день, приметы эпох и режимов, наши победы, заблуждения, слава и бесславие.

Радуют улицы, в названиях которых — открытость миру, движение вдаль. Есть улицы, привычно напоминающие о соседях — сопредельных областях: Курская, Белгородская, Ростовская, Волгоградская, Тамбовская, Орловская. Есть улицы, самими названиями как бы протягивающие руку братской сердечности славянскому миру: Запорожская, Богдана Хмельницкого, Минская, Гомельская, Полтавская, Варшавская… Есть Южно-Моравская улица, — город не поспешил ее переименовать после того, как в одном чешско-моравском городе не стало улицы Воронежской.

У нас — в стране и в городе — уже случалась эпидемия переименований, улицы Богословские, Дворянские, Девиченские стали вдруг «вожденосными», чуждоназванными. И утратилась связь времен, пришедшая эпоха враждебно отгородилась от ушедшей, один век стал чужд другому.

Как и в любом городе, воронежские улицы — всякие: шумные и тихие, парадно-ухоженные и окраинно-глухие, веселые и угрюмоватые. На центральных теперь — приманчиво-рыночная суета. Много иностранного — от товаров до слов — как во все переломные дни. Импорт сверкает и зазывает упаковочными блестками. Лотошный парад. Киоски. Бары. Офисы. Банк, еще банк, снова банк… Чему-то остаться, чему-то уйти. Главное, чтобы в улицах и людях, на них живущих, сохранилась живая жизнь. Чтобы чаще звучал детский смех. Чтобы улицы были открыты миру и уводили вдаль.

14

Даль открывается с холма, где теперь Университетская площадь, а прежде вздымался знаменитый Митрофановский монастырь. Лобастый холм, может, и не столь высокий: метров двести-триста вниз и — берег былой реки. Но не на метры счет: холм — мощный исторический пласт! Новый университет. Старые церкви. Древний родник…

Эти строки — как посильная дань благодарности прошлым поколениям. И всем близким воронежцам, знакомым и незнакомым, ушедшим и живущим, — всем, кто родной город созидал с начального венца, обустраивал домами и церквями, оборонял при враждебных нашествиях, возвышал зримо и духовно, делами и словами прославлял далеко за его пределами во все его века.

Не то что город, но любая в отдельности судьба — вселенная! Зайти бы в каждый дом, где знают цену добру и труду человеческому, и сказать спасибо. Спасибо тем воронежцам, кто строил довоенный город, оборонял его в дни войны, поднимал его из руин последней войны, кто сегодня дает ему свет, хлеб, жизнь. Но зайти в каждый дом нет возможности. Остается лишь мысленно благодарить всех доброживущих, а о жителях грядущих думать с надеждой, что жизнь их будет созидание, но не разрушение.

Любой город — это ладная или не очень песнь архитектуры, каменная летопись. Дерево, кирпич, стекло, бетон… Но не они дают городу его душу. И высота города — не в высоте домов, а в том, с какой мерой исторического такта, душевной ответственности и проницательности сочетают люди старое и новое — сохраняют лучшее из старого и утверждают лучшее из нового. Каждое уходящее поколение говорит городу «прощай», каждое приходящее — «здравствуй!»

15

И мы снова — как в начале пути. Дома, разбег улиц, заводские трубы и корпуса. А что за ними?.. Сошлись в здешнем краю донской челн трехтысячелетней давности, сонмы курганов и городищ, дерзкие казачьи струги, первые русские военные корабли, пожары набегов, сражений и войн, Нововоронежская атомная станция, Кольцовский сквер, сверхзвуковой самолет — связка веков, тысячелетий…

Вдали за Доном — поля мирной и военной страды, скорби, памяти и надежды. За свою жизнь мне выпало видеть многие поля, знаменитые тем, что плуг на них однажды уступил мечу, — Куликово и Бородино, под Полтавой и на Курской дуге, под Аустерлицем и под Берлином, — и все они, так всякий раз думал, сколь ни хороши и удобны стратегически, как поля сражений, но как нивы, поля хлебов, они бесконечно лучше.

Придонский край. Былая уездная Русь. Сколько поэтичности в названиях: Новохоперск, Бобров, Борисоглебск, Павловск, Богучар, Россошь, Острогожск, Ольховатка, Ладомир, Землянск, Нижнедевицк… Русско-украинское порубежье, воронежская земля продлевается землями луганскими, ростовскими, белгородскими, курскими…

И город впадает в мир, как река в море.

Виктор Викторович Будаков родился в 1940 году в селе Нижний Карабут Россошанского района. Окончил Воронежский государственный педагогический институт. Прозаик, поэт, эссеист. Лауреат литературных премий им. И.А. Бунина, им. А.Т. Твардовского, им. Ф.И. Тютчева, премии журнала «Подъём» «Родная речь» и др. Основатель и редактор книжной серии «Отчий край». Почетный профессор ВГПУ. Заслуженный работник культуры РФ. Почетный гражданин Россошанского района. Автор более 30 книг прозы и поэзии, 10-томного собрания сочинений. Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.

The post Город в межречье first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Даже людям, хорошо знавшим Евгения Дмитриевича, всегда казалось, что он коренной ленинградец. В Воронеж он и в самом деле перебрался из города на Неве. Но родился Люфанов на Тамбовщине, в городе Моршанске. Вот как описывает Моршанск того времени тамбовский краевед М.К. Снытко:

«…в городе насчитывалось 1335 домов, в том числе около половины каменных, 14 улиц протяженностью более 15 верст, четыре площади. В старом городе с прямыми улицами, четкими кварталами домов-особняков преимущественно жила городская знать и находился центр коммерческой жизни, присутственные места. В слободах, беспорядочно примыкавших к центру со всех сторон, в кривых улицах и переулках, застроенных одноэтажными приземистыми домиками с огородами, проживал рабочий люд, мелкие торговцы, мещане. В целом благоустройство и культура города находились на низком уровне. Отсутствовал водопровод, улицы лишь частично были замощены камнем и освещались керосиновыми фонарями. В городе действовало две больницы на 70 коек и три средних учебных заведения. Вместе с тем здесь насчитывалось 20 церквей и 34 трактира. Лишь в конце 1909 года была пущена небольшая линия водопровода и маломощная электростанция» (Снытко М. Город Моршанск. Тамбов, 1963).

На одной из этих четырнадцати улиц и родился 20 января (2 февраля) 1908 года в семье железнодорожного служащего и учительницы будущий известный писатель Евгений Люфанов.

А вот как представляет свой Моршанск сам Евгений Дмитриевич в одном из своих произведений:

«Особых примечательностей в городе не было. Улицы как улицы: где в гору, где под гору; дома как дома: одни прятались за палисадниками, заросшими акацией и сиренью, другие открыто глядели трех — или четырехоконным фасадом… В летние солнцепеки пылились и млели от жары лопухи, репейники и крапива, неудержимо произраставшие по обочинам незамощенных дорог. Зимой ранние сумерки глушили и без того тихую жизнь заиндевелых домов, занесенных до самых окон сугробами… По городу протекала речка… неширокая и извилистая. В летнюю пору она мелела, и против собора, центрального городского места, мальчишки, купаясь, переходили ее вброд. На правом берегу — городская половина, на левом — пригородная. В городе улицы: Почтовая, Соборная, Подгорная; в пригороде: Дубиневка, Хомутовка, Громок. В стылые зимние дни с нетерпением ждали люди, когда подойдет воскресенье или, на общую радость, двунадесятый праздник. Тогда, после окончания поздней обедни, на берегах замерзшей реки одна против другой сходились обе заречные стороны… Бились до устали, до потемок, оставляя на затоптанном льду зубы, кровь, корчились и стонали…» (Люфанов Е. Набат: Роман. Воронеж, 1979. С. 27–28).

И далее:

«В двух верстах от города — станция. Оттуда доносятся до горожан приглушенные гудки паровозов; летними вечерами ходят туда городские кавалеры и барышни, прогуливаются по платформе. С нескрываемой завистью смотрят они на пассажиров, а потом — вслед поезду, пока последний вагон не скроется за поворотом.

За станцией вкривь и вкось разбросан железнодорожный поселок; в нем живут рабочие паровозного депо, станционные служащие. Здесь время отмечается приходом почтового, курьерского и «дешевки», но все так же привычно и однообразно, как потрескивание телеграфа, как удары станционного сторожа в колокол и повторяющиеся изо дня в день его хриплые выкрики:

— Рязань — Москва… Второй звонок!.. Поезд стоит на первом путе!..

В городе — театр и бани Кожиных, восемь церквей и собор, двухэтажные каменные купеческие дома; в городе — почта, казначейство, суд, полицейский участок, тюрьма. В казенных заведениях в девять часов утра, отсморкавшись, протерев очки, раскрывают чиновники свои бумаги; на базар съезжаются мужики из окрестных деревень и сел; мальчики из магазинов открывают тяжелые ставни, протирают стекла витрин, — в городе начинается жизнь. Брешут собаки, облаивая каждого прохожего и гоняясь за редким лихачом.

В городе — старинная, заведенная дедами и прадедами жизнь. Спокойно и сытно в этом миру и ладу; ни обойти, ни объехать застоявшейся уездной тишины. Только скулы болят от частой зевоты. Не скоро голова поседеет, смерть позабудет прийти…

Все это было еще недавно. И вдруг привычный покой горожан оглушило устрашающей вестью: голод!» (Там же. С. 33–34).

Жизнь маленького Жени Люфанова началась с трагедии. Когда ему было всего два года, его мать, молодая 24-летняя женщина, покончила жизнь самоубийством, бросившись под поезд. Что толкнуло ее на этот безрассудный шаг? Беспросветная нужда? Неизлечимая болезнь? Измена мужа? Безответная любовь? Ответа на этот вопрос в семье не нашли, и тайна ухода матери из жизни навсегда осталась для писателя неразгаданной загадкой.

Воспитание Жени и его брата Пети легло на плечи отца — Дмитрия Михайловича. Но и без женской заботы дети не остались, потому что за ними постоянно приглядывала их двоюродная тетя и крестная Жени — Евгения Ильинична.

Женя учился в 1-й моршанской школе. Был любознателен и старателен. Любил читать и мечтать. Будучи школьником, начал писать и опубликовал первые короткие рассказы в уездной газете «Красный звон».

Моршанск, основанный в 1623 году, давал юному Евгению Люфанову начальные уроки уважения к прошлому. Величественный собор во имя Святой Единосущной Животворящей Троицы построенный еще в 1857 году и напоминающий своим видом своего питерского «собрата»… Вознесенский храм и часовня Казанской Божией Матери на Торгово-Вознесенской (позднее — Октябрьской) площади… «Синематограф», принадлежавший известному в городе скрипачу Вышинскому… Моршанские торговые ряды… Мануфактурный магазин Ильина с парикмахерской и магазином швейных машин «Зингер»… Доходный дом Грачевой с красивым куполом из разноцветной черепицы, с гордо поднятыми вверх шпилями и множеством балконов… Старинные особняки купцов Платитцина, Морозова, Попова, Ковригина, Прокофьева, Ядова, Афремова, Каверина, владельца махорной фабрики Белоусова, торговца табаком Петрова, городского головы Рымарева… Все это и многое другое, с чем приходилось сталкиваться буквально на каждом шагу, пробуждало интерес к истории. Не этот ли интерес станет впоследствии решающим в работе над историческими произведениями писателя?

Октябрьские события 1917 года в Петрограде отозвались в Моршанске переходом власти в руки революционного комитета, созвавшего уездный крестьянский съезд. Этот съезд провозгласил в уезде советскую власть. В 1918 году в Моршанск возвратился Василий Петрович Лютиков — преподаватель реального училища, еще в 1906 году организовавший в городе группу РСДРП, уволенный в связи с этим с работы и высланный за пределы Тамбовской губернии. Лютиков возглавил уездную организацию РКП(б).

Обстановка в городе накалялась. Экономика была подорвана войной, а затем и засухой, вызвавшей неурожай. Продовольственный кризис набирал обороты, и власть вынуждена была принимать крутые меры, чтобы успокоить население города. Но недовольство нарастало, и в Моршанске вспыхнул мятеж. Не тогда ли у юного Евгения Люфанова возникли первые желания уехать из неспокойного города?

В 1926 году он окончил школу и сразу же отправился в Ленинград. В 1927 году женился на ленинградке Зое Дмитриевне Кручининой. К тому времени, с октября 1926 года, он уже работал литейщиком на заводе «Знамя труда» (бывший завод Рихарда Лангензипена).

«Знамя труда» в Ленинграде тех лет знали все. Предприятие возникло в 1878 году в районе Каменноостровского проспекта и представляло собой небольшой механический завод с литейной мастерской. Со временем производство расширялось, возникли новые цеха, увеличился ассортимент выпускаемой продукции. В основном завод специализировался на изготовлении бронзовой и чугунной арматуры для паро-, водо — и нефтепроводов.

Работу на заводе Люфанов сочетал с напряженным литературным трудом. Публиковал рассказы и очерки в молодежной газете «Смена». К его радости, на предприятии активно работал литературный кружок, которым руководила известная писательница Лидия Николаевна Сейфуллина. В среде заводской молодежи зачитывались ее повестями «Правонарушители», «Перегной», «Виринея», и встречи с нею всегда вызывали огромный интерес тех, кто пробовал свои силы в литературе. К тому же Сейфуллина не раз приглашала на завод своих коллег по перу — Алексея Толстого, Леонида Соболева, Виссариона Саянова, Бориса Корнилова.

Молодого добросовестного литейщика, увлекающегося литературой, на заводе заметили. Обратив внимание на то, что у него проблемы со зрением и нелегкий труд литейщика ему не по силам, Люфанова перевели в отдел главного механика, где он стал заниматься инвентаризацией заводского оборудования.

В марте 1930 года Евгений Дмитриевич уволился с завода и полностью отдался литературе. Вскоре он завершил работу над своей первой книгой — «Повесть о барашевских днях». Уже в следующем году она вышла в Государственном издательстве художественной литературы в престижной серии «Современная пролетарская литература». В центре произведения была острая для того времени тема — коллективизация сельского хозяйства. Небольшая цитата из повести говорит о том, как глубоко вник автор в суть происходящих в деревне событий и в настроение крестьян:

«Пробыл дядя Игнат с Андреем в городе пять дней… Когда вернулись, перекусили с дороги, дядя Игнат перед вечером долго обхаживал дом, двор, останавливался возле каждого угла, думал:

— Неужто ж так и будет? Неужто ж действительно? Вместе все, общее… Редкий сын с отцом вместе живут, каждый свое норовит, отделиться как бы, самому хозяином быть, а тут… Вот колода какая, пенек… Да я всю историю его знаю, беречь до гроба буду, а кто еще, кроме меня, беречь будет? Кто? Буду я чужое беречь? Не буду, не такой человек!.. По-пчелиному хотят, в один улей… Пчелы-то, они потому и дохнут так скоро… Трутней много, на них не наработаешься… Лошадь какая… А может, не я, так другой кто жеребенком ее находил, сам не ел…» (Люфанов Е. Повесть о барашевских днях. М.-Л., 1931. С. 33).

Но автор оптимистично смотрел в завтрашний день:

«На востоке сдавалась ночь. Ночь, родившаяся из сумерек, — в сумерках зачав день, рождала его в крови восхода» (Люфанов Е. Повесть о барашевских днях. М.-Л., 1931. С. 80).

Тогда же, в начале 30-х годов, писатель впервые обратился к историко-революционной теме. Она нашла свое отражение в романе «Путь», вышедшем в Ленинградском отделении издательства художественной литературы в 1932 году.

Но наряду с исторической темой Люфанова привлекала и тема современная. После выхода первого романа он отправился в творческую командировку в Сураханы — поселок, расположенный на Апшеронском полуострове в трех десятках километров от Баку. Этот поселок был известен своим нефтегазовым месторождением, а также тем, что здесь был сооружен первый в мире нефтеперерабатывающий завод и пролегла первая в Советском Союзе линия электропоездов.

Из этой поездки писатель возвратился с большим очерком о работе нефтяников «Сураханские ночи». В 1932 году очерк вышел отдельным изданием в московском издательстве «Молодая гвардия». В том же году книга «Сураханские ночи» была переиздана в издательстве учебно-педагогической литературы в переводе на мордовский-мокша язык.

Очень памятным для Евгения Дмитриевича выдался 1934-й. В том году он стал членом Союза писателей СССР. По некоторым данным, писательский билет ему вручал сам Горький. Достоверных сведений об этом нет, но с большой долей вероятности это было именно так. В 1934 году состоялся Первый съезд писателей СССР. Ленинград был представлен на нем двадцатью девятью делегатами с решающим и шестнадцатью — с совещательным голосом. Среди них были такие именитые авторы как Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Борис Лавренев, Самуил Маршак, Александр Прокофьев, Виссарион Саянов, Михаил Слонимский, Леонид Соболев, Николай Тихонов, Алексей Толстой, Юрий Тынянов, Константин Федин, Ольга Форш, Корней Чуковский, Вячеслав Шишков и другие. Вместе с ними на съезд была приглашена в качестве гостей и группа молодых литераторов. Среди них был и Евгений Люфанов. В числе докладов, прозвучавших на съезде, были доклады «О литературной молодежи нашей страны» (В.П. Ставский) и о работе издательств с начинающими писателями (К.Я. Горбунов). Вполне логично, что или на одном из заседаний съезда, или в его кулуарах было организовано вручение писательских билетов представителям творческой молодежи.

В том же 1934 году Евгений Дмитриевич выпустил в Ленинградском отделении Государственного издательства художественной литературы новый роман на историко-революционную тему под названием «Исламов».

Увеличивался не только литературный багаж Евгения Дмитриевича — росла и его семья. В 1932 году родился сын — Лев, в 1939-м дочь — Марина.

Великая Отечественная война застала писателя там же, в Ленинграде. По состоянию здоровья, из-за плохого зрения, он не был военнообязанным, но с первых же дней войны добровольно пошел в народное ополчение, в Кировскую дивизию. Руководство дивизии, узнав, что ополченец в очках — писатель, автор нескольких книг, предложило ему стать корреспондентом дивизионной газеты. Репортажи, заметки, зарисовки военкора Люфанова о событиях на Ленинградском фронте, о подвигах фронтовиков стали появляться в каждом газетном номере.

Писатель пережил все ужасы ленинградской блокады. Вот как он рассказывал об этих днях своему коллеге по перу Юрию Даниловичу Гончарову:

«Голодал, мерз, должен был умереть от истощения, но на чердаке Дома писателей нашли несколько забытых там когда-то бумажных мешков с плитками столярного клея. Из этих плиток в столовой Дома, где давно от голода передохли даже мыши, стали варить жиденький бульон, отпускать каждому писателю по кружке в день, и этих кружек хватило до той поры, когда под Невской Дубровкой, поднявшись в атаку в тысячный, наверное, раз, усталые, измотанные части Красной армии прорвали, наконец, блокадное кольцо и вошли в Ленинград, принеся с собой блокадникам освобождение, жизнь, уже забытый большинством хлеб и всякое другое продовольствие» (Гончаров Ю. Неужели это Россия и есть? // Воронежский краеведческий вестник. Воронеж, 2010. Вып. 11. С. 15-53).

Боевые заслуги Евгения Дмитриевича Люфанова отмечены орденом Отечественной войны II степени.

Прерванную войной работу над книгами Люфанов возобновил после долгожданной Победы. В это время он горячо увлекся драматургией. Одна за другой появлялись его новые книги, написанные в этом жанре: «В сады приходит весна» (комедия в 4-х действиях, 1948), «У самого Белого моря» (комедия в 4-х действиях, 1949), «Жигули» (комедия в 3-х действиях, 1951). Все три книги вышли в издательстве «Искусство».

Комедиями Люфанова заинтересовались ленинградские театры. Они были поставлены на сцене и пользовались неизменным успехом у зрителя. Вероятно, опыт работы в драматургии у Евгения Дмитриевича появился еще в довоенное время. Во всяком случае, в списках 1-й Кировской дивизии Ленинградского народного ополчения он и сегодня значится как «военкор, драматург».

В декабре 1955 года Евгений Дмитриевич побывал в станице Вешенской. Он возвратился оттуда полным впечатлений от встреч с Михаилом Александровичем Шолоховым, а через некоторое время написал интересные воспоминания о нем.

А в 1959 году в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» вышла в свет книга Евгения Люфанова «Девушка из Заречья». В нее вошли рассказы «Девушка из Заречья», «Дело бабки Гурьянихи», «Борода», «В Беломорском посаде», «Торжественный вечер», «В гостях у Павла Петровича», «Сады». В том же году появился и «первенец» Люфанова в литературе для детей. Это была увлекательная повесть «Помощники», увидевшая свет в Ленинградском отделении Детгиза.

К концу 50-х годов состояние здоровья писателя стало ухудшаться. Не помогали ни таблетки, ни многочисленные процедуры, назначаемые докторами. И тут один опытный врач дал добрый совет:

— Вам надо менять климат. Ленинград Вам, как это ни прискорбно, противопоказан.

Евгений Дмитриевич так прикипел к Ленинграду, что решиться на отъезд было нелегко. Но очередное ухудшение самочувствия подтолкнуло его к принятию решения. И он решил перебраться поближе к своей малой родине. Выбрал Воронеж. В этом городе работало одно из крупнейших отделений Союза писателей, и это определило выбор. Позвонил руководителю Воронежской писательской организации Виктор Ивановичу Петрову. Оказалось, что тому было известно имя Люфанова.

— Приезжайте, Евгений Дмитриевич, — пригласил он. — Сразу, конечно, квартиру не обещаю, но со временем непременно получите. Сами знаете, Литфонд наш — организация богатая…

В Воронеж Люфанов переехал в 1959 году. И сразу активно включился в местную литературную жизнь, в общественную жизнь города.

Уже в 1960 году состоялась первая публикация писателя в журнале «Подъём». Это была молодежная повесть «Накануне счастья». В этом произведении автор рассказывал о первой любви, о судьбах юношей и девушек, которые ищут свою дорогу в жизни, о дыхании времени, преображающем жизнь провинциального города. Читателей подкупал авторский стиль, который отличался ироничностью и в то же время романтическими строками.

В 1963 году повесть вышла отдельным изданием в столичном издательстве «Советская Россия», а в 1964-м переиздана только что созданным Центрально-Черноземным книжным издательством, образованным на базе Воронежского книжного издательства в результате объединения издательств пяти областей Черноземного края.

Критики утверждают, что в Воронеже Люфанов создал свои лучшие произведения. Скорее всего, так и есть. Отметим и то, что в эти годы писатель работал с завидной плодотворностью. В 1962 году в «Подъёме» опубликован его большой очерк «Человек и его дело», в 1963-м — повесть «Тонька». Завершив работу над повестью «Тонька», Евгений Дмитриевич приступил к созданию романа под названием «Набат». Роман он писал уже в новом месте: в 1964 году Люфанов вместе со своей супругой, Александрой Михайловной Томилиной, обосновался в квартире на углу улиц Кольцовской и 9 января, освободившейся после смерти писателя Михаила Сергеенко.

События в романе «Набат» разворачиваются в 90-х годах XIX века. В небольшом городке, в котором угадывается родной для автора Моршанск, появляется первый металлургический завод. Его хозяин, смекнув, что голод и холера сулят ему немалую прибыль, решает наладить на заводе изготовление чугунных надгробных крестов. Разорившиеся крестьяне из окрестных сел, потеряв всякую надежду на мало-мальски безбедную жизнь, идут на завод и становятся рабочими. Но и тут их ждут нужда и горе. Становление рабочего класса России, первые его шаги к борьбе с бесправием, к революции раскрываются в романе ярко и объемно: «За Волгой ширилось зарево большого пожара. Захлебываясь, с короткими перерывами снова и снова гудел набат…» В заключительных строках романа его герои впервые произносят фамилию Ульянов, и произведение воспринимается как прелюдия к будущим книгам писателя о Владимире Ильиче Ленине.

Книга «Набат» выдержала несколько изданий: в 1967-м, 1969-м и 1979-м, 1988-м годах она вышла в Центрально-Черноземном книгоиздательстве, а в 1974-м — в московском издательстве «Современник».

После «Набата» пришла очередь давно задуманной дилогии «Самый короткий путь». Ее первую часть «Подъём» опубликовал в 1969 году, а вторую — в начале 1970-го. Отдельным изданием роман вышел в Центрально-Черноземном книжном издательстве в 1969-м, а затем переиздан в 1980 году в Москве издательством «Современник». Тогда же, в 1980-м, вторая часть дилогии — «Симбирские были» — переведена на белорусский язык и издана в Минске.

Роман «Самый короткий путь» рассказывает о семье Ульяновых, о детских и юношеских годах В.И. Ленина. Повествование охватывает два периода жизни семьи — казанский и симбирский. Автор проделал колоссальную работу, связанную с поиском документов, фактов, свидетелей событий. И книга у него вышла безукоризненно выверенной и документально, и художественно.

25 января 1972 года в Воронежской писательской организации состоялось очередное отчетно-выборное собрание. Работу руководителя организации Константина Локоткова признали удовлетворительной. Но когда речь пошла о выборах нового руководителя, то неожиданно для всех присутствовавший на собрании секретарь обкома КПСС по идеологии Сергей Васильевич Митрошин предложил кандидатуру Люфанова. Некоторые старые писатели-коммунисты засомневались:

— Он же беспартийный…

Но Митрошин напомнил собравшимся об историко-революционных произведениях Евгения Дмитриевича и сказал:

— К Люфанову у нас вопросов нет.

Воронежским отделением Союза писателей Евгений Дмитриевич руководил в течение трех с лишним лет. За писательским рабочим столом в эти годы приходилось сидеть нечасто. Одному писателю надо оказать помощь в улучшении жилищных условий, другому — в издании книги, третьего в творческую командировку отправить… А еще — организовать проведение совещания молодых литераторов, обсуждение нового произведения или свежего номера журнала, наладить связь с другими творческими Союзами города… Доклады, справки, отчеты… Словом, обычная «текучка». Но среди этой «текучки» выделялся поистине гражданский подвиг Люфанова, за который воронежцы должны быть благодарны этому человеку. Проявив характер и принципиальность, Евгений Дмитриевич не дал недальновидным хозяевам города уничтожить Кольцовско-Никитинский некрополь.

Вот как вспоминал об этом Юрий Гончаров (да простит меня читатель за столь пространное цитирование, но оно, поверьте, того стоит):

«Писатели возле могил известных всей России народных поэтов, обреченных главой воронежского горсовета Поспеевым на полное исчезновение с лица земли, появлялись один за другим. Кто приезжал на трамвае, кто на городских автобусах, кто прибывал пешком. Скоро собралось до двадцати человек. Пытаюсь вспомнить, кто же пришел, кто составлял не очень большую, но плотную, настроенную крайне решительно группу защитников могил и памятников — и не получается. А не получается по той причине, что все мы как бы и не видели друг друга, смотрели в одну сторону — в перспективу улицы имени Кирова, ведущей к обкому партии, все были заняты одной мыслью, всех интересовало, волновало, тревожило одно: приедет ли Воротников? Может, уже видна, показалась его черная «Волга»? Ведь он же слывет интеллигентом, говорят, читает книги. С писателями, правда, за все годы своего правления на Воронежской земле не встречался ни разу. Но это, возможно, еще впереди. Но сейчас-то, сейчас — о каких именах идет речь! И даже не зовут Воротникова, не просят, чтобы он появился, а требуют. Требуют! Целая толпа уже собралась. И где — на улице. На глазах всего города! Не может Воротников уклониться, пренебречь, не тот это случай, когда самый главный руководитель в области может так поступить, и не та историческая обстановка в стране, когда так поступали. Кончилось то время, ушло в прошлое бесповоротно!»

Надо, видимо, пояснить, что в 60-х годах воронежские власти приняли, мягко говоря, кощунственное решение построить цирк на месте бывшего Новомитрофаниевского кладбища. В начале 70-х строительство приближалось к завершению, и верхом кощунства было то, что подлежали сносу могилы Кольцова и Никитина. По этому поводу возмущенный Люфанов напросился на прием к руководителю города. Но тот не только не успокоил Евгения Дмитриевича, а еще больше возмутил: мол, сами-то могилы мы трогать не собираемся, мы только памятники перенесем в другое место.

Тогда Евгений Дмитриевич поспешил к первому секретарю обкома КПСС В.И. Воротникову. Писателю сказали, что первый секретарь занят и принять его не сможет. Люфанов в жесткой форме потребовал, чтобы помощник Воротникова срочно доложил своему начальнику о создавшейся острой ситуации. Сам же Люфанов направился к могилам поэтов, призвав писателей присоединиться к нему.

Продолжу цитировать Ю.Д. Гончарова:

«Людское сборище возле могил все увеличивалось. Присоединялись простые горожане, мужчины и женщины, оказавшиеся по каким-то своим делам поблизости от могил. Кто шел домой с работы, кто на рынок или с рынка, расположенного неподалеку, кто к трамвайной остановке, чтобы ехать на Левый берег. При известии, что могилы знаменитых русских поэтов и памятники с их именами будут сейчас сносить, для того и ревет, и все ближе надвигается на могилы вся эта скопившаяся у цирка техника, одних громадных бульдозеров шесть штук, у каждого из воронежцев вытягивалось лицо, каждый округлял глаза, у каждого вырывалось восклицание: “Да как же это можно?! Зачем же это делать? Это же не по-божески, не по-людски. Фашисты, уж на что зверюги, а памятники Кольцову и Никитину в городе пальцем не тронули. А свои крошат! Да за что ж это их, неужели это сделают?!”

На электромеханическом заводе, стоящем через перекресток, в начале улицы Кирова, окончилась дневная смена, рабочие расходились поодиночке и кучками. Прослышав, что готовятся совершить гудящие моторами бульдозеры, тоже присоединялись к толпе возле могил.

Шли художники после какого-то своего собрания, завершенного, конечно, как это всегда бывает, дружеской выпивкой, веселые, говорливые, с Васей Криворучко в центре своей компании… Художники увидели писателей, подошли всей кучкой. И тоже взорвались:

— Да не может быть?! С ума, что ли, посходили?

Вася, будто был командиром над всеми, объявил:

— Ребята, остаемся! Такое позволить нельзя. Я вот встану сейчас тут, на пути бульдозеров, и с места не сойду. Пусть давят меня вместе с Кольцовым, раз уж так!»

Тут хочу кое-что уточнить. Как рассказывал мне позднее сам Василий Павлович Криворучко, никакого собрания у них в тот день не проходило. Просто у Криворучко были давние дружеские отношения со многими писателями, в том числе и с Люфановым. Вот он-то, Люфанов, и позвонил Василию Павловичу, попросив собрать художников и поддержать писателей в отстаивании справедливости.

«А старик Люфанов, — продолжает Ю.Д. Гончаров, — в клочьях седых волос вокруг лысой головы, с пышными седыми “генеральскими” усами, опирающийся на суковатую палку, стоявший к экскаваторам даже еще ближе, чем Вася Криворучко, своим неустрашимым видом походил на полководца старых времен, одного из тех, что когда-то в знаменитых сражениях обороняли порученные им редуты. Например, на поле Бородина. Пусть не покажутся читателям надуманными, искусственными, чисто словесным узором эти слова. Каждый из тех, кто находился в те минуты в железном грохоте беспощадной техники у могил, я знаю, без единого возражения согласился бы, что я полностью прав. Близость праха бородинских героев окрашивала эти напряженные минуты именно в такие краски, придавала им именно такой смысл.

Грохот бульдозеров стал совсем оглушительным. Моментами казалось: вот-вот, и пышущие жаром, жуткой вонью перегретого масла машины с их ошалелыми от шума, грохота, темпов работы, поджимающих сроков водителями, держащими свои черные, измазанные руки на рычагах управления, повернут прямо на могилы и памятники, на собравшихся вокруг них людей, и станут давить, уже ничего не видя и не разбирая.

Конечно, большинство бы не устояло, попятилось назад, и за это не упрекнешь. Но старик Люфанов, похожий на любого командира той далекой войны с Наполеоновским нашествием, и рябой Вася Криворучко, на Отечественной войне с немцами полевой телефонист, которого сотни раз посылали в самое огненное пекло налаживать перебитые осколками телефонные провода, остались бы перед надвигающимся железом на своих местах. Это точно. Могу ручаться. “Раз дошло до того, что давите Кольцова, так давите и меня вместе с ним…”»

Я не раз слышал эту историю и от других писателей, поэтому не сомневаюсь, что все было именно так, как описывает Юрий Данилович.

«И тут наступил финал, — завершает свой рассказ Гончаров. — И был он совсем неожиданным.

В прогале улицы Кирова со стороны обкома партии показалась… нет, не черная “Волга” Воротникова, а фигура бегущего Жени Тимофеева, возглавлявшего отдел культуры обкома. Видно, в эти минуты возле обкома не было ни одной автомашины, чтобы воспользоваться. А Женя отлично понимал, счет идет буквально на секунды; если он опоздает — свершится непоправимое. Могли выручить только собственные ноги.

Женя приблизился, пот градом катился по его лицу.

— Я от Виталия Ивановича, сам он не может, ждет важный звонок из Москвы. Он сказал: поступить так, как решат писатели. Скажут оставить — значит, оставить.

— Что скажем? — повернулся Люфанов к стоящей подле него толпе.

— Оставить! — взметнулся хор голосов.

Этот хор был настолько дружным и настолько громким, что даже заглушил бульдозеры, которые как раз в этот момент поворачивали свои ножи в сторону могил» (Гончаров Ю. Неужели это Россия и есть? // Воронежский краеведческий вестник. Воронеж, 2010. Вып. 11. С. 15–53).

Лично я познакомился с Евгением Дмитриевичем Люфановым в марте 1973 го­да, когда стал редактором отдела поэзии и публицистики журнала «Подъём». Мы с ним как-то сразу подружились. Удивительное чувство охватывает меня при воспоминании о нем. По возрасту он — ровесник моему отцу. Но по отношению ко мне был как мой ровесник. Да и с ним самим позволял себя вести на равных. При всем этом он для меня — литературный наставник. Люфанов был первым, кто — и по-дружески, и одновременно по-отечески — рекомендовал меня в члены Союза писателей СССР.

Он запомнился мне как жизнерадостный человек с молодой душой. Будучи уже пожилым человеком, он мог безоглядно влюбиться — и все воспринимали его сердечные муки с полным пониманием. Общаться с ним всегда было очень приятно. Он мог неожиданно пошутить даже в самый неподходящий момент.

Помнится, в дни работы одного из писательских съездов он, подходя к гардеробу Большого Кремлевского Дворца, чтобы получить свое порядком изношенное пальто, элегантно подавал гардеробщице номерок и говорил:

— Девушка, подберите, пожалуйста, дубленочку получше!

В очереди добродушно улыбались. А когда гардеробщица подавала писателю его пальто и старую кроличью шапку, раздавался хохот.

В московской гостинице «Россия», где мы жили с Евгением Дмитриевичем в одном номере, он не раз одной и той же шуткой ставил меня в неудобное положение. В очереди в какой-нибудь гостиничный магазин или в буфет он вдруг громко говорил мне, стоящему рядом:

— Молодой человек, вас здесь не стояло!

Очередь начинала гудеть, возмущаться:

— Вы за кем стоите?!

И приходилось долго и нервно, вместе с самим Евгением Дмитриевичем, объяснять, что это была просто шутка.

Надолго запомнился и вот какой случай. В одной из школ Воронежа проходил литературный вечер. На встречу пригласили меня и поэта Анатолия Ионкина. За несколько минут до встречи выяснилось, что Ионкин поехать в школу не сможет. Владимир Гордейчев, руководивший тогда писательской организацией, позвонил Е.Д. Люфанову:

— Евгений Дмитриевич, выручайте. Надо вместе с Женей Новичихиным выступить в школе вместо заболевшего Ионкина.

Когда мы с Люфановым, опаздывая, входили в здание школы, нас уже заждались. Сразу повели в актовый зал. Молоденькая преподавательница, знавшая меня в лицо, но никогда не видевшая ни Люфанова, ни Ионкина, радостно представила нас:

— Дорогие ребята, сегодня к нам в гости пришли воронежские поэты Евгений Новичихин (указала на меня) и Анатолий Ионкин (указала на Люфанова).

Только хотел я открыть рот, чтобы сказать, что это не Ионкин, Евгений Дмитриевич решительным жестом остановил меня. Я подумал, что он сам хочет представиться, когда ему дадут слово. Нет, не представился.

Когда я после вечера спросил, почему он запретил мне назвать его, он сказал:

— Меня же просили выступить за Ионкина — вот я и выступил за него!

Колоритная личность, Люфанов был удивительно начитанным человеком. Память у него тоже была отменной. Знал наизусть множество стихотворений и мог читать их буквально часами.

На одном из очередных традиционных «Литературных вторников» в писательской организации Евгений Дмитриевич вызвался читать произведения Цветаевой, Ахматовой, Анненского, других русских поэтов, а затем перешел к «Евгению Онегину». Главу за главой, не запинаясь и не заглядывая ни в какой текст, он читал полтора часа. Присутствующие запросились:

— Пора бы перекур сделать!

После перерыва Люфанов продолжал читать пушкинский роман — до тех пор, пока все не взмолились:

— Хватит!

Забегая несколько вперед, скажу, что в 1987 году мы с ним побывали в довольно длительной поездке по Чечено-Ингушетии. В республике проходили Дни воронежской литературы. Кроме нас в воронежскую делегацию входили Виктор Будаков, Станислав Никулин и Анатолий Ионкин. Я был руководителем делегации, поскольку возглавлял тогда Воронежское отделение Союза писателей. Но тон в нашей группе задавал Евгений Дмитриевич. Будучи намного старше всех нас, он оказался, как ни странно, выносливее всех. Ему помогали природная доброта и юмор. Надо было видеть, как он, 79-летний человек, в окружении чеченских девчат, лихо отплясывал лезгинку перед нацеленными на него телевизионными камерами! И это после бессонной ночи в Минеральных Водах, где у нас была пересадка с самолета на поезд! Хозяева праздника были от него просто в восхищении! Да и на многочисленных встречах его встречали бурными овациями.

В марте 1975 года писательское собрание переизбрало своего руководителя. Им стал Владимир Григорьевич Гордейчев. Но Люфанов продолжал постоянно наведываться в писательскую организацию, в редакцию журнала «Подъём», и мы всегда встречали его как желанного гостя.

В середине 70-х годов Евгений Дмитриевич приобрел домик в селе Малая Приваловка Верхнехавского района. Здесь, в заповедных местах, он не столько отдыхал, сколько работал над новым произведением. Дважды или трижды мы, группа его друзей, коллег по перу, посещали его в Малой Приваловке. Он встречал нас с неизменной радостью, с удовольствием водил нас по селу, по дебрям Графского заповедника, увлеченно рассказывал о новой рукописи. Это был роман «Мятежная юность». Он вышел в Воронеже в 1977 году, а затем переиздан в 1985-м.

Произведение это получило множество положительных отзывов в печати — как от читателей, так и от литературных критиков. Вот что написал о нем, к примеру, поэт Олег Шевченко:

«…перед нами серьезная, незаурядная книга… Написанная ясным, почти безукоризненным языком, она с одинаковым интересом прочтется и зрелым, достаточно квалифицированным читателем, и юношей, размышляющим о своем назначении в жизни. Последнее особенно важно, ибо тяга к идеальному или, как принято сейчас говорить, к положительному герою в большей степени присуща именно юному читателю. Четко очерченный круг нравственных проблем, вызывающих ответные раздумья, — вот, пожалуй, одно из главных достоинств этого романа. Верится, что жизнь ему предстоит долгая» (Шевченко О. Преемственность подвига. «Подъём», 1977, № 5. С. 151).

Замечу также, что роману «Мятежная юность» предшествовала одноименная пьеса, изданная в Москве в 1972 году. Поставленная известным в нашем городе режиссером Владимиром Бугровым, она при неизменно переполненном зале шла на сцене Воронежского театра юного зрителя в сезоне 1973–1974 гг.

Труд писателя — дело тяжкое. А работа над историческими произведениями тяжела вдвойне. Каждый факт должен быть выверен до мелочей, каждое событие должно быть отражено с максимальной точностью. Художник есть художник, и он волен домысливать, фантазировать. Но у этих фантазий должен быть и свой предел. Люфанов был в этих вопросах очень щепетилен. Приведу только единственный пример. В одном из его исторических романов события на Волге разворачиваются в сентябре. В произведении говорится, что в это время здесь выпал снег.

Читатель удивится, даже не поверит: какой снег? В Поволжье, в сентябре? Что такое сентябрь в приволжской полосе? Начало золотой осени, медленного отхождения природы ко сну. На этом фоне и следовало бы вести повествование, и это было бы вполне логичным. Но дотошный писатель решил «подстраховаться». Он копался в газетах того периода, даже изучал старые расписания движения судов по Волге. И выяснил: в том году в Поволжье действительно снег выпал в сентябре. И остался на зиму.

Казалось бы, мелочь. Но без этой мелочи и историческая правда была бы неполной, даже фальшивой.

Люфанов был интеллигентом старой ленинградской закалки. Это проявлялось во всем, даже в мелочах. Был добр и внимателен к людям, всегда приветлив и вежлив. Но порою — и резок, если речь шла о принципах, которые были ему чужды. Вспоминается, как однажды мы принимали в редакции «Подъёма» гостя из Польши — писателя Зигмунда Вуйчика. На встречу пригласили и нескольких наших именитых авторов. Официальная часть встречи плавно перешла, как водится, в застолье. И здесь, когда дело дошло до русских и польских анекдотов, Гавриил Николаевич Троепольский позволил себе ввернуть в разговор пару крепких словечек. Люфанов и Троепольский были друзьями. И несмотря на это, на присутствие зарубежного гостя, Евгений Дмитриевич вспылил.

— Это предательство русской интеллигенции! — возмущенно выпалил он, хлопнул дверью и ушел.

Многие в тот момент не поняли его: ну подумаешь, не при женщинах же это было сказано! А он не позволял себе бранного слова даже при мужчинах.

В Малой Приваловке Евгению Дмитриевичу работалось очень продуктивно. Вслед за «Мятежной юностью» он написал новый роман — «Молодецкий курган». Тематически он был связан с предыдущим произведением. Он был опубликован в «Подъёме» в начале 1980 года и в том же году вышел в Центрально-Черноземном книгоиздательстве.

В феврале 1983 года общественность Воронежа и области широко отмечала 75-летие писателя. В библиотеках проводились конференции, посвященные его творчеству, выставки книг. Многочисленные встречи с ним проходили во Дворцах культуры и клубах, в вузах и школах, в цехах заводов и на колхозных фермах. Указом Президиума Верховного Совета СССР Евгений Дмитриевич Люфанов был награжден орденом Трудового Красного Знамени за большой вклад в развитие отечественной литературы и многолетнюю творческую деятельность.

А на рабочем столе писателя в это время был роман «Великое сидение», повествующий о Петре Первом и России того времени. В нем изображены важнейшие события эпохи. Исследовательская работа над фактами, письмами, документами — это Люфанов любил, и любовь оборачивалась интересными находками, которые он художественно интерпретировал, оставаясь в рамках исторической правды.

Во время работы над историческими романами Евгений Дмитриевич так глубоко погружался в тему, что, казалось, и сам жил в той, прошлой эпохе.

Гаврил Николаевич Троепольский не раз рассказывал, как однажды, прогуливаясь вдвоем с Люфановым по воронежской улице, они увидели на перекрестке милиционера. Евгению Дмитриевичу понадобилось что-то спросить у этого стража порядка, и он окликнул его:

— Товарищ городовой!

И журнал с публикацией «Великого сидения» («Подъём», №№ 10–12, 1983), и книга, вышедшая вскоре (1984), а потом и переизданная (1986) в Воронеже, были, помнится, в магазинах и библиотеках буквально нарасхват. Дилогия неоднократно переиздавалась в Москве, Твери и Калуге — в том числе, и после смерти автора: в 1992, 1994, 1997 годах.

«Очевидно, неизбежно читательское сравнение, — писал критик Валентин Семенов, — можно ли роман “Великое сидение” поставить на книжную полку рядом с классической книгой “Петр I” Алексея Толстого? Ставьте! От этого самостоятельности “Великому сидению” только прибавится, потому что подобных книг в советской литературе пока только две» (Семенов В. Вторая книга о Петре I. «Подъём», 1986, № 3. С. 138).

Задуманный вначале как дилогия (книга 1 — «Земля отцов», книга 2 — «Наследники»), роман «Великое сидение» по мере работы писателя над «Книгой царств» превращался в трилогию. В третьей части рассказывается о важнейших событиях в Российском государстве, последовавших вслед за смертью Петра Первого. Здесь и опала некогда всемогущего Меншикова, и восшествие на престол, а затем царствование Екатерины I, Петра II, и начало царствования Анны Иоанновны. «Книга царств» публиковалась в последних двух номерах «Подъёма» за 1989 год. К сожалению, автор смог увидеть только первую часть публикации. 5 декабря 1989 года Евгений Дмитриевич Люфанов завершил свой жизненный путь.

В память о нем в моей библиотеке осталось много подаренных им книг. На одной из них рукой Люфанова написано: «Василию Ивановичу от Ивана Васильевича…»

Если через много лет эта книга попадет в руки какого-нибудь любопытного человека, он так и не сможет разгадать, кто и кому подарил этот экземпляр. Что за Василий Иванович? Какой Иван Васильевич?

А дело в том, что когда-то я в шутку назвал Люфанова Иваном Васильевичем. В ту пору только что вышел фильм «Иван Васильевич меняет профессию», и я шутил по поводу того, что Евгений Дмитриевич неожиданно поменял прозу на драматургию. В ответ он назвал меня Василием Ивановичем. Он имел в виду Чапаева, а также то, что я, будучи секретарем партийного бюро писательской организации, принял какое-то решение по-чапаевски скоропалительно, наскоком.

Так и повелось с тех пор:

— Иван Васильевич!

— Слушаю Вас, Василь Иванович!

Через пять лет после смерти писателя, в декабре 1994 года, на доме № 42 по улице 9 января была открыта мемориальная доска, посвященная Е.Д. Люфанову. Она изготовлена по проекту художника С. Паршина из красного полированного гранита. Доску украшает бронзовый барельеф писателя.

У доски этой своя судьба. Мысль установить ее возникла в годы «демократической смуты», и нашлось, к сожалению, немало людей, которые говорили, что Люфанов не достоин такой чести. Дело дошло до того, что послали «представителя» в Ленинград. Послали с одной-единственной целью: отыскать хоть какой-нибудь компромат на Евгения Дмитриевича. По их представлениям, Люфанов уже скомпрометировал себя, написав роман, посвященный семье Ульяновых, детству и юности В. И. Ленина. Но такого «компромата» было явно недостаточно: ведь писатель рассказывал не о вожде революции, а о юноше, ставшем впоследствии исторической личностью. Только диву даешься, с какой легкостью появилась в нашем городе мемориальная доска, посвященная известной когда-то «демократке», не имеющей к Воронежу совершенно никакого отношения. Устанавливая эту доску, никто не поинтересовался даже мнением общественности. Даже комиссия по культурному наследию, которая занимается вопросами увековечения памяти, не была поставлена в известность. Такое стыдобище для Воронежа! А за увековечение памяти писателя, которым город вправе гордиться, столько пришлось сражаться…

Справедливость все же восторжествовала. Но его исторические романы, которыми зачитывались люди в 70–80-х годах минувшего века, новому поколению читателей, к сожалению, уже не известны.

…Проходя мимо жилого дома на углу улиц 9 января и Кольцовской, остановитесь у этой доски и мысленно поклонитесь замечательному писателю и человеку. Пусть память о нем действительно будет долгой…

Евгений Григорьевич Новичихин родился в 1939 году в селе Верхнее Турово Нижнедевицкого района Воронежской области. Окончил Воронежский лесотехнический институт. Автор более сорока сборников стихотворений для детей, сатирических миниатюр, литературных пародий, переводов, краеведческих этюдов, нескольких киносценариев. Лауреат премий им. М.А. Булгакова, А.П. Платонова, Е.И. Носова, «Родная речь» журнала «Подъём», премии «Имперская культура» им. Э. Володина. Заслуженный работник культуры РФ. Член Союза писателей России, Союза кинематографистов. Живет в Воронеже.

The post Ополченец исторической прозы first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

— Чудак человек, — рассуждал Федор Петрович, затягиваясь сигареткой. — Деньги он мне пришлет! Как будто я зануждался.

— А ему там с чего разбегаться-то? В таком городище как шаг ступил — пятак, еще раз — гривенник. — Это Панфилович, сосед, предостерегает друга своего.

В тон ему Матрена Ивановна жизнерадостно:

— Корыстно в городах-то жалованье! Генка получит, поди, аванец и ума не даст, куда с ним: либо на базар, либо в сельпо… Широка сотня-то. Ешь-пей да вперед береги.

У Матрены зять тракторист, по причине язвы вина ни-ни, за каждую услугу — вспахать, дров, сена привезти — берет деньгами. Мужики его не замечают, в деревне это строгое наказание, но жена и теща довольны…

Федор Петрович оживился:

— Про Генку у меня голова не болит, он в такой организации робит, где деньгам счету нет. Они там все на окладах сидят. Отдай и не греши.

— Сколько? — встрепенулась Матрена Ивановна.

— Три с полтиной, — не моргнув, соврал Федор Петрович. На бревнышке ахнули. — Грех говорить-то, Геннадий мне запрещал, но раз такое дело… Генка-то рядом с этими робит. — Он несколько раз ткнул пальцем в небо. — Да. И отпуск не дали. Наверно, опять с американцем или с каким-нибудь эфиопом полетят. Генка там должен быть, без Генки никак…

Уверенность его возымела действие. Разговор о Геннадии закончился сам собой: посудили про погоду, про тронутый солнцем урожай и разошлись.

Федор Петрович долго не спал. Не давало покоя, что соврал. Кое-как угнездился, подремал, со светом поднялся, управился во дворе, дочиста вымел ограду, велел жене собрать малосольных огурчиков и грибов, кое-какое варенье, сам уложил в чистую тряпицу солидный кусок вяленого мяса. Груз получился приличный, кое-как вместился в две большие сумки, когда-то привезенные Геннадием и оставленные за ненадобностью. Федор Петрович отсчитал сотню, спрятал во внутренний карман и для верности пристегнул булавкой. Еще четвертную, набранную рублями и трешками, положил поближе… Сказал жене: «Ну, оставайся, через дней двадцать вернусь, как хорошо примут».

Скоро он уже качался в раннем автобусе, идущем в город. Сидел рядом с Василием Погорельцевым, тот путано пытался рассказать о цели поездки в райцентр.

— Я уж который год прошу. В газете было напечатано, что бесплатно, а они мне: плати половину…

Федор Петрович знал эту историю. Василий спал и во сне видел «запорожца», военком, вручая ему «Красную Звезду», при большом скоплении народа сказал, что герой Погорельцев в скором времени получит от государства легковую машину. Три года прошло. Или в собесе малы фонды, или другие причины, только Василию всякий раз отказывали, дескать, инвалидам третьей группы, к которой пожизненно теперь принадлежал Погорельцев, легковые машины бесплатно не положены…

Василий был изумлен, когда узнал, что Федор Петрович едет в Москву. Он надолго замолчал, отвернулся к окну, изредка сморкался в платок и вздыхал. На вокзале отвел Федора Петровича в сторонку под акации.

— Петрович, ты там время избери, сходи на Красную площадь к могиле маршала Рокоссовского. Как никого не будет, ты тихонько скажи: «Так, мол, и так, товарищ командующий, от сержанта Погорельцева В.С. поклон». Ну, там прибавь чего, сам увидишь по обстановке…

Федор Петрович слушал рассеянно, думая о своем.

В поезде залез на верхнюю полку, лежал до темноты, потом все улеглись, он тоже успокоился, а уснуть не мог: какие-то думки про Погорельцева. Росли рядом, на фронт пошли в один призыв и вернулись в одно лето сорок шестого, Федор Петрович дослуживал, Василий тем временем в саратовском госпитале привыкал к протезу. В деревню прибыл о двух ногах, народ насторожился, потому что Варвара, жена его, еще три года назад сошлась с эвакуированным учителем и перешла к нему в сельсоветскую квартиру, по-хозяйски заколотив окна и дверь своей с Васильем хаты. Деревня ждала, а Василий, как назло, сразу зашел к сестре, там организовалась компания, в которой никто о случившемся не вспоминал. Только когда стало темнеть, Василий молча вышел из дома.

Учитель на кукорках курил у порога, Варвара с кутней стороны стола перебирала клубнику. Его ждали. Василий, сильно хромая, прошел к столу и сказал спокойно:

— Ну, Варвара Семеновна, собирай свое барахло, домой пойдем. Жить.

Как там что было, никто не видел и не слышал, только утром их избушка улыбалась деревне свежевымытыми окошками…

Федор Петрович ехал к сыну первый раз. Десять лет назад Геннадий после службы в армии, забыв про дом, остался в Москве, на удивление всей деревне сдал экзамены и долго учился, никто не знал, на кого. Он приезжал каждое лето, чуть свет уходил на дальние омуты, рыбы приносил полное ведро, с мужиками снисходительно пил бражку и доверительно говорил отцу о своей работе, связанной с космонавтикой. Как-то предупредил отца между прочим, чтобы не говорил никому его адреса, потому что многие деревенские стали ездить на юг и могут некстати забежать в гости…

Лежа на бессонной вагонной полке, думал и думал Федор Петрович над Васильевым наказом. Ни разу до этого не было у них разговоров о его военных путях. Почему же там, под акацией, говорил он таким голосом, что за всей своей отрешенностью Федор Петрович находил теперь до тоски на сердце знакомое и больное, неосознанное и не дающее заснуть здесь, на верхней полке полупустого вагона?

Он задремал незаметно, натрудив память тяжкими воспоминаниями, и во сне слышал трубы, медный звон их — то торжественный, то траурно-грустный, как будто прощальный. Звуки то исчезали, то появлялись с новой силой, сопровождаемые барабанными переборами…

Проснулся Федор Петрович поздно. Убаюкивающее покачивание вагона, сдержанный говор внизу были за пределами его состояния, он чувствовал себя над этим временем, думы растворялись, и ни одна не находила конечной цели. «Василий, Иван Панфилович, Максим, Костя… — Он перебирал в памяти тех, кто еще жив. — Генке не буду ничего говорить, сам съезжу». Поймал себя на мысли, что все-таки собрался просьбу Василия выполнить и осторожно удивился, что нелепость наказа отдалилась, что видел он сейчас какой-то большой смысл в просьбе Василия, смысл больший, чем сама просьба…

Геннадий встретил его у вагона, горячо обнял, давая носильщику знак забрать сумки. По перрону вел отца под руку, отчего Федор Петрович чувствовал себя неловко. Выпростал руку:

— Ведешь меня, как бабу, пусти.

Вместе с носильщиком прошли к остановке такси, сын щедро рассчитался, а Федор Петрович подумал, что и сами, два мужика, могли донести сумки, но ничего не сказал. От площади трех вокзалов отъехали уже солидно, когда Федор Петрович вдруг спросил:

— Генка, ты Василья Погорельцева помнишь?

Геннадий чуть замешкался, потом просиял:

— Который школу чуть не спалил?

Был, действительно, такой случай, когда Василий истопником в школе работал. Если бы из пекарни ночная смена не увидела, сгорела бы школа, и Погорельцев был бы тому виной как истопник. Отец не возразил, ругать старшего сына он отвык. Сказал только:

— Васька-то под началом Рокоссовского воевал, две «Славы» у него да «Красная Звезда». Васька — герой.

Геннадий не обратил внимания на его слова. Федор Петрович возмутился:

— Я говорю: герой Васька-то!

— Ну, чего он там сделал еще, герой ваш? — с улыбкой спросил Геннадий.

Отец оторопел.

В сознании его вновь зазвучали трубы, те трубы, что не давали ему спать ночью, примешивая к своему торжественно траурному звучанию ритмичную дробь барабанов. Неужели трубы эти — только свист ветра, самые яркие сполохи их — гудки своего и встречных тепловозов, а барабаны — перестук колес на стыках?..

В оплаканное ненастной Москвой стекло он видел раскрытые книги домов Калининского проспекта. Машина, став частью потока, сделала его частицей этого большого города. Федор Петрович тронул таксиста за плечо. Тот привычно повернул голову вполоборота:

— Сынок, заверни-ка на Красную площадь.

— Зачем, батя? — насторожился Геннадий.

— Не мешай, — спокойно сказал Федор Петрович. Машина остановилась в тупике, водитель сказал, что дальше ехать нельзя и что он подождет при условии аванса. Федор Петрович положил на сиденье синенькую бумажку.

По площади шли молча. Взявшись за канатик, он смотрел на молоденьких часовых и молоденькие ели. Геннадий стоял в стороне. «Докладываю вам, товарищи командиры, которые в стене, и отдельно тебе, товарищ Рокоссовский, что живы еще ваши солдаты Васька Погорельцев и Федька Бородин, кланяются вам и желают светлого места. На том извиняйте, посторонние тут».

Он чуть заметно поклонился и стер ладошкой туман с глаз.

Когда пошли обратно, Геннадий, чтобы завязать разговор с отцом, спросил:

— Василий-то что, умер?

— Еще живой, — сказал отец.

— Почему ты его вдруг вспомнил? — настаивал сын.

Федор Петрович молча шагал по крупной брусчатке, совсем не слыша сына, принимая из далекой памяти нечеткие звуки, помогающие настроить шаг.

— Батя! — окликнул Геннадий.

Музыка исчезла. Федор Петрович смутился, потоптался на месте.

— Что с тобой, отец? — Геннадий взял его за плечи, посмотрел в глаза. — Нельзя же так волноваться. Ну, понятно, Красная площадь, сердце страны, и так далее. Первый раз это всегда волнует.

Федор Петрович усмехнулся горько;

— Вот ты прав, Генка. Первый раз до холода вот тут, — он постучал по груди, — волнует, до боли.

Генка его не понимал.

— Оттого плохо помню, как мы с Васильем строевым шагом вот тута-ка шли. В сорок первом, седьмого ноября… Как трибуне откозыряли. Потом сразу на фронт. А вот музыка была тогда или нет — убей, не помню. Вроде как была…

Генка теперь не мешал ему разговором. В машине ехали тоже молча. Федор Петрович все больше приободрялся, чувствуя только ему понятную радость от того, что сумел выполнить наказ фронтового товарища Василия Погорельцева и уже считал свою поездку в Москву законченной. Выложить огурцы, грузди и банки с вареньем, а также кусок вяленого мяса, завернутого в чистую тряпицу, — дело не сложное. Вопрос в том, разрешит ли Генка взять завтра на Красную площадь пятилетнего Дениску. Для Федора Петровича это очень важно. Услышит ли Дениска трубы?

Николай Максимович Ольков родился в 1946 году в селе Афонькино Тюменской области. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Публиковался в ведущих федеральных и региональных изданиях. Автор многих книг прозы. Лауреат всероссийских литературных премий им. Д.Н. Мамина-Сибиряка, им. Н.А. Некрасова, премии «Имперская культура» им. Э. Володина, премии Уральского федерального округа, Международной Южно-Уральской премии (Челябинск), обладатель ряда других региональных наград. Член Союза писателей России. Живет в селе Бердюжье Тюменской области.

The post Наказ first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

— «Не хлебом единым» читали? Ну, и как?

Мы читали эту книгу и спорили о ней, нам нравилось, что Сергею Ивановичу интересно наше мнение. Правда, выслушивал он его не всегда внимательно, постоянно куда-то торопился.

Лицом он был смугловат, чем-то похож на цыгана, горбонос, скуласт, глаза серовато-стального цвета. В хрипловатом прокуренном голосе чувствовалась властность человека, привыкшего отдавать приказания. Володя любил отца, и мне Сергей Иванович нравился, даже когда вел себя в семье неподобающим образом. Это случалось нередко: Сергей Иванович сильно пил. До нашей квартиры долетали звуки скандалов: возмущенный голос его жены Зинаиды Алексеевны, его самого — низкий, басовитый — и дребезжащий, надтреснутый — бабушки Анны, матери Зинаиды Алексеевны. Володя называл ее «бабулей».

Моя мама укоризненно качала головой: «Разве так можно?» Отец говорил: «Это не наше дело».

По праздникам у них собирались гости. Выпивали неумеренно, на следующий день я помогал Володе выносить на помойку многочисленные пустые бутылки из-под коньяка и водки.

Когда застолье переходило к песням, равным Сергею Ивановичу не было. Он обладал мощным красивым голосом, хрипловатость придавала голосу особенную проникновенность. Прижав большую смуглую ладонь к широкой груди, Сергей Иванович всегда обращался к кому-то из женщин, неотрывно глядя в глаза:

Постойте, мисс, не уходите,

я расскажу, как жизнь моя горька,

а у меня больная мама, помогите,

она умрет, когда придет весна!

Я запомнил эти строки и, став взрослым, разыскал оригинальный текст — он был несколько иной: Сергей Иванович, по-видимому, отредактировал его, как ему больше нравилось. Песня трогала до слез, было жаль Сергея Ивановича, его больную маму и всю его несчастную жизнь. Но мне было известно, что жизнь Сергея Ивановича отнюдь не горька: он отлично устроился в отделе снабжения крупного предприятия, всегда был при деньгах, а мама его, по словам Володи, умерла давным-давно, еще до войны.

Слова другой песни, которую Сергей Иванович любил исполнять, я найти не смог. Запомнилась строчка, которую он проговаривал особенно пронзительно, протянув к слушателям руку со сложенными щепотью пальцами:

Не надо ждать, не надо ждать!

В этом призыве было страстное требование мужчины к женщине немедля ответить на любовь. В избыточной искренности звучало что-то неприличное.

Однажды я возвращался домой трамваем поздним вечером и увидел Сергея Ивановича с посторонней женщиной. И он, и она были выпивши и неприлично громко смеялись, не обращая внимания на других пассажиров. Потом женщина присела к Сергею Ивановичу на колени, и он обнял ее за обширную талию. В этот момент он наткнулся на мой недоуменный взгляд. На следующей остановке они поспешно вышли.

Я сообщил об этом случае Володе, он, нисколько не удивившись, сказал:

— Да, батя может, он такой…

Мой отец не пил вообще, пьяным я его никогда не видел: у него болел желудок, и вообще алкоголь ему не нравился. И гости у нас бывали редко, почти не бывали — то ли приглашать было некого, то ли родителям не по душе были застолья. Отец мало читал, о книге «Ни хлебом единым» даже не слышал. Более неподходящих друг другу людей, чем Сергей Иванович и мой отец, придумать было трудно.

Отца призвали в армию в 1938 году, он прослужил до 1969-го, выйдя в отставку в звании майора. При этом военную службу не любил, говорил, что она делает человека тупым. Он участвовал в боевых действиях на Халхин-Голе, прошел всю Великую Отечественную, закончив ее взятием Кенигсберга.

Тот случай, о котором я хочу рассказать, произошел в 1970 году. Отец недавно уволился и привыкал к штатской одежде, раньше он ходил только в военной, другой не было. Ему полагались отрезы из зеленого сукна, мама шила мне из них брюки. И зимняя шапка у меня до десятого класса была серая, военная, со следом от кокарды. Не говоря уже о широком ремне от офицерской портупеи, который я особенно ценил.

Девятого мая 1970 года исполнилось двадцать пять лет Победы, отца пригласили с утра на встречу ветеранов, и он надел штатский пиджак с наградами. Маме совершенно не понравилось, что он продырявил его двумя орденами Красной Звезды. Отец никогда не носил юбилейных медалей, называя их «бляшками», надевал колодку с медалями «За боевые заслуги», «За оборону Киева», «За оборону Москвы», «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией».

Как и все фронтовики, он не любил рассказывать о войне. Однажды я сильно пристал с расспросами, и он сказал: «Ничего там хорошего не было, горело все». В то время я уже прочитал книгу Константина Симонова «Живые и мертвые», и война меня интересовала. Я порекомендовал эту книгу отцу, он прочитал и сказал, что там все правда. Оказалось, что в 1941 он отступал по тем местам, которые описаны в этой книге, и даже вывел из окружения под Вязьмой колонну из пятнадцати машин. Я спросил: тебя за это наградили? Он ответил, что в 1941-м — да и в 1942-м — никого не награждали, не до того было, награждать начали в 1943-м, когда окончательно перешли в наступление.

Девятого мая 1970 года, вернувшись со встречи ветеранов, отец переоделся в полосатую пижаму и лег на диван отдохнуть. В выходные он спал днем. А я пошел к Володе.

У них День Победы праздновали вовсю, Сергей Иванович пел что-то военное. Он был командиром разведроты, уволился сразу же после войны в звании капитана. Я подумал, что у него также немало наград, и спросил об этом Володю. Володя ответил, что награды были, и много, но исчезли: украдены или еще куда-то делись — он точно не знает. После войны Сергей Иванович два года просидел в тюрьме. Я спросил Володю: за что? Оказалось, за хулиганство, кого-то избил. «Да, батя может, он такой…» Может быть, из-за судимости его и лишили наград, но Володе неудобно было об этом говорить.

Володя и я сидели на кухне, прислушиваясь к звукам торжества, как вдруг вошел Сергей Иванович.

— Как дела, мальчиши? — спросил он и, не дожидаясь ответа, обратился ко мне: — Где отец?

— Дома. Спит, наверное.

— Как это — спит? Зови его. Пусть обязательно придет.

Я понимал энтузиазм Сергея Ивановича, но был уверен, что отец не согласится прийти: он вообще тяжел на подъем, даже во дворе в домино никогда не играет, а уж чтобы пойти в компанию малознакомых людей — так это вообще безнадежно.

— Я скажу ему, но если откажется, не обижайтесь.

— Он не откажется, — сказал Сергей Иванович.

Отец по-прежнему дремал на диване, положив ладонь под щеку, мама с бабушкой что-то готовили на кухне. Я осторожно тронул отца за плечо и сказал:

— Тебя Сергей Иванович зовет. У них там День Победы празднуют.

Отец открыл глаза и спросил:

— Сильно зовет?

— Сказал: обязательно.

— Много там народу?

— Порядочно.

— Что ж, надо идти, если зовет.

Такого ответа я не ожидал, мне было странно, что отец согласился. И я подумал о том, что совсем не знаю своего отца. Когда я родился, ему было тридцать семь: для близкого духовного контакта возраст чересчур велик. Да и не любил он излишних откровений.

Отец женился в тридцать один год, три года после войны был холостяком, как он жил это время, что делал, неизвестно. Мама в первые годы после женитьбы готовила ему отдельно протертые каши и супы, потому что желудок его был совсем негодным и ничего другого не воспринимал. Отец почти не рассказывал о себе, но я видел в альбоме его фронтовые фотографии с надписью на обороте: «Боевому другу. Помни!» Отец за рулем машины-полуторки. Отец — пилотка на затылке — на пригорке в лесу. Отец с фронтовым другом, старшиной Матвиенко. Я знал этого человека, он несколько раз приезжал к нам.

Я думал, что отец наденет пиджак с наградами, который так и висел на спинке стула после прихода со встречи ветеранов. Отец не стал его надевать, полосатую пижаму сменил на брюки и белую рубашку.

За праздничным столом было тесно, гости громко разговаривали и пытались что-то вразнобой петь. Когда отец вошел, Сергей Иванович жестом приказал какому-то толстому мужику потесниться на диване, чтобы освободить место. Зинаида Алексеевна принесла чистую тарелку и вилку. Отец положил на тарелку немного салата и половинку маринованного огурца. На столе было вполне достаточно чистых рюмок и фужеров, но Сергей Иванович принес два граненых стакана. Из серванта достал непочатую бутылку «Столичной», сорвав зубами жестяную «косыночку» с горлышка, налил оба стакана под поясок. Властным движением руки потребовал от гостей тишины, все мгновенно смолкли.

— Саша, за Победу! — сказал он, протягивая свой стакан к стакану отца, и мне показалось, что его глаза блеснули слезами.

— За Победу!

То, что он назвал отца по имени, прозвучало для меня непривычно, но в то же время — как-то естественно, и эти два совершенно разных человека вдруг показались мне чем-то похожими — и близкими друг другу.

— За Победу! — глуховато сказал отец, осторожно прикоснувшись краем своего стакана к стакану Сергея Ивановича, в его голосе я также почувствовал скрытое волнение.

Я не верил, что он выпьет водку до дна, думал, отхлебнет для приличия и поставит стакан на стол, не мог мой непьющий отец поступить иначе, но он, не спеша, как-то обстоятельно, осушил стакан, потом тоже неторопливо взял с тарелки огурец и захрустел им.

Сергей Иванович выпил, не закусив.

Потом отец стал есть салат. Гости по-прежнему молчали, может быть, ожидая, что теперь фронтовики приступят к воспоминаниям. Ожидал этого и я, ведь Сергей Иванович форсировал Днепр, а отец защищал Киев и Москву. Но ничего подобного не произошло, оба сидели молча. Потом отец, коротко попрощавшись, ушел. Я немного задержался разговором с Володей и застал отца вновь дремлющим на диване в его обычной позе, с ладонью под щекой. Я хотел потихоньку выйти из комнаты, но отец, окликнув меня, сказал:

— Тебе попадется когда-нибудь представление сорок четвертого года к награждению меня орденом Красной Звезды, там вписано между строк, от руки: «Лично уничтожил двух немцев», это командир батальона вписал для верности, чтобы орден наверняка дали. Так имей в виду: я их не убивал.

Просьба показалась мне неожиданной и странной.

— Разве кто-то покажет мне этот документ? Он же секретный.

— Так имей в виду: я их не убивал, — повторил отец, словно не услышав мои слова, и закрыл глаза, давая понять, что разговор на эту тему окончен.

Через сорок лет, когда отца давно не было в живых, я разыскал это представление в интернете. Там действительно были вписаны от руки между печатных строк слова о двух уничтоженных немцах, но почему отец был так уверен, что я увижу этот документ, и почему ему так хотелось, чтобы я знал правду, осталось для меня загадкой.

Пройдя страшную войну, и Сергей Иванович, и мой отец умерли не своей смертью: отца сбила машина в семьдесят два года, а Сергей Иванович задохнулся от дыма в горящем складе, где он, пенсионер, подрабатывал ночным сторожем, — в шестьдесят.

Юрий Александрович Поклад родился в 1954 году в Свердловской области в семье военнослужащего. Окончил Куйбышевский политехнический институт. Работал в геологоразведочных экспедициях и на промыслах в СССР и за рубежом, журналистом. Публиковался в журналах «Юность», «Москва», «Аврора», региональных и зарубежных изданиях. Автор книги очерков и трех книг повестей и рассказов: «Осколки Северного Братства», «На край света и даже дальше», «Увидеть радугу». Живет в городе Мытищи Московской области.

The post За Победу! first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

ПРОЛОГ

Судьба Сергея Землякова изменилась резко, почти мгновенно, когда появилась возможность сменить работу и стать фермером. Надоумил его к этому свояк Валера, работавший в управлении сельского хозяйства района. Было это четыре года назад. Встре­тившись с ним у тещи на Рождество и поговорив, много о чем передумал тогда Сергей, когда Валерий Исаевич предложил попробовать себя в фермерстве.

— На твоем месте я бы не сомневался, — уверенно сказал он, человек средних лет, слегка полноватый, но всегда выглядевший молодцевато. — Крестьянскую жизнь ты знаешь, с детства с отцом на тракторе. А теперь есть возможность взять землю в аренду, и не какую-нибудь пустошь с кустарником да лесом, который корчевать и корчевать, а вполне готовую черноземную пашню. Земля эта — сто сорок гектаров — под зиму ушла после зяблевой вспашки, весной на ней можно будет разместить яровую пшеницу, а в конце лета собирать урожай и считать прибыль.

— Дело известное…

— Где работаешь, по-прежнему в охране?

— В ней. В Москву на вахты мотаюсь. Надоело, конечно.

— Тогда тем более. Землю в аренду возьмешь, отсеешься весной и будешь сам себе хозяином.

— А что же настоящий хозяин от нее отказался?

— У него сын богатенький. Под Москвой загородный дом построил и его к себе утянул. Так что все логично.

— А с оплатой как быть?

— На первых порах включу тебя в список по программе поддержки фермерства, получишь грант, небольшой, но на аренду на год хватит, ну и на мелочи. А на серьезные работы нужно будет семейную кубышку распечатать, тут уж ничего не поделаешь. Или, на худой конец, кредит оформить в банке под небольшой процент.

— Придется, потому что нет особой кубышки. А какие деньжонки имеются — к жене не подходи.

— Объясни, поймет. Я слово замолвлю. В трудную минуту родственника не брошу. Екатерина в бухгалтерии работает?

— Так и есть.

— Вот и прекрасно. Тебе поможет. И гони сомнения.

Валерий Исаевич был почти ровесник Сергея, занимал солидную должность и вел себя вполне авторитетно, ему можно было верить, хотя Сергею казалось, что свояку просто нравится чувствовать себя человеком, от которого что-то зависит, и он любит быть покровителем за чужой счет. Это по его виду всегда заметно, хотя на словах он никак не выпячивался.

Об этом разговоре и предложении Сергей рассказал вечером жене и спросил, понимая, что многое зависит от нее:

— Ну, и что делать будем?

— Не знаю. Если бы не Валера, то и разговора никакого, а так, глядишь, чем-то поможет, подскажет, к кому голову прислонить. Ведь это тоже важно, когда кто-то за спиной стоит. Марина о нем много хорошего говорила.

— Ну, настоящая жена никогда о муже плохого не скажет. И это правильно, — серьезно высказался Сергей. — Если примем предложение, то я буду производственными делами заниматься, а ты бухгалтерию вести. Ведь сможешь же?

— Смогу, чего же не смочь, главное, чтобы ты не подвел.

— Чего это я подведу. Зря, что ли, когда-то колледж окончил. И специальность подходящая: ремонт и эксплуатация сельхозмашин.

Так Сергей Земляков стал фермером, взяв в аренду сто сорок гектаров черноземной пашни. Плохо ли, хорошо ли, но начал развивать своей бизнес, и ему отстегнули некую сумму от общего районного пирога, поступавшего из центра на поддержку и развитие фермерских хозяйств. Правда, сумма такая, что ничего толкового с ней не придумаешь, но попробовать можно было, тем более что у них в семье имелся трактор «Беларусь», доставшийся отцу с совхозных времен. Отец был механизатором, работал на тракторах да комбайнах, жил и живет в Выселках в старом их доме, давно на тракторе не ездит, более пчелами занимается. Сергей же по весне, когда было время, пахал огород под картошку отцу, соседям, тем, кто еще остался в селе, а в основном надоедали с просьбами приезжие пенсионеры. «Беларусь» только на это и годился, а чтобы широко замахнуться, иная техника нужна.

Когда возник вопрос о том, что выращивать на арендованной земле, то первой мыслью была мысль о пшенице, да и Валерий именно на этом варианте настаивал. Мол, земля в их местности богатая, урожаи пшеницы отменными бывают — ею и заниматься надо. Земляков так и запланировал. Было это четыре года назад. Он взял кредит, договорился с другим фермером о взаимопомощи. Фермер тот почти все поля в округе засеивал зерновыми, и, понятно, конкурент ему был не нужен, но рано или поздно кто-то соблазнится готовой землей, потом разработает поле-другое, мощным трактором да иной техникой обзаведется — и вот готовый конкурент. Поэтому и согласился, помня, что у Землякова свояк на крепкой должности в районе, и все дорожки, как ни крути, приводят к нему.

В первые три года фермерства Сергей еле-еле концы с концами сводил из-за упавшей закупочной цены на пшеницу, а на четвертый, нынешний, решил всех перещеголять, но не перещеголял, а лишь окончательно прогорел, когда половину поля отвел под картошку. Ему предлагали подписать контракт с местным цехом по производству чипсов, но он поосторожничал, когда прочитал повнимательнее текст, увидев в нем строчку о штрафных санкциях в случае нарушения контрактации, резонно подумав: «Урожай будет, найду, куда пристроить. Хуже будет, если пристраивать будет нечего. Но зато штрафа избегу за неустойку!»

Купил весной Сергей семян на занятые деньги, Валерий Исаевича помог с посадкой, пригнав из соседнего ООО посадочный комбайн, не бесплатно, конечно, и в конце августа соседи же помогли с уборкой, только у себя сперва убрали. Но оказалось, что после засухи убирать особенно нечего: на северном склоне кое-что собрали, а на южном все в пыль превратилось — лишь сухая черная ботва торчала в оплывших за лето грядках. Немного выручила пшеница, в итоге сработали с небольшим плюсом, который ушел на пахоту и посев озимых, а банковские долги по-прежнему висели над душой.

Загоревал Земляков, обозвал себя бестолочью. Вот сын Григорий у него — тот умница. Чуть-чего, едет на математическую олимпиаду. В будущем году, как окончит школу, собирается в университет поступать. А что? И поступит, утрет нос кое-кому. Кое-кто — это его собственный отец, на которого Григорий постоянно наводит критику. Жена Екатерина, правда, более помалкивала, прилежно работала в бухгалтерии электрической компании «Энергосбыт» и ни на что особенно не влияла, зато Сергей все уши как-то прожужжал сыну, когда ее не было дома:

— Ну и чего ты добьешься в своем университете без денег?! На что учиться будешь? Лапу ведь сосать придется.

— На бюджет поступлю.

— Думаешь, это легко. Чего-то не особенно в нашем Степном об университетах парни думают. В колледж попасть за счастье считают.

— Пусть что угодно считают, а я с золотой медалью куда хочешь поступлю.

— Медаль-то еще получить надо, а так бы вместе работали.

— Много ты заработал за четыре года? Только в долги влез. И когда теперь отдашь, если других доходов не имеешь?

— Опять зимой в Москву буду вахтами ездить.

— Охранником?

— Теперь шофером пойду, зря, что ли, права пылятся?! В коммунальных компаниях, говорят, хорошо платят и не мухлюют, — Сергей говорил бодро, но по виду сына понимал, что тот не особенно верит ему.

«Думай что хочешь, — решил Земляков-старший. — Молодой еще, чтобы учить и выговаривать отцу. А я сделаю по-своему!»

Хотя Земляков хорохорился, но после разговора с сыном приуныл, раздумал устраиваться шофером, потому что подобный опыт у него уже имелся, когда отработал в Москве месяц на КамАЗе, но вернулся домой без денег: обещали заплатить через две недели, но он не получил заработанное и через месяц, и через полгода, и не знал, у кого правды искать, кому звонить. Потом пришлось устраиваться в охрану, но сперва на курсы ходил. И везде, куда ни сунется, постоянно какие-то заморочки словно специально ждут именно его. Под гнетом сегодняшнего положения вспомнил (деваться некуда) об СВО; в мобилизацию 22-го года он не попал, или его придержали как фермера, а теперь — вольному воля. Так и сказал жене и сыну, обо многом передумав:

— Вы, родные мои, работайте и учитесь, а я пойду воевать. Может, повезет: и сам живым вернусь, и долги отдам.

В семье подумали, что хозяин пошутил, а он все решил вполне серьезно. Когда же Катя поняла, что он по-настоящему загорелся, то сразу в лице переменилась. До этого выглядела бодро, моложаво, носик-курносик задорно вздернут, а как синие глазки подведет да румяны на щеки положит, то хоть замуж повторно выдавай — девчонка девчонкой. И сама собой ладная: невысокая, под стать Сергею, фигурка точеная и очень внешне похожа на мужа, словно они брат и сестра. Но после того разговора Катя сразу на глазах словно постарела, позвонила свекру, нажаловалась:

— Федор Сергеевич, ну скажите своему сыну, чтобы он не делал глупостей — на войну собрался.

— Передай ему трубку!

— Слушаю, пап!

— Ты что, сын, надумал. Тебе что мало примера со старшим братом — он погиб ни за грош, и ты на этот путь становишься. Но с тем все было понятно, в ВСУ его замели, подданный Украины. Когда-то он сам свой путь выбрал, оставшись в чужой стране, а ты чего же? С жиру бесишься? Старший сын своей гибелью мать в могилу вогнал, теперь ты за отца принялся.

— Пап, ну ты же знаешь мою ситуацию: кредиты за меня никто не будет отдавать. А так схожу, годик отслужу — и на свободе! Так что дело решенное. Уж, извини, но не напоминай мне о брате-гаденыше.

Общением по телефону этот разговор не закончился. Хотя был вечер, но Земляков сходил в гараж, выгнал «Ниву» и отправился к отцу в село. Через полчаса был на месте.

— Извини, пап, но я без приглашения. Уж больно разговор наш зацепил. Вот ты отговариваешь меня и правильно делаешь, был бы я на твоем месте, так же поступил, но пойми — у меня не тот случай. Контракт с армией хочу заключить не только из-за долгов — с ними за год-другой и так рассчитаюсь, но я не могу смотреть спокойно на то, что в стране и мире происходит. Скоро уж три года будет, как воюем, а нацисты и не думают сдаваться, даже на Курскую область, а в ее лице на всю Россию замахнулись! Это как? Или они на Европу да Америку по-прежнему надеются? Те уж шарахаются от них, а им все мало и мало помощи. Вот и сынок твой старший когда-то пошел по их пути. Какое он тебе письмо прислал в конце тринадцатого года, помнишь? Когда ты ему меда не дал?

— Ой, сын, давно это было, вспоминать не хочется.

— А я хорошо помню, как ты тогда удивился, когда тебе пришло письмо от незнакомого Олега Хавренко из Украины! И что оказалось? А то, что сын твой взял фамилию жены и своему сыну изменил ее. Знать, тогда не захотел видеть отца за то, что тот пожалел две фляги меда: одну для себя, а вторую для своего начальника. Да незадача случилось с медом, уехал тогда не солоно хлебавши твой сынок и грозился потом никогда более не приезжать, письмо шкурное сочинил. Видимо, уже тогда знал, к чему дело идет… Ты помнишь, что он написал тогда?

— Помню. И письмо за киотом с фотографиями храню.

— Зачем хранишь-то… Можно я посмотрю…

— Посмотри.

Заглянул Сергей за киот и достал письмо:

— Вот оно, конверт уже пожелтел.

Он вынул письмо из конверта, нашел нужные строки в нем, сказал:

— Вот слушай: «Наступит время, когда мы пройдем победным маршем по Красной площади, докажем вам, москалям, кто вы есть на самом деле. Мы овладеем вашим ядерным оружием, вашими же руками нацелим ракеты друг на друга…» Пап, представляешь, какой бред нес этот человека! Променял родителей и страну за флягу меда, а ты хранишь его письмо! Я-то думал, что ты давно выбросил, сам сейчас порву эту писанину.

— Не вздумай. Не тобой оно положено. И давай более не будем заводить разговор на эту тему. А сын, каким он ни будь, все одно моим сыном и остается… — И отец заплакал. — Несчастный он, поддался на провокацию и фактически стал изменником.

— Ладно, пап, это теперь в прошлом и ничего не исправишь. Забыли! — Не стал Сергей накручивать отца, подошел к нему, обнял:

— Поеду домой… Перед отъездом еще заскочу.

Федор Сергеевич встал со стула:

— Приезжай! Буду ждать. И не обижайся на меня. Для меня вы оба дороги…

Нехорошо он поговорил с отцом, а по-другому никак не выходило. А то, что старшим братом Олегом отца укорил, так это же очевидно, все на виду. Давно у брата начались проблемы, и более всего, наверное, с головой. Еще с конца девяностых, когда познакомился в Крыму с Оксаной. Олег тогда работал после армии в Рязани, жил в общежитии, а новая знакомая заманила в Луцк. Уж чем Олег ей понравился, бог весть, но именно так и закончилось это знакомство, как предполагалось, — свадьбой. Даже родители ездили на Украину, и Сергей ездил, тогдашний пятиклассник. В ту пору не было заметного разделения, жили ведь в одной стране. Все проявилось позже: майданы, скачки молодежи на площадях, восставший Донбасс. Ездить друг к другу перестали, неопределенная тягомотина длилась несколько лет, а потом наступил 2022 год. Старшего сына Федора Сергеевича Олега призвали в ВСУ, через месяц он погиб под Мариуполем, воюя за известный батальон, а еще через две недели, не выдержав переживаний, скончалась его мать на Рязанщине. Одно к одному.

И вот теперь, получалось, пришла пора идти на фронт младшему брату Сергею и воевать за свою родину, за Россию. Во как жизнь повернула! И неважно было, какая именно необходимость толкнула на это. Главное, что он так решил. С женой проще был разговор.

Когда легли спать накануне его отъезда, она спросила:

— Ты пошутил сегодня или как? Что опять придумал?

Как же тяжело было отвечать, почти невозможно, поэтому сперва толком и не ответил, почти отговорился:

— Если некуда деваться из-за долгов, придется на СВО идти. Сама же знаешь, что мы в долгах завязли!

— Это ты завяз, зачем-то Валеру-свояка послушался, золотые горы тот когда-то наобещал, а ты и рот раскрыл, размечтался. Жил бы и жил спокойно, а так… И что мне теперь с сыном делать?!

— Меня дожидаться! Сын умнее нас с тобой — сам во всем разберется без нашей подсказки.

— Радостно дожидаться, когда знаешь, что все хорошо обойдется, когда муж живым и невредимым вернется, а так…

— Что «а так»?! Я еще из дома не вышел, а ты уж хоронишь меня. Как это понимать, Екатерина?

— Не хороню я, не хороню, а все равно душа разрывается. Ты хотя бы представляешь, на что замахнулся-то? Я — баба, и то это понимаю… — Катя говорила и говорила. С надрывом в каждом слове, с придыханием, а он терпеливо слушал и не знал, что ответить. Когда же она, замолкнув, отвернулась, зашлась рыданиями, он захотел успокоить, но не решился к ней прикоснуться.

Она сама повернулась к нему, залила слезами. Сергей, как мог, утешал, рисовал на словах прекрасные картины прекрасной будущей жизни, говорил сперва неуверенно, но с каждым словом все более настойчиво и твердо — так, что она вздохнула, соглашаясь с ним, обвила рукой и прижалась.

1

За месяц службы на СВО Сергей Земляков, боец штурмовой роты N-ского мотострелкового полка, обвыкся, кое с кем скорешился. И почему-то более всего с Михаилом Медведевым, действительно похожим на медведя, и пара эта выглядела слегка комично, особенно, когда они находились рядом. Сергей — мелкий, курносый и глазастый к тому ж, и почему-то все сразу угадывали, что он рязанец, ошибочно считая, что рязанцы сплошь мелкие и глазастые. Медведев же, наоборот: крупный, нос прямой, маленькие глазки утопают в бровях, а русые волосы волнами кипят — когда первый раз Сергей увидел его, то подумал, что он родственник былинных богатырей; именно такими они запомнились с детства по картинкам. И надо было такому случиться, что Медведев оказался тоже рязанцем, только из северного лесного района, а Земляков — степняк, вырос среди полей да лугов, за грибами ходил в лесопосадки, отчего выделялся стойким загаром, на котором редкие веснушки выглядели золотыми.

Познакомились они на полигоне, куда контрактников завезли из областного сборного пункта для прохождения курса «молодого бойца» после военно-врачебной комиссии и подписания контрактов. Оба служили в армии рядовыми. Медведев — гранатометчик, а Земляков, как у него было записано в военном билете — разведчик частей и подразделений «спецназ». Все, что относилось к службе, сразу вспомнили, как только взяли в руки автоматы. Бегать и ползать, как оказалось, тоже не разучились. Правда, тяжело показалось с непривычки, особенно Медведеву. Земляков ему, конечно, не чета. Но вот как в природе устроено, хотя и говорят, что подобное к подобному стремится. Здесь не тот случай. Даже наоборот. Земляков, например, не мог терпеть рядом подобных себе. Вроде он не шкет, но всегда смотрит на таких, как сам, словно на отражение в зеркале, и отражение это отталкивало. Его влекло к иным: высоким, крепким — таким, на которых можно было смотреть, подняв голову. С таким пройтись, даже постоять рядом приятно.

Что-то похожее происходило и с Михаилом, будь по-иному, он не относился бы к нему снисходительно, называя нового приятеля Земляком и совсем не обижаясь, когда тот называл его в ответ Медведем. Ну какой он «Медведь» — так, крепкий, конечно, выше среднего роста. И удивительно запасливый. Поэтому — скорее, бурундук. На комиссию явился, нисколько не сомневаясь, что пройдет ее, в новых кирзовых сапогах. Уж где, в каком магазине или на маркетплейсе он загодя разжился ими, а может, и в запасе имел, но факт оставался фактом, и Медведев сожалел, что имел лишь одну пару.

— Как по мне, так ваши берцы — тьфу, а не обувь: промокнешь в первой луже или даже от мокрого снега! — небрежно говорил он тому, кто интересовался происхождением сапог.

— А ты — голова! — похвалил Земляков, вставив привычное для себя слово «голова», которое применял, где нужно и не нужно.

Позывные «Медведь» и «Земляк» сразу прижились, и все на полигоне, кто оказывался рядом, так и называли их. Они и позже за ними закрепились, когда в конце января их погрузили в колонну автобусов и повезли на передовую, где они влились в заранее обозначенное подразделение. В один взвод зачислили. Когда доставили на место — оказалось, что под Суджу Курской области, где их полк сражался с начала захвата нацистами плацдарма на территории России и сражения эти шли с переменным успехом. Только российские бойцы вышибут их из какого-нибудь села, как те сразу принимали подкрепление и вновь шли в атаку. Получали по зубам, откатывались и вновь через малое время выдвигались «жабьими» прыжками.

Еще до подписания контракта Земляков знал из телевизора, что творится на Донбассе и не только. Сколько там разрушений, погибших и раненых с обеих сторон, посмотришь на иные города и поселки — в хлам все разбито, жителей почти не осталось, а какие не смогли вовремя уехать ютились в подвалах, погребах — кто где. И были это в основном пенсионеры, у которых ни сил, ни желания не осталось куда-то ехать — положились на Господа. Многие из них погибли от рук нацистов, пропали без вести, угнаны за границу. Оторопь брала даже от телевизионных картинок. Когда же увидел все своими глазами, даже слов не нашлось, чтобы обсудить с Медведевым положение, в какое они попали. Мрачная картина.

Правда, это состояние угнетало их лишь в первые часы пребывания на передовой, где они быстро словно пропитывались духом войны и усвоили ее порядки. Сержант, под командование которого они попали, первым делом щеголевато и браво представился:

— Сержант Силантьев — ваш непосредственный командир! — И спросил: — Ранее приходилось бывать на СВО?

— Мы — первоходки! — нашелся Земляков.

— В армии-то хотя бы служили?

— А как же… Все в военном билете указано. Я разведчик спецназа, Медведь АГС таскал.

— Это кто?

— Да вот же рядом стоит, Медведев!

— Вот и называйте его «рядовой Медведев»!

— Я же на военный лад перешел. «Медведь» — это его позывной. Ничего обидного, все по-военному.

— А вы-то тогда кто?

— Да у вас записано. «Земляк» я… А по военному билету Земляков.

— Принято! Уж кого-кого, а вас теперь запомню.

— У вас-то какой позывной?

— «Ярик»… Ярославом меня зовут.

— Заметано… Когда начнем?

— Не спешите, ребята. Успеете, навоюетесь. Как бы сегодня после обеда они не ломанулись.

— Это дело! — вставил свои три копейки Михаил. — Давно этого момента ждем.

Сержант ушел, а они продолжили шуровать лопатами, поправляя осыпавшийся в оттепели и от обстрелов окоп.

— Ты это, Мишка-медведь, не копай глубоко, а то меня при случае землей засыпет — не успею выскочить.

— А что мне прикажешь делать?

— Ямку себе выкопай и торчи в ней.

— В ней же вода копится.

— А кирзачи у тебя для чего?!

Земляков не успел договорить, услышав свист мины, крикнул:

— Пулей в блиндаж…

Медведев никак не отозвался, но команду Землякова выполнил — следом за ним нырнул в укрытие. Сел на низкий топчан, нахохлился, ни на кого не смотрит.

— Ты чего сегодня такой? — спросил Сергей.

— Я всегда такой… Веселиться и трепать языком не из-за чего.

— Ты о чем-то все думаешь и думаешь…

— Есть о ком, — не открылся Медведев и уткнулся в ладони, будто заплакал.

— Ты чего это? — тряхнул его за плечо Земляков. — Если на душе тяжело, так откройся, сразу полегчает.

Но тот ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул, и Земляков отстал, повернулся к другому бойцу из старожилов, по возрасту моложе их, природным румянцем выделявшийся среди остальных, спросил у него:

— И долго так будем сидеть?

— Сиди, парень, успеешь еще навоеваться.

Его слова перекрыл шипящий прилет снаряда, упавший в стороне, и боец ухмыльнулся:

— Вот я и сглазил.

— И долго они будут так работать? — спросил Земляков.

— Это смотря сколько снарядов у них. Бывает, один-два шмальнут, а бывает, и десяток не пожалеют. Как арта утихнет, так они в атаку пойдут. Упрямые до невозможности. Всякий раз по зубам получают, но вновь и вновь прутся в наступ.

— Как тебя зовут-то? — неожиданно спросил Земляков. — Я — Сергей! Давно здесь воюешь?

— Владимир Громов! — подал тот руку. — Под Суджей почти с октября, а вообще-то наш полк перебросили из Харьковской области в августе, когда случился прорыв нацистов на нашу территорию под Суджу. Полк новый, год назад сформированный в Карелии, чтобы в случае чего защищаться от финнов и вообще от НАТО, но пока мы здесь нужнее. А вы вновь прибывшие?

— А что похожи?

— А то… Ремни-то на боку ведь.

— Это да, это есть, — улыбнулся Земляков. — С этим не поспоришь. Вот такие мы, рязанцы — древние воины.

В этот момент прозвучала команда «К бою!», болтать сразу перестали, вскочили с топчана, поправили броники, рюкзаки, разгрузки с магазинами. Михаил ломанулся в окопы одним из первых, спросил у Владимира:

— Где они?

— Смотри вперед — увидишь! Метров пока пятьсот до них.

Пригляделся Михаил и действительно увидел серые согбенные фигурки, по двое, по трое зигзагами двигавшиеся навстречу. Сергей тоже их заметил, привстав на уступ, который оставил специально для себя, глянул на Медведева:

— Видишь?!

— Вижу, вижу — не слепой… — И открыл огонь.

— Ну, чего ты молотишь попусту. Поближе подпустим, тогда уж наверняка. А то в белый свет, как в копеечку. Думай, голова!

Медведев ничего не ответил, следил сквозь прицел за наступающими, иногда, словно для проверки глазомера, опустив автомат, шептал:

— Ближе, ближе… — И похож был в этот момент на одержимого человека, и так увлекся, что едва услышал окрик Землякова.

До наступавших осталось метров двести, когда в их сторону прозвучала первая короткая очередь, а за ней вторая, третья… Наступавшие залегли. Раздалось несколько выстрелов из гранатометов с их стороны. Наши ответили тем же. Когда стрелять перестали, наступавшие медленно, будто из-под палки, поднялись и продолжили наступление. Наши открыли встречный огонь. Было заметно, как некоторые нацисты падали, будто спотыкались, в коротком затишье было слышно, как они что-то кричали, и в ответ наши поднялись из окопов, когда прозвучала команда «В атаку!», и бросились им навстречу. Укры сразу развернулись, пустились наутек, вихляясь на ходу из стороны в сторону, некоторые успевали поднимать руки вверх.

Медведев наступал впереди всех, Земляков за ним еле поспевал, когда тот оглянулся и что-то крикнул, Сергей заметил, какое у него злое выражение лица. Наверное, у всех они были далеко не благодушными, но у Михаила оно показалось особенно яростным, даже зверским. Он менял магазин за магазином, и Сергей заметил, что все выстрелы у него были точными. Причем, стрелял не целясь, запомнилось, как одного скосил. Тот был то ли ранен, то ли ногу вывихнул, но отстал от своих, повернулся в полкорпуса и, продолжая скакать, пытался отстреливаться, но Медведев, догоняя его, короткой очередью скосил метров с тридцати. А когда тот ткнулся лицом в заснеженную луговину, подбежал, остановился около него и перекрестился.

Земляков на секунду задержался и, глянув на Медведева, на его опущенную голову, крикнул:

— Некогда сопли жевать, вперед!

Михаил никак не отреагировал, но через время будто пришел в себя от вспыхнувших чувств, продолжил наступление вместе со всеми до той поры, пока перед ними не начали шлепаться мины, срубая спасавшихся бегством.

Когда отходили на свои позиции, сержант Силантьев заметил, что один боец из вновь прибывших хромает и побледнел то ли от боли, то ли от испуга.

— Что с тобой? — спросил Ярик.

— Ранен, наверное…

— Не наверное, а точно ранен — вон кровь из берца сочится. След кровавый на снегу. Когда тебя угораздило?

— Не знаю, вместе со всеми в наступление бежал.

— Так и голову потеряешь, не заметишь, — укорил сержант и крикнул в рацию: — Санинструктора на передок! У нас трехсотый! — сержант достал шприц, пояснил: — Обезболивающий укол сделаю.

Раненого бойца подхватили, несли до окопов и осторожно опустили в блиндаже. Срезали шнурок, начали снимать берц, а из него кровь хлынула.

— Срочно жгут! — крикнул сержант и пытался рукой пережать нижнюю часть голени. Когда кто-то подал жгут, он сам перехлестнул его, и кровь почти остановилась, а если и стекала, то лишь каплями сочилась на земляной пол. — Думал, что на мину наступил! — удивился сержант. — Но нет — носок целый. Значит, какую-то мелкую артерию осколок зацепил или пуля пробила ногу, — предположил он. — Когда срезал носок, то чуть ли не радостно оповестил: — Верно я сказал: пуля прошла ногу у ахиллова сухожилия, но само сухожилие, кажется, не затронула.

Обложив рану тампонами, он забинтовал ступню, поудобнее устроил раненого, снял с него рюкзак, броник, отстегнул магазин у автомата, щелкнул затвором, выгоняя патрон, и положил оружие отдельно, спросил:

— Документы при себе?

— В куртке, во внутреннем кармане.

— Тогда лежи, ждем транспорт.

Вскоре прибыла санитарная «буханка», остановилась за домом с разбитой крышей, и санитар, пригнувшись, хотя близко выстрелов не было слышно, побежал в блиндаж. Осмотрел раненого, проверил ступню, попросив слегка пошевелить ею, и знающе и даже слегка весело сказал:

— Сухожилие и кости не задеты. Нога сохранится. Помогите донести до машины.

Раненого бойца унесли, и кто-то из «стариков» сказал:

— Быстро же он навоевался.

Пополнение молчало, потому что не только не знало, что сказать, но и более — от вида и приторного острого запаха крови. Землякова тоже эта сцена не оставила равнодушным, но он более удивился ловкости и умению сержанта, тому, как он играючи управился с раненым, даже пытался определить тяжесть ранения.

— Товарищ сержант, а вы ловко разобрались с раненым! — похвалил Земляков.

— Не подлизывайся и не попадайся мне под горячую руку. А лучше от пуль берегись да почаще наверх посматривай, когда выходишь из блиндажа, — «птичек» тут много летает. А то, гляжу, сегодня бла-бла устроили с Медведевым, когда окопы поправляли: оба спиной кверху и хоть бы что обоим, а на спине, как известно, глаза не растут. Так не годится. Если копаете вдвоем, то один копает, а второй за небом наблюдает. А то докопаетесь до двухсотых. Уяснили?

— Так точно! — по-армейски отрапортовал Земляков.

— От вас не слышу голоса? — посмотрел сержант на Медведева.

— Так точно! — повторил тот, не особенно дружелюбно посмотрев на молодого сержанта.

Немного позже, когда сержант вышел из блиндажа, Медведев спросил у Сергея:

— Он теперь так и будет нам нотации читать.

— Будет! Если заслужим, то будет. Он же о нас печется. Понимаешь это?

— Понять не трудно.

— И вообще ты сегодня сам не свой. Что с тобой?

— А ты что, не знаешь? Я человека сегодня убил! И не одного…

— Не человека, а врага. Запомни!

— Все равно не по себе.

— Это всегда так с непривычки бывает. Обвыкнешься и думать ни о чем не будешь. Я, кажется, тоже одного скосил.

Медведев отмахнулся, словно надоел ему Земляков, и промолчал, о чем-то задумался, а о чем — даже спросить страшно.

2

Что и говорить, а первый бой перевернул душу Медведеву. Совсем не так получилось, как должно было быть по его задумке, которую он хранил в себе с минувшей осени. Тогда душа его надломилась, хрупнула и, похоже, не срослась, да и как ей срастись, когда в тот запомнившийся сентябрьский день жизнь его, казалось, закончилась. Он, здоровенный мужик, обеспокоившись долгим молчанием сына и обратившись в военкомат, узнал, что тот пропал без вести.

— Эх, вы! И скрывали! — укорил он служивого майора — румяного, коротко постриженного, с франтоватыми усиками, когда, специально отпросившись с работы, приехал в райцентр.

— Что поделать, Михаил Константинович, — вздохнул тот. — Сведения такие есть, но, сами знаете, что зачастую бывает так, что потом находится человек, а мы переполошим его родителей, родственников. Поверьте, зачастую бывают невообразимые случаи. Причины исчезновения самые разные, вплоть до того, что влюбится боец в какую-нибудь бабенку, когда ему влюбляться не положено, задурманит она его, а он и голову теряет. Хорошо, если кто поумней, вовремя спохватится и вернется в часть с повинной, а есть и такие, что дерзкими становятся, покидают часть с оружием… О случае с вашим сыном мы собирались вам позвонить, но прежде что-то узнать о нем, а то ведь всякое случается.

— Извините, товарищ майор, но что вы такое говорите-то?! Мой сын — патриот, каких поискать. Он в почетном карауле стоял каждый год на 9 Мая у Вечного огня. Юнармейцем был. Это вам о чем-нибудь говорит? В мае демобилизовался со срочной, через месяц заключил контракт, пошел добровольно воевать. Какие тут шуры-муры…

— Уважаемый Михаил Константинович, я вполне понимаю вашу обеспокоенность, но и вы поймите меня как военкома. Мы все делаем для того, чтобы быть на связи с родственниками воюющих ребят. Всякие случаи приходится разбирать. Как что-то выяснится, мы обязательно сообщим вам. Или вот, — он подал визитку с номером телефона, — звоните время от времени. Глядишь, что-нибудь прояснится.

— Будем надеяться! — буркнул Медведев и, тяжело поднявшись со скрипнувшего стула, резко вышел из кабинета военкома.

Его всего трясло. И от гнетущего известия, и от неизвестности одновременно. Когда вернулся в свой поселок и шел по улицам, то не стыдился слез, даже не думал об этом. Только вошел в дом, жена все поняла, застыла, боясь услышать что-то страшное. А он не спешил докладывать, потому что и сам не знал ничего конкретного.

— Так и будешь молчать?! — подступила Валентина. В другом случае она обняла бы, заглянула в глаза, а тут настырно встала рядом, и Михаил почувствовал, как от нее волнами идет тревога.

— Говорить-то особо нечего. Признали нашего Димку пропавшим без вести. На днях стало известно.

— Ну и где он пропал? — не отставала жена — белокурая, обычно улыбчивая, а тут сразу потемневшая лицом, даже, казалось, цветом прически.

— Откуда же мне знать. И никто не знает… Он ведь в августе звонил, сообщил, что их часть перебросили в Курскую область, под город Суджу. Я на карте смотрел, это на самой границе с Украиной. Вот там он и воевал в N-ком полку, когда нацисты проникли на нашу землю.

— Ну и как теперь жить?

— Как прежде. Будем ждать. И будем надеяться, что найдется наш сын. Обязательно найдется Димка!

Михаил готов был звонить по телефону на визитке каждый день, но сдерживал себя, понимая, что в военкомате и без него хватает работы. Поэтому позвонил раз, другой и затаился, догадываясь, что своими звонками только нервирует работников военкомата.

Они позвонили сами, уже в ноябре. Женщина усталым голосом объяснила:

— Судя по документам и жетону, тело вашего сына предположительно найдено при освобождении одного из сел под Суджей, но у следствия есть некие сомнения при установлении личности. Поэтому вам необходимо сдать тест на ДНК. Для этого вам нужно получить у нас направление в лабораторию. Когда сможете подъехать?

— Да хоть завтра!

— Вот и прекрасно. Подъезжайте. Мы начинаем работать с девяти утра.

Еле Михаил доработал до конца смены и, отпросившись на завтра, спешил домой с новостью для Валентины. Радости, понятно, не было, но хоть какая-то определенность появилась. В конце концов, если это действительно он, хотя бы похоронить можно будет по-человечески. Михаилу все теперь стало понятно, но как об этом сообщить Валентине, как объяснить ей. Вопрос? Ведь наверняка зальется слезами, зарыдает во весь голос, а он будет стоять рядом вздыхать, словно виноват во всем. Но рассказать пришлось.

— Завтра в район поеду. Из военкомата звонили, сказали, что тело найдено, документы при нем, но для достоверности необходимо сдать тест на ДНК. Чтобы без ошибки.

— Езжай, если нужно, — ответила она вроде спокойно и, как он и предполагал, почти сразу завсхлипывала.

Попытался успокоить ее, прижать к себе и показать тем самым сострадание, но она отмахнулась, ушла в спальню, накрылась подушкой. А он и сам не знал, что делать, куда деть себя.

Они в этот вечер даже не ужинали, лишь попили чаю. А когда легли спать, Валентина зашептала, будто их кто-то мог услышать:

— Обними меня…

— Тебе вроде нельзя сегодня.

— Можно. Самое то. Хочу ребенка.

Наутро жена изменилась, будто бы успокоилась, или просто он другими глазами глядел на нее. Они торопливо позавтракали и вышли из дома. Они никогда на улице не целовались, а тут он нагнулся и поцеловал Валентину:

— Ну, беги в свою библиотеку! Читатели заждались.

Весь день Михаил ломал голову, что вчера накатило на Валентину. Потом догадался: да, жена будет тужить, переживать о потерянном сыне, но с каждым новым днем начнет ждать того момента, когда почувствует в себе новую жизнь, и станет она ей лучшим утешением.

Через неделю Михаила известили из военкомата о результате экспертизы: она подтвердила стопроцентное родство с сыном. Сказали так же, что гроб с телом прибудет в район через два дня и необходимо определиться с местом захоронения. И надо будет приехать к ним, оформить надлежащие документы. Деваться некуда, и через пару дней Михаил отправился в военкомат. Невеселое это дело: заниматься скорбными делами, но он прошел этот путь до конца, до того часа, когда закрытый гроб опустили в землю и над кладбищем разнесся троекратный оружейный салют. И заиграл гимн России.

Вроде бы все прошло порядком, отдали последние почести геройски погибшему воину и, казалось бы, надо успокоиться, в душе оплакивать потерю, но Михаил в душе все более наливался на первый взгляд необъяснимой злобой и жаждой мести к тем, по чьей вине погиб его сын. И как усмирить в себе эту месть, как сделать так, чтобы душа встала на место, понимая, что нет такого горя, которое не проходило бы. Зарубка на сердце, конечно, останется навсегда, но и она постепенно затянется, перестанет уж очень сильно тревожить.

Неделю мучил себя Михаил всякими мыслями и наконец сказал Валентине:

— Ты, как хочешь, что угодно обо мне думай, а я ухожу на СВО!

— А как же я, наш ребенок?!

— Ты будешь ждать меня, а ребенок… Ты знаешь, что надо сделать в таком случае.

— И не подумаю.

— Молодец. Тогда я с легкой душой пойду. Вместо сына встану в строй.

— А мне что делать?

— Ждать меня.

— Я одного ждала, теперь и другого. Думаешь, это легко?

— Тяжелей-тяжкого, но ты сильная. Выдержишь. Дождешься.

— Родителям своим скажи.

— Сама потом скажешь. Отец поймет, но мать вся обревется, а у нее сердце больное, а «скорая» в их село не каждый раз проезжает. Так что не спеши говорить. Или скажи, что я уехал в командировку на Север, на лесозаготовки завербовался. В общем, придумай что-нибудь…

После этого разговора прошла еще неделя, и он встретился на сборном пункте с Серегой Земляковым. Ну, а далее дело известное.

3

И вот этот Серега опять над душой стоит, в бок толкает.

— Ну чего тебе? — отмахнулся Медведев.

— Ничего… Каши термос принесли. Ты же любишь кашу!

— Откуда знаешь-то?

— Знаю… По тебе видно. Но ничего еще неделька-другая и в форму войдешь.

— Давно уж вошел. Штаны болтаются.

— Это и хорошо, легче в атаку ходить.

Наелись они гречки с тушенкой, пристроились на топчане, Земляков спрашивает:

— В себя пришел?

— Чего ты все цепляешься-то, все-то тебе надо знать? Тяжко мне. Уж жалею, что ввязался в это дело. Поддался эмоциям, а теперь терзаюсь.

— Ты из-за подстреленного сегодня переживаешь? — Медведев, соглашаясь, промолчал, не стал до конца открываться. — А зря. Они не переживают, когда издеваются над стариками да женщинами. У тебя вот дома жена осталась… Вот и представь, что кто-то врывается в твой дом с оружием, и не просто врывается, а жену твою насилует, все крушит, дом поджигает! Ты и после этого будешь жалеть таких, терзаться? С таким отношением долго не навоюешь, будешь каждый раз, прежде чем стрельнуть, вздрагивать. И не затем все-таки пошел воевать, голова, чтобы теперь нюни распускать.

— Да не распускаю я, не распускаю, но должна же быть в человеке искра Божия.

— Да, должна, но не в этом случае. На поле боя ты воин и должен помнить, что за тобой семья стоит и вся страна.

— Ну ты загнул. Тебе только агитатором быть. Я о другом пытаюсь сказать. Знаешь, мне постоянно случается бывать в лесу, и по весне там часто попадаются выпавшие из гнезда птенцы. Увижу такого и не могу мимо пройти. Если есть возможность, обязательно верну в гнездо. Пусть живет и радует свою мамку, а на земле ему хана: обязательно какой-нибудь зверек сцапает. У меня у самого в жизни такой же нестерпимый случай произошел… Сын у меня из гнезда выпал, и никто ему не помог. Погиб у меня сын несколько месяцев назад, а сперва считали без вести пропавшим. В ноябре похоронили в закрытом гробу. Так что не так все просто.

— Не знал, прости… — вздохнул Земляков.

— Я вот и решил тогда, что пойду воевать вместо него. Порыв у меня был такой. Да, видно, поспешил, не созрел я для этого. Ведь для этого натуру надо иметь, чтобы воевать.

— Ну это ты зря на себя наговариваешь. Получается, что у твоего сына натура защищать Родину была, а тебя, дескать, такой натуры не оказалось. А у кого она есть? Думаешь, у меня ее полно, посмотри вокруг, у всех этих ребят ее полно?! На словах — да, все мы храбрецы, а как дело доходит до отправки, то колени трясутся. Думаешь, так легко все они собрались и пошли стрелять по живым мишеням. Я тоже сегодня страху на себя нагнал, когда увидел, как завалился враг после моего выстрела, и, представь, я на расстоянии понял, что попал в него, понимаешь, физически почувствовал, как вошла пуля. На расстоянии. У меня случай был — собачку я застрелил из ружья… Соседка попросила: мол, собачка старая. Отвел я ее за село, привязал к дереву, ну и стрельнул… Ну, на селе это дело привычное. Закопал потом ее, а помню, у меня руки дрожали. Соседка мне в награду банку молока принесла. Не стал ее обижать, взял, а пить молоко не смог и семье не позволил. Вылил молоко хрюшке, а легче на душе все равно не стало.

— Ты где научился так ловко агитировать? — после паузы спросил Михаил. — Наверное, университет окончил?

— Нет. Всего лишь колледж. Дело в том, что чувство любви к Родине должно быть у каждого. Если ее нет, то и нечего здесь делать. Я ведь тоже попал сюда не просто так. Я со своим фермерским хозяйством нацеплял долгов и решил: «Дай, думаю, съезжу, повоюю. Глядишь, что-нибудь да заработаю!» А здесь понял: «Не-ет, брат, не за деньгами ты поехал, деньги — это лишь мнимый повод. Совесть в тебе заговорила, душа повелела так поступить и погнала вперед!»

Они надолго замолчали, бойцы засуетились, прислушиваясь к разговору сержанта по рации, но раздавшиеся разрывы снарядов заглушили его голос. Один совсем рядом взорвался напоследок, да так, что с потолка блиндажа посыпалась земля, и раздался голос сержанта Силантьева:

— Проверить снаряжение! Пополнить БК! Приготовиться к бою!

Все зашевелились, оглядели ранее набитые магазины в разгрузке, укладку гранат и начали ждать окончания вражеской артподготовки, во время которой укробойцы со всех ног бежали навстречу смерти. Когда разрывы закончились, Земляков сказал Михаилу:

— Ну что, брат, пошли!

— Святое дело! — отозвался тот.

Сергей подумал, что он пошутил так. Но нет: вид суровый, глаза смотрят прищуркой.

Раздалась повторная команда: «К бою!», и опять они высыпали из блиндажа, рассеялись по окопам, и сержант напомнил:

— За воздухом следите. Дроны могут быть.

И вскоре «птички» действительно появились, причем с разных сторон, и почему-то начали гоняться друг за другом, словно игрались.

— Смотри, чего вытворяют! — крикнул Земляков Медведеву. — До нас им и дела нет.

Все поняли, что неспроста они устроили карусель. И действительно, вскоре «птички» разлетелись в стороны, но вдруг развернулись и полетели навстречу, пошли на таран, как самолеты, и не понять, где чей дрон, и за кого переживать. Звука столкновения лоб в лоб слышно не было, зато звук взрыва на месте столкновения прозвучал оглушительно, потому что произошел он на небольшой высоте, и фрагменты дронов упали метрах в пятидесяти от окопов. Так как воздушный бой происходил почти над их головами, то не трудно было понять, что дроны прилетели с разных сторон: вражеский атаковал, пытаясь сбросить мину в окопы, а наш мужественно встретил его, отгоняя, и как тот ни увертывался, все-таки пошел в лобовую атаку.

— Да, зрелище! — удивился Медведев. — Наш молодец!

— Это который? — Земляков нарочно попытался уточнить, желая понять настроение товарища.

— Тот, кто нападал, тот и наш! Нас же прикрывал.

Тут раздались прилеты мин, теперь из-за спины, и лупили они по серым фигуркам наступавших укров, сразу залегших в рытвинах и воронках. Повторилась утренняя история, прозвучала команда «В атаку!», и все бойцы ринулись вдогонку за противником. Некоторые враги на бегу отстреливались, и одна из пуль зацепила кого-то из наступавших, и тот кувырнулся на бок, зажал рукой локоть. Кто-то подбежал к нему, помог укрыться в воронке, стал накладывать жгут. Все это Земляков увидел боковым зрением, прошептал, вспомнив о себе: «Спаси и сохрани!», и старался не отстать от Медведева, теперь уж привычно бежавшего впереди. И стрелял он по-прежнему ловко, не целясь, но в какой-то момент, видимо, промахнулся, и тот, в кого он стрелял, заставил Михаила стрельнуть с колена, более надежно, и в этот раз пули достигли цели: враг будто оступился и, выронив автомат, ткнулся лицом в снег.

Дальше преследовать отступавших не было смысла, чтобы при этом не напороться на замаскированного пулеметчика, бойцы отделения развернулись и, наблюдая за небом, перебежками возвращались к окопам. Земляков со стороны наблюдал за товарищем и не находил на его лице каких-либо чувств, но взгляд его был более открытым, чем при утренней атаке. И Сергей ничего не стал говорить, ни о чем-то спрашивать. И хорошо, что Михаил оказался терпеливым, более отмалчивался, переваривая в себе то, что ему Земляков наговорил. И в какой-то момент Сергей осек себя: «А сам-то ты что же? Ведь не по велению души отправился воевать, а чтобы с долгами расплатиться! Разбаловало нас государство, твой прадед воевал в Великую Отечественную за махорку, и мыслей у него, наверное, не возникало, чтобы еще что-то просить у государства. Винтовку дали — вот и радуйся!» Земляков помнил рассказы бабушки о том, как они жили в тогдашнюю войну, когда в городских магазинах все было по карточкам, люди даже в деревнях с голоду пухли, а сейчас все ноют и жалуются на поднявшиеся цены. А как вы хотите, люди, когда страна воюет, хотя она, конечно, не вся воюет, а только какая-то ее часть. Остальные, опять же, не все, как ни включишь телевизор — сплошь поют и пляшут. И нет никому укорота.

Рассуждая, Земляков и себя имел в виду. Разве ранее он думал по-настоящему о том, что творится в мире. Так, прислушивался. Не более. Где-то гибли люди, гремели взрывы, горели здания — это, понятно, не радостные фейерверки. Худо-бедно, а жизнь продолжалась, хотя у всех и каждого проблем хватало. Но, опять же, все были сыты, спали в теплых постелях, кто хотел, работой себя обеспечивал. Чего еще надо. Богатства, денег? Так их чем больше, тем больше хочется. И нет алчным людям в этом предела. Дай каждому из них волю, такой все богатства мира захапал бы. Сергей это и ранее знал, секрета в этом нет, но здесь, на передовой, это ощутил и, главное, осознал по-настоящему. И воевать по большому счету он пошел не из-за денег, а ради спокойствия жены, ради сына Григория, ради того, чтобы тот окончил школу с золотой медалью и далее бы шел учиться.

Утонув в собственных мыслях, Земляков наблюдал за Медведевым, заметил, как он сразу, как только вернулись в блиндаж, начал набивать магазины патронами, протер тряпицей кирзачи, наелся тушенки с галетами, нет-нет да посматривал на товарища, и Земляков не удержался, спросил:

— Ждешь политинформацию? Не дождешься. Мне бы самому кто-нибудь ее прочитал!

Михаил улыбнулся:

— А ты заковыристый мужик.

— А как иначе. Будешь молчать, проглотят и не поперхнутся. Это дело известное. Как настроение?

— Рабочее.

— Не расслабляйся. Сержант говорил, что сегодня наше отделение в охранение заступает. Будем своих от диверсантов охранять.

— Это, как в армии, наряд по части, что ли?

— Вроде того.

— Ну, это дело привычное, — легко отозвался Медведев, и Земляков понял, что он очистился от недавней хмари, стал нормальным бойцом.

4

Когда более или менее угомонились, сержант Силантьев объявил:

— Кто желает поспать часок, не возбраняется, потому что впереди практически бессонная ночь. В караул заступаем. Под охрану берем наш опорник и два соседних, ну и линию боевого столкновения на участке нашего взвода под наблюдение. Оберегаем себя и товарищей от возможных диверсантов. Ясно?

— Так точно, — недружно раздалось в блиндаже.

Сержант ушел в другое подразделение, а Земляков спросил у Медведева:

— Спать будем?

— Спи, если хочешь. Я все равно не усну. Что это за сон — час всего.

— Как знаешь, а я сегодня набегался — вздремну.

Медведев подложил рюкзак под голову, лег на бок, поудобнее устроился и закрыл глаза. Минут через пять он уже легонько посвистывал носом, а Земляков удивился: «Ну и нервы у человека! То весь день тенью ходил, а то мгновенно уснул!» Сам же Земляков только попусту проворочался полчаса, даже не задремал, и прислушивался к тому, что происходило вокруг. А происходило одно: все спали, ему же оставалось завидовать друзьям-однополчанам. Ярика с ними не было, а когда он появился, то и сон у всех закончился после его звонкого голоса: «Отделение, подъем!»

Вскоре построились, и сержант провел инструктаж.

— Всем внимательно слушать, особенно пополнению, и совсем особенно тем, кто не служил в армии. Сегодня вы заступаете в караул, если можно так сказать, по части, но на своем участке ответственности. Во время несения караульной службы в зоне ответственности незамеченной не должна пробежать ни мышь, ни заяц, ни тем более диверсант просочиться. От этого зависят ваша жизнь и жизни ваших товарищей. Если вдруг будет попытка проникновения из-за линии боевого соприкосновения, то при задержании необходимо произнести: «Стой, кто идет?!» Если не подчинится — «Стой! Стрелять буду!» Если и в таком случае проигнорирует приказ, то нужно сделать предупредительный выстрел и после этого стрелять на поражение. Шутки шутить никто не собирается. Далее. Порядок несения службы, как и в мирное время: два часа на посту, два часа бодрствования для изучения Устава, два часа сон. Ясно? Смену караула буду проводить лично. Заступаем на сутки с 20:00. Связь со мной по рации. В темное время суток будете пользоваться тепловизорами. Исполняйте! — сержант козырнул, закрепляя свои слова силой приказа.

Так как на посты были назначены парные часовые, Медведев с Земляковым попросились в одну смену и попали сразу в караульную. В их секторе оказались два опорника и вереница окопов между ними. Дожидаясь момента заступления на пост, они поужинали сухпаями, напились чаю, а когда пришло время, то Силантьев повел их на развод, во время которого прозвучали: «Пост сдал» — «Пост принял», и с этого момента они — часовые, но не те, которые стоят, не моргнув глазом, а те, кто берет под наблюдение и охрану особо важные объекты, в их случае — опорники. С наступлением сумерек пресекается всякое движение на охраняемой территории, а если кто и выберется из блиндажа, то лишь по нужде. А так тишина, лишь порывы ветра в голых деревьях нарушают относительное спокойствие.

В последние дни после волны холода потеплело, и ночами стало не так морозно, но все равно стоять на ветру не очень-то комфортно, если укрыться негде особенно, да и укрываться не положено. Необходимо постоянно держать под обзором свой сектор, уходящий в заснеженную луговину далеко в темноту, где невооруженным взглядом вдали ничего не увидишь. Но с тепловизором это запросто. Михаил Медведев ранее слыхал о таких штуковинах, а теперь сразу оценил это изобретение, в маленьком мониторе которого открывалось пространство в зеленых тонах. И не было кого-то, на ком можно это проверить в действии. А тут и случай подоспел. Кто-то выскочил из блиндажа и отравился в дощатую будку, как тотчас замер от медведевского баритона: «Стой, стрелять буду!» Фигурка в окуляре замерла и тотчас разразилась отчаянной защитной бранью: «Я тебе, блин, стрельну. Сразу рога отвалятся!» Сдерживая себя, чтобы не рассмеяться, Медведев кашлянул: «Отбой! Проверка связи!» Фигурка из окуляра ничего не произнесла, лишь погрозила кулаком, и эта угроза заставила улыбнуться. Все-таки хорошая эта штуковина — тепловизор, ни одна мышь не пробежит.

Товарищи взяли под визуальную охрану каждый свою половину сектора и старались особенно не шастать туда-сюда, а затаиться в каком-нибудь укромном месте, понимая, что довериться слуху в этом случае надежнее, зная, что даже легкие шаги будут слышны на хрустящем снегу.

Прошло волнение, когда Михаил вспомнил молодость и службу в армии, где приходилось стоять в караулах в лютые морозы, нынешним не чета, особенно в эту зиму. Теперь все по-иному. И нет тогдашнего спокойствия, все тревожно, когда знаешь, что противник почти рядом, в километре по ту сторону неубранного поля. И в любой момент оттуда может прилететь смертельный гостинец, которого не ждешь, а он все равно прилетит. Может прилететь.

Время от времени посматривая в тепловизор, Михаил заметил в конце поля движение. Пригляделся внимательнее, и сразу сердце застучало чаще, как когда-то на засидках при выслеживании зверя. А фигурка тем временем все разрасталась и разрасталась, и вот в той стороне раздалась суматошная автоматная пальба из нескольких стволов, и фигурка почти пропала, слилась со снегом и, прильнув к луговине, поползла навстречу Медведеву. Он сразу попытался связаться с сержантом, но не успел ничего сказать в рацию, потому что он стоял уж рядом. Посмотрел в тепловизор и знающе сказал:

— Перебежчик…

— Только ползет куда-то наискось.

— Может, стрельнуть. Обозначить огневое прикрытие.

— Не годится… Подумает, что в него. Фонариком надо посветить.

Посветили, обозначая круг, и фигурка сразу изменила направление, поползла на них.

— Понятливый мужик! — порадовался Силантьев.

Минут через десять он оказался перед ними, пробежав последние метров пятьдесят.

— Ну, и кто ты? — спросил сержант, схватив его за руку. — С чем пожаловал?

— Я в плен… — сказал он таким тоном, словно боялся, что ему не поверят.

— Кто ты, в какой части служишь?

Он назвал номер бригады, а фамилия моя самая украинская: Огиенко.

— Ну, пойдем в блиндаж, Огиенко, поподробнее расскажешь свою историю. А ты, Медведев, продолжай службу. Молодец! — обратился сержант к Михаилу.

В блиндаже пленному — высокому, русоволосому мужику средних лет — связали скотчем руки, обыскали, проверили документы, и сержант доложил о перебежчике командиру. Тот коротко приказал:

— Ждите особиста!

— Как зовут-то, Огиенко? Откуда ты? Как попал на Курскую землю?

— Зовут Владимиром, из Полтавы я, тэцэкашники замели после Нового года. Отец украинец, разбился на машине три года назад, мать русская, родом из Крыма, ее мать — моя бабушка, из Рязани, в детстве бывал на ее родине в Мещере. Был у меня младший брат, погиб год назад на фронте.

— Почему от своих сбежал? Ведь могли подстрелить!

— Какие они свои… Из-за матери сбежал, не хотел, чтобы и второго сына у нее убили.

— Есть хочешь?

— Нет, спасибо, попить дайте…

Ему подали бутылку с водой, он жадно сделал несколько глотков, дергая кадыком, и сказал:

— Спасибо, парни! Простите нас!

— Кого-то простим, а кого-то подумаем! — с нехорошей прищуркой сказал сержант. — Ладно, приходи в себя, скоро за тобой машина придет.

Когда через полчаса пришел внедорожник и капитан с двумя охранниками повели Огиенко к машине, он сказал на прощание:

— Спасибо, сержант! Ты настоящий человек…

Когда капитан уехал, Силантьев вышел из блиндажа, окликнув Медведева, подошел к нему, спросил:

— Как ты его обнаружил?

— В тепловизор, полезная штука.

— А твой «крестник», оказывается, наполовину русский, бабка у него из-под Рязани. Твоя землячка. Вот как все сплетено. И говорит он на русском чисто, без гаканья. Он как, во весь рост шел?

— Именно так… Сперва шел, а когда начали стрелять — пополз.

— У них ведь тоже часовые есть. Ты-то обнаружил, так же и они его засекли. Незаметно трудно сбежать.

— Но все обошлось для него. Повезло.

— Это верно. Их там в такие условия поставили, в такие тиски зажали, что мама не горюй. Ладно, бди!

— Товарищ сержант, хотел спросить: вы сами-то откуда будете?

— Из Карелии, а что? Когда нашу дивизию начали формировать, я поступил на службу по контракту, думал недалеко от дома буду служить, а получилось, что сперва на Луганское направление выдвинули, а теперь вот на Курском воюю.

— Не жалеете, что подписали контракт?

— Ни капли. Я уж служил два года по контракту после срочной, там и сержантом стал. Потом под мобилизацию попал, прослужил полгода, был ранен, какое-то время на инвалидности сидел, потом окончательно излечился, и вот снова в войсках.

— А чего первый раз-то расторгли?

— Женился, жена настояла. А я оказался слабохарактерным.

— Теперь, значит, характера прибавилось? Или жена привыкла?

— Какой ты все-таки любопытный. Знаешь ведь, что на посту разговаривать категорически не полагается?

— Знаю.

— А сам чего же?

— Да это так, вскользь… Детишки-то имеются?

— Две девчонки… Ну, ладно. Поговорили и хватит, а то вместе на губу загудим!

Хорошо поболтал Медведев с сержантом, хотя и в нарушение устава, но это малая провинность. Главное для него в сегодняшнем дежурстве, это то, что вовремя обнаружил перебежчика, вовремя оповестил командира, человека молодого, но бывалого, с которым, судя по всему, не пропадешь.

Пока говорил, видел, что Земляков неподалеку крутится, а как сержант ушел, то он подошел и хмыкнул:

— С начальством скорешился?!

— Ладно, не прикалывайся и не ревнуй. Немного о себе он рассказал. Ведь интересно же, кто тобой командует, отдашь, не задумываясь, жизнь за командира или подумаешь.

— О, как ты заговорил!

— Тебя наслушался. Ладно, Серег, разбегаемся. Немного осталось до смены караула. Тебе тепловизор дали, вот и радуйся игрушке, держи уши на макушке.

— Прям стихами заговорил.

— Не прикалывайся, а неси службу и не поддавайся ее тяготам.

5

После суток караульной службы почти все в отделении чувствовали себя разбитыми, не выспавшимися. Те, кто в дневальных ходил, обеспечивая общий порядок в подразделениях взвода, наводя чистоту в блиндаже, окопах, обеспечивая обогрев, заготовку дров, доставку воды, горячей пищи, — тем легче было, хотя, при случае, и они участвовали в удержании позиции, и в атаку шли вместе со всеми. В общем, как сказал появившийся утром следующего дня командир взвода лейтенант Егор Зимин, вернувшийся из госпиталя и заглянувший в блиндаж для знакомства с вновь прибывшими:

— Рад приветствовать новых сослуживцев, все вы, вижу, не юнцы, а, чувствуется, бывалые воины. Рад знакомству — и, надеюсь, мы принесем пользу друг другу, а главное — Отечеству!

Слова произнес бодрые, хотя сам, похоже, был юнцом и внешне не произвел впечатления: бледный, исхудавший, словно голодал безмерно, и лицом не видный: мелкий, чернявенький — явно не породистый. Зато в тот же день проявил себя при отражении очередной атаки неприятеля. Первым пошел в наступление, опередив даже Медведева, последним возвращался, пока пулеметчики прикрывали отход, помогая нести раненого бойца. В общем, проявил себя, за спинами не прятался. И после не сразу покинул расположение. Отобедал вместе со всеми, поспрашивал, кто откуда прибыл и, когда собрался уходить, сказал. Словно извинился: «Надо в другой опорник заглянуть…» Перед уходом к нему подошел Медведев:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?!

— Обращайтесь!

— Рядовой Медведев. Хотел спросить: долго мы еще будем туда-сюда по полю бегать? Пока был снежок — это даже в радость, а ведь теплеет на глазах, распутица наступит — не будет того удовольствия.

Зимин осмотрел стоявшего перед ним рядового и спросил встречно:

— А вы что, удовольствия ищете в войне? И почему вы обуты не по уставу?

— У нас тут все, кто в чем: кто в кирзачах, как я, кто в резиновых утепленных — берцы для парадного марша бережем, да и не особенно постоишь в них в карауле на морозе! Между прочим, в недавние времена караульным валенки и тулупы выдавали.

— Ответ принимается… А то, что топчемся на месте, пока таков приказ, а он, как известно, в армии не обсуждается. Но вы не переживайте, успеете, навоюетесь, а скоро и в настоящее дело пойдете. Ответ понятен?

— Так точно! — отрапортовал Медведев, хотя ничего не понял из отговорки лейтенанта.

Все прояснилось на следующий день, когда Зимин появился в блиндаже с новым командиром роты. Это уже что-то значило и подтверждало слова лейтенанта, сказанные накануне Медведеву. Построиться в шеренгу в блиндаже невозможно, поэтому стояли кто где мог. Сперва по стойке «смирно», потом, когда прозвучала команда лейтенанта «вольно», переминались с ноги на ногу.

В командире роты чувствовался бывалый мужик, ну и командир соответственно: крепкий, статный. В годах, правда, под глазами мешки. Глаза серые, умные, лоб высокий. Такого слушать и слушать.

— Бойцы, должен вам сообщить, что из вашего взвода необходимо отобрать 15-16 человек для специального задания; из каждого отделения по группе. Задание ответственное и важное, сопряжено с риском для жизни. Дело добровольное. При этом имеются ограничения по росту и весу. Требуются выносливые, прежде всего, невысокие, крепкие и здоровые. Поднимите руки!

Подняли все.

— Это хорошо, что вы так настроены, но всех нельзя зачислить в эти группы по указанным выше причинам, а также по причине невозможности нарушения боеспособности на вверенном нам участке. Чтобы этого не произошло, взамен временно командированных, вам на подмогу прибудет подкрепление. Но все это будет завтра. Итак, критерии отбора вам известны, он будет производиться с рекомендации, прежде всего, ваших непосредственных командиров, а в вашем взводе таковыми являются лейтенант Зимин и сержант Силантьев. Сегодня он подаст список отобранных, и это будет считаться началом операции. Ваш командир взвода настаивал на своем участии, но он только что из госпиталя, переболел пневмонией, и принято решение его не привлекать. Ему и здесь найдется применение. Желаю удачи!

Ротный в сопровождении Зимина покинул блиндаж, пригласив с собой Силантьева. Его не было, наверное, полчаса, а когда вернулся и задвинул за собой плотный брезент, служивший дверью, то, взявши блокнот и авторучку, спросил у Медведева:

— Кто у нас спрашивал вчера у взводного о переменах? Рядовой Медведев? Что ж, дождался Медведев перемен. Его первым и записываю. Не против?

— Никак нет. Тогда и Землякова приплюсуйте, мы с ним земляки.

— Согласен. Вы оба хороши, успели проявить себя. Записываю и его. Он как раз самый подходящий, пронырливый. Еще записываю себя, но я буду командовать еще двумя другими группами из нашего же взвода. Почему такие малые группы? Потом узнаете, когда ознакомитесь с приказом. Не в обиду «старикам» прибавляю к нам Владимира Громова и Павла Букреева. Оба воюют не первый месяц, оба после легких ранений возвращались в строй — проверенные бойцы. Вы не против такого внимания? — спросил он у них.

— Только «за»! — почти хором подтвердили те согласие.

— Это хорошо, что вы такие дружные, а другие нам и не нужны.

Приглядываясь к действиям сержанта, Земляков переглянулся с Медведевым, а когда все более или менее успокоились, негромко сказал Михаилу:

— Что-то серьезное затевается… Судя по всему, ударный кулак собирают!

— Ладно, не трусь, — улыбнулся Медведев, — прорвемся.

— А я теперь только и буду думать об этом. Уж быстрее началось бы! — вздохнул Сергей. — Знать бы еще, что именно.

Далее разговор сам собой прекратился, говорить, не зная о чем, не хотелось. Оба они теперь внимательнее присматривались к Громову и Букрееву, зная, что в скором времени будут с ними локоть к локтю. А что, сержант правильный выбор сделал. Ребята невысокие, крепкие и немногословные, как, например, Медведев. Это тоже важно. Не в том они положении, чтобы дискуссии устраивать. Война идет. Здесь все просто: вопрос — ответ, вопрос — ответ, и не более того. А «ля-ля» разводить надо в другом месте.

В душе слегка осуждая товарища, Земляков все-таки понимал его, помня, каким он был в первый день: не подступишься и слова не вытянешь, а теперь-то другим человеком стал, после того как раскрыл душу, смыл с себя морок мести за сына, превратился в обычного бойца, хотя и немного безбашенного. В атаки первым ходил, отгоняя нацистов, не гнулся, не прятался в воронках при обстрелах — вел себя в общем-то безрассудно, но эффективно, успев задвухсотить немало противников. «Что ж, везет тому, кто везет, говорят о таких у нас в Степном, но всему край есть, — подумал он. — Об этом тоже помнить необходимо». Действительно, Сергею иногда хотелось одернуть Михаила, как-то повлиять на него, напомнить, что не в том они месте, чтобы духарика из себя строить. Надо голову, прежде всего, на плечах иметь, а не пустую костяшку, хотя и ее пуля иной раз не жалеет.

Какое-то время они не говорили, обдумывая новость, в которой более всего мучила неизвестность. «Неужели трудно при всех сказать, объявить о готовящейся операции — ведь все же свои! — думал он. — А то предложили дать согласие, поднять руки, мы и подняли всем стадом, а получается, что каждому по коту в мешке продали. Понятно, что ротный не будет просто так спрашивать согласия. Значит, что-то сверхсложное затевается, такое, что не для всех оно ушей, не каждому дано узнать ранее времени. Это правильно, так и должно быть, но как избавиться от волнения, от которого наплывали бурные мысли, если они тревожили, не позволяли успокоиться, корявым заусенцем цепляли за душу!»

Пока они томились, пришло сообщение от наблюдателей о засуетившихся нацистах в конце поля. Опять они затевали атаку, и это подтвердил минометный обстрел. Зная их тактику, можно было предположить, что они спешат выдвинуться, но минометчики с нашей стороны ухо востро держали, и вскоре мины полетели и в их сторону. В какой-то момент разрывы мин прекратились, и дозорные доложили, что противник совсем рядом. Стоило сержанту убедиться, что это так и есть, он торопливо крикнул:

— Отделение, к бою!

И тотчас они повыскакивали из блиндажа, заняли в окопах места, понимая, что проморгали сегодня их появление, и тем ожесточеннее начали лупить чуть ли не кинжальным огнем, да тут еще с флангов заговорили АГСы, сразу заставившие залечь вражескую пехоту. И Силантьев уловил этот момент замешательства у противника, тотчас вскочил на бруствер и протяжно крикнул:

— В атаку! — наверное, так, как призывали командиры в Великую Отечественную.

Вражеская пехота на какое-то время выдержала паузу, не особенно высовываясь из воронок, а потом, как по команде, они ломанулись на свои исходные позиции, до которых была не одна сотня метров. Земляков бежал вместе со всеми, стрелял на бегу, не зная, точно или нет. Зато Медведеву, наверное, надоело тратить БК и потом набивать магазины, он приостановился и с колена начал косить короткими очередями. Очередь — нацист в снегу, вторая — нацист в снегу… Он бы мог так стрелять бесконечно, но привставал, пробегал полсотни метров, вновь опускался на колено и разящими очередями косил самых медлительных, которые бежали, оглядываясь и отстреливаясь. Кто помоложе, те неслись, стелились, как кони в галопе, — таких просто не взять, их только АГСом можно догнать.

В какой-то момент среди наших возникла заминка: кто-то ткнулся в поле-луговину, а бежавший следом боец, опустился перед упавшим на колени, пытаясь помочь. Чуть приотставший Медведев тоже остановился, спросил у нагнувшегося бойца, имея в виду побледневшего раненого:

— Что с ним?

— Двухсотый… Пуля в висок зашла…

— Как она могла в висок-то зайти? — удивился Медведев.

— Просто. Оглянулся или повернулся, а тут и она, сердешная… Поднимаем, возвращаемся назад.

К ним подбежали еще два бойца, схватили автомат убиенного, вцепились кто за руку, кто за ногу и, пригибаясь, понесли его с поля боя, и Силантьев с бойцами прикрывал их огнем. Когда собралась группа, в воздухе загудели дроны. Медведев попросил замену и опрокинулся спиной на мягкий снег. Он, прицелившись, прошил один дрон, взорвавшийся в воздухе, второй, спикировавший к нашим окопам, но не долетевший и тоже громыхнувший взрывом. Когда же Михаил завалил третий, от которого полетели ошметки, и он, кувыркаясь, беззвучно спикировал на луговину, то вражеские дроны вдруг пропали, а Михаил какое-то время лежал на подтаявшем снегу, радуясь синему небу над головой и чувствуя, как дрожат руки от напряжения. И лишь один дрон висел в высоком небе, видимо, разведчик, и дроновод его, наблюдая мелькнувшую картину, наверное, радовался вместе с Михаилом. И Медведев вспомнил, что сегодня началась весна, и он вспомнил свою Валентину, общего с ней ребеночка, который четвертый месяц живет в ней. «Томится она сейчас в своей библиотеке и знать не знает, что я ее вспоминаю, погибшего Димку вспоминаю, и глаза мои мокрые от слез…» — подумал Медведев.

Когда он поднялся, бойцы были довольно далеко, но он не спешил их догонять, и подлые дроны не решались к нему подлететь, и где-то на чужой стороне снайпер прикусил язык, раздумывая, что делать с этим оторвой, которому и дроны нипочем, и пулей его не взять на таком расстоянии.

Когда, разгоряченные, бойцы вернулись в окопы, настроение у всех было на нуле. Даже не помогло геройство Медведя. И казалось, что Силантьев огорчился более всех при виде погибшего. Бойца занесли в блиндаж, сержант сказал, сняв с потной головы каску:

— Ребята, это Букреев. Записал в список на спецоперацию, но вот его не стало. Почтим память… — Кто сидел, молча поднялись, все вместе безмолвно застыли, после чего Силантьев, вздохнув, связался с комвзвода:

— Товарищ лейтенант, у нас двухсотый… Из списка. Предлагаю замену. Запишите: вместо выбывшего Павла Букреева Виктора Карпова. Согласие получено… Пришлите эвакуацию.

6

Если бы не гибель Букреева, то настроение было бы окончательно весенним, а так оно смазалось, особенно когда примерно через час блиндаж накрыл прилет дрона — видимо, в отместку за недавнее геройство Медведева. Хорошо, что вход в блиндаж защищен с боков мешками с землей, а сверху к нему с двух сторон ведет коридор из сеток. Так что от взрыва пострадала лишь часть сети да посекло несколько лопат недалеко от входа. В общем, эта атака лишний раз напомнила, что расслабляться рано. К тому же Земляков свои три копейки вставил:

— Ты чего геройствуешь?

— Думал от тебя благодарность услышать.

— Да, за дроны спасибо, а благодарность тебе будет лейтенант объявлять. Зачем потом красовался, снайперов дразнил. Они злопамятные, запомнят тебя, такого храброго, и будут охотиться, тем более знают, в какой норе скрываешься.

— Теперь чего же, и не дышать?!

— Я тебе сказал, а ты подумай. Ты живой нужен жене и будущему ребенку. Я хоть и младше тебя на пару лет, но ты ко мне прислушайся.

Медведев не обиделся на товарища: все правильно он говорит. Лишний риск ни к чему в любом деле, а на войне — тем более.

До ночи они томились в блиндаже, обошлось без новой атаки нацистов, и хоть это радовало. Правда, вечером сержант приказал всем, кто попал в список, проверить амуницию, оружие, из документов — только воинский билет и жетон, и быть готовыми к завтрашнему утру.

Перед рассветом в тыл блиндажа подъехала затерханная «буханка» и остановилась в кустах, где к этому времени собрались 15 бойцов из трех отделений. Без лишних вопросов они мигом набились в машину, и, тяжело проседая, она запетляла вдали от посадки, где могли быть мины, хрустя подмерзшим за ночь снегом. Ехали без фар. И всего-то минут десять-пятнадцать. Остановились около другой лесопосадки, у малозаметного прохода, занавешенного сетями и наклонным входным проемом, словно в нору. Спешились, машина сразу ушла, а они зашли то ли в помещение, то ли в ангар, в предрассветной мгле дальних контуров его видно не было. Пошли по длинному полуподземному коридору с накатом из бревен и досок, метров через триста остановились, расположились вдоль стен, где сидеть — сплошное мучение. Вскоре к ним подошел вчерашний военный в камуфляже с тяжелыми складками вокруг рта и мешками под глазами. Когда они построились по приказу лейтенанта Семибратова из второго взвода, представился:

— Кто не знает, напомню: я — командир штурмовой группы. Позывной «Спутник». Больных, астматиков нет? Клаустрофобией, то есть боязнью замкнутого пространства, никто не страдает?

— Никак нет… — ответили нестройно.

— Все добровольно прибыли?

— Так точно!

— Перед вами, бойцы, поставлена непростая задача — проникнуть по газовой трубе на несколько километров в глубокий тыл врага, занявшего нашу территорию, в район города Суджа. Труба диаметром 1420 миллиметров, то есть менее полутора метров, так что придется идти 14–15 километров пригнувшись, а где-то и на четвереньках пробираться, когда устанут ноги. К тому же в трубе имеется остаточная загазованность, хотя ее проветривали и заполняли кислородом, но все равно, по расчетам специалистов, воздуха может не хватать, особенно при большой скученности бойцов и вдали от вентиляционных отверстий, пробитых в трубе через километр-полтора. Поэтому передвигаться будете группами по пять человек с дистанцией в два метра и десять метров между группами. Не скрою, испытание вам предстоит тяжелое, рассчитанное на несколько суток. Поэтому, пока не поздно, можно отказаться от него, никто вам за это и слова не скажет. — «Спутник» замолчал, осмотрел притихших бойцов. — Вижу, что отказников нет, поэтому вам необходимо сейчас подготовиться и обновить экипировку. Вы получите индивидуальные фонарики с запасными батарейками, индивидуальные рации, перчатки, наколенники, на всякий случай респираторы, а также запасетесь водой и минимальным запасом еды. И еще: вам необходимо по возможности облегчиться, здесь имеется туалет, потому что, сами понимаете, в трубе удобства не на каждом шагу. И еще одна просьба: не пользоваться телефонами, если они у кого-то остались с собой, тем более что телефонная связь в радиусе 25 километров подавлена. Не скрою, испытание вам предстоит суровое, связанное с опасностью для жизни, тем значимее будет, не побоюсь этого слова, ваш подвиг. Во все времена российские воины отличались выносливостью, силой духа при выполнении поставленного задания. Справитесь и вы. В этом нет никаких сомнений…

От речи «Спутника», от его пожелания бойцы притихли, незаметно поглядывали друг на друга, желая угадать впечатление от его слов, но все молчали, каждый переваривая услышанное в себе. Понять их можно. И, наверное, никому и в голову не взбрело прилюдно отказаться, высказать сомнение и перед товарищами выставить себя трусом. После минутного оцепенения бойцы зашевелились, начали веселее переглядываться, желая сравнить свои чувства с чувствами товарищей. Уж какую пользу принесло это сравнение, бог весть, но, переглядываясь, они словно впрок запасались взаимной поддержкой, а будет поддержка, будет и уверенность в себе и своих силах.

Они, наверное, час суетились в подземном коридоре, расположенном рядом с имитацией окопов, занимались подгонкой фонариков на касках, заново укладывали рюкзаки. Кто-то спросил из группы сержанта Силантьева, назначенного старшим взводной группы, сколько можно взять воды, на что тот ответил:

— Сколько угодно, хоть упаковку, только как ее тащить?

— Вы-то сколько возьмете?

— Думаю, из расчета на двое суток надо запастись. То есть две полторашки. Только учтите, что будете не на прогулке в парке, а придется попотеть и изрядно. Так что, вода пригодится. К тому же пустые бутылки можно будет использовать по-иному назначению. Главное в этом походе — не обжираться и вообще забыть о еде. Пить понемногу можно, есть нельзя. Понятно, о чем речь?

Никто ему не ответил на вопрос, видать, все все поняли. Постепенно бойцы разговорились, видя, что прибыла новая группа, и не одна. Значит, не будут они в одиночестве, а собираются в единый кулак. И это прибавляло уверенности, что не одни они такие, кого привлекли к этой операции. Они раза два перебирались с места на место поближе ко входу в трубу, и чем ближе был этот вход, тем нервозней становилась обстановка. Кто-то, наоборот, начал дурачится. Наденет иной боец респиратор для проверки, а кто-то ему кислород перекроет. Подопытный начинает брыкаться, срывать с себя маску, а когда освободится, то зверски пообещает:

— То же самое проделаю с тобой в трубе! Посмотрим, как ты скакать начнешь.

Двое даже чуть не поцапались, но вовремя одумались.

— Не переживайте, мужики, — кто-то осадил их. — Не тот это случай. Мы все сейчас, как перед первым прыжком с парашютом: вроде страшно, но страх до конца неизвестен. Поэтому и прыгается легко, а вот при втором прыжке коленки дрожат при посадке в самолет и начинается настоящий мандраж. Поэтому второй прыжок и считается самым сложным, а все последующие — легче легкого.

— Откуда знаешь?

— Сам когда-то прыгал.

— Десантник? А почему тогда к пехоте прибился?

— Ныне десант — это та же пехота. Это когда-то она называлась крылатой, а ныне все изменилось. За три года СВО была хотя бы одна по-настоящему десантная операция? И не вспоминай — не было. А почему? А потому что при нынешней ПВО самолет с десантом — это первейшая цель для самой захудалой ракетки. Самолет можно даже дроном сбить, а значит легко сотню-другую бойцов погубить.

— Ладно, говоруны, наговорились, — прервал их болтовню сержант Ярик. — Вспомните слова «Спутника» и еще раз подумайте: все ли сделано так, как он говорил. По-моему, все подробно разжевал. Сейчас наша очередь, так что остаемся в трубе на связи: и визуальной, и радио. Рациями не балуемся — бережем батарейки. Все остальные вопросы — по мере их поступления.

Бойцы поднялись, выстроились, сержант пересчитал их, и они продвинулись к тому месту, от которого уже было видно разрытое пространство в земле и край толстенной, блестевшей отшлифованным металлом трубы толщиной в палец.

— Видел? — негромко спросил Земляков у Медведева, толкнув его локтем.

— Ну и что?

— А то… Вместе первыми пойдем — воздуха больше будет. За мной становись.

Медведев сперва ничего не сказал, а потом отозвался, будто вспомнив чего-то:

— Не будь кроильщиком.

— И не собираюсь, а первым все равно легче идти.

Их короткие реплики сами собой закончились, когда, перекрестившись, Земляков шагнул к черной дыре в трубе. Сергей все утро почти ни с кем не говорил, ничего не обсуждал. Он пытался успокоить мысли, но они вновь и вновь возвращали на родину, в Степной, где жили и дожидались его родные люди — жена Катя и его способный сын Григорий, любитель олимпиад по математике. Они сейчас находились далеко от него и не знали, какое испытание предстояло перенести их мужу и отцу — и завтра, и, наверное, в течение еще нескольких последующих дней… Вот он уже в начале этого испытания, сделает один только шаг и окажется в преисподней, где все по-иному, где ждет неизвестность. Единственное, что его успокаивало в этот момент, это то, что он не один, а с ним рядом будут и сержант Силантьев, и Медведев, и бойцы Громов с Карповым, включенным в группу после гибели Букреева. Он пока мало их знал, за исключением разве Медведева. Но они все вместе, и не так боязно сделать первый шаг. И Земляков его сделал, пригнувшись и ступив на пока освещенный берег трубы.

— Вперед, Земляк! — сказал, как приказал, Силантьев. — Я буду с третьей нашей группой. Обращаемся для краткости друг к другу позывными. В случае чего, всегда буду на связи.

«Вот и началось! — подумал Сергей, когда осторожно спустился вниз и почувствовал себя в другом измерении, сказал, сам себя подбадривая: — С Богом!»

7

Странное и пугающее зрелище открылось Землякову в первый момент погружения в трубу, не такую уж и узкую, но пригнуться пришлось. Другое заставило съежиться — запах газа, мазута и еще чего-то непривычного, отчего сразу защекотало в носу, словно оказался в бочке из-под керосина. Недалеко от входа горел фонарь, он на несколько метров освещал пространство трубы, но далее притаился мрак, и лишь где-то далеко впереди мелькали едва заметные блики фонарей. В свете своего фонаря Земляк сделал шаг, другой, третий — мелькнула мысль: «А что если все шаги сосчитать?!» — но он лишь усмехнулся над собой… и сделал четвертый, пятый. После десятого перестал их считать, приостановился, спросил у Медведя, заслонившего собой светившийся входной проем трубы:

— Ты как?

— Живой пока. Спроси об этом в конце дня… — не особенно желая говорить, буркнул Медведь, и Земляков понял, что теперь ничего не остается как считать и считать шаги.

Он достаточно быстро досчитал до ста, потом счет начал снова. Когда закруглился на пятой сотне коротких шагов, то приостановился, почувствовав, что вспотел, спросил у Медведева:

— Как там наши?

— Идут…

— Передохнем?

— Можно… Только на расстоянии друг от друга.

Они опустились на колени, и Громов с Карповым за ними. Следующие две группы тоже остановились перевести дух. Карпов щелкнул зажигалкой, радостно сказал:

— Горит! Кислород есть, жить можно. Вот только курить нельзя.

Подошел Силантьев, спросил у Землякова:

— Как самочувствие?

— Пока терпимо.

— Как наши?

— Идут, пыхтят, стараются дистанцию держать. Но дальше будет труднее: вход пока недалеко, да и труба только-только заполняется бойцами.

— Медведь, как у тебя самочувствие? — спросил сержант.

— Не в лесу сосновом находимся, но терпеть можно. Если так будет до конца, то выдержим. Вот только калаш мешается, а более магазин да рюкзак. А мы сейчас сделаем так: магазин отстегнем, а рюкзак на грудь переместим, а то цепляю им за трубу.

Медведев снял разгрузку, рюкзак попробовал перевесить на грудь — лямки с плеч сползают.

— Не, мужики, не получается. Пусть остается как есть. А вот магазины вам бы надо отстегнуть, а то по ногам долбят. Стрелять-то здесь так и так не в кого.

— А что, вправду долбят! — согласился Громов и сразу отстегнул магазин, затолкал его в рюкзак.

Все из группы хоть по слову, но сказали, лишь Карпов отмолчался.

— А ты, Карп, что молчишь? — спросил у него Силантьев.

— Да слов нету, одни слюни…

— Или жалеешь, что подписался под это дело?

— Жалеть не жалею, да и поздно жалеть. Не переживай, сержант, от других не отстану.

— Ну, вот и прекрасно. Все поговорили. Передохнули, напряжение сняли, сделайте по маленькому глоточку воды и можно далее двигаться.

Силантьев вернулся к другим группам, а Медведев сказал Землякову:

— Первым пойду, а то ты еле плетешься!

— Иди… — не стал противиться Сергей. — Далеко все равно не уйдешь.

Они поднялись с колен и продолжили движение.

Земляков привычно начал счет до ста, и когда закончил отсчитывать пятую сотню, спросил у Медведя:

— Может, привал?

— Погоди. Еще немного пройдем. Впереди должна быть отдушина пока на нашей земле, а то далее жди, когда еще будет.

Они было продолжили движение, но подал голос Карпов:

— Вы как хотите, а у меня привал!

— Не получится. Или все идем, или все отдыхаем. Через тебя замучаешься переступать.

— А если у меня нету сил дышать, легкие горят.

— Потерпи, — начал вразумлять того Медведь. — Могу сказать, что осталось немного до отдушины, вот там посидим возле нее и подышим. А пока через респиратор хрипи.

— Пробовал. Еще хуже было.

— Тогда терпи. Назад уже хода нет, надо ранее было думать.

Подошел Силантьев:

— Ну, что тут у вас? В чем загвоздка?

— Да так… Ничего особенного, — ответил Медведев. — Дальше идем, скоро отдушина.

— Сейчас бы закурить… — вздохнул Карпов.

— Думай, что говоришь-то, рядовой! Может, тебе еще сто пятьдесят и огурчик. Так что о табаке забудь до конца трубы. И не ной и будь мужиком.

Карпов более ничего не ответил, но чувствовалось, что он остался недоволен разговором.

«Вот развели здесь детский сад! — злился Силантьев на Карпова. — Вроде не первый месяц воюет, нормальный мужик, а теперь ему шлея под хвост попала. Ну, потерпи, милок, сам, небось, запрягал, самому и терпеть». Чтобы не продолжать пустую болтовню, Силантьев сказал, словно попросил:

— Ну, что, мужики, дальше пойдем?!

Все молча поднялись с колен, поправили рюкзаки, автоматы.

Впереди Медведев, и шел, надо сказать, так, что сразу оторвался, отчего Земляков попытался осадить его:

— Куда ты ломанулся-то? Не в гости к теще идешь!

— Раньше сядешь, раньше выйдешь! Вот поэтому и ломанулся, — не оглядываясь, высказался Медведев и зашагал так, будто за ним собаки гнались.

«Ну, беги, беги, — подумал Земляков. — Далеко не убежишь».

Плохо ли, хорошо ли, но Медведь первым из взводных групп оказался у отдушины. Он распахнул на груди куртку, дышал во всю грудь и любовался в окошко размером с блюдце; небо было серое, но оно показалось ему синим.

— Чего ты там увидел? — спросил подошедший Земляков.

— Небо, воздух… Ты только вздохни.

От счастья Земляк чуть ли не заткнул головой отдушину, но Медведев потеснил его:

— Не борзей!

— Хоть два глотка сделал настоящих.

Все собрались у отдушины, и никто более не разговаривал, успев понять и оценить цену чистого воздуха, не тратя силы на болтовню. Кто знал, а кто-то лишь догадывался, что далее комфортнее не будет, если уже сейчас чувствовалась нехватка кислорода, и все труднее становилось дышать, но никто об этом не говорил, не жаловался, если не считать недавнее ворчание Карпова. Теперь он молчал, и этим немного успокоил других, а главное — Силантьева, которому совершенно не нужны разборки среди бойцов.

Минут пять они дышали более или менее свежим воздухом, и Силантьев расшевелил их:

— Подъем, мужики! Всю жизнь на коленях не простоите. Надо вперед идти, да и другим дать возможность подышать, — сказал он, заметив теснившуюся группу.

И опять Земляков считает шаги — сотня за сотней. Потому что договорились делать короткий привал через пятьсот коротких шагов. А что: очень удобно. Посчитал до пятисот — привал. Еще пятьсот, опять привал. Попалась отдушина — задержались, подышали.

Вот только у второй отдушины, у которой они остановились, стараясь не шуметь, потому что она была уже на территории, занятой врагом, они не на корточках мостились, не желая испачкаться, а сидели, прислонившись спиной к трубе и вытянув задеревеневшие ноги. И желание болтать почему-то пропало, словно они давно обо всем переговорили, и даже Карпов не произнес ни единого капризного слова. «Вот как жизнь быстро учит, — подумал Силантьев, взглянув на сидевшего с закрытыми глазами недавнего ворчуна, которого не пришлось учить уму-разуму и что-то доказывать. — Сама обстановка обтесала».

После второй отдушины начало капать с потолка — ощущение не из приятных, когда за шиворот бьют ледяные капли конденсата от дыхания. Подняли капюшоны. От одной беды спаслись, зато появилась другая: ноги с непривычки почти не сгибались, а если и сгибались, то подламывались. Поэтому приходилось ниже гнуться, ступать чуть ли не на прямых ногах, поднимая пятую точку к потолку. И пить стали чаще, что обеспокоило Силантьева.

— Мужики, — повторял он раз за разом, — только полглоточка на остановках. Иначе нам действительно труба. Воды нет, а где она припасена, до того места сперва дойти надо, и вся она расписана, законтрактована, так сказать. Так что терпите и вообще не думайте о ней. А то, чем больше думаете, тем больше пить хочется. Пить не будете, и потеть не с чего; потеть не будете, пить не захочется. Все взаимосвязано в природе.

Его слушали, но никто не отзывался, и тем неожиданнее было услышать голос молчуна Громова, запевшего:

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Услышав есенинские строки в его исполнении, Силантьев, хорошо знавший Громова, не согласился:

— Будешь, Володя, будешь. Ты и сейчас не старый. Вот закончится война и найдешь ты себе зазнобу, и влюбишься в нее без памяти, и родит она тебе кучу детишек, и будешь ты самым счастливым человеком на Земле. Так и знай. Истинно тебе говорю!

Силантьев помнил историю Громова, из-за которой он и подписал контракт с Министерством обороны: демобилизовался со срочной, а его девушка вышла замуж, и не мог он спокойно смотреть на молодоженов, потому что жили они на одной улице, в одном с ним поселке. И вот теперь, негромко продекламировав стихи, он, наверное, имел себя в виду, но неожиданно также негромко сказал:

— Ну что, братья, путь на Суджу открыт. Надо идти, пока молодые.

И все стали подниматься, словно по приказу командира.

8

Строчка из есенинского стихотворения не давала покоя Землякову: сверлила и сверлила мозг. Не такой уж знаток поэзии, но даже он сейчас услышал в этих строках невыносимую грусть, столько в ней слышалось печали и грусти, будто не прощание с молодостью поэт имел в виду, а близкую встречу с неминуемой кончиной… А в их теперешнем положении думать об этом категорически нельзя. Есенина понять было можно — в трудной ситуации находился, когда над ним сгустились тучи непонимания от враждебных сил, окружавших его в ту пору жизни, но это сейчас никак не относилось к ним. У них другая задача, поэтому и мысли должны быть другими, только такими, какие есть: пройти свой нынешний путь и, преодолев любые трудности, выполнить поставленную задачу. И неважно, какой она будет.

Он шел шаг за шагом и твердил про себя строчку: «Я не буду больше молодым… Я не буду больше молодым…» — и жалел, что услышал, что вспомнил, но вспомнил в неподходящий момент, когда нужно что-то иное услышать, о чем-то другим думать. Но, как бы ни было, а Громов заинтересовал своей необычностью. То молчал человек, а то открылся и душу с места сдвинул. Поэтому на очередной остановке он спросил у него:

— Володь, ты кто по профессии или образованию?

— Колледж культуры окончил. Клубный работник. Сразу после колледжа в армию призвали. Отслужив, вернулся в поселок, думал буду работать вместе с Наташей в районном Доме культуры, а она уже там работала, но с мужем, баянистом-переселенцем. Я посмотрел-посмотрел на такое дело и решил не мешать им. Подписал контракт, отправился на СВО.

— Хотя бы поговорил, попытался выяснить что-то у неверной Наташки?

— А зачем? Что мне нужно было делать — на колени перед ней упасть? Как говорится, насильно мил не будешь.

— Но ведь из души-то не вычеркнешь просто так, если любишь.

— Уже вычеркнул. Значит, не любил…

— Вряд ли, если продолжаешь думать о ней, стихи грустные к языку прилипают.

— Это по привычке.

— А привычками мы и живем, голова садовая.

Они прервали разговор, сидели молча и старались глубже дышать, понимая, что разговор перебивает дыхание, мешает ему. «Но мыслям-то чувства не мешают, — думал Земляков. — Даже наоборот, очень помогают забыть о своем состоянии, о рези в горле, о появившейся боли в легких. Обычно вдох и выдох не замечаешь, так же, как и работу сердца, а те, кто страдает, например, как страдала мама аритмией, постоянно чувствуют его». Земляков вспомнил Нину Степановну, как она, бедняжка, страдала от нее, укоротившей ее жизнь. В 65 лет не стало, уж три года прошло, а кажется, только вчера это было. Он хотя вспомнил маму, но подумал, что почему-то лишь печальные мысли и воспоминания приходят на ум. Отчего это? От их теперешней экстремальной ситуации или от ничем не занятой головы, когда мысли в нее легко заходят и так же, бывает, легко выскакивают.

Он постарался более ни о чем не думать, но неожиданно новая мысль всколыхнула, когда вспомнил о себе, о том, как попал на фронт. Выслушав Громова, он сравнил его историю со своей, пусть и несравнимой по фактам, но в общих чертах-то они схожи по мотивам, не очень-то привлекательным. Получалось, что у всех свои беды, как у него самого в виде долгов перед банком, которые для участников операции могут быть отсрочены, но которые когда-никогда, а оплатить придется, как у того же Громова, отправившегося воевать из-за несчастной любви, или как у сержанта Силантьева, которым управляет и дует в уши жена, как понял Земляков. Только у Медведева иной мотив — месть за погибшего сына. Он пока не знал, что толкнуло на фронт Виктора Карпова, но, сдается, что и у него какие-то вынужденные обстоятельства. «Вот и получается, — озаботился Земляков, — что большинство нас здесь собралось не по доброй воле, какой-то крайний случай заставил это сделать. Но почему тогда это большинство, если можно так сказать, подневольных, нисколько не тяготится этим обстоятельством: не хитрят, не юлят. Спросили у них, кто готов идти на спецоперацию — все согласились. Другой вопрос, что отобрали не всех, а так-то проявили душевный порыв, не заставили себя упрашивать, соглашаясь, например, за дополнительное вознаграждение. Нет, никто и не подумал об этом. Или у русского, а шире — российского народа, так устроено сознание, что все беды и невзгоды, томящие в обычной жизни, в грозное время заставляют сплачиваться, не отсиживаться за спинами, когда человек забывает о самом себе, бьется за общее дело…» Мысли, мысли — они, как и эта труба, нескончаемы. И сколько ни пытайся избавиться от них, они становятся лишь прилипчивее.

После четвертой, кажется, остановки вдруг взбунтовался Карпов, когда уселись вдалеке от отдушины. Увидев подошедшего Силантьева, он слезно и тихо попросил, не желая шуметь у отдушины:

— Товарищ сержант, разрешите закурить? Только две затяжки. Ребята не против!

— Он спрашивал у вас? — поинтересовался Силантьев.

Все промолчали.

— Ну вот видишь. Хотя молчание — знак согласия, но врать все равно нехорошо.

— Пусть закурит, — неожиданно сказал Медведев. — А то он весь мозг проест.

— Две затяжки… Не более… — нехотя согласился Силантьев.

Карпов сразу засуетился, достал сигареты, зажигалку, но щелкнул раз и другой, а она не загорается.

— Отставить! И не пытайся более! — прорычал сержант. — Кислорода совсем не осталось, а он пытается последний сжечь.

Карпов вздохнул, сломал сигаретку, убрал зажигалку. Он не сказал более ни слова, но выдал свое состояние заблестевшими от слез глазами, особенно заметных в свете фонаря.

— Терпи, Витя! — понимающе сказал ему Медведев. — Не один ты здесь такой.

Когда обстановка более или менее успокоилась, Земляков негромко спросил у Михаила:

— Себя имел в виду, сказав: «Не один ты здесь такой»?

— И себя, и других. Я сразу понял, что к чему, и избавился от сигарет. Нас, наверное, здесь полтысячи, и представь, что будет, если все засмолят?!

— Хватит болтать! Дождетесь, что укры вычислят и уничтожат. Для этого и делать-то особенно ничего не надо: канистру бензина вылить в отдушину и поджечь. Море шашлыков будет! — чуть ли не прорычал Силантьев.

На знобкое предостережение сержанта никто не отозвался, мало-помалу поднялись, уступая место следующей группе. Земляков по-прежнему считал шаги, но только теперь он останавливался на счете «триста», которого и без того хватало, чтобы распалить дыхание; чем дальше они погружались в трубу, тем чаще дышалось и сильнее колотилось сердце, и Сергей, вспомнив свою мать-сердечницу, достал таблетки корвалола, которые им раздавал санинструктор на входе; кто-то не брал, а он взял. И не прогадал. Принял одну, запив ее малюсеньким глоточком воды, и вроде полегчало. Или это от самомнения и самоуспокоения? Наверное, от всего вместе, потому что одного без другого не бывает.

Единственное, что пока радовало, так это то, что потеть почти перестали, напотевшись в первый час-полтора. Теперь футболка лишь холодила и постепенно высыхала на теле. Теперь и тело казалось легким, и живот подтянутым, лишь ноги с каждым часом деревенели все больше. Чтобы сменить положение, время от времени ползли на коленях, а это еще то испытание — ползти груженым по ледяной железяке. Кто полегче, у того и колени покрепче, а кто погрузней — не выдерживали, поднимались бойцы и потихоньку шли шаг за шагом. Они все, наверное, не отставая от Землякова, считали шаги, и этим успокаивали себя, занимали голову пустым счетом, прогоняя унылые мысли.

На следующей остановке сделали большой привал.

— Полчаса на все про все! — пронеслось по трубе.

Привал так привал. Можно посидеть, подложив что-то под себя, вытянуть ноги и забыться. И ни о чем не говорить. Молчать и молчать, словно и нет никого вокруг.

Труба длиннющая, и в ней постоянно у кого-то что-то случалось. Кого кашель мучил, кто в рвотных спазмах корчился. То вдруг из глубины трубы раздавались непонятные крики, которые, впрочем, быстро пропадали, словно тот, кто кричал о чем-то, вдруг перестал получать доступ к воздуху, будто захлебывался. И чувствовалось, что живая масса людей пульсирует в трубе, и со стороны входа вдогонку притекала влажная и удушливая волна воздуха, какая бывает от скопления множества людских тел в замкнутом пространстве. И эта мутная волна разбавляла относительно чистый воздух впереди идущих, смешивалась с ней, оседала конденсатом, хрустально блестевшим на трубе в свете фонариков. На какое-то время их дружно отключили, экономя энергию, до конца не зная, сколько времени еще придется провести в трубе. И когда трубу заполнила непроглядная мгла, то от нее стало не по себе. Это то ощущение, когда вытягиваешь руку и не видишь ее, не видишь себя, товарищей, саму трубу, и уже кажется, что летишь в неосязаемом пространстве, и полет твой неуправляем и непредсказуем, потому что сам ты — бестелесное существо.

Состояние не из приятных, и одно лишь спасение от него: движение и движение. И они вновь недружно поднимались, отстраняясь друг от друга на два-три метра, начинали новое движение, и кто-то обязательно вел счет пройденным шагам. И это сделалось для них навязчивой идеей. Они не могли вспомнить общего счета, да им теперь это было и неважно. Шаг сделал — на шаг ближе к цели. Сделал второй — еще ближе.

Остановки они теперь делали все чаще — по подсчетам Землякова, через двести шагов, отдыхали дольше и труднее вставали с закругленного пола трубы, если так можно выразиться, отталкиваясь рукой от кривой стенки, устанавливали себя в правильное и необходимое положение и, буравя взглядом пол перед собой, двигались далее. Есть ли окончание у их пути? Конечно, есть, где-то же он должен быть. И пока толком они ничего не знали и не предполагали, что их ждет впереди, после того как они преодолеют эту чертову трубу. Труба находилась всего в двух-трех метрах от поверхности, но им казалось, что они погружаются по ней все ниже… в преисподнюю, в царство Харона, откуда нет возврата. В это трудно и невозможно поверить, но иногда мнилось, что это так и будет, а все слова — это всего лишь отговорки, о которых забудут в решающий и грозный момент.

Медведев все-таки попытался спросить у сержанта, что их ждет в конце пути, но тот отмахнулся:

— Мне пока никто не докладывал. Не переживай, доберемся до места — без приказа не останемся!

И более Михаилу спрашивать ни о чем не хотелось, хотя можно предположить, что приказ у них будет привычный: «Наступать, атаковать, уничтожать противника!»

Они продолжали двигаться скорее по инерции, лишь по часам зная, что день давно перевалил за полдень, близится вечер, им казалось, что они должны быть на месте, а они не прошли и половину пути, как сказал, появившийся в очередной раз «Спутник». И сказал не для того, чтобы напугать, а для уверенности, чтобы каждый боец знал, что его ждет впереди. Он не первый раз так появлялся. Первым зайдя в трубу, он держал под контролем весь свой штурмовой отряд, состоявший из трех групп. Чуть ли не у каждого бойца спросил о самочувствии и, похлопав по плечу, пробирался далее, а чтобы особенно не мешать и не надоедать в движении, делал остановку с какой-нибудь из пятерок и вроде ни о чем особенном не говорил и ни к чему не призывал, но уже своим присутствием взбадривал бойцов, наполнял их уверенностью. Правда, при нем особенно не распространялись: то ли стесняясь, то ли уже не осталось сил на разговоры. Более отвечали на его вопросы. А вопросы так себе, почти ни о чем, но даже простой разговор короткими репликами помогал отвлечься, а как отвлечешься, то и настроение улучшалось, и ноги не так гудели, и жизнь не успевала поворачиваться к тебе кривым боком.

9

Когда уж казалось, что и сил не осталось, а ноги не шли и скручивались от судорог, прозвучала команда, пронесшаяся по цепи: «Ночлег!» Примостились там, где шли, но тем группам, которым выпало оказаться рядом с отдушинами, пришлось переместиться на 50–70 метров дальше по ходу, либо замедлиться, чтобы исключить любую возможность выдачи своего подземного присутствия случайным вскриком во сне, либо непроизвольным громким разговором, или кашлем, громом отдававшимся в трубе. Они давно продвигались по территории, занятой противником, а как-то при очередной остановке слышали у отдушин украинскую и польскую речь, после чего не останавливались рядом с отдушинами, пытаясь исключить любую возможность демаскировки, а если такое, не дай Бог случилось, то вся операция оказалась бы перед реальной угрозой провала, а чем это грозило, понимали даже те, кто никогда ни над чем особенно не задумывался. Их бы просто уничтожили, не дав возможности выбраться на поверхность, а уж каким способом? У извергов их много, специально выбрали бы самый зверский и мучительный. Поэтому и молчали бойцы, а говорили вполголоса короткими фразами. Те же, кого донимал кашель, кашляли, прикрываясь обшлагом куртки, даже не останавливаясь около отдушин, хотя было истовое желание разок-другой хватануть свежего воздуха. В группе Силантьева кашлял лишь Карпов, к этому часу прилюдно поклявшийся, что бросил курить, а если останется живым после этого похода, то никогда в будущем не возьмет в рот эту заразу. Зато Силантьев возразил:

— Что значит «если останется живым»?! Ты хотя бы думал, Карпов, прежде чем говорить.

— Все понял, товарищ сержант.

Разговора не получилось. Все занялись своими делами. А дело у всех одно: сделать глоточек воды, а главное, лечь и вытянуться поудобнее на дне трубы. Они ложились, вытягивались, но долго так не могли нежиться — начинал донимать леденящий холод, и они были вынуждены усаживаться на сидушках вплотную, чтобы сохранить тепло, хотя и в таком положении старались вытянуть натруженные ноги. Плохо ли, хорошо ли, но все умостились, притихли и первое время спали как дети с открытыми ртами. Кому-то, видимо, снились сны. Первым что-то забормотал во сне Земляков. Он, сладко причмокнув, обнял Медведева, и снилось ему, видно, что он нежно обнял жену Катю… Сонный Медведев что-то промычал, затем громко застонал, вытягивая ногу.

— Что с тобой? — негромко спросил Земляков.

— Нога застыла… сводит — того гляди, жилы полопаются.

— Погоди, — шепнул Земляков, вспомнив, как футболисты во время матча снимают судорогу. — Ложись на спину.

Медведев послушно кое-как умостился, а подползший Земляков выпрямился, насколько можно было и, приподняв ногу Михаила, удерживал пятку, а другой рукой давил на стопу: раз, второй, третий.

— Погоди, без фанатизма давай, — зашевелился Медведев, — а то ласту отломишь. Вроде полегче стало.

— Встань, походи немного, разомнись, — предложил Земляков.

Тот осторожно приподнялся, сделал два-три шага туда-сюда, радостно выдохнул:

— Ты как доктор Айболит! Где этому научился-то?

— Жизнь научила. Ложись, еще разок потяну мышцы для закрепления успеха.

На этот раз Медведев почти без проблем лег на спину, приподнял ногу. Земляков знающе поработал с его ступней, спросил:

— Лучше?

— Нормально. Все вроде прошло. Спасибо тебе!

— Обращайтесь, — улыбнувшись, посоветовал Земляков и был рад, что сумел помочь товарищу.

Он было устроился спать, но вдруг Карпов — в этот раз уж точно он — надсадно закашлялся.

— Хлебни водички, — посоветовал Земляков, — и постарайся глубже дышать.

— Пробую, ни хрена не получается, глотку как при ангине дерет.

— Никто драть не будет, если сам перестанешь языком ворочать. Постарайся дышать аккуратно и глубоко.

Карпов сделал глоток, убрал бутылку, продышался и, действительно, перестал кашлять, а Земляков, убедившись, что товарищу полегчало, вновь устроился спать. Подумал, чувствуя, как слипаются глаза: «Здесь поневоле доктором станешь!»

Он почти проспал до того часа, правда, с перерывами, когда вдалеке раздался негромкий голос Силантьева:

— Просыпаемся, бойцы! Нас ждут великие дела!

Вскоре появился невысокий коренастый «Спутник», которого непросто теперь можно было узнать из-за потемневшего от копоти лица.

— Выспались? — спросил он у Землякова. — Как спалось?

— Отлично!

— Вот и прекрасно… Выпейте по глотку водички, и далее будем выдвигаемся. Вчера более половины пути прошли, осталась меньшая часть. Вода имеется?

— Почти вся…

— Терпите. В конце пути обещают по бутылке на брата.

Он пошел по трубе навстречу движению: кого-то обходил, кому-то помогал подняться на ноги, у кого-то останавливался, говорил о чем-то, приободряя, и чувствовалось в его движениях, манере разговора желание сплотить бойцов, создать доброе настроение, а будет настроение, то и надежда на счастливый исход будет подогревать в трудную минуту. Поэтому и говорил с ними мягким голосом, хотя и простуженным, и доверительные слова в этот момент оказывались очень кстати. Действовали они гораздо надежнее, чем если бы он отдавал резкие команды, особенно в эти минуты. Их уже ой как много минуло, если считать с той самой, когда они погрузились в это подземное, не особенно гостеприимное царство.

Теперь начинался второй день их бесподобного путешествия, и никто не знал, каким оно выдастся, чем отзовется в сердцах и душах, и как оно подействует на них. Что лучше не станет, это очевидно, по крайней мере до того часа, пока они не выберутся на поверхность, где, даже не верилось, хватанут полные легкие весеннего воздуха. И станет он для них самым вкусным и бесподобным подарком. И будут они дышать им, орать, захлебываясь от счастья, и будет им казаться, что легкие вот-вот разорвутся. Сергей вспомнил, как бросал курить, когда родился Гришка, какое он ощущение испытал после нескольких лет жизни в никотиновом дыму. Тогда казалось, что легкие не выдержат, лопнут, когда он вдыхал во всю грудь, но и этого оказалось мало, хотелось дышать еще глубже. Что-то похожее будет и с ними, когда они выберутся из подземелья, только в тысячу раз комфортнее. И когда Земляков представлял этот момент, то старался не очаровываться мимолетными грезами, зная, что только тогда он достигнет желаемого, когда придет пора тому часу, такому долгожданному. Пока же, как ни старайся, как ни терзайся, раньше определенного момента ничего не получится. А сейчас… А сейчас волю в кулак, «глаза в кучку», чтобы не споткнуться, не упасть, потому что ой как тяжело падать в металлической трубе, а то он вчера упал и едва колено не расшиб, хорошо наколенник помог спастись от травмы. А что значит стать хромым в этом месте? Это беда. Никто, конечно, не бросит, но каково быть обузой для других, когда самих себя-то нести тягостно.

Во всех мысленных наслоениях Сергею вспоминались слова «Спутника» о том, что большая половина пути вчера была пройдена. А что это значит? Что сегодня вечером или крайний срок — утром они должны узнать дальнейшие планы командования, которые понемногу проясняются, хотя ничего конкретного им никто не говорил. Ведь и без того понятно, что не просто так они выдвигаются куда-то по трубе. Труба куда ведет? Если учесть, что труба тянется в юго-западном направлении со стороны села Большого Солдатского в сторону Суджи, занятого врагами, то тогда понятно расстояние, какое им необходимо пройти. Получается, что сегодня к вечеру они должны достигнуть окрестностей этого города и, как ангелы-хранители и защитники, должны воспарить над ним, выбив нацистов и защитив оставшихся жителей. Если так рассуждать, то все сходится, и теперь особо и голову нечего ломать, а надо делать то, что должно, а там… А там прозвучит от «Спутника» команда, ибо он отвечает за вверенных бойцов, за их жизни и судьбу. Главное, чтобы переживания оказались грамотными.

Когда разломались, разогрели негнущиеся спины, размяли ноги, Земляков спросил у Медведева:

— Ну что, дорогой товарищ Миша, готов в путь-дорогу?

— Готов-готов… Дорогу осилит идущий — говорит мой внутренний голос.

«Терпи, Михаил, и это тебе зачтется!» — успокаивал и подбадривал он себя, вспоминая жену.

10

Сказать, что у Валентины Медведевой время в отсутствие мужа тянулось бесконечно долго, — это ничего не сказать. Оно мучительно тянулось. Постоянные мысли о погибшем сыне, а теперь — о воюющем муже не давали покоя. Она по-настоящему ничего и не знала о нем. Знала лишь, что он на Курском направлении, а где конкретно, чем занимается — для нее это было не особенно понятно. Она никогда ранее не интересовалась военной темой, конечно же, знала, как библиотекарь поселковой библиотеки, основные книги про войну, могла кратко изложить их содержание и посоветовать читателям, особенно дачникам, приезжавшим на лето в поселок и окрестные села, произведение того или иного автора. Свои-то постоянные читатели, хотя их и немного, не хуже ее самой знают о наличии той или иной книги. Даже временами пытаются проявлять инициативу и влиять на список поступлений, а их почти нет в последние годы. Пришлют одну-две книжки в квартал непонятных современных авторов, которыми редко кто интересуются, а в основном читают классику, книги советского периода, которых с каждым годом становится все меньше, потому что многие списываются из-за ветхости. Зато регулярно и на обязательной основе присылают книжки-брошюры чиновников из области. Тут и материалы по животноводству, лесному хозяйству, книжки-квесты, то есть книжки-игры, если перевести на родной язык. Из детских книг тоже чаще всего спрашивают классику. Поэтому, бывая иногда в области, она покупала на свои средства детские классические книжки, оформляя их поступление как дарственные, чем радовала местных понятливых родителей, впрочем, не особенно задумывавшихся над тем, каким образом эти книги появились в их библиотеке.

Без Михаила она перебивалась одна, хотя неподалеку жили родители, и к ним она наведывалась по выходным. Иногда ночевала там. Помнится, первое время после свадьбы и жили с Михаилом у них. Но недолго муж мирился со статусом примака из дальней мещерской деревни. В лесхозе, где работал, ему помогли со строевым лесом, сам он, скопив денег, нанял плотников, и те срубили пятистенок. К тому времени, когда родился Димка, у них уж был собственный дом, который сперва выглядел большим и пустынным из-за почти полного отсутствия мебели. На первых порах имелись лишь диван-кровать, старый холодильник, кроватка сына, стол с табуретками и немного посуды, зато сразу поставили котел ОАГВ для газового отопления. Прошел еще год и другой, Димка подрос, начал ходить и даже бегать, и у него появилась отдельная кроватка. Мало-помалу с помощью родителей и старшего брата, жившего в Москве и хорошо зарабатывавшего, они обставили дом мебелью, холодильник заменили, телевизор купили, потом и второй, компьютер с прибамбасами приобрели, сами приоделись. К тому времени, когда Дима заканчивал школу, многое даже поменяли.

И вот теперь сына нет, и муж неизвестно где. И как-то это все быстро произошло, за полгода всего ее жизнь перевернулась. Разве могла она предположить еще недавно, когда сын демобилизовался из армии, что вскоре потеряет его, что пройдет совсем малое время и муж отправится в «командировку», как он называл СВО. Уж ему-то чего не сиделось дома? Понятно, что тяжело пережить потерю сына, не знаешь, что далее делать после такой катастрофы, но ведь не они первые, не они, надо думать, и последние. Ведь это всегда было, во все времена войны приносили потери и горе людям. Но ведь как-то жили с Божией помощью, находили в себе силы победить кручину. Ведь и сейчас жизнь продолжалась — и у них с Михаилом продолжается, уже четыре месяца они знают, что у них есть продолжение Димы. Оно пока маленькое, это продолжение, но иногда уже заявляет о себе. И она знает, недавно узнала в консультации, что этот маленький — новый Димка. Она очень хотела мальчика, и вот он в ней живет, а его отец пока ничего не знает об этом. Ведь наверняка обрадуется сыну. Они еще договорились до отправки Михаила на фронт, что у них будет второй Димка. Ну а если девочка — тут уж ничего не поделаешь. И дочке рады будут. И теперь осталось всего ничего: дождаться рождения сынка и возвращения с фронта Михаила. Ведь это вполне реально, если все чаще по телевизору говорят о перемирии и скором завершении войны. Надо лишь дотерпеть до этого счастливого момента.

Валентина посетила церковь в ближайшую субботу. Поставила свечу за здравие Михаила, приложилась к иконе Божией Матери, исповедалась. А когда ее сердце прониклось службой, затрепетало от соучастия, — причастилась. Возвращалась из храма с легкостью и радостью на душе. В этот же выходной она не пошла к родителям, решив, что негоже оставлять дом без присмотра, сиротой. Пусть Михаил знает, что в его доме по вечерам горит свет, ему всегда есть куда вернуться. Это его дом. Валентина лишь каждый вечер, как сгущались сумерки, обходила комнаты, крестила темные углы, прогоняя черные силы, и молилась на ночь, читала «Отче наш» — это приносило облегчение, душа расслаблялась как за невидимой защитой. Очень скоро она привыкла к тому распорядку, приносившему покой, и не представляла, как могла ранее жить без него. Если сперва не находила себе места после отъезда мужа на фронт, страшилась спать в пустом доме, то теперь спокойно относилась к своему временному одиночеству, хотя и не считала себя полностью одинокой, помня, кто живет в ней под сердцем. А с начала марта она начала готовить ящики для рассады. При доме у них был огородик, теплица, и к Пасхе обычно появлялись свои редиска, зеленый лук. Позже там кустилась рассада помидоров, огурцы наливались пупырышками. В общем, обычные домашние хлопоты в провинции, которые не позволяли скучать от безделья, а когда время чем-то занято, то и бежит оно незаметно, и на душе спокойнее.

Только как-то раз испугало вечернее происшествие, заставившее переживать, даже переполошиться, когда чья-то собака застряла в штакетнике палисадника. Вот как она попала туда, чем уж так заинтересовал ее палисадник? Думала, побесится-побесится собачка, сорвется и убежит. Но время шло, а она никак не могла освободиться. Принялась выть, то ли от безысходности своей, то ли звала хозяина. И от этого воя Валентине стало не по себе, потому что так собаки воют к покойнику. «Господи, что же это такое? За что такое наказание?! — думала она, связав этот вой с событиями на Курской земле, где сейчас находился Михаил. — Господи, помоги ему, отведи беду великую!» — помолилась она и невольно связала тамошние события с воющей собакой под окном и не знала, что делать. Позвонить родителям, так ведь не хотелось тревожить отца, самой попытаться что-то делать — мысль мелькнула и пропала: не хотелось рисковать. Решила к соседям сходить, пока они не легли спать. Только собралась — собака выть перестала, но все равно пошла, решив: «Сейчас не воет, через минуту опять будет заливаться на всю улицу».

Постучала в окно соседям. Увидев выглянувшего на крыльцо хозяина, сказала:

— Виктор Васильевич, не знаю, что делать. Собака чья-то приблудная запуталась в палисаднике — всю душу истерзала. Помогите избавиться от нее.

— А чего ты с ней сделаешь? Сорвется — покусает. Это, скорее всего, никулинская собака сорвалась, она у него часто срывается. Хозяин зальет в глотку, день-два не покормит — она в бега. Наверное, и в этот раз та же история. И не подойдешь к ней — зла до невозможности. Ладно, ты ступай домой, а я схожу к хозяину, попрошу, чтобы убрал это безобразие.

Валентина ушла к себе и долго стояла у окна, наверное, полчаса дожидалась, пока появился тот самый разухабистый Никулин. Он прикрикнул на кобеля, тот сразу присмирел и поджал хвост, а хозяин повел его на цепи домой. Валентина вроде бы успокоилась, легла спать, а мысли так и бегут чередой из-за этой собаки. Она уже застревала у них полгода назад именно тогда, когда перестал выходить на связь сын. И так же выла среди ночи, пока Михаил не поддел на рассвете колом цепь и кобель не унесся в открытую калитку. Теперь она связала эти два происшествия, и сравнение растревожило сердце. «Ну где ты, Миша? Отзовись, успокой меня грешную, нет у меня никаких сил терзаться. И когда это закончится — одному Богу известно. Отзовись. Мне и нужно-то услышать от тебя несколько слов, что жив-здоров и ждешь встречи». Михаил, конечно, не мог ее услышать, но она надеялась, что ее слова каким-то невероятным образом дойдут до него, он отзовется, а пока она будет терпеливо ждать его родной голос.

Если бы все так было просто и понятно, и нашелся бы какой-нибудь мудрый человек, чтобы объяснил, рассказал что-то о Михаиле, хотя бы на расстоянии соединил бы их. Но где такого найти, мудрого и всезнающего волшебника, да и есть ли такие?

И все-таки она могла убедить себя, что вера в приметы — это плохая привычка, неправильная. Нельзя поддаваться влиянию какого-то внезапного случая, никак и ничем не связанного с ней и ее семьей, чтобы копировать, примерять на себе. Мало ли где что случается, так что же теперь, из-за всякого неправильного чиха панику устраивать?! Нет, это никуда не годится, нельзя поддаваться не только чужому нашептыванию, но даже и собственным приметам, какими бы они ни казались беспроигрышными, даже извлеченные из своего опыта. Ведь и свой опыт бывает обманчив.

Рассуждая так, она мало-помалу успокоила себя, перестала обращать внимания на бесовские приметы, и тем самым утешила себя, зная, что пока она ждет Михаила, то будет вместе с ним. Поэтому, когда однажды позвонила мама и спросила о Михаиле, Валентина ответила спокойно и уверенно:

— Он недавно звонил, спешил. Сказал лишь, что с Божией помощью у него все хорошо. Так что, мам, не переживайте с папой.

11

Они немного поговорили лишь на первой остановке второго дня, когда Медведь улегся на дне трубы и сказал Землякову:

— Новость есть!

— Говори.

— Сын у меня вскоре будет. Второй Димка!

— Откуда известно?

— Жена сообщила.

Земляк хмыкнул:

— Еще что скажешь? Или глюки начинаются?

— Глюки не глюки, а видел ее, как тебя сейчас вижу. Во сне, конечно. Сказала, что врач определил пол ребенка. Все на мальчика указывает. Значит, так и будет!

— Ну, поздравляю!

— Сейчас-то чего поздравлять. Вот когда родится, а мы с тобой отвоюем, то приедешь из своих диких степей, и окрестим сынульку, и станешь ты крестным отцом ему, и породнимся мы на веки вечные.

— Ладно, Миша, поднимайся — дорога зовет!

Тот покряхтел по-медвежьи, приподнялся, ткнулся рюкзаком в трубу, вздохнул:

— Жалко выпрямиться нельзя, а то давно дошли бы.

На следующей остановке Медведь достал из аптечки марлевый тампон и, промокая им тяжелые капли, выжимал тампон себе в рот. Напиться таким способом не напьешься, но хотя бы горло от сухости на время драть перестает. Смотрел на товарища Земляков, смотрел и достал из кармана рюкзака пластиковую полторашку с остатками воды, отдал:

— На, сделай полглотка! Сделаешь больше — задушу!

— Что так строго?!

— Нормально. За это спасибо скажи.

Взял Медведев бутылку, посмотрел на свет фонаря, а в ней почти и пить-то нечего.

— Ну, такой водой только душу дразнить.

— А ты не дразни, а глотни, пока я добрый. Зато без мазута.

— Ну, если позволяешь, придется отведать.

Аккуратно, чтобы и капли не пролить, Медведь приложился к горлышку и, сделал, как и приказывал Земляков, полглотка, сказал:

— Хорошо быть мелким в нашем случае. Мелкие букашки, похоже, вовсе не пьют. Или росой обходятся, а на зиму в спячку уходят. Хорошо им… А ты — молодец. Вторую бутылку заканчиваешь. И куда в тебя столько влезает.

— Куда и у всех. Зато теперь меньше тяжести нести.

— Да нет уж… Я бы только такую тяжесть и таскал с собой. Вот что делать будем, когда вода совсем закончится.

— Ты нашел способ. Труба большая — конденсата на всех хватит.

— Это что же получается: мы свое дыханье пьем? Круговорот воды в природе?

— Ладно, лесоруб-лесовод, поднимайся — все зашевелились.

Медведев поднялся, посмотрел вглубь трубы, а оттуда влажный воздух волной. Воздух холодный, химический, озноб от него. Благо, что потеть почти перестали. И еще чувствовалось, что труба живая — она гудела, казалось, дрожала от собственного гула, исходившего из ее глубины. Подумал: «Это сколько же там душ собралось, это сколько людей страдания принимают? А спроси каждого, никто не скажет, что страдает. Да — устал, да — пить хочет, да — спать охота, но никто не признается, что жалеет, что подписался на этот поход. И кто бы ни спросил такого в этот момент, мол, как чувствуешь себя, дружок, ответит через силу, но бодро: «Отлично чувствую, всем на зависть!» И ни в чем не упрекнешь его, ничего не скажешь обидного, а только удивишься и подумаешь: «А ведь он прав, негоже показывать слабость и проявлять слабину, если они есть».

Очередная стоянка не располагала к разговорам. Лежали, молчали и, похоже, ни о чем не думали. Зато на следующей началась суета, когда Карпов упал на дно трубы и захрипел:

— Все, не могу, подыхаю!

— Респиратор надень — поможет! — подсказал Володя Громов, шедший с Карповым в паре.

— С ним еще хуже — воздух задерживает. И весь уже мазутом пропитался с обеих сторон.

— Не кричи так — укров переполошишь.

— Сколько еще идти? Почему никто не скажет?

— До конца трубы! — подсказал подошедший сержант. — Как она закончится, так и баста! Лагерем встаем.

— Никогда она не закончится!

— Ладно, не кричи и не хнычь — здесь не детский сад. Будь мужиком. Метров через двести должна быть отдушина. Около нее посидишь, в себя придешь. Вот тебе баллончик от астмы — подыши пока. И не вздумай около нее хай поднимать!

— Договорились.

Карпов действительно угомонился, лежал без движения и, присосавшись к баллончику, пытался дышать во всю грудь, насколько позволял бронежилет. Вскоре, пробравшись меж бойцов, появился командир штурмовой группы.

— Кто кричал? — спросил он.

«Спутник» помог Карпову подняться, поддержал его, когда тот переступил с ноги на ногу, сказал подвернувшемуся Сергею:

— Земляков, помоги в случае чего товарищу.

— Есть, товарищ командир!

— Пошли, дорогие. Пошли. Осталось немного.

«Спутник», конечно, знал, сколько предстояло пройти, хотя и трудно в полумраке ориентироваться, но внутри трубы была связь, а он более ориентировался по времени, на среднее время прохождения, делая поправку на усталость группы… В какой-то момент Карпов, немного придя в себя от глубоких вздохов, а более от внимания командира группы и баллончика, радовался, что полегчало. И не хотелось вспоминать, что дал сегодня слабину, вынудил командира суетиться, придумывать и говорить детские слова. Парни не осудят, поймут, но стыдно сделалось перед самим собой. И он не стал ни оправдываться, ни просить прощения, тем самым еще сильнее заставив бы себя устыдиться.

Он и у отдушины долго не торчал, отодвинулся, позволил другим хватануть воздуха, казавшегося чистым кислородом и мгновенно придавшего сил и настроения. И он пошел далее, вспоминая «Спутника», годившегося ему в отцы, и ставшего им на несколько минут, которые он запомнит теперь на всю жизнь.

К нему подошел Земляков, подал почти пустую бутылку с водой, предложил:

— Попей!

— А сам?

— Сам потом. Сделай полглоточка и оставь себе. Пригодится.

Виктор, изогнувшись, промочил рот и, все-таки возвращая бутылку, пожал Землякову руку. Эта капля воды заставила Карпова еще более воодушевиться. Теперь почему-то и Земляков, и идущий рядом с ним Медведев, и даже молчун Володя Громов показались в этот момент необыкновенными пацанами, такими, какими он их навсегда запомнит. Если вчера, когда ныл о курении, они казались черствыми и сухими мужланами, в коих не имелось и капли сострадания, то теперь все поменялось. Они стали своими в доску, с ними теперь можно жить и не тужить.

Подземная людская вереница продвигалась под землей все ближе к конечной точке, где бойцы получат приказ к наступлению, каждому проговорят их действия, на картах покажут примерный маршрут, и тогда только вперед, только к победе. Но пока все знали, что еще много будет испытаний, прежде чем они окажутся на свободе, вырвавшись из трубы, и надо терпеть и терпеть.

Стиснуть зубы и терпеть.

12

В последнее время Екатерина Землякова окончательно заскучала без мужа. На первых порах она терпимо относилась к решению Сергея отправиться на СВО, тогда мечталось: вот сходит муж, что-то заработает, и тогда они расплатятся с долгами и опять займутся своим, пусть и арендованным, полем. Озимые сеяли практически в сухую землю, дождей не было до морозов, пшеница взошла лишь местами, а это значило, что посевы за зиму погибнут. Все это она знала со слов Сергея, потому что сама не особенно вникала в его занятие. Ее обязанность — обработка платежек и прочая бумажная канитель. И вообще она во всем доверялась мужу, даже когда он отправился воевать. Свое отношение к происходящему она изменила, когда в Степном прошли похороны погибшего бойца, а вскоре и еще одного. Вот тогда только поняла, что это такое — война! И сделалось страшно за Сергея, ходила, как в тумане, от мыслей разрывалось сердце. И уже не раз пожалела, что отпустила его.

С того момента, когда это произошло, она стала вникать во все новости, какие передавали по телевизору, чаще рассматривала карту Донбасса и Курской области, где, как она знала, воюет Сергей. А когда услышала, что в их Степном собирают гуманитарную помощь, то и сама поучаствовала, отдала денежку на общее дело. Но этим не ограничилась. Узнав, что в Доме культуры собираются женщины, в основном — пенсионерки, и плетут для нужд СВО маскировочные сети, зашла туда как-то после работы.

— Да вы пройдите в танцевальный зал, поговорите с их старшей. Елизаветой Юрьевной ее зовут. Помните, в больнице терапевтом работала.

Прошла Екатерина в танцзал, а ей навстречу, она сама пожаловала: ухоженная, аккуратная, с красиво уложенными, чуть подкрашенными оттененными волосами. Узнала ее, но все-таки спросила:

— Вы, кажется, Екатерина Землякова из «Энергосбыта»?

— Все правильно.

— И что же вас привело сюда?

— Зашла посмотреть и узнать, можно ли поучаствовать и помочь, если, конечно, получится.

— Получится. Работа несложная. Было бы желание. У вас кто-то воюет?

— Да, муж на фронте под Курском.

— У нас есть несколько женщин, проводивших мужей и сыновей на фронт, а теперь помогающих нам. На дому вяжут носки и варежки с двумя пальцами — ну, знаете, такие военные. Приходят и старшеклассники. Всем дело находится.

— А может, я сегодня останусь?! Хотя бы посмотрю, попытаюсь что-то освоить.

— Оставайтесь, конечно, сперва посмотрите, а потом и сами попробуете. Это несложно. — Когда она разделась, женщина спросила: — Скажите, а это не ваш сын в уголке старается? Очень трудолюбивый.

Екатерина взглянула в ту сторону.

— Точно — он! Погодите минутку.

Подошла к нему, а он не один — с девушкой, спросила удивленно:

— А ты что здесь делаешь? На секции должен быть?!

— Мам, не переживай. Все нормально. Картошку на ужин я пожарил. А ходим мы сюда с одноклассницей… — Он позвал девушку — светленькую, худенькую, глазки голубые, носик вздернутый — таких раньше рисовали на открытках к 8 Марта: — Иди сюда, пожалуйста. Это моя мама.

Когда девушка подошла, то слегка покраснела, представилась:

— Оля.

— Вот и прекрасно, а я Екатерина Андреевна. Вы вместе помогаете?

— Ходим вместе, а плетем каждый свою сеть, чтобы не мешать друг другу.

— Наши «паучки», — отозвалась о них Елизавета Юрьевна. — Это мы так любовно называем своих помощников, впрочем, за ними не угонишься. Сейчас Гриша все вам покажет и расскажет.

— Ну, рассказывай, сын!

— Мам, я сперва вкратце расскажу и покажу весь процесс. Пройдем к станку. — Они прошли, а Григорий продолжал: — Для масксетей используем капроновую ткань не очень темного цвета, скорее разные оттенки серого, коричневого. Нарезаем лоскуты из ткани и вплетаем их в углы ячеек. Для удобного плетения сети устанавливают размера два метра на три или два на два. Такие сети можно соединить потом в одну большую. Сеть необходимо оплести капроновым шнуром по периметру. Его надо пропускать через каждую ячейку без пропусков. Шнур продается в хозяйственных магазинах. Основу сети заказываем в Интернете. После того как шнур обвязан по периметру сети, его нужно закрепить. Закрепляется он узлами-петлями по углам с захватом крайней угловой клетки. Как видишь, мам, все просто.

Он показал, как это все делается, потом попросил сделать то же самое, и когда она прошла ряд, то похвалил:

— Отлично получается. Сперва лоскуты крепи.

— Потренироваться надо.

— Тренируйся, только все делай не спеша, осмысленно, когда дойдешь до края рамы, позови меня — вместе отредактируем.

«Ну, девушка, вот этим ты точно никогда не занималась! — подумала Екатерина, глядя на сына и радуясь ему. — Учись. Научишься — будет, что вспомнить…»

Когда завершила плетение, позвала сына:

— Гриш, подойди, оцени.

— Неплохо. Надо теперь оплести ее. Если есть время, можно за соседний станок перейти, еще попробовать.

Вторая сетка получалась аккуратнее, «наставник» похвалил:

— Екатерина Андреевна, вы на глазах опыта набираетесь!

— Теперь можно с легкой душой и домой отправиться.

Уходили они вместе, втроем. Екатерина подумала, что совсем немного времени провела за «рукодельем», а оказалось два часа пролетели. На полпути сын отправился провожать Олю, а она не спеша пошла домой и радовалась за себя, за сына: «Совсем парень взрослым стал. Вот бы отец похвалил, увидев его и узнав, чем он занимается».

Пока она разогревала картошку, вернулся сын.

— Быстро ты… Давно ходите сети вязать, «паучки»?

— Месяца полтора уже.

— А меня зачем вводил в заблуждение? Я еще тогда подумала, когда ты первый раз пошел: «Куда это он?» Никогда в футбол не играл, а тут сразу в секцию записался. С Олей давно дружишь?

— С девятого класса.

— И столько времени молчал?!

— А чего языком трепать.

— Тоже на олимпиады ездит?

— Пока нет, но вот-вот.

— Не успеет. Скоро учебный год закончится.

— Ну и ладно. Все равно она на золотую медаль тянет. Вместе будем в университет поступать.

— Это хорошо…

— Ну, как получится.

— А скажи, кто тебя надоумил сетями заняться.

— Папа, хотя и не напрямую. Когда он ушел на СВО, я все думал, чем бы ему помочь, вот мы с Олей и придумали, узнав, что в Доме культуры вяжут маскировочные сети.

— На учебу это не повлияет?

— Нет, мам. Это только у бездельников не хватает времени, а тот, кто трудится, тот всегда все успевает.

Екатерине был приятен разговор с сыном, но все равно виделось в нем что-то необычное и немного тревожащее. Получалось, такие, как их с Сергеем сын, как Оля пытаются чем-то помочь фронту, воюющим бойцам, а кто-то и знать не знает обо всем этом. Живут как кроты под землей и ничего их не касается: ни хорошее, ни плохое — всяк за свое держится, даже, наверное, и не знают, что где-то люди воюют за страну, за всех людей. И вроде ни в чем виноватых нет, каждый занимается своим делом, и не хватает воли всем собраться в мощный кулак, да так двинуть по сусалам, чтобы земля загудела да смела с себя всю нечисть, привыкшую жить ложью и вероломством. Это Екатерина поняла только в последнее время, когда уже Сергей находился на СВО, а до этого все тревожные события мимо нее проходили.

Что и говорить, разбередилась у Екатерины душа, и захотелось ей, чтобы об этом узнало как можно более людей, чтобы они тоже объединились в одно большое целое и все вместе встали рука к руке. Но как об этом кому-то рассказать, как выплеснуть из души, все, что наболело за последние месяцы. Или ничего не надо этого делать, а лишь добросовестно выполнять какую-то малую долю общей работы, как, например, ее Григорий? Нашел полезное занятие, и теперь попробуй, что-нибудь ему скажи, что он что-то не так делает. Ведь не поймет, в лучшем случае усмехнется.

13

Чем больше делалось остановок, тем меньше бойцы разговаривали. Ни сил не осталось, ни возможностей, даже язык не хотел слушаться и еле ворочался, обдирая нёбо. Все они шли, согнувшись, останавливались, чтобы отдышаться или просто поглубже вздохнуть, но не удавалась, потому что дыхание было поверхностным, слабым. И сколько часто ни дыши, воздуха по-прежнему не хватало даже тем, кто более или меня держался. Но это не значило, что все благополучно у человека, если он молчит или заставляет себя молчать, а если и прорвется голос и сил хватит лишь на реплику, то и не поймешь, что он говорит, еле ворочая языком. Но когда даже самый молодой из них, тот же Громов, схватил Землякова за рукав и, указав рукой впереди себя, промычал: «Там свет! Мы пришли!» — Сергей не знал, что ответить ему. Когда тот повторил: «Там свет!», Земляков достал бутылку, подал Громову:

— Хлебни полглоточка.

Володя сделал глоток и нехотя вернул бутылку Землякову, спросившему:

— Полегчало?

— Почти… А там все равно свет…

— Ладно, согласен, но идти еще далеко. Не думай об этом. Шагай себе и шагай — так легче. И вдаль не смотри.

Громов кивнул, успокоился, зато Медведев что-то промычал, указав на бутылку: мол, давай и мне. Когда отпил полглоточка и поработал языком, спросил:

— Откуда у тебя столько воды?

— Ты об этом, кажется, спрашивал… Щелкать не надо было одним местом, когда на входе все запасались водой. Вам было лень взять лишнюю бутылку, а я не поленился, хотя и от этой бутылки ничего не осталось. — Он тоже немного хлебнул, плотно закрыл пробку. — НЗ остался, на всякий пожарный случай.

Но тут Силантьев подошел, посмотрел на воду. Пришлось и ему дать. Когда же почти ничего не осталось, Земляков отдал остатки Карпову:

— Допивай!

Тот жадно вцепился в бутылку, осушил ее до дна, а Земляков сказал, как похвалил:

— Отлично! Теперь мы все обнулились! Теперь терпите до финиша, может, там что-нибудь перепадет.

Никто ему не ответил. Да и что скажешь. Две или три остановки они отдыхали молча, а на третьей неожиданно разрыдался Карпов. Никто его особенно не утешал, лишь Медведев подошел, обнял, прижал к себе, — так и сидел с ним в обнимку. Потом негромко сказал:

— Держись, Вить! Ведь ты же Победитель!

И Карпов услышав его, смахнул слезы и ничего не сказал, лишь сжал его пятерню и первым поднялся, невнятно произнес:

— Надо идти…

Никто ему не ответил, послушно и тяжело поднялись и продолжили считать шаги. Теперь до ста. Радовались и этому, а то как бы не пришлось ползти.

В какой-то момент, будто зная, что у них настроение и силы на нуле, появился «Спутник», а Земляков подумал: «Жаль, что ему воды не оставили…»

— Как дела? — спросил он у него, почему-то более всего его запомнил из их небольшой группы.

— Нормально, — ответил тот коротко, и не знал, о чем еще говорить.

— Как дела с водой?

— Отлично. Только сейчас допили остатки.

— Если шутите, то все остальное ерунда. Терпите, ребята. Осталось часа два-три. И будет вам счастье! Тогда отдохнете, поспите.

— Дальше-то какие планы?

— Будем ждать приказ. Держитесь, парни! Всем тяжело, особенно тем, кто за вами идет. Пойду туда.

Вроде ничего особенного не сказал «Спутник», хотя как посмотреть. Все-таки главное донес, обнадежил.

— Слышал, чем старшой порадовал? Часа два-три осталось! — доложил Сергей Медведеву. — Так что надежда появилась.

Да, действительно, появилась, именно ею теперь и жил Земляков. Хоть какая-то ясность. А она сил придает, прогоняет сомнения, переживания, даже временами накатывавшийся страх. Да-да — именно так. А что это, если не он, когда в какой-то момент, задумавшись, Сергей вдруг вздрогнул, увидев, что труба впереди сужается. Еще немного и она превратится в узкое горлышко, в которое не только пройти — протиснуться будет невозможно, потому что она уменьшалась на глазах. «Разве мы такой конец ожидали? — замирая, подумал он. — В конце будут накопители, уж какие они — бог весть, но все ж, поди, попросторнее трубы. В них наверняка можно будет сесть и вытянуть ноги. И воздуха будет побольше. Красота будет. А что сейчас происходит: край, каюк, амба! Труба толстенная — попробуй удержи ее…» Он даже закрыл глаза, страшась увидеть, как труба будет окончательно схлопываться… и что потом? Представить страшно. Какое-то время, находясь будто в обмороке, Сергей заставил себя скинуть наваждение, привести чувства в норму, вдруг осознав, что и к нему пришли галлюцинации, как у Громова. И ведь, главное, ни с того ни с сего. Только со «Спутником» поговорил, и вот оно накатило: смотри и радуйся. Он открыл глаза и увидел на месте трубы волнообразный зеленоватый свет, будто от Северного сияния. И понял — сам же подсказывал Громову, что не надо смотреть в ту сторону, и глаза закрывать не обязательно. Надо лишь сосредоточить взгляд на чем-то одном, близком, таком, до чего можно дотронуться рукой. И он уставился взглядом себе под ноги и, наблюдая за ними, чувствовал, как светлеет голова, и ничего более не мнится, и впереди лишь черная труба, правда, необыкновенно широкая. В конце концов, галлюцинации прошли. И он шел и шел, считал и считал шаги.

Все заканчивается, похоже, и их дорога шла к завершению, когда они увидели горящую впереди лампочку и людей, мелькавших в ее свете. И теперь, когда манящий свет лампы казался совсем близко, то почему-то совсем не осталось сил, чтобы добраться до него и сказать самому себе: «Я это сделал!» Это не были очередные глюки — все было по-настоящему, и люди были настоящие, из бригады «Ветераны», несколько недель жившие в трубе и готовившие ее к их беспримерному походу. И вот они встречали долгожданных гостей, к ним вышел «Спутник», неизвестно, когда оказавшийся впереди, и первым обнялся с «ветеранами».

— Располагайтесь, парни! — сказал один из них. — Давно вас ждем!

Они рухнули там, где стояли, не в силах что-то сказать, о чем-то спросить. Сидели истуканами и глотали воздух. Которого здесь оказалось поболее, чем в глубине трубы.

— У нас тут выход приготовлен с временной земляной перемычкой, которую разрушим, как только будет получен приказ к наступлению, а в ней небольшое отверстие не толще руки, но и через него происходит вентиляция воздуха, — пояснил один из ветеранов с закопченным лицом. — Так что, парни, располагайтесь, кто желает, забирайтесь в накопитель, а кто-то и в трубе оставайтесь, но не кучно, чтобы промеж вас можно было пройти. А вот отсюда, — он указал на лаз, уходящий вверх, — вы будете десантироваться. Всего три ступеньки по лестнице, и вы на свободе!

— Нам воды обещали… — не очень-то дружелюбно напомнил Карпов.

— Будет вам и вода. По бутылке в руки. Не больше. Хотите сразу выпейте, хотите позже. Мы не настаиваем. И ешьте поменьше. Меньше ешь, меньше пьешь. Норма — глоток на полдня. Если в это уложитесь — молодцы. Это я к тому говорю, что неизвестно, сколько вам здесь томиться до получения приказа.

«Ветеран» вынес из кладовки, тоже вырубленной в грунте, упаковку с водой, начал раздавать. Все, конечно, сразу сделали по большому глотку, кто-то добавил полглоточка и заставил себя на этом успокоиться, даже самые нетерпеливые более не поддались искушению.

Земляков думал, что накопители — это большие комнаты, а оказались они узкими каморками, вырубленными в грунте через вырезанную боковушку трубы, и не более того. Единственное, что он успел понять, так это то, что в накопителях было относительно сухо и не капало с потолка, не текло по земляным стенам. Хоть в этом благодать, хоть от этого радость. Они расположились без особенного разбора. Кто где стоял. Земляков с Медведевым по обычаю рядом. В накопителе действительно дышалось легче из-за хоть какого-то запаса воздуха.

Постепенно они успокоились, нагрели места и полезли в рюкзаки за сухпаем. Аппетита не было, но немного пожевали, помня высказывание «ветерана» о вреде еды в их положении. Мало-помалу пришла сонливость и относительная успокоенность, как после удачно выполненного большого дела. Теперь им оставалось одно: отдыхать и ждать приказа, почему-то всегда приходящего внезапно.

Перекусив, Земляков почти сразу заснул, и снилось ему его поле, на котором он весной посеет пшеницу: или сам в отпуск отпросится с передовой, либо свояк организует — технику найдет и семенами разживется, в сельхозуправлении все-таки работает. Еще когда уходил на СВО, он решил с женой Екатериной, что именно так и нужно поступить. Главное, чтобы вовремя отсеяться, с погодой подгадать, чего же земле пустовать. Она не виновата, что война идет и каприз природы необходимо исправлять. Сон понравился, хороший сон. А за полем он увидел жену и сына Гришу-старшеклассника, бегущего навстречу.

— Вы куда же это собрались? — спросил он, поздоровавшись.

— Мы в лесопосадку. После дождя там, говорят, грибы пошли, — ответила жена. — А ты далеко ли идешь?

— Домой, к вам. Так что грибы отменяются. Сегодня будете меня встречать! Можете здесь начинать!

Екатерина обняла его, расцеловала:

— А мы ждем и ждем, все глаза просмотрели. Звонишь ты редко, да и коротко, никогда ни о чем не поговоришь!

— Зато теперь говори, сколько душе хочется. Как у вас дела?

— По тебе скучали… А Гриша, как медалист, легко в университет поступил, на физика и математика будет учиться. Вот такая у нас радость!

— Григорий, дай твою руку, поздравляю! — подозвал он сына. — Не зря на олимпиады ездил — добился своего! Голова!

Он обнял сына и прильнувшую жену обнял, и стояли они втроем на фоне зрелой пшеницы — самые счастливые на свете.

— Ладно, засветились — пошли домой, — позвал он. — Соскучился!

14

К утру, когда сошла первая радость от завершения маршрута, настроение бойцов упало. Ждали приказа о наступлении, лишь бы поскорее выбраться на воздух, но его не было. Они продолжали надеяться, что он вот-вот поступит, но время шло, и всякий раз они ошибались. «Спутник» тоже отмолчался. Поздравил с прибытием и пожелал спокойного отдыха. Так и сказал:

— А теперь, бойцы, отдыхайте. Заслужили! — И ни словом, ни полусловом не намекнул о наступлении, о том, что пришла пора выйти из трубы. Будто затем они корячились двое суток, чтобы теперь лапу сосать, ничего не делая, и бередить душу бесконечным ожиданием.

Теперь же получалось, что они пленники и заложники обстоятельств. Сказали об этом сержанту, а Силантьев развел руками:

— Я знаю не больше, чем вы. Так что выбейте эту мысль из головы и спокойно дожидайтесь время «Х». Когда придет оно, никто из нас не знает, возможно, даже «Спутник», а знал — сказал бы. Хотя нет: никто о подобных приказах заранее не распространяется

— А я сейчас возьму у «ветеранов» кирку и сам пробью выход на волю! — в сердцах сказал Карпов.

— В тот же момент, как только попытаешься это сделать, «Спутник» пристрелит тебя на месте.

— Не успеет!

Сказал — и сразу почувствовал, как изменилось отношение товарищей. Он это понял, когда сержант отошел, а никто из них и слова не сказал в его поддержку. И не могли они сказать, потому что приказы командиров не обсуждаются, особенно в такое время и в таком положении, в котором все оказались. Он-то сгоряча ляпнул, а у них, надо думать, поболее осталось рассудка. И он на них не обижался, нет, — на себя теперь обижался и жалел, что согласился на участие в этой операции. И не потому, что до конца не знал о трудностях и предположить не мог, какие они будут, а теперь их испугался, но более из-за того, что стал обузой для парней. Ну и для себя самого, конечно. Оставался бы он в блиндаже на линии соприкосновения, отбивал бы наскоки нацистов, и все бы хорошо было. Но вот пришли настоящие испытания, и он сломался. Карпов искал для себя отговорку, выгораживая себя перед собой же: «Это не моя душа сломалась, а мой организм». Это, конечно, казалось слабым утешением, но хотя бы немного успокаивало. Он вообще любил, когда его кто-то уговаривал, говорил приятные слова утешения. И пошло это с его детских лет, когда отец погиб на Чеченской войне, а он остался тогда сиротой, а мать выскакивала, как она говорила, еще дважды замуж, но жизнь у нее почему-то не складывалась с новыми мужьями, и она, выпроводив второго, более не спешила замуж, растила Витю одна. И может, поэтому ему не хватало мужского примера и отцовской руки. Всю жизнь мать заменяла Вите отца, всегда баловала его, редко когда говорила что-то резкое — просто не была на это способна. С пятнадцати лет он пошел работать на завод, а курить при ней начал с шестнадцати. Мать лишь поворчала первые дни, а потом сдалась: «Хотя бы на балкон выходи!» Тогда же начал он приводить в гости девушек, оставлял их ночевать, и мать все терпела, хотя однажды все-таки высказала: «Ты хотя бы видел, кого вчера привел? Она ведь старше меня!» Мать, конечно, преувеличила, но ненамного. Когда Виктор совсем вырос, то понял, что мать с мужьями не уживалась из-за него. Наверное, требовала от них какого-то особенного отношения к чужому для них ребенку, внимания и ласки, но ой как тяжело это требовать от чужой души, чтобы она полюбила чужую душу.

После армии он на завод не вернулся, устроился на склад сетевого магазина. Работы много, но зато не надо работать по чертежу, затачивать резцы, «ловить» микроны. На складе все проще, а главное — ни за что не отвечаешь. Разгрузил, погрузил, устроил перекур. А время идет. И зарплата приличная, хотя на заводах токари зарабатывают больше, и он мог бы, но не его это дело. Скучное.

Он и женат был. Два месяца пожил, и мать окончательно разругалась со снохой, и та убежала к родителям. Звала Виктора, но он не захотел жить в чужой семье, не мог бросить свою замечательную мать, которая всегда выручит, пожалеет. А это так важно, когда пожалеет родная мать, мама! Она даже не ругала его, когда он загулял, пропустил несколько рабочих дней, и вместо того, чтобы покаяться перед начальством, взял кредит и поехал с подругой на море. Отрывался, как он потом говорил, две недели, а, вернувшись, выбрал единственную дорогу, которая теперь ему была доступна, — на СВО. А что, думал он: «Нормальный ход!» Лишь мать жалел, представляя, как она будет убиваться, но она проявила неожиданную суровость к единственному сыну, видимо, окончательно устав от него, поэтому и не задерживала:

— Решил — езжай!

Ни единой слезинки не пролила, лишь скукожилась, обхватила лицо руками и мелко вздрагивала плечами. И Виктору нечего было сказать ей, если это все так неожиданно произошло, что даже не успели поговорить по душам из-за обиды. Вот только не понять, с чьей стороны большей: его или матери?

И вот он лежит в тесном накопителе, подстелив под себя сидушку, и не знает, как теперь вести себя, после того как получил от сержанта втык. Он закрыл глаза, уткнулся в рукав, чувствуя, как слезы сами собой бегут и бегут. Карпов до конца дня пролежал, не дотронувшись ни до еды, ни до воды, решив уморить себя, лишить жизни, ни слова более не сказав никому. Он так и лежал до того часа, когда бойцы более или менее угомонились, свет почти нигде не горел, и чтобы смочить сухое горло, все-таки достал бутылку, сделал глоточек, подумав, еще один — и только после этого забылся тяжелым сном смертельно уставшего и неутешного человека. Проснувшись среди ночи от нехватки воздуха, он приподнялся на локтях, и более сон не шел к нему.

Второй день «отстоя», как они называли теперь свалившееся безделье, начался без вчерашнего ожидания приказа, словно все поняли замысел Генерального штаба и тех, кто планировал эту операцию. Не понимал этого лишь Карпов. Ему казалось, когда новый день начался без приказа к наступлению, что они попали в непоправимую историю. Поэтому, улучив момент, когда не оказалось поблизости сержанта, тихо спросил у Громова:

— Володь, тебе не кажется, что это вредительство?!

— Что именно?

— Кто-то, прикрываясь планом, сознательно держит нас в трубе в невыносимых условиях, вызывая тем самым гнев и злобу. Кто это спланировал — тот предатель общих интересов, враг.

— А что надо, по-твоему, делать?

— Ну не держать же нас бесконечно под землей?

— А ты не задумывался, почему нас держат?

— И так все ясно…

— А я по-иному думаю… Мы ведь идем в числе первых, и за нами тянется многокилометровая «змея» из бойцов, которых, может быть, тысяча. Вот и представь, что сейчас дадут команду на штурм. Ну, выскочим мы из трубы, с нами еще сотня-другая, но остальные-то не успеют подтянуться. Пока будем выскакивать, нацисты сперва, быть может, растеряются, но потом начнут садить артой да минометами по точке выхода, а то и отобьют ее. И что тогда делать оставшимся в трубе? Сдаваться на милость победителя? Только, боюсь, милости к ним не будет, как потом и к нам, если нас окажется небольшая кучка. Это-то хоть понятно?

Карпову не хотелось признавать правоту Громова, и он вздохнул:

— Теперь все ясно…

Ни Земляков, ни Медведев почти не обращали внимания на Карпова после вчерашней его стычки с сержантом: ну, лежит и пусть лежит боец, никого не трогая, это и хорошо, и почти не кашляет, что тоже неплохо, а вот то, что вчера начал выпендриваться, — это никуда не годится. «Не то здесь место, тем более в такой напряженной ситуации, чтобы себя выпячивать, — думал Земляков. — Это надо делать в бою. Тогда можно что-то сказать о бойце достойное, если он заслуживает, а если начал пререкаться с командиром да выдвигать идеи, ничего не зная о сложившейся обстановке, то, по сути, — это преступление, за которое расстреляли бы перед строем при объявленном военном положении. Так что такие шутки недопустимы. Наверняка, эта выходка Карпова так просто ему не сойдет. Вот выполним операцию, и командиры вспомнят об этой истории, притянут к ответу!» И немного подумав, уточнил: «Если, конечно, Силантьев доложит!» Земляков ждал появления «Спутника», чтобы проверить свои догадки, и когда тот появился, ничего особенного не произошло. «Спутник» выслушал доклад Силантьева, спросил о самочувствии бойцов, не появились ли вопросы к командованию.

— Вопрос один: когда пойдем в наступление?

— Когда будет приказ, тогда и пойдем. А пока держитесь. У вас еще будет время проявить себя, а пока радуйтесь и цените каждую минуту прожитой жизни, а более — ту, какая ждет впереди.

Карпов, когда услышал «Спутника», напрягся, подумал о том, что Силантьев вполне мог в сторонке нашептать командиру о вчерашней словесной стычке, но, насколько он понял, этого не было — Силантьев проявил себя настоящим мужиком. Он-то проявил, а у Карпова от собственных мыслей защемило в груди, дыхание сбилось — и было от чего, если они показались скользкими, гнилыми — такими, что он сам себе стал противен, подумал: «Ну, почему во всем и во всех я вижу что-то кособокое, отвратительное. Большинство людей намного лучше, чем я о них думаю. Они лучше меня в сто, тысячу раз, а я все чего-то брюзжу, копаюсь в самом себе и не нахожу ответа». Поэтому, когда «Спутник» вернулся вглубь трубы, Карпов подошел к Силантьеву и, кое-как выпрямившись на согнутых ногах, сказал, будто для всех:

— Товарищ сержант, простите за вчерашний разговор. Был не прав, погорячился.

— Ладно, проехали. С кем чего не бывает. Как сам?

— Держусь.

— Держись. Остальное ты сам сказал, — и пожал руку.

Нет, не прыгал Виктор Карпов в душе от счастья, тем не менее, вчерашняя загнанность и опустошенность отступили. Помаленьку вернулись светлые мысли и прежнее настроение, свалился груз с плеч. По-другому стал смотреть на Силантьева. Вроде не таращился на него, но, встречаясь с ним взглядом, все-таки стыдливо опускал глаза. Не мог пока перебороть себя и смотреть открыто, не пряча взгляда. «Ладно, переживем, — успокаивал он себя. — Не всегда же ногти кусать».

После разговора с сержантом Виктор заметил, что и парни стали чаще поглядывать на него, и не мимолетно, вскользь, а настойчиво, будто спрашивая: «Ну как ты?» А он им внутренне отвечал: «Да нормально все!» Медведев даже сам подсел поближе и спросил:

— Отоспался?

— Вволю.

— А то, смотрю, дрыхнешь и дрыхнешь… Ты это, если какие проблемы будут, так прямо и скажи. Конечно, сейчас ничем помочь не можем, но жизнь-то большая — всякое может случиться.

— Спасибо, Миша. Всем сейчас тяжело, а вчера я что-то сорвался, голова с катушек слетела… Скандал устроил. Нехорошо это.

— Ладно. Не переживай. Все наладится.

Медведев был старше Виктора лет на десять, и почему-то Карпову подумалось, будто отец родной поговорил с ним. Вроде ничего особенного не сказал, но на душе окончательно отлегло после его слов. Еще и оттого, что он опять стал своим в группе, а то вчера-то косились, ни поговорить, ни взглянуть не хотели.

Все-таки милое это дело — жить открыто, так, чтобы самому не прятать глаз, чтобы не прятали другие, чтобы всегда и во всем находить отклик сердцам. Ведь для этого и надо-то немного, ну, самую малость внимания и отзывчивости, а чтобы добиться всего этого, необходимо и самому быть внимательным и отзывчивым.

15

Третий день стояния под Суджей начался привычным бездельем, по-иному и не назовешь растянувшийся момент ожидания. Время суток определяли по часам из-за почти полного отсутствия света. В этот день создалось впечатление, что ничего никому не нужно: ни рядовым бойцам, ни командирам. Появилась иллюзорность всеобщего обособленного существования, временная вольница, живущая по своим, вновь придуманным законам. И кто их устанавливал, кто утверждал — бог весть, хотя все знали, что время вольнице определено до энного часа, и все теперь мысли замирали на одном вопросе: когда же этот час наступит? Спрашивать о нем бесполезно, создавалось впечатление, что он даже не существует, поэтому и не спрашивали о нем у командиров, не пытались предположить. Даже местный «стратег» Володя Громов затруднялся с реальным прогнозом, хотя кое-кто пытался узнать у него, сколько им предстояло вынести мучений. «Кое-кто» — это, конечно, Карпов, проникшийся к Громову, когда тот разгромил его предположение о заговоре, о злонамеренном удержании штурмовиков в трубе, желая их довести до состояния белого каления, когда они будут способны на неуправляемые действия, а проще говоря — на нерегулируемый взрыв и бунт. И Карпов, считавший себя к этому времени ровней со всеми, нашел удобный момент и негромко спросил у Громова:

— Ну и сколько нам еще здесь обитать?

— Витя, тебе-то какая разница? Все равно ведь раньше тебя никто не выпустит, а выйти позже всех сам не захочешь. Сиди, жди, терпи. Сегодня или завтра — это как пить дать.

— Спасибо, обрадовал…

— Ты спросил, я — ответил. Мог бы и подробнее растолковать, но тебе-то зачем это. Все равно это не ускорит процесс.

— И чего тебя, такого умного, Наташка не дождалась? Держалась бы за такого, но женщинам виднее.

— Смотря каким.

— Да всем. Ничем они не отличаются друг от друга.

— А вот здесь я не согласен с тобой. Из литературы известно, что женщины чаще мужчин идут на жертвы ради любви. У них это в генах. Опять же не у всех.

Карпов ничего не ответил, отвернулся, чтобы близко не дышать в лицо товарищу, затих, обдумывая предсказание о начале штурма. Но долго так не пролежал. Поворочался-поворочался — вновь повернулся к Громову.

— Что, ответа ждешь? — слегка улыбнулся тот вымученной улыбкой на прокопченном лице.

— Хотелось бы знать, сколько еще здесь задницу греть.

— Считай, — оживился Громов. — Нас в трубе, ну, скажем, восемьсот человек. Если поставить каждого на метр друг от друга, то это восемьсот метров. Но в трубе 15 километров. Если всех распределить равномерно, то с момента начала выхода из трубы замыкающим необходимо пройти все расстояние. А сколько займет это времени — сам знаешь. Как быть? Вот и получается, что к часу «Х» вся эта масса бойцов должна быть сосредоточена перед выходом, чтобы потом, когда откроется движение, всем успеть пулей выскочить из трубы за 30-40 минут. Больше тянуть десантирование никак нельзя, нацисты обязательно опомнятся, засекут точку выхода и накроют ее артой. И тогда всем, кто не успеет вовремя выскочить, грозят неминуемые и очень серьезные последствия.

— Да, перспектива…

— Не завидная для тех, кто идет в арьергарде. Это верно. Особенно тяжко будет в ночь перед наступлением, когда вся людская масса сосредоточится в непосредственной близости от выхода. Всякие могут быть происшествия, как обычно бывает при большом скоплении.

— Что имеешь в виду?

— Да что угодно: сердечный приступ, аппендицит у кого-то может воспалиться и через несколько дней лопнуть, превратиться в перитонит. А знаешь, что это такое?

— Ну…

— Всеобщее заражение брюшной полости. Если не сделать срочной операции, не провести ревизию кишечнику, то недолго такому мученику останется жизни… А где здесь, не дай Бог, приведись, делать операцию?! Вот и получится: «Выноси готовенького…»

Карпов вздохнул:

— Да, та еще перспектива. И чего ты под землей сидишь? Тебе прямая дорога в какой-нибудь высокий штаб, чтобы разрабатывать такие операции, от которых дух захватит, — наигранно удивился Карпов. — Я бы вовек об этом не догадался, а ты все легко разложил по полочкам.

— В штабах и без меня хватает нужных людей. Все места давно разобраны. И вообще это не мое дело соваться туда.

— Эй, — окликнул их Земляков, — сколько болтать можно? Лежите смирно — меньше кислорода съедаете.

Ему никто не ответил, лишь Громов понимающе посмотрел на Сергея и отвернулся, чтобы не дышать на товарища. Да, лежать и ни о чем не думать — это проще всего в их ситуации. Не надо двигаться, не есть, не пить, а если и прикладываться к бутылочке, то лишь для того только, чтобы промочить горло. В обычной жизни этого не замечаешь, а теперь это неудобство само собой проявляется. Не хочешь думать об этом, а мысли без спроса одолевают.

Земляков с Медведевым в разговоры почти не вступали, лежат, вздыхают, каждый со своими думами. И они у них примерно одинаковые: о женах, об оставленных семьях и вообще о гражданке. Вроде и на фронте не так давно, хотя с какой стороны посмотреть. Давно они, очень давно. Успели за это время наглядеться смертей и ранений, сами были легко ранены. После посещения полевого медсанбата, возвращались в роту, и никто не говорил о них, как о молодых — ранения сразу поднимали их уровень отношений с товарищами. Они и между собой сдружились как-то неожиданно, сперва, как земляки, а потом и по службе. В атаки ходили вместе, в зачистке отбитой деревни участвовали — набирались фронтового опыта. Вот и сейчас они лежали и вспоминали свои приключения, которые походили на тяжелый ненормированный труд, когда не знаешь, что будет с тобой не только через час, но и через минуту, а минута эта может прийти в любое время суток. Сейчас тихо, а через секунду разрыв снаряда или дрона громыхнет по блиндажу, а мало одного — и второй следом, и от всего берегись, ко всему прислушивайся, ходи да оглядывайся.

Санинструктор вскоре ушел вглубь трубы, а на его место вынырнул из темноты «Спутник». За последние сутки он заметно постарел, глубже обозначились морщины, полукругом сбегавшие от глаз к уголкам рта. На вид ему сейчас было лет шестьдесят, не меньше, но голос, хотя и хриплый, по-прежнему мужественный.

— Кто тут у нас болящий? — спросил он.

Ему указали, да и сам боец поднял руку.

— Как зовут? — спросил «Спутник», подойдя к бойцу и присев на корточки рядом с ним.

— Алексеем.

— Алеша, что случилось?

— Приболел малость. Вчера вечером слабость была, а сегодня температура, — доложил боец и попытался встать.

— Лежи, лежи… Да все так. Я говорил сейчас с инструктором. Он говорит, что воспаления нет, но дыхание затруднено, но оно сейчас у всех у нас такое. Лечение назначил?

— Да, укол сделал, таблеток дал.

— Ну, тогда и печали нет. Поправишься, какие твои годы. А скоро в наступление пойдем, на волю выйдем — надышимся всласть. А сейчас отдыхай, набирайся сил. Вот бутылочка воды — тебе сейчас надо много пить. Из бутылки я, правда, немного отхлебнул — не побрезгуй.

— Спасибо вам…

— Более нет болящих? — спросил «Спутник». — Вот и хорошо, что нет. В случае чего, «скорую» вызовем! — пошутил он, и шутка понравилась бойцам.

Когда он ушел, Земляков, слышавший весь разговор, негромко сказал Медведеву:

— Все он знает. Не просто так сказал, что скоро в наступление пойдем.

— Ему и положено знать, и держать язык за зубами. Что это за командир, если он на каждом углу будет рассказывать о планах командования. Все скажет и объяснит, когда время придет. А мужик он заботливый, душевный. Воду свою отдал больному. Это кое о чем говорит. Молодец, командир!

Они еще немного поговорили и замолчали, думая каждый о своем. И мысли у них были общими, схожими вплоть до мелочей. О женах, конечно, опять думали, вспоминая их, о детях. Земляков о взрослом почти Григории, а Михаил о пока не родившемся мальчике, как считал он. «Наверное, такой же будет упорный, как старший брат. Ведь Димок с малого детства любил добиваться своего. И любимая присказка была у него: «Я сам». Поможешь что-то сделать, он чуть не в слезы: «Папа, ну зачем! Так не интересно!» Особенно это было заметно в старших классах. Уж таким тогда самостоятельным стал. И принципиальным: чтобы все было так, как он сказал…» — Медведев еще долго бы думал о погибшем сыне, но думы эти радости не прибавляли, а еще более угнетали, хотя, казалось бы, у них сейчас и без того угнетения хватало. От всего этого вздохнешь и ничего не скажешь.

Вскоре появился где-то пропадавший Ярик. Он подсел к Землякову, спросил:

— Как наш болящий?

— Вроде заснул, но спит тревожно, что-то бормочет во сне, все какую-то Галю зовет.

— Вот такие Гали нас и сводят с ума. Один боец из третьей группы час, наверное, рассказывал, как он Тамару любит. Спрашиваю: «Есть за что любить-то?» — «Я даже не думал об этом! — отвечает. — Люблю — и все тут». А у самого клаустрофобия развилась, все уши мне прожужжал, предупреждая, что сейчас труба обрушится и всех придавит. Говорю, что не придавит, она крепкая, из толстой стали, а он не успокаивается: «Она все ниже и ниже становится, скоро совсем сплющится!» Вот и поговори с таким. Убедил его кое-как, попросил бойцов, которые рядом с ним, чтобы поговорили, не оставляли одного. Он когда говорит, то забывается, начинает о Тамаре рассказывать. Та еще история. Пусть рассказывает.

— Дамы — этой такой народец. В душу войдут, насильно не выгонишь, — сказал Земляков и вспомнил свою Екатерину. Знал ее давно, но только здесь, в трубе понял, как любит ее. Ну и сына Григория, конечно. Этого не отнять.

16

Начало четвертого дня оказалось самым трудным, почти невыносимым. Всеобщее уныние охватило бойцов. Они почему-то думали, что именно в этот день начнется наступление, но оно не началось. Это окончательно подсекло. Никто ни о чем не спрашивал, равнодушие к происходящему заполнило опустевшие сердца. Теперь ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни говорить. Всех будто насильно обездвижили. Они словно перестали существовать. Даже появившийся из глубины трубы санинструктор не вызвал ни малейшего оживления. Он поговорил с болящим бойцом, смерил у него температуру, негромко сказал, словно все спали, а он остерегался разбудить их:

— Прекрасно! Температура в норме, теперь на поправку пойдешь. — Когда он уходил, то отдал бутылку воды: — Бери, по случаю досталась.

— Спасибо, — негромко поблагодарил боец. — За все спасибо.

Когда фельдшер ушел, болящий толкнул лежавших рядом с ним бойцов: и одного, и второго:

— Сделайте первыми по глотку и мне оставьте.

Те отказались:

— Мы перебьемся, а тебе вода поможет — сутки потел. Так что пей и не обращай на нас внимания.

— Не, так не могу. Хотя бы по глотку сделайте, мне легче будет.

— Ну, ладно, — согласился один и отпил глоточек — губы смочил.

Отдал бутылку соседу, и тот не стал жадничать. Глоток у него получился с причмоком, и он прокомментировал:

— Хороша! Остальное сам употреби. Ты свою совесть очистил, не обращай ни на кого больше внимания. Тебе вдвойне тяжело.

Больной судорожно сделал один глоток и второй, и обессиленно откинулся на подложенный под голову рюкзак. Закрыл глаза то ли от удовольствия, то ли от бессилия и глубо-глубоко вздохнул. За этой сценой наблюдал Силантьев, находившийся неподалеку, и сделалось ему как никогда радостно от поведения больного. На его месте любой поделился бы водой, не стал хлебать втихаря, оправдываясь болезнью, но у него это получилось необыкновенно естественно — так, словно он и не представлял, что можно поступить как-то иначе. В обычной жизни никто не задумывается над этим, а здесь это стало особенно заметно. И ведь никто более не стал просить, мол, и мне позвольте глоточек. Нет, и глазом не повели, будто ничего не заметили. Ну, что тут сказать. Ничего и не скажешь, а начнешь высказывать похвалу — слушать не станут: мол, о ком это ты, дядя?!

В середине дня, сказав Землякову, что отойдет на немного, Медведев ушел из накопителя, расположился в трубе в том ее месте, где она обильно покрылась каплями конденсата и никто их не успел собрать. Капли текли по стенке, хрустально и заманчиво искрились в свете фонарей и притягивали жаждущих. Но не все отваживались собирать со стенок натуральную отраву, от которой тошнило, но Медведев решился, имея опыт в этом занятии.

— Мужики, позвольте примостыриться.

Он встал на колени и, промокая коричневые капли тампоном, сперва смазал губы, а потом раз за разом охотно глотал небольшие порции влаги, именно влаги, а не воды, делая страшное лицо, будто подвергался казни. Наверное, полчаса он занимался этим знобким занятием, от которого многих воротило, и они не могли спокойно смотреть на него. В конце концов и ему это надоело, он вернулся к Землякову, а тот спросил:

— Как ты эту гадость потребляешь? Не дыши в мою сторону — от тебя разит, как из цистерны с соляром.

В этот момент на лице Медведева появилась гримаса, его стошнило, и, вытирая рот, он уставился блестящими от слез глазами на товарища:

— И нужно тебе под руку всякое говорить! — и отвернулся.

— Не обижайся, — толкнул его в бок Земляков. — На, сделай глоточек! — и подал ему полупустую бутылку.

Михаил сперва никак не отреагировал на слова товарища, явно обидевшись, а потом не выдержал, схватил бутылку.

— Один глоток! — напомнил Сергей.

Медведев сделал их несколько, но маленьких, полоща рот, и вернул бутылку:

— Спасибо! И никогда ничего не говори под руку, а то она может оказаться горячей — сразу почувствуешь, когда оплеуху огребешь.

— Ерунды не говори, — хмыкнул Земляков. — Видали мы таких медведей…

— А ты все-таки язва.

— Какой есть… Ладно. Поговорили и хватит. Не дыши на меня, — сердито отозвался Земляков, отвернулся, но вскоре спросил:

— Чуешь?

— Что я должен чуять?

— Труба гудеть стала. Народу прибавляется.

— Она всегда гудит.

— Не-е, сейчас по-иному: глухо, тяжело, словно заполненная бочка. О чем это говорит?

— О чем же?

— Что-то намечается.

— Давно пора… Ладно, я полежу. Новости будут — толкнешь.

Медведев лег на спину, состроил безразлично лицо, но прислушивался к тому, что происходило, и… ничего не замечал такого, что хоть как-то могло изменить их тягостное ожидание. Так и лежал: ни сна, ни изменений. Долго не мог заснуть, а когда проснулся среди ночи от заметного оживления и тихих разговоров — глянул на часы: половина пятого, подумал: «Вот это я даванул!» — и толкнул Землякова.

— Не сплю, не сплю я — далеко мне до тебя. — Отозвался тот. — Похоже, начинается, «Ветераны» зашевелились.

— Давно пора! — по-настоящему радостно, даже счастливо чуть ли не закричал Медведев.

Чуть позже к ним подошел Силантьев, сел среди своих бойцов:

— Слушай сюда! Наконец-то мы дождались. Немного позже будет отдан приказ к наступлению. Моя обязанность объяснить ситуацию, чтобы вы знали свой маневр, а не спрашивали на бегу, что делать дальше. Диспозиция такая. Мы десантируемся в чистом поле — вдалеке будет частная застройка и промзона — это не наша задача, немного правее, сам городок Суджа — это тоже не наша задача. А вот влево от места десантирования, метрах в трехстах будет лесополоса с блиндажами и укрепами нацистов, за ней железная дорога. Наша цель — овладеть блиндажами, выбить противника из лесополосы, рассеять его и продвигаться в сторону хутора Щербаткин. Там у противника линия опорников. Выбить его оттуда, уничтожить и самим закрепиться, прикрыть спину парням, начавшим работать на основном направлении удара с севера. Сколько это будет все длиться, точно сказать сейчас нельзя, но, надо думать, «северяне» не заставят себя ждать, если уже присоединились к общему наступлению. Будем наступать под командованием «Спутника», вы его знаете в лицо. Вместе с младшими офицерами он будет осуществлять общее руководство. Я же по-прежнему ваш непосредственный командир. Перед выходом получите дополнительный запас БК: патроны, гранаты, автоматы у вас имеются, остальное добудем в бою, как говорит наш старшина. Кто желает, может прихватить гранатомет.

— Я желаю! — подал голос Медведев. — Чего с пустыми руками идти.

— Это только приветствуется! Вопросы есть?

И вскоре бойцы из бригады «Ветераны» приступили к своей работе. Три недели они жили в трубе и готовили ее для операции, налаживая связь, устраивая накопители, туалеты, завозили продукты и воду. БК проделали невообразимую работу в самой толстенной трубе, вырезали в ней ниши для накопителей, отдушины для вентиляции, вход и выход — в общем, столько всего наворочали, что не верилось, что это смогла сделать небольшая группа в условиях маскировки и полной секретности. Но они смогли, они сделали. И вот осталось пробить лаз в земляной перемычке и открыть бойцам путь на волю, и самим надышаться всей грудью.

Когда комья грунта под ударами кирок посыпались в проран и грунт начали распределять по трубе, среди бойцов появился «Спутник» и сказал:

— Я первым пойду!

И как только начал увеличиваться выход, тотчас волна свежего воздуха потекла в проран и трубу, и те, кто стояли первыми, сразу почувствовали этот поток воздуха, от которого, казалось, разрывались легкие и моментально прибывали силы. Чем заметнее становился лаз, на глазах превращавшийся в настоящий выход, тем обильнее поступал прохладный воздух, вытесняя жаркий и будто спрессованный, вобравший сотни тяжелых запахов.

Медведев посмотрел на часы, потом на Землякова:

— Без пятнадцати шесть, только-только рассветает. Сегодня 8 Марта, между прочим!

— Не болтай, дыши! — отмахнулся Земляков.

Вперед протиснулся «Спутник»: в броне, разгрузке, автомат на ремне. Когда выход прорубили, он оглянулся, прорычал:

— К бою! — и первым скакнул по ступенькам.

За ним ринулся Силантьев, остальные бойцы группы. Взлетев на три ступеньки и выскочив из трубы, они рассыпались веером и устремились к лесополосе, черневшей кустами и выделявшимися блиндажами, похожими на ДОТы. Они бежали и чувствовали, как с каждым шагом прибавляется сил, светлеет голова, и от общего счастья хотелось орать, визжать во всю натруженную и воспаленную глотку, но они сдерживались, чтобы не выдать себя раньше времени, чтобы появление их чумазых рож стало для противника шоком, и это уже сработало, когда какой-то вояка в нижнем белье и тапочках молча ломанулся от вооруженных наступающих, не зная, кто они, но догадываясь, что при первом же вопле будет срезан очередью. И его счастье, что он промолчал, трусливо не оповестил своих и скрылся в лесополосе.

Сила наступающих была в их внезапности и неистовом порыве, о котором они мечтали столько дней. Не договариваясь, они рассыпались веером, домчались до блиндажей и принялись закидывать их гранатами. Из крайнего дальнего блиндажа выглянули двое, видимо, не понимая, кто и откуда стреляет, и были наказаны за свое любопытство. Произошло это все в считанные минуты, хватило трех-четырех групп, и не верилось, что первый бой оказался столь скоротечным. И все сразу вспомнили о воде, они врывались в блиндажи, добивали тех, кто уцелел от гранат, и хватали со столов бутылки с водой и, забыв обо всем на свете, пили и пили. Вода лилась на шею, за пазуху, а они не замечали этого, они готовы были обпиться.

Когда первую жажду утолили, то раздался голос Силантьева:

— Бойцы, возьмите по бутылке, хавчика в карманы накидайте — и далее пулей летим! Впереди ждет хутор Щербаткин. И уж там-то нас встретят по-настоящему.

До хутора метров пятьсот, и они были вскоре около у крайних дворов. И опять их никто не встречал, словно никто не слышал недавних разрывов гранат и автоматных очередей. От одного из домов отделился часовой или кто-то вроде того, спросил по-украински, направив автомат в их сторону:

— Вы кто? Кто стрелял в лесополосе?

— Мы и стреляли! — твердо и уверенно крикнул Медведев и скосил часового короткой очередью.

17

В хуторе около шестидесяти строений, они сразу взяли их в полукольцо, и началось невиданное зрелище, когда полураздетые нацисты выскакивали из домов, выпрыгивали из окон. Они явно не ожидали такой орды чумазых людей, свалившихся неизвестно откуда. Даже короткий бой в лесопосадке их, как теперь стало понятно, не встревожил особо, видимо, часовой или часовые даже не доложили командирам, а если и доложили, то о как незначительной ДРГ. Иначе как можно назвать то, что происходило.

Бойцы к этому времени отдышались, разогнали загустевшую в трубе кровь, и, казалось, готовы теперь летать от накрывшего возбуждения. Они быстро промчались по единственной улице, зачищая дома и дворы, проверили дома на отшибе. В одном подворье попытались сдаться в плен трое нацистов, но на свою беду и упрямство они попали на Медведева, и когда он крикнул им:

— Брось оружие! — двое бросили, а третий стоял и угрюмо смотрел на Михаила и держал автомат наготове.

— Два раза не повторяю, гады ползучие! — крикнул Медведев и полосонул очередью по всем троим.

Через несколько домов от этого места «Спутник», собрав двух лейтенантов и сержанта Силантьева, сказал им:

— Радоваться не спешите. Слышите арту в районе десантирования? Это о чем говорит? О том, что враг проснулся, огляделся, пришел в себя, да и разведка им кое-что донесла. Для него по-прежнему многое непонятного, если бои идут со всех сторон вокруг Суджи: с нашей, из промзоны, из частного сектора. Поневоле за голову схватишься. Но недолго это будет продолжаться. Нацисты спохватятся, уже спохватились, и не все из них побежали, спасаясь, по полям. Так что и нам еще придется поработать. Спасибо сбежавшим из хутора за брошенное вооружение. Оно, в основном, иностранное, главное, много станковых гранатометов. Среди бойцов есть опытные, которым уже приходилось обращаться с ними. Так что не пропадем, будет чем отбиться.

В этот момент к краю хутора подошла БМП «Бредли», начала жечь огнем над головами бойцов, срубая деревья и прикрывая отход бежавших с позиций нацистов; кого-то БМП забрала, кто-то не успел зацепиться.

— Это не наша история, — продолжал «Спутник». — У нас своя задача: удержать этот хутор, превращенный противником в укрепрайон, и прежде необходимо перекрыть единственную дорогу, ведущую к нему со стороны автотрассы, потому что с противоположной стороны он опоясан заброшенной железнодорожной линией, заслоняющей от возможной бронетехники противника. Так что занимаем круговую оборону, потому что пока мы во вражеском окружении и вскоре враг проявит себя, и ждем подкрепления с севера, откуда уже ведут наступления наши подразделения. Слышите, в стороне Черкасского Поречного наша арта молотит, да и в Малой Локне идут бои … — Он определил задачи командирам групп и приказал: — Вперед! К бою!

Со стороны съезда в хутор с автотрассы находились укрепленные блиндажи, и группа сержанта Силантьева заняла их, а там воды и еды — видимо-невидимо.

— Сразу предупреждаю! — осек попытавшихся «хомячить» бойцов: не объедаться! А то с голодухи набьете желудки, а потом у всех заворот кишок будет. И что с вами тогда делать? Так что вам пока надо более налегать на воду. Да и умыться не мешало бы, а то смотреть на вас страшно. И сам первый сейчас умоюсь. — Он умылся из подвернувшейся бочки, стоявшей под крышей, встряхнул головой, вытерся ладонью. — А теперь к делу. Пока что мы остаемся в этом хуторе. Другие наши подразделения уже — слышите — в промзоне бьются, в городском частном секторе, а мы будем их со спины прикрывать и, повторяю, дожидаться подмоги с севера, потому что мы по-прежнему в глубоком тылу противника. Наша задача: перекрыть автотрассу со стороны Льгова и Малой Локни, по которой может отступать противник; задержать его мы вряд ли сможем, да и нет такой задачи, а вот перекрыть съезд с дороги в сторону хутора и удержать его нам вполне по силам, да и вряд ли отступающий противник сунется сюда, загоняя таким образом себя в «мышеловку». Только если в самый крайний момент мы можем нанести ему удар, когда дождемся явного наступления наших войск и начнем лупить его с двух сторон, чтобы замедлить его продвижение, не дать полностью уйти при наступлении войск с севера.

— Одними автоматами ничего не сделаем! — вставил реплику порозовевший Карпов.

— Есть захваченные американские сорокамиллиметровые гранатометы МК: пехоту, автомашины, легкую броню — все уничтожают.

Зная бойцов, Силантьев назначил еще три пары для станковых гранатометов, пару добавил снайперам, чтобы обнаруженные снайперские винтовки и боекомплект к ним не пропадали. Один из назначенных уже имел дело с такой винтовкой, он оживился, сказал, как прирожденный охотник:

— Что ж, поохотимся!

Земляков и Громов из их малой группы остались рядовыми автоматчиками, и сержант обнадежил:

— Не переживайте. И вам работа найдется. Держитесь своих гранатометчиков, работайте вместе с ними.

Бойцы разошлись, каждый осмотрел свою позицию, разложил на ней все по-своему. Кто-то действительно начал умываться, и если умывался из бутылки, не забывал сделать глоток-другой, пригладить взъерошенные волосы, и создавалось впечатление, что они только за тем и оказались здесь, чтобы прихорошиться и привести себя в порядок. Кто-то исподтишка попробовал позвонить родным, но связи по-прежнему не имелось, и они оставили эту затею. Все радовались жизни, хотя пока не отошли от недавних испытаний в трубе, но, быть может, потому и радовались, что они очень свежие, эти испытания, напоминали о себе сейчас, да и в будущем запомнятся навсегда.

Вскоре появился «Спутник», пришедший с правого фланга. Он выслушал доклад Силантьева, уточнил его доводы, оценил ситуацию на карте, приказал:

— Напротив поворота к хутору, по нашему левому берегу речки Суджа поставить пару гранатометов. Ими легко держать под контролем этот поворот, и тогда, в случае чего, можно будет обстреливать поворот с двух флангов. Сделаем так: лейтенант Семибратов возглавит левое крыло, ты будешь его замом, а я с лейтенантом Виноградовым буду держать оставшуюся часть хутора вплоть до железнодорожной насыпи. С северной стороны к хутору примыкает пруд. Он пока подо льдом, но лед слабый, что немудрено в такую теплынь, человека не выдержит. Так что пруд прикроет позиции с северной стороны. Лейтенант Семибратов прибудет с усилением, я сейчас пришлю его, наладь с ним контакт. Наступление с севера началось, сейчас бойцы нашего полка совместно с другими подразделениями дерутся за Малую Локню, и при таком развитии событий противник рано или поздно побежит по этой автотрассе, потому что на транспорте полями сейчас не проехать. Хорошо, что разжились гранатометами. Очень даже пригодятся. В общем, действуйте. Переходишь под командование Семибратова. Я бы оставил тебя командиром, но субординацию пока никто не отменял. Остаемся на связи. Как чувствуют себя бойцы? Воды напились, пришли в себя?

— Вроде того. Только предостерег от заворота кишок. А то наедятся с голодухи — еще та будет задача. А так они молодцы, даже умылись.

Сопровождаемый двумя автоматчиками, «Спутник», и сам с автоматом, отправился вдоль редкой вереницы домов, посматривая наверх, потому что появились дроны. Пока они не активничали, изучая ситуацию и, видимо, их операторы не верили, что чумазые люди — бойцы армии врагов.

Вскоре в зоне ответственности Силантьева появился лейтенант Семибратов: среднего роста, слегка курносый, как и все вышедшие из трубы заросший щетиной., Сержант отрапортовал:

— Товарищ лейтенант, сержант Силантьев в ваше распоряжение прибыл.

— Ошибаешься, Ярик, — это я прибыл в твое. Рассказывай!

— Расставил бойцов по точкам обороны, взяли на вооружение американские гранатометы МК. Ручных немало обнаружили. Снайперские винтовки есть. Запас БК хороший имеется, в том числе и к нашим автоматам. Гранат много. В случае чего, без боя не сдадимся. Вот только вопрос, если можно: почему мы сразу не пошли на Суджу, почему здесь задержались?

— Насколько мне известно, не захотели оставлять опорный район в своем тылу. И это хорошо, что противник дал деру и ломанулся в сторону Суджи, будто там их блинами встретят. Но это уж инстинкт сработал. Когда крыс шуганешь, все они хотят в одну калитку успеть заскочить.

— Ну и бежали бы. Мы-то причем?

— Была команда взять Щербаткин. Мы его и взяли. Практически без боя. А теперь что-то изменилось в планах командования, и нам все равно об этом не доложат. Приказали «Спутнику» задержаться, и в случае чего выступить навстречу нашим наступающим. Мы исполняем приказ. Только боюсь, что не понравится противнику наше присутствие ни в Малой Локне, ни в Судже. У всех мы как бельмо на глазу. В любом случае нам приказано оставаться здесь и сдерживать противника. Откуда бы он не попытался к нам сунуться. А цель мы для них заманчивая, очень даже вкусная.

Вскоре от «Спутника» поступила команда:

— Прекратить хождение! Нас, понятно, давно засекли, но с дронов-разведчиков пытаются выяснить, сколько нас, как мы вооружены. Поэтому укройтесь в блиндажах, домах и там отсиживайтесь. Пока идет бой под Малой Локней, они попробуют отыграться на нас, что не есть хорошо, но хорошо для общей стратегии наступления. Ведь никакому командиру не захочется терпеть у себя за спиной противника, мы у них как прыщи на одном месте.

— Команда сейчас будет дана! — пояснил Семибратов и тотчас дал команду для своих: — Прекратить хождение!

18

Но недолго поспали те, кому суждено было поспать. После обеда по трассе в сторону Суджи промчались несколько внедорожников. Их не стали обстреливать, но следом за ними нарисовались две БМП иностранного производства: одна остановилась непосредственно перед съездом в Щербаткин, вторая в метрах пятидесяти. Заметив это, лейтенант Семибратов связался со «Спутником»:

— Наблюдаю «Бредли», а в отдалении шведскую машину. Они явно заинтересовались хутором, хотя пока не обнаружили нас или, судя по всему, сделали вид, что не обнаружили. Что делать?

— Если постоят и уедут, то пусть валят, если сунутся в хутор, открывайте огонь. Желательно с таким расчетом, чтобы они перегородили дорогу.

— Есть!

В бронетранспортерах их словно слышали. Не успел сержант дать команду, как первый БМП газанул, съехал на ответвление дороги и, дождавшись второй БМП, газанул повторно. Едва выскочив из-за поворота, они сразу расцвели шапками разрывов гранат, хлестанувших очередями по одной машине и другой. Одна из них, до того, как загореться, пустила прицельную очередь из пушки, но, не видя противника, из нее стреляли наугад в заросли вдоль реки. Вскоре горела первая машина и вторая. Из машин начали выскакивать нацисты и попадали под кинжальный огонь бойцов, который они вели из их бывших окопов, очень кстати пригодившихся. В каждой машине находилось человек про 6–7, и вскоре они залегли вокруг них, правда, двое или трое отстреливались из кювета, но когда по ним прицельно жахнул гранатомет, то и они стрелять перестали. И когда уже все вроде бы утихло, заметили двоих пригнувшихся нациков, убегавших к трассе.

Силантьев связался с расчетами, находившимися ниже по течению от моста:

— В сторону трассы ломятся два укра, вам их должно быть видно. Накройте их!

Не прошло и полминуты, как с той стороны раздалась лающая минометная очередь, и в уши Силантьеву прозвучал доклад:

— Приказ выполнен, товарищ сержант!

— Молодцы, парни! Но не расслабляйтесь. Судя по всему, это только начало.

— Как там у вас? — связавшись, спросил «Спутник» у лейтенанта.

— Первый наскок отбили.

— Да, не в жилу им такой укрепрайон потерять, вот и бесятся. И, думаю, что они вполне вернутся, когда две машины потеряли там, где не ждали. Теперь и дроны оживятся, если им только будет дело до нас.

После атаки нацистов бойцы выглядели взбудораженными, понимающе переглядывались, а более других радовались гранатометчики, которым удалось за короткое время разобраться с вражеской техникой, правильно и по месту поразить ее. И хотя командир и предупреждал, что это только начало, но для них теперь не имелось преград, когда они поверили в себя. Они знали, что вскоре начнется настоящая атака: с бронетехникой, пехотой, а они будут выполнять приказ, половину которого утром уже выполнили — отбили хутор, теперь же предстояло выполнить вторую половину, более тяжелую — удержать его.

Эту задачу «Спутник» ставил прежде всего перед собой. Он уже дважды обошел хутор, со всех сторон оглядел позиции, оставленные врагами, и не мог не заметить, что все они устроены по уму, особенно с южного фаса, где нет природной защиты рельефом за исключением старицы реки. Речка небольшая, но теперь, когда потеплело до 15–17 градусов, она по-весеннему разлилась, и не очень-то ее возьмешь с наскока. А с переправами противник не станет связываться, когда его давят со всех сторон, не до этого. Ему и Щербаткин-то по большому счету не нужен. Если бы он пока не находился в их тылу, то о нем и не вспомнили бы, особенно в теперешнем положении, когда вот-вот фронт посыплется, если бои идут уже чуть ли не в самой Судже, а юго-запад Курской земли напоминает лоскутное дырявое одеяло, и сразу не поймешь, где чьи войска.

«Спутник» прокручивал в голове возможные варианты развития событий, и что-то не особенно успешно они складывались. Чересполосица получалась. Но приказ из штаба полка никто не отменял: «Занять и удерживать Щербаткин до подхода основных сил». А если есть приказ, то его следует исполнять. Когда пришло сообщение от Семибратова, что в поле зрения попало несколько БМП, что пехота спешилась и рассредоточилась на местности, стало понятно, что обстановка усложняется.

— Только танков нам не хватает! — крикнул в рацию лейтенант — Какие будут указания?

— Убедитесь в их намерениях. Если пойдут в атаку, то встречайте всеми имеющимися огневыми средствами. Если выдвинется техника — встречайте гранатометами от «дружественной» страны. И постоянно будьте на связи.

— Принято!

Поговорив с Семибратовым, «Спутник» связался с Виноградовым:

— Лейтенант, срочно выдвинуться расчету минометчиков к железнодорожному мосту через Суджу — это главное направление вашей группы.

Пока «Спутник» переговаривался с офицерами, в стороне лесополосы прозвучали первые короткие очереди, и в рации раздался взволнованный голос Семибратова:

— Неприятель не пошел напролом по шоссе, а просочился через лесок.

— Срочно переместите бойцов по левому берегу реки вверх по течению, все равно неприятель не сможет ее форсировать! — растолковал «Спутник» и подумал: «Точно — к железнодорожному мосту стремятся!» — и связался с Виноградовым: — Со стороны леска просочился десант в количестве до 20 нацистов, есть основания считать, что они выдвигаются к мосту, чтобы с вашего фланга атаковать Щербаткин. Будьте готовы к любым неожиданностям.

Поговорив с лейтенантами, «Спутник» задумался, вспоминая свои же слова о двух десятках нацистов. Если неприятель на этом остановится, то это для них не сила. За полчаса можно разобраться, если у них не будет поддержка брони, да и бесполезна она в этих условиях, если река змеей извивается среди кустов и попробуй ее форсируй. Но как бы не складывалась ситуация, в любом случае для них она не сулила ничего хорошего.

Будучи обстрелянным с левого берега, противник лишь обозначил себя двумя-тремя очередями, а потом пропал из виду. Но ненадолго. Вскоре, как и предполагалось, началась пальба в районе железки, и дважды ухнули гранатометы, и стало понятно, что нацисты решили именно с правого фланга попытаться пробиться в Щербаткин, видимо, до конца не представляя количество российских войск в хуторе. И это хорошо. Пусть находятся в неведении и попытаются малыми силами провести операцию. Получится ли — это другой вопрос, но малая осведомленность только на руку «Спутнику» и его группе.

Когда завязался настоящий стрелковый бой, он приказал Семибратову послать пять-шесть бойцов на усиление третьей группы. Тому под руку попались Земляков с Громовым и два бойца из второй.

Едва прибыв на правый фланг, Земляков с Громовым попал под командование Виноградова. Какой он командир — бог весть, но по угрюмому взгляду и квадратному подбородку сразу чувствовалось, что у такого не забалуешь.

— Забирайтесь на насыпь, — приказал лейтенант вновь прибывшим. — Там есть укрытия, из них задерживайте и уничтожайте нацистов при попытке их движения по мосту. Всяк на нем оказавшийся — ваша цель. Держите также под прицелом сами насыпи. Действуйте по обстановке. Задача: не пропустить противника на этот берег.

Земляков занял место среди других бойцов, уточнил примерный сектор своего обстрела, спросил у соседа:

— Подпускаем поближе?

— По обстановке.

При такой стрельбе, когда нет травы и листвы на кустах, особенной меткости не требуется. Зашевелился нацист — виден, словно на ладони, попытался пробраться к насыпи на несколько метров, чем окончательно засветил себя, — получи короткую очередь. Выполз на шпалы, сунулся на мост — еще получи! Стрелять приходилось с 60–70 метров, именно такое расстояние отделяло их друг от друга, и занявшие оборону находились, понятно, в более выгодной позиции. Главное в такой перестрелке терпение. Никто же не гонит обороняющихся вперед, а на стороне наступающих только и слышно «наступ» да «наступ», словно тот, кто это орет, отдавая приказ, и слов иных не знает.

Пули часто попадали в ферму и рельсы моста, взвизгивая, рикошетили от них, и создавалось ощущение нереальности происходящего, словно сошлись на мосту две группы мальчишек и пуляются щебенкой. «Это для детишек игра, — подумалось Сергею. — А для нас — настоящая работа, ставшая привычной за последние месяцы, мы ее исполнители, а лейтенант — что бригадир: дал указание, махнул рукой “Вперед!” — и будь здоров, не кашляй, а вваливай так, как научился за это время. Считай, Земляк, что ты на производстве по защите Родины».

19

Как же все меняется, окопчики-гнезда перед мостом до них нарыли нацики, ожидая развитие наступления российских войск, но получилось, что оказались в них те же российские бойцы, которых они не ждали и не могли предвидеть их внезапного появления. И теперь новые квартиранты по-хозяйски расположились в них, хотя по-настоящему не знали, откуда ждать очередного вражеского наступа.

Взять того же Землякова. Чем ему плохо: на улице тепло, дождя нет, лежи в окопчике, дыши свежим воздухом, откашливайся, выгоняй из себя подарки из трубы и радуйся жизни. Он вдруг подумал о телефоне, о том, что сегодня 8 Марта — Медведев еще перед выходом напомнил. Попытался было дозвониться домой, но телефон не отозвался,

— Внимание, не расслабляться, — раздался хриплый голос Виноградова. — Возможно, они и нас захотят повторно штурмануть. До вечера пока далеко, и у них есть все условия для этого. Тем более что началась такая кутерьма.

С ним связался «Спутник» и сообщил, чтобы ждали и у себя атаку, потому что по докладу Силантьева подошло две крытых машины с личным составом неприятеля, бойцы с них десантировались, залегли, одну машину подожгли РПГ, другая успела отвалить за рощу и осталась в недосягаемости.

— А с южным флангом как дела? Как бы оттуда не проникла какая-нибудь чумовая ДРГ?! — спросил Виноградов.

— Туда послали ограниченную группу вести наблюдение. Так что южное направление прикрыто, к тому же там рукав реки, отгораживающий хутор, что тоже неплохо. Пока у нас главные события на левом фланге, где имеются подходы техники, и, надо думать, нацисты просто так нас не оставят: не зря они пехоту подтащили. Так что действуйте по обстановке. Но даже если понадобится помощь на въезде в хутор, все равно совсем держать район железнодорожного моста без прикрытия не будем.

Бой же у въезда в хутор лишь усиливался. Теперь уже стреляли без пауз, и все злее работали гранатометы, ставшие в их ситуации главным оружием. «Эй, мужик, как у тебя там дела? — мысленно спросил Земляков у Медведева, за полдня соскучившись по товарищу. — Жалко, что нас с тобой растащили. Вдвоем-то было бы сподручнее.

Опять наблюдатели подали знак о приближении неприятеля, а вскоре вновь появились они, нацисты, — как же они надоели сегодня, и опять насыпь у железнодорожного моста облепили, некоторые уже ползли между рельсами, и Землякову это не понравилось. «Самые хитрые! — подумалось ему. — Ну что же, милости просим!» — заочно пригласил он. Сергей заранее перекинулся через рельс до того, как они появились в прямой видимости, затаился на собственноручно приготовленной позиции, заслоненной полуметровым бруствером из щебня и земли.

И Земляков их увидел, нескольких автоматчиков, ползших змеей друг за другом. И когда оставалось до них метров 60-70, и они извивались уже на мосту, то не выдержал и первым открыл огонь. Он не видел, в кого и куда попадал, но то, что двое, ползших впереди один за другим, поникли головами, разглядел отчетливо. Третий затаился — похоже, притворился двухсотым, с расстояния не разглядеть, но когда четвертый и пятый поднялись и, пригибаясь чуть ли не до шпал, побежали прочь, то их поразить не составило труда; третий же от такого расклада вполне обезумел и мгновенно вскочил и с разбегу «солдатиком» прыгнул с моста в реку. Андрей видеть его приводнение со своей лежки не мог, но зато отчетливо услышал всплеск воды и несколько очередей, пущенных вдогонку.

Ночь еще не наступила, когда от Медведева пришло сообщение:

— Карпов — двухсотый…

— Что случилось?! — Земляков чуть язык не проглотил.

— Обычное дело — из гранатомета снесло.

— Давно это случилось?

— Во время последней на сегодня атаки нацистов… Граната в него угодила. Сам понимаешь…

Сергей не знал, что сказать.

— Что молчишь-то?

— А чего тут скажешь. Жалко его. Бузил он бузил, и теперь упокоился.

— И не он один. Из второй группы двое. Многие ранены. В общем, работы у медбрата хватает. Им нужны операции. Если завтра наши не пробьются, то хана многим… Ладно, как у вас там дела?

— Обороняемся. Несколько атак отбили, теперь, судя по всему, они ночью не сунутся, если только какую-нибудь подлянку не придумают.

— Держитесь там.

— Держимся. Знать бы еще за что.

20

Хотя нынешняя зима и на зиму не была похожа, но все равно в курские места весна намного раньше обычного пожаловала. Это и хорошо. Все лучше сидеть в земляном окопчике, чем валяться на снегу.

— Давно не виделись! — шутливо удивился Земляков, хлопнув по плечу появившегося Громова. — Прыгай вниз, обживайся. Мне только что лейтенант объяснил, как надо вести себя здесь, но это я тебе расскажу в процессе, а пока запомни пароль на всякий случай: «Космос», отзыв «Гром». Ты же у нас Громов, специально попросил, чтобы ты запомнил.

Земляков ввел Владимира в курс дела и сказал, как приказал:

— Принимайся окоп расширять, чтобы хотя бы сидя поспать. Ты с одной стороны, а я с другой. Грунт далеко не выбрасываем, бруствером укладываем. Работаем с перерывами: минутку покопали — прислушались. И так далее. Оставляем уступы для сидений. Когда грунтовые работы завершим, нарвем травы на заросшем склоне, утеплим их, так сказать, и будем ночь коротать. Спать по очереди. Как себя чувствуешь после трубы?

— Сперва-то показалось, когда выскочил на волю, что в раю оказался. Но потом продышался и глубоко вздохнуть не удается, а если вдыхаешь, то кашель душит.

— Помаленьку дыши, почаще, и носом — все равно лучше, чем в подземелье.

Они помолчали, не зная, о чем говорить, и Земляков взялся за нож:

— Я пока начну копать, а ты секи момент. Вот тебе тепловизор, включай его и смотри в оба глаза. Чуть чего заметишь подозрительное — усиль внимание и слух. Сейчас пока рано ожидать гостей, но к утру они вполне могут появиться. А может, и не к утру.

Земляков осторожно рыхлил грунт, выбрасывал его руками на бруствер, иногда замирал, прислушивался, после чего неутомимо продолжал копать. В какой-то момент Громов насторожился, внимательнее вгляделся тепловизор.

— Кто там? — спросил Земляков.

— Кто-то пробирается…

— С этой стороны, Володь, должны наши подойти. Все равно останови их, спроси пароль для порядка.

Громов напрягся, и когда до людей осталось метров 20, тихо спросил:

— Стой… Кто идет?..

— Свои… — ответили так же негромко.

— Пароль.

— «Космос».

— «Гром»… Проходите.

Два бойца подошли, разглядев их в темноте, один сказал:

— Виноградов прислал. Вот вам пачка галет, банка тушенки и две бутылки воды. Где тут второй секрет?

— Их тут несколько. А сейчас идите немного наискось — там еще двое томятся.

Перекусив, они положили гранаты в углубление в стенке.

— Утром магазины набьем, чтобы ночью не возиться, — напомнил Земляков.

Он продолжил копать, а когда закончил, толкнул Владимира:

— Возвращай тепловизор. Твоя очередь. Только не греми ножом. Закончишь копать — травы набери на склоне насыпи. И на мою долю.

— Слушаюсь, товарищ командир!

— Не кривляйся. Никакой я тебе не командир, а такой же поселковый, как и ты.

Когда Громов обустроил себе место, набрал травы на двоих, Земляков поудобней уселся, порадовался:

— Теперь жить можно. Правда, после перекуса спать хочется неимоверно. Володь, кто будет первым?

— Мне все равно.

— Тогда — ты. С тебя начнем. Спим по часу. Засекаю время, — и посмотрел на часы: — Половина десятого. Ровно через час бужу тебя.

— Договорились.

Громов поудобнее устроился, раза два вздохнул, тотчас резко опустил голову на грудь, будто у него надломилась шея, и почти мгновенно заснул. Земляков знал таких людей, умеющих моментально засыпать, завидовал им, потому что сам он обычно десять раз повернется с бока на бок, прежде чем заснуть. И если был сильно уставшим, то тогда казалось, что и вовсе не уснет. Засыпал, конечно, когда маята из души улетучивалась. Теперь, глядя на посапывавшего Володю, он старался не думать о сне, прилежно смотрел в тепловизор, проверяя свой сектор и заглядывая к соседям, и чувствовал, что организм буквально просит сна. Хоть немного, хоть чуть-чуть, хотя бы на минутку задремать. И знал, что после такой минутки он сразу по-иному взглянул вокруг себя, совсем другими, просветленными глазами и обострившимися чувствами. Хорошо, что у него были светящиеся часы — специально купил, когда собирался на СВО — и он мог в любую минуту уточнить время, а если надо, то и посчитать минуты, которые почему-то не хотели прибавляться. Стояли и стояли на месте, и если бы не движение секундной стрелки, то мог бы предположить, что часы неисправны. Но нет, он тикали, когда прикладывал их к уху, и наполняли душу радостью. Хотя и механизм, а ведет себя как живой человек. Всегда готов прийти на помощь — подсказать время.

Мало-помалу он остыл после земляных работ, сухая трава под ним примялась и перестала шуршать, и ничто не выдавало присутствия бойцов. Когда же Громов начинал что-то бормотать, Земляков зажимал ему нос, а Володя, вздрагивая, тотчас пытался освободиться, и это у него получалось, что и требовалось Землякову. От нечего делать, устав смотреть в тепловизор, он минуту-другую рассматривал звездное небо, когда надолго запрокидывал голову, то звезды устраивали небесный хоровод, и он был готов радостно кружиться в нем от осознания того, что видит небо, оно над ним, рядом с ним, казалось, стоит лишь протянуть руку и ближайшая звезда мягко опустится к нему на ладонь и будет освещать все вокруг… Он даже вздохнул, представив такое зрелище, и подумал: «Вот хорошо этот фокус проделать при Григории. Сын наверняка оценил бы такую способность отца, может, даже придумал, как это сделать на самом деле. А что, когда-нибудь придумает такую формулу, которой запросто все объяснит! — подумал Земляков и улыбнулся, представив, как сын будет ломать голову над предложением. — И вежливо пошлет меня куда подальше, не будет ничего объяснять, потому что глупостям не бывает объяснения».

С севера и юга долетали звуки дальних разрывов снарядов, они напоминали, что там идут бои, там жарко, даже, может, очень жарко. У них здесь тоже бой, но стороны пока взяли паузу. Видимо, в душе понимая бессмысленность столкновения за никому неизвестный хутор, и сколько они здесь ни бейся, все равно молва о нем далеко не полетит, потому что на более чем тысячекилометровом фронте таких хуторов, деревень, сел и поселков бесчисленное множество. И бойцов такое же множество, и все они верят в скорое окончание войны, а пока, чтобы приблизить его, необходимо затаиться в этом секрете и помнить о пароле и отзыве на него.

21

Холодна ночь под Суджей. После дневного тепла не очень-то комфортно торчать на ветру да на возвышенности, если за ночь тепло выстудилось, от не успевшей за день прогреться насыпи веяло холодом, да плюс сонное состояние, от которого Земляков с Громовым не могли избавиться до утра. Казалось, только провалишься в сон, а напарник уж толкает, теребит за рукав — просыпайся, смена. Очнешься, поежишься, и волей-неволей от озноба возвращается кашель. И так, и сяк глушишь его, но он и не собирается успокаиваться. И только хорошенько очистив легкие, смахнув выступившие слезы, начинаешь ровнее дышать, а гортань успокаивается, перестает напоминать о себе.

Среди ночи им доставили несколько одноразовых гранатометов, и теперь они стояли в углу окопчика, и когда Земляков дотрагивался до них, то казалось, что руке становилось тепло.

Трижды удалось по часу поспать им, и к рассвету они уже оба бодрствовали, продолжая рассматривать сектор в тепловизор и прислушиваясь к окрестностям, заодно набивая патронами пустые магазины, пока никто и ничем не выдавал своего присутствия — обе стороны держали паузу.

Когда чуть-чуть посветлело, Сергей скомандовал Громову:

— Володя, разбегаемся! Живо к себе по-пластунски. Парочку гранатометов возьми. Пригодятся.

А как только багровый солнечный диск показался из дымки, Земляков и без тепловизора рассмотрел движение. Нацисты появились неожиданно, словно и не уходили с насыпи. Сперва мелькали вдалеке, но быстро стали приближаться. Земляков коротко доложил Виноградову:

— Наблюдаю неприятеля…

— Подпускайте ближе и открывайте огонь!

— Есть! — ответил Земляков и подумал: «Дело привычное!» И не было в нем ни волнения, ни тем более страха, словно он приступал к каждодневной работе, правда, был не доволен, что очень рано начинается ненормированный рабочий день.

Чтобы проявить себя и показать свою неуступчивость, он, приподнявшись над окопом, шарахнул из гранатомета и увидел, как на месте разрыва гранаты несколько врагов, не ожидавших такой наглости и не успевших залечь, ткнулись в рельсы. Земляков зло подумал: «А что вы думали: мы сироты Казанские, за себя не сумеем постоять? Еще как сумеем! Вы только не стесняйтесь, подходите ближе! — И подтвердил слова двумя короткими очередями, словно предупредил. — Вот так-то оно понятнее!»

Наступающие никак не отреагировали: ни огнем, ни криком — продолжили ползти в их сторону.

— Ползите, ползите, — шептал Сергей. — Жду вас с нетерпением.

И встретил врага короткой прицельной очередью.

Не успел один упокоиться, как следом упокоился и второй. А глянул, из-за них еще трое, извиваясь, ползут.

— Да сколько вас там?! — ругнулся Земляков. — Что ж вам неймется-то. Ведь скоро весь путь перегородите.

Он действительно не понимал упертость нацистов. Где-то они хитрецы, а тут как бараны прут и прут. Ну хотя бы какой обходной маневр ночью совершили. На какой-нибудь лодчонке в тыл перебрались и навели страху. Так нет же — только в лобовую атаку! Но и атаки не получилось: потеряв еще одного, они развернулись, поползли назад, а Земляков пустил им несколько очередей вдогонку: «Это я вам перышки взъерошил для попутного ветра!»

Не успела утихнуть у них перестрелка, как начался бой на левом фланге, и по-настоящему: с АГСами, огнем БМП. На связь вышел Виноградов, спросил:

— Ну, как у вас?

— Отошли…

— Не расслабляйтесь. Не пройдет и часа — вновь попрут.

— Что на левом фланге? — словно старший по званию, спросил Земляков.

— Ночью противник подогнал к съезду с трассы две БМП, укрыл их в канавах и теперь они поливают позиции Силантьева и других гранатометчиков. Но и те не дураки: за ночь обложили двойным слоем дерна гранатометы, себе выкопали щели: какая-никакая, а все-таки защита. Одну БМП уже подбили, но не до конца. Работаем над этим. Когда первую подбили, вторая развернулась и ходу. Так что бойцы разбираются.

Пока Сергей слушал Виноградова, то невольно улыбался в душе: «Молодняк совсем — эти лейтенанты. Наш вроде и суров на вид, а в душе-то наивный ребенок. Иной послал бы, а этот все по полочкам раскладывает, будто от меня что-то зависит!»

Закончив сеанс, Земляков пожевал галету, потому что с пустым пузом воевать не хотелось, попил водички. И в этот момент его разобрала веселая злость. Показалось, что он и не воюет вовсе, а вовлечен в условную игру, где все не настоящее. И противники не настоящие, и он не настоящий, а если был бы самим собой, то непременно замирал от страха при появлении противника, а на деле ничего похожего не происходило, словно в нем что-то крутнулось, поменялись полюса, и полюс радости и торжества оказались совсем близко, а полюс страха сместился на невидимую сторону души и никак не напоминал о себе, затаился. Он, наверное, сразу появился бы, придись самому идти в атаку, ползти по шпалам навстречу врагу, зная, что он целится в тебя, тогда — да, до пяток бы пробрало. А так чего же не воевать: знай, стреляй помаленьку. Он даже, вновь заметив в отдалении суету противника, привстал и израсходовал другой гранатомет, словно дразнил врага, и тотчас получил в ответ длинную очередь, от которой едва успел увернуться и спастись на дне окопа, где скомандовал себе: «Земляк, хватит играться. Доиграешься!»

Собственная команда охладила его. И следом за ней пришла печаль, понимание того, отчего у него так «сместились полюса»: от усталости, от грусти по родным, от желания увидеть их. Все-таки тяжело это, ох, как невыносимо тяжело заниматься день за днем тем, что не доставляет радости, угнетает. «Ну какая это радость — стрелять в человека. Ты целишься в него, а он целится в тебя и думает так же. И в чем здесь правда? — терзал себя Земляков. Он понимал, что так думать нельзя, когда перед тобой враг. В такой момент надо помнить лишь об одном: как уничтожить его. И это правильно. — Но почему те, кто не стреляет друг в друга, но затевает войны, не думают об этом. Или собственные амбиции не дают покоя, вынуждают тешить гордыню?»

Он так и не понял себя в этот момент, хотя понимание и объяснение этого было на самом видном месте и вполне очевидно. «Будь украинские власти сговорчивее и поумнее, они не стали бы запрещать на Донбассе русский язык и лишать жителей автономии. Только и всего. Жил бы Донбасс в составе Украины, и не было бы этой бойни, которую развязал продажный режим. Действительно продавшийся Западу, а тот теперь с новым президентом требует оплатить все, что поставлял в виде помощи — оружие и снаряжение. И остальные 50 стран тоже хотят получить много всего прочего, но не сразу, а пока помалкивают, выжидают, виляют хвостом. Это понимали и понимают все, только нацисты не понимали, возомнив о себе бог знает что, раздраконив себя на пустом месте, — думал Земляков, и от этих дум утешение все равно не приходило, даже сыронизировал: — Хорошую устроил я себе политинформацию!»

Но думай не думай, а дело делать надо.

— Как ты там, живой? — не таясь, крикнул он Громову.

— Живой… Гранаты береги — не пускай попусту. День большой — пригодятся.

«И этот туда же — ему воевать бы и воевать! Эх, голова! — подумал Земляков. — А кто детей будет растить, кто пшеницу сеять! Вопрос? И большой!»

Нацисты на какое-то время затаились. Уже и солнце поднялось выше деревьев, и эфирный дух распускающихся почек шибал в нос, когда подал голос Володя:

— Ползут! — предупредил он расслабившегося Землякова, на которого навалилась дремота. — Поближе подпустим.

— С моста их все равно не пускаем, а то потом они разбегутся по кустам, отлавливай их там.

Они запросто переговаривались, словно и не встречали смертельных врагов. А шли на встречу товарищи на шашлыки или еще для чего-то приятного.

Уже изготовившись для стрельбы, Земляков сказал сам себе вслух:

— Что-то совсем мы расслабились после трубы. Героями себя возомнили! А зря!

В этот раз наступающие первыми открыли огонь. Жиганув двумя-тремя очередями, они заработали локтями и, огибая вчерашних «двухсотых», стали приближаться. Первыми открыли по ним огонь из бокового окопа с другой стороны насыпи, а Земляков с Громовым поддержали их короткими, но прицельными очередями. И опять несколько нацистов задвухсотились или затрехсотились — кто их там поймет, а остальные развернулись и поползли назад. Кто-то не выдержал, поднялся и, пустив очередь-другую в их сторону, вихляясь на бегу и согнувшись, чтобы не попасть под прицельные пули, бросился наутек, а за мостом скатился с насыпи. Кто-то из них успел пустить очередь — она угодила в верхний срез бруствера окопчика Землякова. Из-под пуль — грунт и щебень фонтаном. В этот момент Сергею будто обожгло левую руку, глянул на нее, а по тыльной стороне кисти кровь ручьем. Только этого не хватало! Достал из аптечки жгут, перетянул руку, кровь сразу пропала и едва сочилась, и он увидел рану — будто кто острым ножом резанул венку, и понял, что срикошетил камень и перебил небольшой сосуд. Наложил тампон и перебинтовал. Даже не стал делать обезболивающий укол.

— Что там у тебя? — крикнул Громов.

— Бандитская пуля! — продолжая находиться в бесшабашном состоянии, отмахнул Сергей и все-таки пояснил. — Камнем посекло!

— Сильно не высовывайся.

— А если не высунешься, то и не стрельнешь. Тут уж не угадаешь. Ты-то как, нормально себя чувствуешь? Кашель перестал?

— Потеплело — и перестал, а ночью сам слышал. Что-то и на левом фланге утихло.

— Выдохся нацист, вот и утихло. Ему не до этого теперь. Слышишь, стрельба все ближе и ближе — наши с севера продвигаются.

— Давно бы пора, а то мы здесь надолго застрянем.

Тут с правой стороны насыпи свистнули, позвали к себе.

— Чего там у вас? — крикнув, спросил Земляков.

— Боец наш двухсотый… Пуля в лоб угодила. Что делать? — испуганно спросил боец, словно и в него целились.

— Ему уже ничем не поможешь. Он из вашей группы?

— Да.

— Свяжись с лейтенантом. Доложи обстановку.

От этого разговора Землякова как жаром осыпало, душно сделалось. Он все утро шутковал сам с собой, в рассуждения ударился, а смерть — вот она, рядом ходит. И шутки с ней шутить — себе дороже.

— Доложил! — крикнул сосед. — Лейтенант сказал, чтобы автомат взял себе под ответственность.

— Ну и возьми, если приказал. Сам будь внимательней! — напомнил Земляков и более ни о чем говорить не хотелось.

Настроение пропало, хотя его и не было особенно в это утро. И не могло быть. А все так называемые шутки, какими он пытался взбадривать себя, лишь сильнее в конце концов угнетали. От них становилось душно и неуютно, словно он вновь оказался в трубе.

22

В зоне ответственности Землякова и его сотоварищей враг более не появлялся, и, как позже лейтенант сообщил данные воздушной разведки, разрозненные отряды пеших нацистов ломанулись по полю между Щербаткиным и Мартыновкой в сторону Суджи, видимо, не владея информацией о том, что там происходит, и что их ждет. Зато противник организовал атаку на левом фланге, часть бойцов «Спутник» снял с правого фланга на помощь. С ними и Земляков оказался, почему-то с сожалением оставив полюбившийся окопчик. И единственное, что радовало в этом приказе, — это скорая встреча с Медведевым. Лишь на сутки их разлучили, а Сергею показалось будто навсегда, а ведь могло так и быть. И вот теперь, пробираясь с Громовым и еще с двумя бойцами из другой группы к своим навстречу бою, зная, что линия обороны проходит по берегу реки и автомобильному мосту через Суджу, Земляков понимал, что в этом направлении идет настоящее сражение, а не их беготня по железке в салки-догонялки. Здесь все по-серьезному: и АГСы, и пулеметы. И автомобильный мост — главная цель нацистов, хотя зачем он им — не понять. На пути к нему дымились несколько БМП, полотно дороги и откосы пестрели скрюченными телами двухсотых врага. Та еще картина. Мост давно бы взорвать пора, но тогда хутор полностью переходил в статус островного поселения, и это осложнило бы в будущем сообщение с ним, а главное снабжение. Ведь, как ни странно, хуторские дома сильно не пострадали, многие оставались целыми. А ведь когда-нибудь в них вернутся люди, даже, может, совсем скоро вернутся: бои с северного направления слышались все отчетливее. Поэтому надо и о них подумать. «На месте «Спутника», я так и сделал бы!» — по-командирски решил Земляков и порадовался собственному, по-хозяйски правильному, даже мудрому рассуждению.

По-пластунски пробравшись на исходную позицию и заслонившись поваленным деревом, Земляков и Громов разместились неподалеку. Земляков вышел на связь с сержантом Силантьевым, доложил о прибытии. От сержанта же узнал, что десять минут назад погиб лейтенант Семибратов. Этот факт настроения не прибавил, зато появилось больше злости. И первое, с чего начал Земляков перестрелку, это саданул из последнего гранатомета — не зря тащил с правого фланга — по группе из трех нацистов, пробиравшихся почти у самой воды. Выстрел оказался метким: два нациста сразу скатился в реку и скрылись в речном потоке, третий же попытался вскарабкаться по склону. Чтобы он не мучился, не ломал ногти, Земляков точным выстрелом прекратил его страдания. Радости на душе не было. Радость только от честно сделанной работы. Громов тоже без работы не сидел, только успевал постреливать короткими очередями, и Земляков замечал, что стреляет тот метко. Прозвучит автоматное «та-тах» — еще один двухсотый; опять «та-тах» — повторение пройденного. «Что же они так ломятся в хутор? — думал Сергей. — Золотой запас здесь, что ли, зарыт, или мешок бриллиантов под каким-нибудь смородиновым кустом закопан? Бог весть».

Но в какой-то момент наскоки прекратилось. Наступавшие нацисты сперва замерли, а потом и вовсе, словно по команде, развернулись и, мелькая рюкзаками в сухой траве, начали отступать на исходные позиции за поворотом дороги. По ним даже стрелять не хотелось. Сперва их маневр показался непонятным, но позже по рациям разнеслось сообщение, что ломанулись они к отступавшему по автотрассе транспорту, стремившемуся пробиться по шоссе до западной окраины Суджи, не занятой пока российскими войсками — теми самыми, вышедшими вчера из трубы. И поступил приказ от «Спутника»: переместиться от моста правым берегом вниз по течению реки, где со вчерашнего дня напоминали о себе закопанные за ночь «американцы» МК, и мешать продвижению противника по шоссе, а сказать проще — уничтожать его.

И началась охота. Сперва палили по внедорожникам, потом появились крытые грузовики, а за ними пылили транспортеры. С машин огрызались. Не имея возможности вести прицельный огонь, стреляли наугад по прибрежным кустам — лишь бы заслониться огнем. За отступающими гнались российские дроны, подбивая целые машины и добивая дымящиеся. Со стороны поглядеть — ад кромешный. Наблюдая все это, Земляков вдруг понял суть их вчерашнего наступления на Щербаткин: они здесь для того и маялись вторые сутки, чтобы не позволить вновь захватить хутор, а закрепиться и организовать гнездо обороны на дальних подступах к Судже. В планы украинских стратегов, видимо, не входило стремительное продвижение российских войск, а с их стороны — оставление позиций и бегство. Так ли рассуждал Земляков, нет ли, но его размышления и доводы казались верными, а если даже и не очень, все равно происходящее соотносилось с его мыслями.

В какой-то момент все они мигом пропали, когда его будто ломом ударили повыше правого соска. Земляков даже оступился от удара и завалился на дно подпола в разрушенном доме, из которого они вели огонь по отступающим. Когда проступила кровь, он сразу понял, что произошло: пуля попала немного сбоку от магазина, а броник, на счастье, оказался качественным, и теперь, судя по повисшей руке, сломана то ли ключица, то ли будет огромная гематома, что не самое страшное. Он пошевелил рукой, она немного двигалась, создавая боль, пальцы нехотя, но шевелились. И что теперь делать — неведомо. «Да, хорошо мне надавили сегодня по рукам, — сурово подумал Земляков. — Сперва левой руке досталось, теперь и правой. Полный комплект!»

Связался с Силантьевым:

— Товарищ сержант, что делать — не знаю. Прилет получил в верхнюю правую часть груди. Стрелять не могу, эвакуироваться по-пластунски — тоже.

— Где находишься?

— В подвале разбитого дома.

— Ну и сиди там. Рана сильная?

— Броник спас, но вся правая сторона груди отбита.

— Вколи обезболивающее и дожидайся конца боя. Наши уже на подходе.

— Понял.

Новость встряхнула, заставила посмотреть на все вокруг и на себя по-иному — так, как никогда не смотрел, выходя из боя. И это бывало неоднократно в его недолгой фронтовой жизни, а сейчас это увиделось по-иному, учитывая, как он вел себя со вчерашнего дня. Ведь сам же, сам напрашивался, чтобы словить подарок. Или это сказалось нервное напряжение после трубы, либо глупость проявилась. Наверное, это так и есть, если метан мозг выел. Ведь прежде никогда такого небывало, всегда он старался сохранять разум, а теперь как с катушек слетел. «Все-таки везет мне, — думал он и пытался шевелить пальцами; они слегка шевелились, и это радовало. — Если совсем мозгов не осталось бы, то такого натворил, что и самому тошно бы стало. А так терпимо».

Земляков почти до вечера сидел в подполе без крыши, нарвав по его краям старой крапивы и устроив себе гнездо. Часто подходил Володя Громов, спрашивал: «Ну, как ты?» — и всякий раз отвечал ему, млея сердцем: «Пока живой! А ты воюй-воюй, но не теряй головы!» А про себя подумал: «Теряй, не теряй, а если суждено словить пулю, то обязательно словишь!» И отругал себя за такую мысль.

Оставшись без дела, Громов причапурился рядом, спросил более для собственного успокоения:

— Вроде бы на сегодня отвоевались?

— Похоже на то.

— Как рука?

— Болит, но помаленьку шевелю. Значит, кости целы.

— Вот и хорошо. А с левой чего? — и указал глазами на повязку с «шайбой» из запекшейся крови, ставшей к концу дня серой от грязи.

— Пустяки… Щебенка срикошетила. Весь день меня по краям щекочут.

— Сплюнь!

— Володь, давай помолчим. — Он предложил помолчать и сам же, прислушавшись, спросил: — Чего-то никого не наблюдается: — Ни нацистов, ни наших…

И стоило ему так сказать, как у поворота у съезда к Щербаткину остановились несколько БМП с флагами России на броне!

— Наши, Серега, наши! — завопил Громов и, забывшись, кинулся обнимать Землякова, а тот чуть сознание не потерял об боли. — Чего делать будем?

— Ничего. Сиди на месте. Без команды пост не оставляют.

С командиром бронегруппы, видимо, кто-то переговорил по рации, и машины уступами встали вдоль дороги, ведущей в Щербаткин, а из самих машин повыскакивали бойцы и выступили в сторону моста через Суджу. На них с опаской наблюдали с правого берега, а убедившись, что это свои, несколько человек кинулись к ним навстречу. Первым подбежал сержант Силантьев.

— Мужики, вы из N-го полка? — спросил он и, убедившись, что это так и есть, кинулся обниматься. — Давно вас ждем!

— А вы те самые ханурики-мазурики, что вчера из трубы выскочили?

— Они, они — разве по нам не видно?! Где нацисты? Все ушли?

— От Малой Локни гоним их, кажется, отогнали. Много их тут шло?

— Гляньте, сколько, железа дымит на трассе.

— Как вы тут. Слышали, двое суток оборону держали с автоматами?

— Было и еще кое-что, но техники никакой. Стоял подбитый БТР нашего производства, он и сейчас в центре хутора, но толку от него чуть. Но и вражеской техники особо не было — в Суджу ушла, едва узнав, что мы из трубы выскочили. Были какие-то набеглые — непонятно чего хотели.

Подошел «Спутник», спросил:

— Кто командир?

Тот подошел, представился:

— Старший лейтенант Заварзин.

«Спутник» назвал себя.

— Какая задача будет? — спросил Заварзин, оправив засаленный комбинезон.

— Задачи вам будет ставить ваш непосредственный командир, а у нас есть «трехсотые», много «двухсотых» — эвакуация всем нужна. И не только им, а и всему нашему составу, кто участвовал в спецоперации, — всех отправят в госпиталь на восстановление — такое решение принято; ну, а трехсотых, понятно, на излечение. Как немного стемнеет должны подойти автомашины для эвакуации.

— У меня есть приказ заменить ваших на наших.

— Это мы с радостью. Отдавайте своим команду, а наши проводят их на позиции, хотя теперь на них врагов более нет, и в ближайшее время не ожидается. Так что вам повезло! Сержант Силантьев, помогите.

Ярик козырнул, было сорвался с места, но Земляков задержал его, попросил:

— Если к Медведеву, возьмите с собой. Как он там, у своего АГС?

— Раненый сидит, тебя дожидается.

— Да ладно.

— В бедро ему пуля попала. Повезло, что с внешней стороны, где нет артерий. Жгут наложили, ногу забинтовали, и ему как можно скорее требуется эвакуация в полковой госпиталь, потому что, если за час-два не управиться, может начаться осложнение.

— Пойдем скорее, хоть посмотрю на него!

— С самим-то что: одна рука забинтована, а вторая как деревянная?

— С левой чепуха. Утром щебень срикошетил, а вторую осушило прямым попаданием пули — бронеплита спасла, правда, пуля срикошетили и плечо порезала.

— Ребра-то не поломало?

— А кто знает. Дышать тяжеловато, хотя теперь не поймешь от чего: то ли от трубы, то ли от пули.

— Все ясно. Иди, лови своего Медведя, а то в лес убежит. Видишь, рукой машет.

Земляков подошел к товарищу, подал левую руку:

— Ну, здравствуй, друг! Нас, оказывается, нельзя разъединять — сразу нарываемся.

Они обнялись, Медведев попытался привстать, но Земляков осадил его:

— Чего уж теперь. Сиди. Дожидайся эвакуации. «Спутник» говорит, нас всех скопом вывезут… Слушай, а что с Карповым?

— Упокоился он. Видишь, под бруствером лежит, каска на лице.

Земляков подошел к телу, хотел приподнять каску, посмотреть на прощание на Виктора, оказавшегося совсем не Победителем.

— Не надо, не смотри, — остановил Михаил. — Осколки все лицо разворотили.

Сергей остановился, вздохнул и молчал, словно прощался с мятущейся душой.

Они дождались машин эвакуации, на первых двух «Уралах» отправили раненых в один госпиталь, на двух других в иной — на восстановление после трубы. В машине Медведев и Земляков договорились более не расставаться, а если будет намечаться какая опасность, то по возможности горой вставать друг за друга. И пожали левые руки, а Земляков сказал:

— Все-таки молодцы мы! Главное — живые!..

Журнальный вариант.

Владимир Дмитриевич Пронский родился в 1949 году в городе Пронске Рязанской области. Работал токарем, водителем, корреспондентом, редактором региональных СМИ. Публиковался в журналах «Подъём», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва», «Север», «Странник», «Берега» и др., в литературных изданиях, коллективных сборниках, альманахах ближнего и дальнего зарубежья. Автор многих романов, повестей и рассказов. Лауреат премии имени А.С. Пушкина, Международной литературной премии им. А. Платонова, премий нескольких литературных журналов. Секретарь Союза писателей России. Живет в Москве.

The post Ангелы Суджи first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

— Давай! Беги бегом к своей Сиськиной, — крикнула жена.

Мусорные пакеты издали едкий звук.

«Как бы соседей не встретить».

В тридцать лет Валя — правая рука директора в небольшой айти-компании. Работает на удаленке, зарабатывает… кхм-кхм (игриво приподнимает бровь)… хорошо зарабатывает, имеет движимое и недвижимое имущество.

Судя по тесту из интернета, который Валя прошел только ради шутки (или нет?), он вспорхнул сильно выше российского среднего класса.

Благодаря его… кхм-кхм (уголки губ ползут вверх)… зарплате, Лада не работает. Жена занимается йогой, домом и Васьком. В основном Васьком, потому что им надо много заниматься.

У них квартира-машина-дача-отпуск два раза в год и мама в помощь.

Им завидуют друзья и родственники.

Они счастливы.

Они счастливы?

* * *

— Теща у меня мировая, — важно растягивая слова, рассказывал Валя коллеге.

— Теща мировая? Да ты извращенец какой-то! — смеялось на него с экрана лицо-дыня в очках, борода, усеянная точками.

— Нет, ну правда. Знал бы ты, какие она голубцы крутит, не удивлялся б.

В комнату заглянула Лада:

— Ты освободился? У мамы мигрень опять. Погуляй с Васьком… — И после тяжелой паузы: — Погуляешь?

— У меня важный звонок вообще-то.

— Странно. Я думала, когда у людей важные звонки, они на всю квартиру не гогочут.

И ведь не ушла никуда, а стала полки в шкафах открывать, греметь ими, будто что-то ей там срочно понадобилось.

— Схожу я, схожу. Только выйди уже, — прошипел Валя, от злости по-гусиному выгнув шею.

Когда вернулся к экрану, голова-дыня, разинув рот, уже предвкушал горячую семейную внутрянку.

— Вроде все обсудили? — смутившись, спросил Валя у головы в экране. — Кидай, значится, задачу мне. Я после обеда гляну.

После этого свернул зум-окно и крутанулся на кресле к жене.

— Не знаю, чему ты веселишься, — бросила Лада. — Сутками сидишь перед компом, а потом жалуешься — мне и маме — на желудок и всякое там.

— Я деньги зарабатываю!

— А я твои трусы отбеливаю, чтоб ты в санаторий как человек поехал, — Лада потрясла охапкой семейников.

— Мне наряжаться не для кого, — оскалился Валя. — Меня в трусах давным-давно никто не видит.

Лада хлопнула дверью.

В санаторий уже через неделю. Лада и Алла Павловна обожали «Лебедку», каждый год ездили и тащили Валю с собой. Валя называл эти поездки пенсионерскими, но все равно ехал — в обнимку с ноутбуком.

— Ты давай потише, не гони так, — инструктировала его Лада с заднего сиденья. — Мам, ты тоже следи за скоростью, а то ж этот, как с цепи…

— Где я гоню? Где я гоню-то? Алла Павловна, ну ей-богу, надоела она мне!

— Васе плохо может стать, — строго объяснила Лада и, роясь в огромной клетчатой сумке, прибавила: — Мам, а контейнер где? Ты ж мясо Васе запекала. Ты с собой его клала?

Они выехали из придомовых ворот.

— Только ж поел, — Валя недовольно покосился в стекло заднего вида на жену.

— Все в сумке, я ничего не выкладывала, — Алла Павловна потянулась назад, к сумке, вывернулась лентой Мебиуса, но в итоге достала тот самый контейнер.

Лада попробовала мясо и поморщилась.

— Ты подсаливала, что ли, мам?

— Ни грамма, — Алла Павловна оправдательно покучерявила перед собой руками.

Лада выдернула кусок из рук Васька, который уже почти все съел.

— Как будто соленое все равно, — Лада основательно прошлась по шершавому мясу языком туда-сюда и вскричала: — Я же говорила! Опять он пятнами покроется!

— С чего ты взяла, что это на соленое? — в страхе повернулась к ней Алла Павловна. — Не на соленое у него, Лада, а на сладкое!

— Врач сказал: аллергия невыясненной этиологии. Ты, видно, уже все забыла.

— Я помню про этимологию, — буркнула Алла Павловна, и они с Валей недовольно переглянулись.

— Сама бы запекла вместо того, чтоб ворчать, — заметил Валя жене.

— Сама впредь и буду, — ответила Лада и продолжила облизывать кусок за куском, снимая так лишнюю соль, а потом возвращала обезвреженную пищу Ваську.

Валя наблюдал за ней в стекло заднего вида с отвращением, и ему хотелось крикнуть: «Да перестань ты уже!», но не стал: тогда бы теща перекинулась на сторону жены, случился бы нежелательный перевес сил.

До «Лебедки», по навигатору, часа три, но Валя держался строго шестидесяти километров в час. Когда плейлист про синий трактор проигрывался по третьему кругу, Валя мыслями унесся в далекую даль… Он не просто вошел в медитативное, отрешенное состояние — его туда буквально всосало. И когда уже совсем разнежился и забылся, машина вдруг начала сама собой разгоняться.

— Валя! Ты с ума сошел, что ли? Куда понесся? Мам, а ты почему не следишь?

Лада крикнула так, что даже Васек вздрогнул во сне. И Алла Павловна вроде тоже уже закемарила, а тут вся мигом собралась, словно вместо позвоночника швабру ей вставили.

— Хоспаде, что ж ты кричишь-то так? — закудахтала.

— Смотреть надо потому что, — ответила Лада. — Я ж с малым! Мне еще за вами следить прикажешь?

Хотела бы Лада прокатиться беззаботно, слушая музыку и блуждая взглядом по темно-синей ленте елей, впитывая буйный августовский зеленый цвет. Она ведь так ждала эту поездку! И в этом году все еще лучше: Лада сняла не номер, как в прошлом, а дом на территории санатория, и у них с Валей там будет отдельная от мамы и Васька комната. Прикидывала, как утром после кормления эти двое будут отчаливать на прогулку, и тогда… «Хотя бы начнем говорить с ним как люди».

Ведь с того момента, как Валя ушел в зал (на последних месяцах беременности), только командами и общались: «Васька вывести на улицу», «Маму вывезти на рынок…» Да коллеги знали про жизнь ее мужа больше, чем она.

Утром, днем, вечером — Валя, точно гвардеец у Букингемского дворца, был на посту у своего компьютера. Листал ленту, переписывался непонятно с кем, и все у него было в паролях. С его работы Лада никого не знала, разве что того дынного в очках, вечно по-маньячному следил за их ссорами.

Жили теперь как соседи. Лада ложилась с Васьком в девять, Валя в час-два ночи (по времени захода в «Телеграм» следила). Вставали вместе, но тут уже и мама приходила, а при ней любой личный разговор словно не к месту. Но там, среди леса и травы, среди отдыхающих и вкусной еды, после хорошего массажа и бодрящего дневного сна… Уж там-то они смогут, наконец, заняться друг другом.

— Еще в Библии говорится: почитай отца твоего и мать, — пробубнила сонная Алла Павловна. — А ты на меня кричишь, Лада. Ты загляни в священную книгу. Там именно так и написано.

— Еще там говорится, чтобы мать не тревожила детей своих, ага.

Лада откинулась на сиденье, прикрыла глаза. Васек уже спал, может, и она покемарит часок?

— Готова всех с головой сожрать, — нагибаясь к тещиному уху, обреченно и с наслаждением посмеялся Валя.

— Да уж, что-то я недоглядела в свое время, — ответила теща с закрытыми глазами и в целом довольно умиротворенными лицом.

Лада слышала их разговор, но ничего не сказала. Этот альянс ее не напрягал и даже вполне устраивал. У нее-то ведь тоже была своя коалиция — с сыном.

Дорога почти пустая. Вид из окна как на открытке: голубое небо, спокойное солнце и неподвижные ели с соснами. Валя наслаждался редким выходным днем. Или все же не совсем выходным: рабочее время он таймшифтнул. Решил, что ночью доработает, когда прибудут на место.

Лада спала: Валя решил приоткрыть окно, подышать. Теща тоже заснула: можно и поднажать. Ради сына, конечно же: быстрее доедем — меньше устанет. А то ведь проснется, закричит чайкой, а за ним и Лада…

«До ста бы дожать. Никто все равно не заметит».

Валя прижал правую ногу к педали, и его новенькая, блестящая «хендэ» начала разгоняться. Валя пошел дальше: опасливо переключил детский плейлист на «Наше Радио», и запело:

«С головы сорвал ветер мой колпак. Я хотел любви, но вышло все не так».

На деление громче.

Валя опасливо посмотрел на тещу: голова набок, болтается, как помидор на ветке, язык чуть выглядывает из-под усатой губины.

«Нет, не проснется».

Посмотрел назад: Васек дрыхнет вовсю, долго продрыхнет. И Ладка десятый сон видит, иначе бы уже сделала замечание.

Он набрал в легкие побольше воздуха и стал пробираться в левый ряд. Потом приспустил окно ниже, свежий воздух ворвался в их сон-час. Алла Павловна вскрикнула во сне, что продует-де ребенка, надо бы прикрыть, но Валя уже не слышал ничего, кроме шума дороги. Дорога влекла его вперед и куда-то вверх…

Он видел себя водителем трака. Могучий тягач прет по американским хайвеям среди одичалых прерий, иссушенных солнцем, на стекле беспечно болтается пахучка с красоткой в шортиках с огромными сиськами…

Тормозит у заправки.

— Залезай на заднее, крошка! Покувыркаемся, а потом я тебя ссажу.

Где попало ссажу. Мне вообще пофиг…

А в санатории питание трехразовое, но есть и ресторан для особых случаев. Хороший ресторан, диетический. Лада читала в отзывах, что туда даже из Москвы приезжают поужинать.

Она пойдет туда в красном платье. Спит и видит, как идет она в этом облачении к их столику. Всюду свечи, на женщинах поблескивают дорогие украшения, мужчины галантные, смотрят на спутниц восхищенно, вожделенно. Так, как Валя будет смотреть на нее.

Но за столиком ее ждет не муж… Это кто вообще? Незнакомый по виду, но знакомый по ощущениям мужик. Кажется, парень из летнего лагеря, куда она ездила еще подростком. Ну, пусть так. Лада улыбается во сне.

Смущенная, она садится за стол напротив того парня. Волосы щекочут обнаженные плечи. Ладе кажется, что ее плечи — совсем тонкие, совсем нежные: ювелирная работа. И чувствует она себя удивительно раскованно. Никогда не было у нее таких длинных волос, стригла практичное каре и обязательно за уши закладывала, чтобы в глаза не лезли, — а тут царственные локоны по спине и плечам расплескались. Ну, пусть так. У Лады слезятся глаза под закрытыми веками.

— Богиня, — шепчет ей тот мужик и превращается вдруг… в Валю!

Как же глупо. Как глупо! Но до чего же хорошо!

Внизу живота почувствовала Лада тяжесть, кровь хлынула по хлипким сосудам, не привыкшим к такому напору. И теперь Валя гладил ей руки и говорил низким волнующим голосом:

— Гордо скину плащ, вдаль направлю взор. Может, она ждет? Вряд ли, это вздор.

Почему вздор? Я жду! Я мечтала об этом ресторане. Я мечтала о тебе. Здесь, среди этих свечей. Я так давно жду тебя. Я хочу, чтобы ты взял меня на руки и унес туда… куда?.. я сама не знаю, куда… Просто поднял и просто унес…

А Валя, словно и не слышал, продолжает свое:

— …камнем брошусь вниз. Это моей жизни заключительный капри-и-из…

«Какой еще каприз? Ничего себе, во дает!»

Лицо то Валино, то не Валино. Меняется раз по десять, и затошнило от мельканий.

«И все-таки: какой еще каприз у него?»

Лада начала суетиться.

«Так и знала, знала же: стоит позволить одно, как обнаглеет и попросит другое».

Мягко гудит дорога под колесами красненькой «хендэ». И куда-то вдруг делся тот ресторан, и платье красное. И как будто неудивительно ей даже теперь, что ничего этого нет. Потому что это правда жизни.

Хорошую машину выбрала, подумала Лада в полудреме, плавно идет. А Валька чуть не купил «китайца», как у Юлькиного мужа. А тот Юльку, кажется, побивает. Хоть про синяк она не призналась. Но это и понятно почему.

— У тебя Валя святой, конечно, — говорила Юлька, когда встретились у подъезда (жили в одном доме). — И зарабатывает, и с сыном помогает. Я же вижу. Без отца непросто сына растить. Все-таки мужской пример нужен.

«Жалко Юльку, муж от нее потом и вовсе ушел».

— Ты обращайся, Валя поможет, — отвечала Лада.

Вспомнив те свои добрые слова, сказанные соседке, она почувствовала себя хорошо. По-христиански это — ближнему помогать. Ведь и с ней всякое может случиться. И она может остаться без мужа. Хорошо, когда такие, как она, добрые люди на свете есть.

Открыла один глаз: деревья обрушились на нее всей мощью своих драконьих стволов. «Мамочки мои! А что мы так быстро-то?»

Открыла второй глаз: вроде все нормально. И Васек спит. Но все равно гул какой-то странный.

— Валя, какая скорость? — спросила строго.

— Что? А?

Лада схватилась за кресло мужа, подтянулась и прохрипела в ухо:

— Какая скорость, говорю.

— Я это… — начал бубнить.

Ну, все ясно.

— Угробить нас вздумал? Сто гонишь! Валя!

— Я это, только пока Вася спит. Так же ж ему меньше мучиться в дороге.

— Тормози, говорю! — Лада кричала так, словно муж уже катил под грузовик.

— Да сейчас я!

И пока не снизил скорость до одобренной, Лада висела у него над плечом, отслеживая падение стрелки на панели управления.

— Нет, ну ты… Я вообще… — у нее даже все слова растерялись от такой наглости мужа.

Как он мог забыть ее указания? Может, скоро забудет и то, что он и муж и отец? Заведет себе какую-то пеструшку-шуструшку. Мало ли таких, готовых на все? Валя — завидный мужик, хоть и не знает об этом (что к лучшему). Но это ведь она подняла его с голодной студенческой скамьи, оформила, так сказать, он тогда даже не работал, жили на ее зарплату. Так что с него причитается.

— Раскомандовалась, — буркнул Валя.

— Ты ж на трассе, Валя, — объяснила Лада, но уже мягче (почувствовала себя виноватой за крик).

— И, правда, опасно это, Валя, — проснулась и поддакнула теща.

— Да я ж ради малого только, — оправдывался Валя.

А ведь эта особа из Валиных мыслей не была выдумкой. Это ж Юлька из соседнего подъезда.

Твоя Джульетта. Так ее во ВКонтакте зовут. А вообще она Юлия Грудинина. Валя как-то пошутил про нее при Ладке, что она Сиськина. Ладка даже обиделась: она ведь с ней уже успела подружиться.

Дети у них были ровесниками, гуляли вместе во дворе, а после развода Джульетта зачастила к ним в гости. Ладка с ней на кухне ворковала, потом Джульетта еще с детьми играла, а Ладка спала. И так менялись. «Почти гарем». Потом еще теща приходила, готовить начинала. Тут они втроем во всю силу разворачивались, кулинарный цех получался. Валя к обеду нисходил к ним, а тут тебе — первое, второе, третье и компот. К такому, конечно, не дай бог привыкнуть.

Вспомнил он, как Джульетта впервые ему сама написала. Не Ладке, а прямо ему в личку. Попросила за малым приглядеть, сама до пенсионного собиралась добежать, какие-то доки ей надо было занести. Валя сказал: ну, приводи. Кольнуло в груди отчего-то — в общем, взволновало его это.

И тогда пошло-поехало: стал он смотреть ее фотографии. Мог ли он подумать, что спустя двенадцать лет брака влюбится в подругу своей жены? Турецкий сериал какой-то, не иначе.

Он теперь их двоих любит. Ладку — уважительно, по-товарищески. А это новое чувство к Джульетте… От него на душе сладко и мерзко, но мерзко совсем чуть-чуть, все же больше сладко.

На самом деле, все не так уж и плохо. Джульетта, как Валя себе объяснил, залог их с Ладкой семейного счастья, и тем успокоился. Он ведь с Ладкой в «Лебедку» поехал в этот раз с большей охотой только потому, что у него Джульетта есть.

За пару дней до поездки узнал, что Ладка подругу с собой в санаторий позвала, и испугался. Чувствовал: неотвратимая беда над ним нависла, даже пытался отговорить жену:

— Ну зачем она нам там?!

— Зачем-зачем? Ее же муж бросил, Валя! Ей даже в отпуск поехать теперь не с кем.

— Ну а ты, что ли, святая, всем помогать?

Сказал, но не помогло.

Ладка хотела Джульетту даже в их машину впихнуть, но тут уж несложно было ее переубедить: с детским креслом и их огромным дорожным провиантом места не оставалось.

«Острые ее коленки в черных чулочках. Полупрозрачная спинка, тонкая, как суповая курочка, ключицы выпирают над ее несоразмерно тяжелой грудью. Попа в трусиках-ниточках. Полупопицы… Эх!»

Но вот и «Лебедка». У шлагбаума сквозь Васькины очередные завывания прокричал охране: «Ивановы. У нас бронь!»

По приезде засобирались в ресторан. Лада так придумала, чтобы первый день отпуска отметить. Забронировала столик на всех, включая Юльку. Та должна была вот-вот, вечерним поездом прибыть.

Лада достала платье, разложила его на кровати, складочки разгладила, загадала, чтобы все случилось, как приснилось.

Потом вышла проверить, собирается ли Валя, а он, показалось, в туалете засел. Постучала, не ответил. Еще постучала. Хотела уже пойти искать его на улицу, но, уже отходя от туалета, услышала глухой испуганный голос за дверью:

— Ты чего? Тут я.

— Чего не отзываешься?

— Мне в туалет уже спокойно сходить нельзя?

— Что ты заводишься сразу? Я просто спросить хотела.

— Ну?

— Ты идешь в ресторан со мной и мамой?

Тишина.

— Валя, блин! Ты там чего?

Тишина опять. Потом так неохотно, с раздражением:

— Не иду.

— Как всегда, — и тяжело вздохнула, погромче, — не для себя ведь.

— Что?

— Как всегда, говорю. Ясно.

— У тебя все «ясно».

— Не нагнетай, дочь, — воспитывала Ладу Алла Павловна, когда они втроем, с Васьком, шли к ресторану. — Пусть Валентин поработает. Мы посидим нормально и так. Зато Васильку в спокойствии покормим.

А в ресторане продолжала:

— Ты на мужа жаловаться права не имеешь. Валентин зарабатывает, и мне всегда рад. А вот уйдет к другой, тогда узнаешь, поплачешь, но будет поздно.

— Мам, хватит. Куда он уйдет? — отвечала Лада, засовывая Ваську за ворот салфетку.

Алла Павловна сдирижировала вилкой над тарелкой с маленькими медузами:

— Грузди! — отметила голосом знатока. — Ну да, точно грузди.

Выпили наливочки отельной, авторской. Для сосудов полезно, и так, общеукрепляюще.

— С лаской к мужу надо и с уважением, — как выпила, опять начала Алла Павловна.

— Ты к отцу не особо-то с лаской и с уважением…

— Твой отец — другое дело. Он алкаш обыкновенный, никогда копейки в семью не принесший. Сравнила! За что его уважать-то?

Лада отвлеклась на пары за столиками, особенно взгляд ее задерживался на мужчинах.

— За что уважать-то его, говорю? — раздраженно повторила Алла Павловна.

— Не знаю, мам, — вздохнула Лада.

— Вот и я о чем. А то — к отцу без уважения, ишь! Понимать надо!

Обе в унисон вздохнули. Официантка подошла и зажгла им свечку. Затянул песню музыкальный коллектив на ресторанных подмостках. Васек жевал хлеб и в кои-то веки не орал.

Сгорбившись над тарелкой, Алла Павловна оглядела в ресторане каждый столик. В отличие от дочери, ее больше всего интересовали не посетители ресторана, а тарелки с едой:

— Что мы, живем, что ли, плохо? — подмигнула она Ладе. — Не богохульствуй! А грузди все же попробуй. С картошечкой. Тот большой возьми да наколи.

— Потерплю немного и пойду, — лихорадочно соображал Валя, когда Лада с мамой выдвинулись в ресторан.

Еще на въезде он заприметил вагончик с логотипом бургера, и тоска по жирному мясному с тех пор уже не покидала его.

Валя был истомлен. Валя изнывал от памятного привкуса сытного куска во рту. Когда он в последний раз ел такое? Около года назад, когда за продуктами у Ладки отпросился, да. Забежал тогда в «Домино». Весь трясся, пока готовили заказ. Время тянулось, как ириска. Съел за минуту и по пути домой тщательно зажевывал бургерный дух жвачкой.

«Ух, не дай бог Ладке учуять».

— Ты, Валя, умереть хочешь? — вспоминал, как она спросила с порога, смотрела на него как тореадор на быка.

Зря он тогда стушевался, надо было поувереннее дыхнуть. Могло бы и прокатить. По пути бодрился, думал: даже если учует, он уж за себя постоит. Ну съел он этот бургер, ну что тут такого? Он бургеров годами не видит, хотя Ладка с мамой раз в месяц себя балуют, домой даже заказывают. Язва это его. Надо было вообще Ладке про нее не рассказывать.

Лада тогда по лицу прочла все, по мимическим морщинам, и ее враз перекосило.

— Ну да, — сказала разочарованно.

— Что да?

— Ты в «Доминохе» был, а у тебя язва же.

В тот день Валя получил по первое число. Лада угрожала, что от такого стресса у нее молоко пропадет, и тогда ему придется выкладывать деньги на смесь, и он в итоге убьет ребенку всю микрофлору. Накричавшись, ушла на дневной сон, но потом два дня еще бухтела.

— А, черт! Как, однако ж, хочется этот бургер! — теперь, сидя в санаторном домике, фантазировал Валя. — Надоели эти щи-борщи столовские и котлеты пареные-вареные.

Пробираясь по санаторской дорожке к вагончику с бургерами, Валя воровато оглядывался. Ему чудилось, что Ладка не пошла с мамой в ресторан, а ловушку ему устроила. «Нет, все чисто. Они на ужине, а у меня просто паранойя».

За воротами синел хвойный лес, впереди размазывались по темноте огни бургерной. Мокрый воздух холодил. Рот уютно наполнялся сладковатой слюной.

Бургерный вагончик горел в полутьме оранжевым светом. На открытой террасе сидели за столиками люди. Перед каждым на подносе — картошка фри, в руках — конвертики с бургерами: из них на Валю нахально пялились котлеты.

Быстро обозрев меню, Валя заказал «Жирного Тони». Самого мясного, самого жирного. Двойная котлета, бекон, фарш. «Если я от этого сегодня помру, то и пусть».

Времени на поедание было предостаточно, Лада с мамой любили планомерную, без спешки смену блюд, но Валя все равно зачем-то торопился. Уплел бургер стоя, как стопку опрокинул. Последний кусок закладывал уже с каким-то пьяным взглядом. И когда в следующий раз свидимся? Обратно не шел, а плыл, тек по дорожке как тесто. «Не зря Ладка говорит, что в этих бургерах много глутамата кладут, вот и эффект. Она сама противостоять усилителю вкуса не может, но «у меня-то язвы нет, в отличие от некоторых». И с этим не поспоришь».

Вернулся в домик. От Лады — сообщение. Испугался: отследила все-таки. Но нет — она написала про другое: «Юлька на проходной. Добеги, встреть. Она там одна с дитем и чемоданами».

Сердце Валентина заколотилось. Ответил жене, что, конечно же, сейчас встретит. Выскочил навстречу темноте вечера, сбивающей дыхание, и полупрозрачным чулочкам. «Такие ведь на Джульетте были в последнюю фотосессию в “ВКонтакте”?»

— Валечка, спасибо! — радовалась Джульетта, когда он забрал у нее из рук чемодан, и зачем-то еще простонала. Вале даже неловко стало, когда он это услышал. «Она что, так и в спальне стонет?» Мысленно ударил себя по губам.

— Да без проблем. Тебя куда тащить? — и как будто случайно ошибся в слове.

Джульетта посмотрела на него особенным взглядом. В ее синих глазах словно только что летний дождь прошел.

— К вам же. Тебе Ладка разве не сказала? — усмехнулась.

— Не-ет. К нам в домик, что ли?

— Ну да. Мы подумали, что детям так веселее будет.

Валя сглотнул слюну.

— Ну, верно, — произнес.

Джульетта вдруг замялась, опустила голову набок, промурлыкала:

— Лада сама предложила с вами… Надеюсь, не стесню вас? Мой же, ты знаешь, без копейки нас оставил.

— Нет, что ты. А что ж так, без копейки прям?

И зачем спросил? Будто пошел бы с ним разбираться. Смешно самому стало.

— Ой, Валь, такому мужчине, как ты, не понять. Свинья человеку не товарищ, как говорится. Если интересно, я расскажу потом, что он вообще творит.

И потом она рассказала. И поплакала у Вали на плече.

Валя сделал ей чай, заварил пакетик из набора, который нашел в домике. Давно не делал ничего такого на кухне, а теперь летал, как фея. В чемодане у Ладки отыскал конфеты, что Ладка для Васька брала, противодиабетные, тоже выложил Джульетте.

Пробыли вместе часа два, пока из ресторана не вернулись Лада, Алла Павловна и Васек.

— Ох, как хорошо, что вы тут без нас не скучали, — сказала Лада и заключила румяную, еще горячую и потную, сильно смущенную подругу в объятия.

Лада пришла из ресторана счастливая и, по правде сказать, впервые за много лет запьяневшая. Еще пару часов назад Валя казался ей каким-то бирюком, проявляющим к ней… да ничего, собственно, не проявляющим… сморщенным и высохшим от своего программирования. Еще и с вечными черкашами на трусах. Фу, жуть!

Зато теперь — как хорошо, что мать мозги вправила! — Валя предстал достойным мужчиной, который даже ее подругу смог привести в чувство. Вон как эта Юлька теперь на него смотрит!

— Надо было с нами в ресторан идти, — сказала Лада ему ласковее, чем всегда. — Что, кстати, в столовке было?

— Бифштекс и пюре, — внезапно для самого себя ловко соврал Валя.

— А рыба отварная была?

— Форель! — выпалил Валя.

Юля круглыми глазами смотрела то на него, то на Ладу. Она не знала, что Валя ни в какой столовой не был и рыбы вареной не ел. Зато познала с ним кое-что другое.

— Я ж минтай выбирала для нас, — удивилась Лада.

Валя отвернулся к ноутбуку.

— Ладно, я пойду своего укладывать, — поспешила убраться Юлька. — Маленькую комнату мы заняли, ничего?

— Конечно, ничего, — ответила Лада и получше всмотрелась в мужа.

Какой-то он сегодня странный все же: косится, как собака побитая, будто натворил что-то. Из-за ресторана, наверное, виноватится, — подумала и ушла спать.

Через полчаса себя не помня, Валя потянулся к их с женой комнате и по-супергеройски запрыгнул к ней в кровать. Лада поначалу упиралась.

— Валентин! — говорила.

Но Вале слышался только щекочущий шепот Джульетты. И от страха, что Лада может его рассекретить и навсегда лишить открывающихся любовных перспектив, он был готов старательно усыплять ее бдительность всеми возможными способами, даже такими.

И не то чтобы он раньше не хотел жену, просто раньше назидательного «Валентин!» хватило бы, чтобы прогнать его, а теперь — нет.

Наутро собрались на озеро. Взяли отельные пледы, взрослым — карты, детям — мяч. День выдался жаркий. На такую погоду в августе уже и не надеялись. По крайней мере, не рассчитывали на купание. А тут так разопрели, разгорячились, что Валя, белый до прозрачности и тощий до костлявости, вдруг предложил:

— А почему б нам в озерце не искупаться, м-м, девчонки?

Алла Павловна сразу отказалась, мол, купальника у меня, Валентин, нету, какое купаться. Да и тина там, пиявки, болезни всякие в стоячей-то воде. А Лада с Юлей загорелись.

— Только ж я купальник не взяла. Прогноз смотрела, думала, холодно будет, — ответила Юля, всматриваясь в лицо Лады: что она скажет?

— Ой, у меня тоже нет, — глаза Лады хитро блеснули.

— Да что я там не видел, а?! — подмигнул обеим Валя. — Все равно мне!

Лада посмотрела на мужа с интересом. Отпуск явно шел ему на пользу, словно живительного зелья выпил. И Ладе это в нем понравилось. Раздевшись догола, она даже принялась с мужем баловаться в воде, чего уж и совсем от себя не ожидала. И Алла Павловна тоже не ожидала, только успевала стыдливо отворачиваться от дочкиного безобразия.

— Мочи его! — кричала Лада подруге и прыгала мужу на плечи, дерзко окуная его голову в воду.

Юля сначала не показывалась из воды, только голова торчала, а потом, когда Лада призвала ее к игре против Валентина, тоже начала плескаться и прыгать.

Груди Юлины были размера на три больше, чем у Лады. И бились об воду с громким плеском, но Ладу все это, казалось, нисколько не заботило.

В конце концов, голые попы стали все чаще выглядывать из воды, и Алла Павловна с ужасом на лице стала звать их на берег. Хорошо, что мальчишки заигрались в мяч и ничего не видели, а то совсем нехорошо получилось бы.

Дома Алла Павловна все же заметила дочке:

— Это вы сегодня что-то странное, что-то плохое придумали.

— Почему? — посмеялась Лада.

— Ну как это… Лада! Весь срам наружу. И подруга твоя… Голыми местами на Валентина… Постыдились бы.

— Мам, перестань. У нас просто компания такая веселая.

По правде, Ладе нравилось то, что с ними здесь происходило. В прошлые отпуска Валя утыкался в ноутбук: за две недели кожа голубела от компьютера, и он становился похожим на инопланетянина. А в этот раз весь порозовел, дома не сидит, все с ними ходит. И за любой кипиш: то на велосипедах впереди всех наяривает, то на байдарках крутит педали до одури, с пацанами занимается. Юлька, конечно, с завистью на их семью смотрит, но ведь и Лада теперь сама себе завидует.

Даже ночью, вопреки обыкновению, потянулась к мужу. Это было еще как-то странно, неестественно для нее. Руки словно в ветки превратились — твердые, неживые — но все же легли на ввалившийся Валин живот.

Он спал. Он теперь вообще спал крепко. Местная хвоя шла ему на пользу. Лада осторожно коснулась его. И вдруг скрипнула дверь. Она испуганно вгляделась в темноту: кто это? Васька, что ли, от матери пришел?

На пороге стояла Юля. В майке и трусах, с распущенными волосами до пояса — как русалка.

— Лад, — позвала, и по голосу стало понятно, что она плачет.

— Ты чего? — Лада приподнялась на кровати.

Юля присела на край кровати.

— Плохо мне, Лад. Уеду я, наверное. Ты не сильно обидишься, если уеду?

— Господи, да что с тобой? Плачешь ты, что ли? — Лада тронула Юлины волосы, светлые, прекрасные: они были мокрыми от слез.

— Я смотрю на вас… И вы это… Счастливые такие… А я, а мы… — и зарыдала.

— Вот дуреха! — Лада обняла ее. — И у тебя все будет. Все будет.

— Мне так одиноко, — простонала Юля.

— Давай, знаешь что? Давай ты ко мне забирайся. Ишь, ей одиноко!

Утром Валентин проснулся и увидел на плече у Лады спящую Джульетту. Она была как неживая: во всем облике ее сквозил неземной покой, как в лике божественном. Валентин заворожился, но Ладка проснулась и скомандовала:

— Давай-ка ты нам завтрак приготовь. Маму себе в помощь возьми. Я вон Юлькой прижата.

Счастливый, Валя воспарил с кровати и поспешил на кухню.

Он теперь занимался сексом — подумать только! — каждый вечер. Каждый вечер на протяжении двух недель! Был выжат, как лимон, к концу отдыха, но счастлив, счастлив.

Ваську и сыну Джульетты Мише так понравилось спать вместе, что они, на радость Вале, придумали ложиться возле Ладки.

И кто-то должен был занять освободившееся койко-место возле Джульетты. Он и занял. Приходил к ней в комнату через час-другой после того, как Лада с мальчиками и Алла Павловна засыпали, утомленные санаторными активностями и лечебными хождениями.

С одиннадцати и до утра у них с Джульеттой была на двоих вся ночь, а к утру он пробирался на раскладушку на кухне. Спал всего пару часов, но просыпался бодрым. Вот уж точно, все, как Ладка говорила: санаторий здоровье поправляет.

Тут и Ладка стала к нему проситься. Сил, видимо, набралась. Два раза за это время утаскивала его в комнату, пока теща укладывала Васька, и настойчиво требовала ее любить. А вечером у Вали была вторая смена. Энергия тратилась, но не кончалась. Глаза горели, как фары. Валя понимал, что нехорошо это, что измена вроде. И желудок сильнее прежнего болел, как бы искупая его грехи страданиями. Куда ведет его этот путь, он думать не хотел. Пусть хоть в бездну, лишь бы еще немного урвать.

В последний день перед отъездом Джульетта превзошла сама себя.

— Что дальше-то, Валентин Петрович? — сказала игриво.

Он как-то отшутился, но она тогда поднялась на локте и сказала уже сурово:

— Что смеешься, Валя?

— Да я ничего.

— Когда решишь уже? Или так и будем? Мне как бы сына растить. Мне мужик в доме нужен.

Он стал обцеловывать ее.

— Толку-то? — она стащила с него одеяло, закуталась в него, как в кокон.

— Я все решу, — сказал Валя, впопыхах натягивая трусы, и повторил: — Я все решу…

Валя не помнил, как рассказал Ладе про Джульетту, но решилось все быстро. В тот же вечер он с мусорными пакетами переселился из пятого в третий подъезд.

Жили хорошо, нормально жили. Сын Джульетты по первости обходил Валю стороной, боялся. А Джульетта была довольна, но еще не слишком.

— Что там твоя пишет? — спросила однажды, колдуя над завтраком. Валя сидел за столом, прижав к груди голые худые ноги.

— Пишет, что половину дохода должен ей переводить.

— Ага, еще чего! — засмеялась.

— Сто пятьдесят тогда останется, — рассуждал Валя, не замечая ее смеха. — Ну и пусть, Юль. Она же вроде как… обиженная.

— А я что, по-твоему, не обиженная? Калистратов, козлина, на дитенка ни копейки не выделяет. Ты давай, Валентин, либо туда, либо сюда.

— Ну да, ну да…

— Не отвечай ей, а то на шею сядет. И с разводом не тяни, мне ведь не шестнадцать. Я как бы и замуж, может быть, вышла, — и шлепнула Джульетта ему яичным блином по тарелке.

Чуть больше полугода прошло с тех пор, как Валя к Сиськиной переехал. Зима подходила к концу, но снег все кончался, шел и шел, словно кто-то там сверху забыл посмотреть на календарь.

До Нового года Лада успела провести месяц в психоневрологическом диспансере. Когда устроилась в местное отделение налоговой кадровиком на полставки, в первый же рабочий день упала прямо в коридоре. Ее нашел автоматизаторщик, вызвали скорую, так и поставили психиатрический диагноз.

Пролечилась, прокапалась. Надо было теперь только в местной поликлинике отмечаться раз в полгода.

Как вышла из больницы, Валя с Сиськиной из двора съехали. Лада слышала от соседки, что эта купила квартиру где-то на Киселевке. Четырехкомнатную взяли, она еще родить хочет.

Лада иссыхала на глазах, зато у Васька нежданно-негаданно сама собой прошла аллергия. Тело очистилось от пятен и прыщей, стало по-младенчески фарфоровым, каким никогда, с роддома еще, не было. Алла Павловна не сумела даже порадоваться волшебному исцелению, так как все время думала про Ладу, тревожилась, иногда даже мысленно ее хоронила.

Носилась с дочкой теперь, как с младенцем: пыталась чем-то накормить, выгулять до магазина, расшевелить наставлениями. Случалось, Лада подскакивала с кровати и начинала швыряться вещами, выгоняла мать. И у Аллы Павловны теперь даже дергался глаз.

Большую часть дня Алла Павловна стала проводить у подъезда: придерживая Васька за капюшон куртки. Обсуждала с соседками сплетни и телепередачи, решала социальные и политические головоломки.

Со временем Лада все же пришла в какую-то норму. После работы теперь не просто смотрела в потолок, но что-то даже готовила.

В тот же оттепельный период Алла Павловна превратилась в ее главного врага. Бесила Ладу так, как некогда бесил ее Валя. Ругались по любому поводу. Лада обвиняла Аллу Павловну во вредящих Ладиной репутации подъездных сплетнях и в том, что именно Алла Павловна разрушила их с Валентином счастливый брак, а теперь еще, прикрываясь Ладиным нездоровьем, хочет оттяпать у нее сына.

Тем временем Валя внимательно читал цитаты на стене Лады во «ВКонтакте», заходил каждый день на ее страницу. Вот женщина придерживает рукой шляпку, смотрит в прекрасную даль, подпись: «Дурное возвращается бумерангом. Брошенные камни прилетают обратно».

И хотел бы Валя так же, как тот камень, вернуться хотя бы на один вечер в свою квартиру. К дивану, где спал, развалившись по-удобному. К телевизору, где поздними вечерами они с тещей смотрели новости и сериалы: теща еще готовила им к этому делу иван-чай и разрешала съесть Вале какую-нибудь булку с жирным сладким кремом, пока Лада не видела. И ведь хорошо было.

Нужно ли говорить, что он обрадовался, когда Лада попросила его отвезти их с Васьком в детскую поликлинику на прием к терапевту. Она хотела выяснить, почему прошла у сына аллергия.

Валя побрился, напшикался новой туалетной водой, которую подарила Джульетта, отмыл машину и в салоне прибрался, чего уж совсем никогда не делал. Джульетта успела раскидать там свои метки: шарфик, расческу, пакет с туфлями и рабочей сменкой. Надо было это все куда-то спрятать: собрал в пакет и закинул в багажник.

Лада усадила Васька сзади на детское кресло, на котором теперь ездил сын Джульетты.

Валя открыл перед ней дверь возле переднего сиденья.

— Прыгай!

Лада растерялась.

— Покажешь мне, куда ехать, — объяснил Валя и сам смутился.

Лада села, поправила меховое пальто. Коленки в толстых коричневых колготках спрятала.

— Не замерзнешь? — искоса посмотрел на ее колени Валя.

За эти полгода Лада как будто постройнела. Лицо заострилось и взгляд стал глубоким таким. Впрочем, Вале тоже грустно, и грустный морок этот… даже несмотря на хороший секс с Джульеттой… никак не сходил. Легче не становилось: ни от шампанского, которое ему теперь было можно, ни от бургеров, которые он ел сколько хотел.

— Давай подожду вас и потом домой отвезу. Чего вам по сугробам тащиться? — предложил, когда подъехали к поликлинике.

— Мы потом в «Детский мир» за развивашками.

Валя повернулся к сыну:

— Поедемте с папкой? Папка что-нибудь купит.

Васек радостно закивал. Лада не ответила: печально смотрела в окно.

— Ну так что? — спросил ее Валя. — Ждать?

— Как хочешь, — и вышла из машины.

После врача поехали в «Детский мир». За ночь снега навалило столько, что машина подпрыгивала на дороге, как на батуте. Зато снег не успел еще покрыться пылью, его белизна ослепляла.

По пути Вале придумалось заехать еще и в «Домино», поесть блинов с вареньем. Когда-то они так и делали, блинчики Лада одобряла. Заказать чая «Экзотика», того, что с кусочками фруктов, сесть у окна и смотреть, как город, укутанный в снежный мех, темнеет и загорается огнями, а люди спешат домой, и от них, как от чая, идет пар.

Нельзя, у расставания есть свои правила: держать дистанцию, общаться по необходимости, ради ребенка, и говорить тоже только про него. А Вале, как назло, нестерпимо хотелось спросить у Лады, как дела на новой работе, ходит ли она до сих пор на йогу и как поживает мама. Ну, про маму, наверное, все-таки можно.

— Как у Аллы Павловны дела? Здоровье как?

— Нормально, — Лада вздохнула. — Приставучая только стала. И в воспитание лезет. Считает, что ребенка в сад надо, а мы ведь только гв закончили.

— Закончили, да? Молодцы, — Валя повернулся, подмигнул сыну.

В этот момент Лада взглянула на него глазами, полными слез и ненависти. Вале стало страшно, больше он ни о чем ее не спрашивал.

Возле дома Ладу отпустило, перекинулась мыслями на врачиху. Вспомнила, как та сказала, что «стоит ребенка в покое оставить, так организм сам все процессы налаживает». Ляпнула не подумав, глупая баба. Ребенка никто в покое не оставлял. Несмотря на то что отец ушел, внимания малой получает по-прежнему много. От мамы и бабушки. У них все хорошо. Нет. У НИХ ВСЕ ХОРОШО. Вот так.

Но все же приятно было после хмурой очереди в поликлинике увидеть в машине Валю. Он их ждал, и ему, в отличие от всех этих врачей, было не все равно. Так, по крайней мере, казалось.

«Он как будто другим стал. Мягче, что ли. Куда-то делось прежнее ворчание. Может, пожалел?»

В груди разыгрывалось приятное чувство. Возле дома даже улыбнулась, и Валя успел заметить эту улыбку.

— Что? — спросил и тоже улыбнулся.

— Ничего, — ответила Лада, но от улыбки было уже не отвязаться.

Хотела попросить его кроватку новую для Васька собрать. Какой-никакой, но отец все же. Думала, будет юлить (всегда до последнего тянул с ее просьбами), а тут резво так согласился. Даже стал напрашиваться прямо сейчас с ними пойти. Только кроватку не привезли еще, поэтому договорились на среду.

Дома уже Лада пыталась понять, ну почему же он так напрашивался к ним. И — что скрывать! — торжествовала, конечно.

А Джульетту в тот вечер тоже кто-то домой подвез.

Хотя Валя успел за ней на работу заехать, приехал на Коммунистическую и встал возле салона. Но она все не шла. Через тридцать минут заглянул внутрь, спросил.

— А вы Валентин? — разулыбалась девушка за стойкой. Подтянулись и другие из парикмахерского зала: разглядывали его с интересом и перешептывались.

— А она уже ушла, — сказала самая старшая из них, с тугими морковными губами. Посмотрела на товарок покровительственно, мол, вот так и надо с ними, и вернулась к клиентке.

— Как это? Почему это ушла? Куда? — бубнил себе под нос Валя, спускаясь с крыльца.

В этот раз Джульетта почему-то решила его не ждать.

Валя рванул домой. Наверное, там уже. Но дома ни ее, ни ребенка не было. Пока ждал, решил прибраться и так успокоить нервы.

Джульетта с сыном явились лишь в десятом часу. К тому моменту Валя оставил ей тринадцать пропущенных. Думал уже, что психанула и уехала к маме в область. Готовился к разбору полетов, но Джульетта заявилась в хорошем настроении и даже выпивши.

— Почему не предупредила? — недовольно спросил Валя, помогая ей с курткой.

— Как-то оно, Валюсик, спонтанно вышло. Подруга школьная из другого города приехала, позвала в ресторан, я Мишу из сада забрала и туда. Я ее давно не видела. А ты что, за мной приезжал?

— Приезжал, — буркнул Валя. — Как всегда же.

— У-у-у! Мой шладкий!

— А что за подруга? Ты не говорила.

— Я много чего тебе не говорила, — сказала Джульетта и направилась в ванну. — В отношениях мужчины и женщины должна быть тайна, понимаешь? Я не хочу тебе наскучить.

Пока Джульетта шумела душем в ванне, Валя налил ее сыну супа.

— Смотри, может быть горячий, — предупредил Мишу. — Я не знал, когда вас ждать. Грел несколько раз. И вот — перегрел.

Джульеттин сын набросился на суп, как саранча на посевы. Уходя с кухни, Валя с интересом взглянул на него.

— Ты чего голодный такой?

— Вкусно очень, — ответил тот с набитым ртом.

И как будто все снова правильно в жизни. Ни к чему были эти метания. Постучал в ванну. Джульетта любила, когда он заходил, рассказывала ему тогда про работу, про клиентов; стригла она только мужчин, и часто таки-и-ие кадры попадались. Но в этот раз, когда он вошел, дернулась.

— Ты чего? — спросил.

— Ничего. Стучать надо.

— Я ж постучал, — Валя заметил телефон, лежащий на раковине, на нем светились капельки воды. — А куда вы с подругой ходили?

— Да в «Марусю».

— И ты там так набралась? — Валя смотрел на нее, как на неразумного ребенка, умилялся, отдыхал глазами на бархатном, распаренном, изобильном теле.

— На голодный желудок просто. Я ж с работы была, — Джульетта собрала свои светлые кукольные волосы в хвост, потом свернула дульку и заколола.

— А пацан-то совсем в «Марусе» не наелся, на суп, знаешь, как, налетел, — сказал и заметил красные следы вокруг ее шеи, следы пальцев на белых руках. — А это у тебя что?..

И снова собирал вещи. И снова в мусорные пакеты. Нет, то было не мистическое совпадение, просто с такими пакетами оказалось удобнее: они были прочными и вместительными.

Брать ему, кроме одежды и ноутбука, было, по сути, нечего. Все здесь — и сама квартира — принадлежало Джульетте. Ипотеку брала она, первоначальным взносом стала ее старая двушка от Калистратова. Валя пока только планировал вкладываться в платежи, но не успел внести ни одного. Зато, как выяснилось, вносили другие.

Закидывая вещи в черную дыру, Валя еще не вполне осознавал, куда пойдет и как ему теперь быть. Джульетта кричала, что, вообще-то, она со всеми порвала ради него, а среди них были даже — детский хирург, главврач из областной, и какой-то генерал, не абы кто, короче. Только от какого-то майора отделаться никак не могла. Вот ни в какую не принимал отказ. Якобы поэтому с ним и встретиться пришлось.

— Не говори мне это. Не рассказывай мне всю эту мерзость! Еще и при ребенке, — отмахивался Валя.

Джульетта металась из комнаты в комнату. И Валя торопился убраться, пока не началась драка. Ведь и так уже несколько раз подскакивала к нему.

«А ты думал, что в сказку попал? Ты скажи, нет, скажи. Я, по-твоему, прынцесса? Я человек, и у меня тоже чувства есть. Не могу я вот так его бросить! Надо расставаться по-человечески! Нет, ты что, опять к жене? Ты специально так придумал: попользовался, и теперь назад, к мамке. А? Ловко, Валентин, как ловко! Да ты тому майору в подметки не годишься!.. Ну, не пори ты горячку, Валя. Ну, переночуй хоть, а утром… Утром мы на свежую голову все обсудим. Вот, гляди, я уже звоню ему. Слушай, я сейчас уже буду говорить. Я с ним сейчас же порву, Валя. Вот сейчас. Гудки уже. Погоди…»

Тещи дома не было, когда Валя на следующий день приехал собирать кроватку.

— За хлебом побежала. Малой весь хлеб дома съел. А у нас тут суп куриный сготовился, будешь? — спросила Лада, но ни разу не взглянула на него.

Валя слабо кивнул. Присел за кухонный диванчик, оглядел кухню. Все здесь было как раньше: салфеточки вязаные на столе — тещиного производства, огонь в конфорках подрагивал, закипала вода в чайнике. Спокойно и уютно, не как в его шекспировской трагедии.

— Мама против не будет, — сказала Лада, наливая суп.

Одета она была не по-домашнему.

— Ты собралась куда-то? — спросил.

Помолчала, зависнув над кастрюлей, а потом ответила:

— С чего это?

— Ну, ты просто как-то одета… Выглядишь как-то…

— Я всегда так. Нормально я выгляжу.

Зря вообще спросил. Бредово вышло. К счастью, заскрежетал ключ в замке, и не пришлось оправдываться.

— А, Валентин. Пришел уже? Здравствуй!

Теща вернулась, и Лада вышла в коридор забрала у нее пакеты.

— Он поест и пойдет собирать, — бегло объяснила. — Потом тогда вы с малым приходите обедать.

— Ну-ну, — сказала теща и смерила сначала Ладу, а потом и Валю подозрительным взглядом.

— Пусть приходят, не мешают же, — робко произнес Валя.

Ему было неловко, что из-за него сын и теща вынуждены терпеть голод.

— Мне мешают, — недовольно шепнула Лада.

Вася с удивлением поднял на нее глаза, и Лада выразительно на него посмотрела, мол, вот так у нас теперь.

Видимо, не вытерпев, зашла в кухню теща:

— Ну? Как лапша? — спросила холодным тоном.

— Как всегда. Как всегда, вкусно, — заискивающе ответил Валя.

А Лада при маме снова стала серьезной.

— Ага, — сказала теща, потолкалась у плиты и квакнула снова: — Ага.

Выходя из кухни, она еще раз обернулась. Лада позвала Валю в спальню.

«Вот!» — указала на большую коробку у стены и вышла.

Валя потом слышал, как Лада с мамой на кухне сидели, вроде чай пили. Алла Павловна рассказывала, как ей в магазине на кассе дважды пробили «Бородинский», хотя у нее был «Бородинский» и «Строгановский». Молодежь нынче невнимательная, потому что в телефонах сидят. Потом речь зашла о походе в поликлинику к сосудистому хирургу, там уже что-то с очередью не так было. Говорила в основном теща, Лада молчала, будто бы ее там вообще не было, но она там точно была, иначе, с кем бы тогда Алла Павловна говорила.

К чаю Валю не позвали, а у него в горле уже так пересохло, что небо прилипло к языку. Но он стеснялся попросить воды, боялся, что выскажут за все.

Читал под тусклым потолочным светом инструкции, раскладывал деревяшки в нужном порядке, искал болты. И впервые после истории с майором чувствовал покой, словно в храм зашел помолиться. Никогда в храме не был, а тут такое чувство, словно он там был и знал, каково это.

И если на кухне ему было неловко — он все подбирал слова и ловил выражение Ладиного лица — то здесь, в комнате, все было иначе.

Вот деревянные рейки, болты, инструкция. Вот тумбы и кровать. Цельное дерево, вообще-то. А там, на кухне — его жена.

«Все мое тут. И все оставлено, брошено на полпути». Но хоть кроватку дособеру, решил с досадой. Вдруг дверь распахнулась, и Лада, вся нервная, зыркнула на конструкцию, сказала:

— Потом как-нибудь дособираешь. Васька надо класть, и тебе, наверное, кхм, домой надо.

Слово это «домой» она сказала так резко, словно водой в лицо плеснула, и Вале не по себе стало.

Отель — не дом. И квартира бывшей любовницы тоже не стала ему домом. Тут мой дом! — хотелось взмолиться и рассказать Ладе, что случилось, как он выяснил, что Джульетта обманывала его, как унизительно это было узнать и как больно. Но ему ли это ей рассказывать?

Обуваясь, Валя еще раз отметил про себя, как уютно в кухне светила вытяжка, и как покойно теща сидела за столом с чаем, а в зале бубнил телевизор. «Сейчас сколько? Девять? Сериал начнется вот-вот, который с тещей смотрели».

Алла Павловна, не поднимаясь, попрощалась. В последний момент Васька подвели его обнять. Заставили, а сам ни-ни, прятался. Но когда обнял, тогда уже сам Валя глаза спрятал и заторопился прочь.

Быть отцом, быть мужем — ежедневный выбор, но Валю это словно миновало. Не делал он никакого выбора. Влюбился, женился, расплодился. Плыл себе, плыл. И к своим тридцати годам приплыл куда-то, непонятно куда.

Раньше хоть берега были: ипотеку оформить, ребенка родить, дачу купить. Было хотя бы ясно, что делать. А теперь что? Жил без всякой мысли, без идеи, ни за чем.

Куда дальше? В какую сторону грести теперь? Кто подскажет?

А Валя и без весел даже. И никогда у него их, этих весел, не было. Течение несло, а он не думал.

И вдруг нести перестало. Он один. В комнате отеля. Пахнет дешевым мылом и немного хлоркой. Скрипит накрахмаленное постельное, от него кожа чешется. Матрас говенный. Пульт от телевизора сломанный. И сам телевизор старый.

— Греби отсюда, — в голове ответ.

— Дайте весла!

— Нет их. Греби чем придется. Или в воду прыгай, плыви.

— Берега не видно, я же утонуть могу.

— Можешь.

— А если останусь, умру.

— Умрешь.

— Да про что мы вообще говорим, блин? И ты вообще кто?

— Не ной. И не торгуйся. Греби по жизни сам, если жить хочешь.

Валя стек в кресло и закрыл лицо руками…

Год прошел с тех пор. Я встретила их как-то в парке. Они шли за ручку, говорили и даже не заметили меня, а я ведь прошла совсем рядом.

Может, нарочно не заметили. Наверное, им не хотелось ничего никому объяснять.

И ведь понять можно. Жизнь семейная утыкана джульеттами, и если не держишь курс, то течение подхватит и унесет тебя к ним. Бывает, так давно в пути, что и не помнишь, ради чего в плавание вышел.

Мне показалось, что они теперь влюблены друг в друга даже сильнее, чем раньше. Я это у них на лицах прочитала. Но там же, только в сноске, было еще и про долгие разговоры, и про слезы, и про отчаяние, и, конечно, про любовь, которая все перенесет.

СКОРЛУПА

Завтракать в кофейню мы пришли втроем. Женя и Никита как-то сразу сбились в кучу, точнее, она прилипла к нему, как полиэтиленовый пакет к мокрой подошве. С блаженной улыбкой она разглядывала его губы, когда он говорил, кивала на всякую пустую фразу, смеялась даже над неудачными шутками.

Мы с Женей учились в одной школе, в институте, потом вместе работали и в целом были близки. По крайней мере, до того, как появился он. Теперь же ее внимание, как и мое, было растоплено в нем. И она больше говорила с Никитой, чем со мной, хотя я была здесь из-за нее. Жене очень хотелось, чтобы мы с Никитой подружились. Никита — особенный человек, — говорила она так, словно открыла новый вид человека: «homo idealus».

Я знала Никиту месяц, но и за это время не увидела в нем ничего особенного. Совсем ничего. Пустая тарелка, в которую Женя накладывала свои фантазии и только ими, кажется, теперь питалась. Но я-то знала: все было только в ее глазах, от него — ничего. Да его просто не было!

В кофейне, зажатой между домов Петроградки, в то позднее утро мы, то есть они, пили кофе из одной чашки, хотя взяли две; ели «английский завтрак» из одной тарелки и даже с одной вилкой. Ею орудовали по очереди, подкармливая друг друга. Я замечала, что Женя проверяет мою реакцию на Никиту (только в эти мгновения, кажется, она меня и видела), и я ей в ответ мило улыбалась.

Я любила завтраки в этом месте, но в тот день, глядя, как Женя растворяется в растворителе, зараженная тем, что она на полном серьезе называла «моя большая любовь», я не могла разыскать свой аппетит. Я пила кофе из ее кружки, которая за ненадобностью стояла одиноко и остывала. Меня словно не было.

— Ты знаешь, — начала она как будто невзначай, когда он ушел в туалет. — Я тебе не говорила… Впрочем, я и сама, на самом деле, только вчера узнала… Никита, в общем, был женат.

Она пригнулась к столу так, словно хотела спросить что-то вроде: «а пушку куда дела?» Я переспросила, потому что не могла поверить в такую глупую ее беспечность:

— Женат?

— Ну да, женат, — она отвечала с гордостью, словно это было его главным достижением в жизни (во что я, впрочем, охотно поверила бы). — И даже еще не развелся. Еще в процессе.

Я отвела взгляд. Здесь было людно, можно зацепить взгляд так, чтобы не замечать того, что перед глазами.

— И тебя не смущает, что он рассказал тебе про это только теперь, спустя месяц? Не мелочь, как бы…

— А почему я должна смущаться? Он же сказал все-таки. И да, он просто не хотел меня спугнуть этим. Думал, я не стану с ним общаться. Вот и пошел на хитрость.

Вообще-то, он никогда не был таким, каким Женя его представляла себе и мне. Он врал и изворачивался с самого начала.

Он много себе позволял. Пожалуй, он мог позволить себе все: пообещать и не сделать, собраться и не прийти, занять денег и не отдать, занять очень много денег и сменить номер телефона. Он никогда не работал в честном смысле этого слова, а перебивался левыми заработками. И то беднел, то богател. Эти горки, впрочем, никак не сказывались на его самооценке. Никакого образования, и еще два банкротства висели на нем, как болотная тина. За ним следили из регионального отдела ФСБ. То дело так и осталось для меня не проясненным: был ли он настоящим преступником или все-таки ошиблись? И если был, то это уже за гранью. Никита вообще жил за гранью, а Женя эту грань никогда не переступала.

Она любила учиться, много читала, в том числе всякую, как она говорила, интеллектуальную литературу. Она не была дурочкой. По крайней мере, не рядом с ним. Едва ли она могла позволить себе накричать на кого-то, обидеть кого-то (никого, кроме меня). И она всегда больше сомневалась в себе, чем в других. Не переносила насилия над детьми. Заходилась слезами, просматривая фотографии детей-инвалидов на сайте интернатов. Особенно долго рассматривала тех, у кого было меньше всех шансов на новую семью. Дети с серьезными пороками сердца, с ДЦП и внешними недостатками. Женя листала анкеты, и слезы согревали щеки. Ее зацикленность на чужом горе пугала меня.

За полгода отношений Никита несколько раз послал ее на три буквы, пару раз толкнул, один раз бросил без денег посреди города, унесясь прочь на такси, потому что она повела себя «не так».

Мне казалось, что Никита ей нужен как лишний повод поплакать. Услышав эту мою догадку, она еще с большим азартом пустилась доказывать мне, что у них любовь, но просто такая сложная.

— Ты не понимаешь, потому что ты не в контакте с чувствами.

— А ты?

— Во мне столько чувств, сколько не хватает тебе. Во мне бурлит энергия. Как и в нем.

Женя любила Италию, мечтала выучить итальянский, но все, чем она занималась в свои тридцать — итальянские отношения с Никитой.

Он работал из дома, не переносил офисы. Записывал какие-то видео, вел какие-то каналы, переписывался с десятками каких-то знакомых. Все — мутное.

Чем он зарабатывал, я никогда не знала наверняка. Женя говорила: «Мы теперь набираем людей для продажи очень востребованных товаров через сайты. У тебя есть кто-нибудь, кому нужен быстрый заработок онлайн?» С поддельных аккаунтов она рассылала странные сообщения в телеграме и называла это «семейным бизнесом». На рассылку уходило по часу в день, остальное время проводила раскинувшись на кровати, читая. Говорила, что любит книги, а не людей, из людей — только Никиту, потому что он ей открыл жизнь.

Женя в самом деле стала позволять себе больше: со мной говорила заплетающимся голосом (по вечерам они выпивали в компаниях, от вида которых мне становилось стыдно); вдруг стала курить, но от меня это упрямо скрывала, а в речи теперь проскакивал мат. На аватарку Женя поставила фотографию себя в прозрачном капроновом бюстгальтере ядовитого цвета и в таких же трусах. Когда я возвращала ей, что она сама на себя непохожа и ее мат звучит чужеродно, совсем ей не идет, Женя с холодной усмешкой отвечала: «А ты когда детский садик закончишь?»

Наши походы в кофейню на завтрак прекратились, и следующие полгода мы не общались. Мы перестали понимать друг друга, но я знала, что придет время, Никита отвалится как грязь, и этот морок сойдет.

Но до этого нам придется пережить с ней еще кое-что: тяжелую беременность и измену. Ребенка Женя не ждала, и Никита, сказала она, тоже был в шоке. Никита обещал свадьбу, но на деле стал отдаляться. Может, поэтому она про меня и вспомнила.

Он пропадал и злился, если Женя его настойчиво разыскивала. У меня нет на тебя времени, займись уже чему-нибудь, найди друзей, просто отвали. Потяжелевшая, она стала ему в тягость. Никита пытался ее отогнать от себя, как назойливую муху. В ход шли оскорбления, что она пустое место, что если будет надоедать, он больше не даст ей шанса. А она все равно обрывала телефон. Он оставил ее одну и без денег. Я договорилась с мамой, и та, хоть и отреагировала плохо, особенно на беременность от «этого идиота», но стала присылать по десять тысяч в месяц.

Женя еще потом пыталась с ним связаться, опять же — через маму, просила ее с ним поговорить, устыдить как-то. И через маму она, уже на восьмом месяце, узнала, что Никита не вернется, что жениться он передумал, что встретил настоящую любовь и лучше бы Жене их счастью не мешать, а то и дальше помощи не дождется. От ребенка не отказывался, был готов как-то содержать, только если траты не будут раздуты и Женя будет вести себя адекватно.

Она же намеревалась сделать аборт, читала сайт с историями тех, кто решился. И этот сайт — спасибо ему — отвадил ее от этой мысли. Ребенка она на самом деле убивать не хотела, она не такая, нет, просто не собиралась жить, а ребенок вроде как к этому ее обязывал.

Родился мальчик, была небольшая асфиксия при родах, но в целом вполне здоровый. В рутине ухода за ним она как будто со временем выкарабкалась. Было всякое. Порой падала в яму: лежала и смотрела в стену, а я была с ребенком. Я давала ей время.

Она как-то начиталась статей в интернете про создание коммерческих текстов, и через год стала брать заказы в чатах: писала рекламные посты про спортпит, детские товары, косметику, статьи в электронные женские журналы, рассылки, лендинги, много разного писала. Потом мы снова перестали общаться: она ушла от меня, теперь уже в работу. Кажется, она стеснялась, что я ее знала в тот период, когда она не хотела жить, теперь ей изо всех сил хотелось выглядеть сильной. И я хранила ее тайну.

Когда сыну исполнилось шесть лет, Женя вдруг вспомнила про какое-то свое детское видео. Она носилась по городу в поисках сервис-центра, где согласились бы поднять со дна жесткого диска ее детский утренник.

Видео восстановили, и она вдруг пригласила меня на просмотр. Долго ждали, когда загрузится. За это время у Жени четырежды вспотели подмышки, и она бегала в ванную их протирать. Сын восторженно суетился вокруг нас, ему было любопытно увидеть маму в его возрасте.

Появились черно-белые кадры с разноцветной противной рябью. Детский сад. Новый год. Утренник. Девочка с круглыми светлыми глазами растерянно смотрит в камеру. Два розовых банта. Красиво завязаны. И сердце мое засуетилось: может, смотреть нам не стоит?

Девочка поет новогоднюю песню про первый снег, про белое чудо на крыльце; слегка покачивается, глаза в пол. Праздник ей не нравится. Слишком много чужих людей. И весь этот шум. Мама… Это мама снимает. Фокус на новом платье. Камера проходится по вышивке на переднике, по бусинам на воротничке, опускается на туфли. Дочка одета не хуже других — это хочется показать, и мы эту задумку оператора считываем.

Утренник заканчивается видео-оборвышем на темной лестнице детского сада, где мелькает маленькая Женя в кроличьей шапке и звучит тонкая ее песня, разученная для этого утренника; она еще долго будет звенеть у меня в ушах.

— Там я пела так, как никогда потом петь не буду.

Камеру родителям дали на утренник знакомые. Отдавать завтра, решили снять домашнее интервью с ребенком, просто так, на память. Девочка приготовила любимые книжки, чтобы рассказать о них, а еще все хотела прочитать стишок и спеть песню.

— Положи, я сказала!..

— Под жопу хочешь?..

— А вот тебе по рукам! Вот, засранка! Дрянь какая!

Камера несколько раз отключается-включается. Начинают заново. Девочка натянуто улыбается. Краснеет что-то на щеке.

У Жени дергается подбородок. Она хлопает по крышке ноутбука.

— Ты плачешь, мама? — спрашивает сын. — Я сделаю все, чтобы бабушка к тебе больше никогда не подобралась. Я тебя спрячу.

— Но я и так уже спряталась, сынок.

Теперь живот сводила спазма: старая боль взволновалась, подняла ил непрожитых чувств. Тогда, в детстве, чувствовать было нельзя, невыносимо было. Теперь чувства поднялись и застряли в горле. Женя открыла рот и дышала как умирающая собака. Я злилась: и зачем она придумала это смотреть?

Той ночью Женя вспомнила, как она схватила сына за горло, еще двухлетнего, и макала лбом в желтое вонючее пятно. Мальчик орал, и его маленькое тельце трепыхалось, забирая Женину боль. Теперь Женя мысленно вымаливала у него прощение, плакала, пока не исторгла из себя всю вину и стыд. А утром ее не стало.

Женя пропала, и я нигде не могла ее найти. Но, пересматривая старые фотографии, где она рядом с Никитой, и то детское видео, которое помогло ей освободиться, я вспоминала, кем она была для меня, и скучала. И хотя я больше не могла с ней поговорить, я точно знала — и это согревало: Женя все еще живет во мне, просто я в ней больше не нуждаюсь.

Яна Владимировна Дворецкая родилась в городе Смоленске. Окончила Московский энергетический институт. Выпускница Школы писательского мастерства «Band» и других литературных студий. Прозаик, редактор. Публиковалась в журналах «Юность», «Год литературы» и др. изданиях. Финалистка премий им. А.И. Казинцева, «Русский детектив», XIII Международного конкурса классического рассказа им. В.Г. Короленко.

The post Моя Джульетта first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Мама мучилась с самого утра: болела голова, ныла поясница… Она лежала на боку, сбив на сторону одеяло, не зная, как поудобнее устроить грузный живот.

Потрескивала печка-голландка. Папа склонился к книге, повернув шляпку настольной лампы, похожей на гриб, чтобы свет не бил маме в глаза. Его долговязая фигура отбрасывала на стену тень, похожую на паука-косиножку, и мама хмыкнула.

Папа тотчас повернул голову:

— Спина болит? Может, принести валик от оттоманки?

Мама покачала головой и заворочалась. Заскулили пружины, и что-то отозвалось на чердаке, заставив маму вздрогнуть.

Папа любил Дом: он в нем родился и вырос, знал голос петель, скрип каждой половицы, дыхание столетнего дерева и даже задумывался о том, нет ли у этих стен собственного разума. Например, иногда Дом вредничал: совал под ноги складки половика, по собственной прихоти поднимал ступеньки, чтобы нога гостя зацепилась за них, громко хлопал дверью. Он пакостил не только чужим, но и маме — так и не принял хозяйку. Мама садилась топить печь, и та плевала ей в лицо сажей; она лезла на чердак и цеплялась за гвоздь, распарывая сорочку вместе с кожей.

— Может быть, съездим завтра к доктору?

— И что он скажет? Все беременные женщины страдают, так заведено, — мама поморщилась.

— Так не должно быть! Ты же не спишь совсем! Я думаю…

— Тсс! — мама приложила палец к губам. — Ты слышишь?

— Что? Свистит на чердаке, да. Это слуховое окно. Ничего не сделаешь, пока не переменится ветер… Весной, как потеплеет, поменяем раму.

— Да нет. Писк какой-то… Мыши?

— Они у нас отродясь не водились, — обиделся папа. — В жилых комнатах уж точно.

— Значит, это во дворе, — упрямилась мама.

— Ладно, сейчас погляжу.

Папа безропотно спустился в прихожую, оделся и зажег керосиновый фонарь «летучая мышь». В детстве я думала, что это название придумал папа. Ему нравилось одушевлять вещи, придумывать им забавные клички. Он по-настоящему прикипал к ним — не по-мещански, из стремления накопить, как привязываются к барахлу иные люди, просто любил то, что служило ему верой и правдой.

Хлопнула дверь, и по заснеженной дорожке запрыгала тень «летучей мыши». Голые ветки яблонь расползались трещинами на фоне темного неба. Над Каверинкой гудели провода. Вдали Заречье тонуло в снежной мгле.

Папа чувствовал: приближается буран, страшный степной морок, подобный тому, из которого выступил навстречу Петруше Гриневу знаменитый Вожак.

Он повел фонарем из стороны в сторону и прислушался. Что-то скрипело или пищало, но так тихо, что мама в доме вряд ли могла услышать. Может, действительно мышь.

Папа пошел обратно к крыльцу, но замер на полпути. Темный комок возле забора, который он сначала принял за мусор, принесенный ветром, шевельнулся, но не от дуновения, а сам по себе. И снова — писк. Он поднял фонарь, осветив пятно на снегу.

Щенок.

Как он оказался здесь? Приполз сам через дыру в заборе или кто-то перебросил его к ним? Раздумывать было некогда. Папа схватил щенка и метнулся навстречу свету и теплу.

На следующий день вместо женской консультации мама с папой поехали к ветеринару.

Ефрем Менделевич Шидловский, известный на весь наш город врач, «ветеран ветеринарного фронта», как он сам себя называл, сказал, что у щенка повреждены шейные позвонки. Возможно, тот, кто бросил его умирать на морозе, пытался расправиться с ним, но Штуша, как ее назвали мои предки, родилась под счастливой звездой. Она выжила, попала в наш двор, и папа каким-то чудом услышал ее щенячий плач.

— Мы не справимся с двумя малышами, — сказал папа. — Давай отдадим собаку в добрые руки.

— А вдруг ее снова попытаются удавить? Или утопят?

Мамины глаза подозрительно заблестели, и папа сдался. Так на неделю раньше меня в нашей семье появилась Штуша.

Она росла вместе со мной — шумная, веселая и неуклюжая, как и я. Шея у Штуши так и не поправилась полностью: крупная голова клонилась набок, придавая собаке вид глуповатый и одновременно задумчивый. Он мог ввести в заблуждение кого угодно, только не нас. Штуша была умницей и хитрюгой, причем ее лукавство не имело ничего общего с обычными собачьими плутнями. Обманывала она умело и вдохновенно. Некоторые проделки выходили на свет божий спустя месяцы.

«У животных нет мимики», — вычитала я в детской энциклопедии. Когда я открывала калитку, Штуша бросалась ко мне с радостным визгом и широченной, во все сорок два зуба, улыбкой.

Она никогда не выпрашивала еду — вместо этого молча садилась посреди кухни и смотрела в упор печальными бархатными глазами. «Неужели, — говорил ее взгляд, — у вас не найдется для такой замечательной собаки, как я, немного еды? Самый маленький, завалящий кусочек?» Если трюк не удавался, Штуша начинала дрожать. Ее трясло, как в лихорадке, и всем своим видом она показывала: еще минута без лакомства — и ее уже не спасти. Когда мы пообвыклись с гипнозом и дрожью, наша гениальная питомица изобрела третий способ воздействия. Она стала вздыхать. Глубоко, почти по-человечески, заставляя нас вздрагивать.

Первым обычно сдавался папа. По сложной траектории прямо в пасть очаровательной попрошайке летел кусочек сыра. «Собаку со стола не кормить!» — строго командовала мама. «Я уронил», — оправдывался папа. «Мне не жалко, но это ей вредно». Через минуту мама забывала о своих принципах, расплываясь под лучами собачьего взгляда.

Я заходила еще дальше: мы со Штушей, забравшись за оттоманку, жевали яблоко — одно на двоих. Потом собака самозабвенно слизывала сок с моего лица. «Это негигиенично! — ужасалась мама. — Она же во дворе бегает!» Мы почтительно кивали и начинали сызнова, прячась получше.

«Штуша-Кутуша — страшный зверь», — напевал папа, любовно наглаживая ее замшевое брюшко. Собака жмурилась и толкала его мокрым носом в ладонь: давай, мол, еще, не ленись, хозяин. Иногда мне кажется, что эта сцена — первое в моей жизни воспоминание.

Хозяином Штуша по праву считала папу, маму нехотя слушалась, а любила меня. Все мы легко помещались в собачьем сердце, но я в ее представлениях была кем-то вроде глупого щеночка, которого нужно оберегать.

В те годы мы не жили, а выживали. Папа работал на заводе, пытаясь справиться с учебой на вечернем, мама преподавала химию в Каверинской школе. Родители маминых учеников, зная о нашем положении, иногда приносили продукты. Мама не отказывалась. Вместо дамской сумки она ходила на работу с пухлым папиным портфелем, в который стыдливо засовывала подношения.

Однажды после уроков бабушка маминого ученика сунула мне бумажный сверток в бурых пятнах. Накануне они забили свинью. Я спрятала мясо в портфель и зашагала домой.

День был солнечный и бесснежный. Я спускалась в овраг по мерзлой гулкой дороге, когда навстречу мне вышли собаки — огромная взъерошенная свора. Они не лаяли, только молча скалились, да где-то внутри лохматой движущейся массы зарождался утробный рык. Свора окружала меня. От удушающего страха я совсем забыла про мясо, а когда вспомнила, не нашла ничего лучше, чем достать его из портфеля и швырнуть в собачью гущу.

Половина рванулась в драку за сверток, но остальные продолжали подступать ко мне. Я даже не подумала о том, что портфель и руки теперь пахнут мясом. Кровью. Добычей.

Свалявшаяся шерсть на песьих загривках вставала дыбом, зловещей краснотой отсвечивали глаза, с глянцевых клыков на снег капала слюна.

Пот выступил у меня на спине. Сцепив зубы, чтобы не завопить, я отступала. Собачий рык раскатился над оврагом, но я услышала нечто другое — тонкий заливистый лай. Этого просто не могло быть, как раз из-за этой своры мы никогда не выпускали Штушу со двора. Но лай приближался, моя собака спешила на помощь — нелепая, глупая и отважная.

Мы так и не узнали, как это случилось. Никто не открывал калитку, дыры или подкопа под забором папа не нашел. Собака оказалась на улице так же, как когда-то метельной ночью в нашем дворе — совершенно непостижимым образом.

Как пушечное ядро, она влетела в самую сердцевину своры, и та распалась. Кто-то потащил в сторону мясной комок, но получил удар мощной лапы, и завертелась драка. Самые трусливые завыли, задергались и порскнули в кусты, не выдержав натиска незнакомой собаки. Бесстрашная Штуша пробилась ко мне и почти весело покосилась карим глазом. Знай, мол, наших. И вот тогда я заголосила!

Как во сне, мы увидели соседа дядю Борю. Размахивая топором, он бежал через овраг на помощь девочке и ее собаке…

Ночью я тонула в кошмарах. Мама и папа по очереди сидели возле кровати, держали меня за руку. Стоило мне задремать, как передо мной мелькали собачьи клыки. «Мясо, они отняли мясо…», — плакала я, не просыпаясь. Поскуливала во сне Штуша. Ее лапы дергались — она бежала ко мне на помощь.

Под утро я заснула спокойно, а когда проснулась, комнату заполнял призрачный свет. Выпал снег. Мама спала, сидя на полу у стены. На ее коленях покоилась кудлатая голова Штуши.

В другой раз Штуша спасла нас всех. Это случилось через год после нападения своры. Папа как раз готовился к зимней сессии. Он почти не спал, запирался на ночь в кухне и, сгорбившись за неудобным столом, рисовал таблицы и схемы. Штуша лежала рядом на случай, если папе захочется поднять голову от скучных бумаг и погладить умную собачку — по ее мнению, это было естественным желанием любого культурного человека. Когда становилось совсем невмоготу, папа разводил в эмалированной кружке дрянной растворимый кофе и залпом выпивал.

В ту ночь папа поставил на плиту чайник и вернулся к своим таблицам. Строчки покачивались перед глазами, лезли друг на друга и путались. Столбики цифр ездили туда-сюда, как эскалаторы в метро. Папа опустил веки всего на минуту, чтобы дать отдохнуть покрасневшим глазам…

Разбудил его истошный лай Штуши. Она скакала вокруг стола, пытаясь вцепиться зубами во врага — неведомого и невидимого. Враг лез из газовой горелки, залитой водой, и расползался по кухне. Папа вскочил и едва не потерял равновесие. Деревянные полки, на которых громоздилась кухонная утварь, кособокая печь и газовая плита с тяжелыми чугунными крыльями завертелись у него перед глазами. Штуша неистовствовала. Папа рванул раму — она не поддалась, еще в октябре мы тщательно заклеили окна и заткнули щели. Тогда папа схватил кочергу и ударил. Стекло разлетелось вдребезги, в кухню ринулся холодный зимний воздух.

Мы были спасены.

Когда-то мы вместе росли; теперь было иначе — я взрослела и крепла, а собака, наоборот, дряхлела. В темной шубке проглядывала седина. Штуша приволакивала заднюю лапу и проводила все меньше времени во дворе. Даже ее фирменные вздохи, казалось, стали тяжелее.

Однажды Штуша совсем ослабла, и мы повезли ее к врачу. «Ветеран ветеринарного фронта» в клинике больше не принимал, вместо него в кабинете суетилась бледная рыжеволосая девушка.

Осмотрев собаку, она сухо сказала маме:

— Я, конечно, не вправе на чем-то настаивать, но я бы посоветовала не мучить животное…

Мама молча забрала Штушу, и мы вышли на августовский солнцепек.

— Поехали к Шидловскому.

Ефрем Менделевич жил в аккуратном зеленом домике. Вдоль низкого заборчика росли мальвы и наперстянка, над ними кружили пчелы. Когда мы подошли к калитке, он как раз выходил на крыльцо.

— Здравствуйте, мы…

— Штуша, радость моя! — просиял Ефрем Менделевич. — Я помню всех своих пациентов.

В комнате было прохладно. Уложив Штушу на лавку, Ефрем Менделевич начал осмотр. Пока его руки порхали над впалыми собачьими боками, Штуша пристально смотрела на меня, словно прося прощения за свою немощь. Шидловский встал, и я поняла: это все.

— Штушино время пришло.

Мама вздрогнула от звука его голоса:

— Как?

— Отпустите ее. Она будет присматривать за вами… оттуда. Уж я-то знаю, много собак повидал… — Он отвернулся к умывальнику.

Звякал стержень, и вода лилась в ведро, словно ничего не произошло. Штуша смотрела, не мигая. Казалось, она все понимала и не боялась. Страшно было нам.

В последнее воскресенье августа мы пошли на Реку в любимые Штушины места. Всю дорогу папа нес ее на руках, но на косогоре, среди высушенных солнцем трав, она вдруг воспряла духом и поднялась на дрожащие лапы.

— Вот видишь, ей лучше, — с надеждой сказал папа маме. — Может, повременим?

Мама покачала головой:

— Мы не имеем права мучить ее из-за… своей слабости.

Штуша сделала несколько шагов по тропинке и, обессилев, легла. Я опустилась рядом. Обычно мама не одобряла валяния на траве — «платье зазеленишь», — но в этот раз не сказала ни слова.

Я вспомнила, как Штуша неслась отсюда, с косогора, вниз, стоило мне позвать ее. Сейчас она лежала тихо-тихо, только хвост чуть подрагивал. «Я люблю тебя». Штуша в ответ вздохнула.

Процедуру назначили на вечер первого сентября. Стояла свинцовая степная жара, воздух вибрировал, как бракованное стекло. Мы с мамой возвращались из школы по выбеленной солнцем улице. Синтетическая блузка с рюшами облепила тело. Цветочные стебли в маминых руках потемнели и обмякли, как зелень в супе.

— Ты… можешь остаться дома, — нарушила молчание мама. — Мы с папой справимся.

Наверное, это был хороший выход, но я вспомнила Штушу, бегущую ко мне на выручку, и ответила:

— Нет. Я пойду с вами.

На пороге нашего дома тишина едва не сбила меня с ног. Даже в последние дни Штуша подавала голос, стоило кому-то войти. Мама бросила охапку цветов — там, кажется, были разноцветные астры и три ощипанных гладиолуса — в угол и, не разуваясь, метнулась в кухню. Я услышала ее голос: «Штушенька, милая, мы пришли» — и уткнулась лицом в плащ на вешалке. Он умиротворяюще пах домом: грушевым компотом, печным дымом и метелками укропа, высохшего в проткнутом солнцем полумраке чердака. Когда я выпуталась из духмяных складок, плащ оказался мокрым, хотя дождя не было уже третью неделю.

— Вы можете оставить тело, — сухо сказала ветеринар, — мы позаботимся.

— Мы ее заберем, — ответила мама.

Мне хотелось крикнуть, что никакое Штуша не тело, она — мой друг, куда более близкий, чем те девчонки, которые шили короткие юбки на маминых машинках и пробовали курить в колючих кустах на склоне оврага.

Мы зарыли Штушу на косогоре, поближе к закатному небу. Папа бодро размахивал лопатой, но глаза его были красны, мама аккуратно раскладывала поверх прямоугольника потревоженной земли астры и гладиолусы. Ветер с реки трепал их венчики. Мне все еще не верилось, что земля навсегда поглотила мою Штушу.

— Я не знаю, — нарушил тишину папа, — есть ли рай для людей, но для собак он должен быть точно.

— Смотрите, — мама ткнула пальцем в рдеющее небо.

Над горизонтом стремительно неслась взъерошенная облачная собака, точь-в-точь Штуша…

С современными детьми травмы прорабатывает психолог. Поправляя очки в модной оправе, он сортирует детские мысли и эмоции, раскладывает их по полочкам, нещадно расправляясь с мусором, который путается под ногами. Тогда все было иначе. Родители, конечно, понимали, что Штушин уход проделал во мне дыру, но о ее масштабах не догадывались. У меня были друзья и подруги. Они пили чай с пирогом-разборником в день моего рождения, сидели рядом со мной на уроках и переменах, обсуждали последние новости, но сокровенное я поверяла только Штуше. И дело было не в том, что она, бессловесная, вряд ли выдала бы мои мысли. Я искренне верила, что понимает меня только Штуша.

Шли дни. Осень навалилась на нас, и мы прогнулись под ее натиском. Бурый, словно выжженный, прямоугольник слился с желтизной берега, потонул в ней, и я одна по-прежнему знала, где оно, это место. Каждый день после занятий я взбиралась на косогор, садилась на землю, подсунув пакет со сменной обувью, и говорила со Штушей, как с живой. Узнай родители, чем я тут занимаюсь, наверное, упекли бы меня в больницу.

«Почему, — шептала я Штуше, — так несправедлива жизнь? Почему мы живем дольше, чем вы? Если бы я могла отдать тебе, милая моя, пять, да что там, десять лет собственной жизни, я бы даже не задумалась…»

Облака проплывали над нами, влекомые вечным небесным непокоем.

В конце ноября выпал долгожданный снег. На косогоре меня прострелило ледяным ветром, и я поспешила убраться домой. В ржавом ящике у калитки белело письмо, адресованное папе. Я оставила его на письменном столе.

Папа пришел поздно. Преодолевая вязкое нежелание говорить с кем бы то ни было, я спустилась вниз. Стоя возле вешалки, папа разматывал шарф. Тень отросшей за день щетины ненадолго рассеялась под озарившим лицо светом, когда он увидел меня. По привычке папа опустил взгляд, ища глазами Штушу. Все еще не привык…

Ужинали вяло: папа устал, мама от перемены погоды мучилась головной болью, у меня не было аппетита. После ужина папа лег отдохнуть; мы с мамой мыли посуду в остывающей кухне. Грохнуло ведро. Папа возник в дверях бледный, словно увидел призрака:

— Письмо пришло… из администрации…

Мама просияла:

— И?

— Сносить нас будут скоро…

— Где дадут?

— Тут не написано.

Папа подтянул к себе табуретку и по-стариковски тяжело сел.

— Так скоро…

— Ну уж и скоро! Сколько ждем уже, сил никаких нет.

Они столкнулись взглядами.

— Я не думал, что так скоро, — беспомощно проговорил папа, хватаясь за табуретку, словно неведомая сила могла снести его на пол.

— Зато удобства будут, а не это, — мама укоризненно ткнула пальцем в сторону закутка за цветастой занавеской, где папа устроил помывочную.

— Так скоро… — эхом повторил папа.

Переезжали на Пасху. Овраг раскис от дождей, и большой фургон завяз в жирной грязи.

— Твою мать! — орал шоферюга, пытаясь выправить колесо с помощью короткой лопатки, казавшейся детской в его огромной лапище. — Ненавижу ваши выселки!

Разбитые башмаки папиных приятелей месили вязкую кашу. Закатав тренировочные брюки, мама наравне с грузчиками выталкивала фургон на свободу. Папа, весь в поту и брызгах, бестолково суетился возле кабины. Я стояла поодаль, прижав к груди портфель, набитый школьными принадлежностями.

Фургон, наконец, напрягся и дернул вперед; сочные брызги грязи полетели в меня…

Когда вошли в новую квартиру, уже стемнело. Папа методично щелкал выключателями — лампочки отбрасывали резкие тени на голые стены. В комнатах плавал едкий запах краски, стены дышали теплой клеевой сыростью.

Я сняла шапку и расстегнула пальто, но пот все равно выступил на лбу и спине.

Грузчики принялись собирать кровати и столы, мама в кухне вскрывала ящики с посудой и продуктами. Папа стоял в темной комнате возле окна и смотрел на улицу, обозначенную аккуратной линией фонарей.

— В субботу будут сносить наш старый дом… — папа зацепился за порог и едва не упал в прихожей; от него несло водкой и луком.

— Все успокоиться не можешь?

Мамины руки быстро перебирали льняное полотенце. Она шагнула к нему, но, передумав, скрылась в кухне. Папа, не снимая пальто, сел на деревянный ящик, в котором перевозили посуду.

В субботу я вернулась из школы рано — географичка заболела, а подменять ее никто не хотел. На кухне мама остервенело рубила капусту. Сечка с грохотом опускалась в корытце, стол раскачивался в такт.

— Где папа? — спросила я.

— Ушел в Каверинку. Сегодня дома сносят.

Я бежала, потом ехала на трамвае и снова бежала. У оврага кучно стояла техника: экскаватор, трактор, несколько самосвалов. Сползлись, как падальщики.

Нескладную папину фигуру я увидела издалека. Он стоял посреди улицы, наклонившись вперед, словно собирался боднуть экскаватор, на стреле которого неподвижно висела «баба» — шар-молот.

— Ты зачем здесь? — папа поправил мне шапку.

— Дом… пришла… посмотреть… — я все еще задыхалась.

— Смотреть тут нечего.

Наш дом стоял сиротливый и распахнутый. После нашего отъезда его немного повело назад, и окна закатились, как глаза умирающего.

— Они этим будут… рушить? — я ткнула пальцем в шар-молот.

— Наверное.

Даже животных усыпляют тихо и безболезненно, дом же обречен опрочувствовать все до конца. Он будет ломаться, трескаться, скрипеть, и мы не в силах будем ему помочь.

— Ребенка уберите, — мимо прошли экскаваторщик с милиционером. Оранжевая спецовка одного составляла странный контраст с серой курткой другого.

Папа взял меня за руку, и мы отступили назад.

Началось. Все вдруг пришло в движение. Экскаватор, как танк в военном фильме, пополз к дому. Папа сжал мое плечо — ощутил, видимо, жгучее желание рвануться вперед, под хищные гусеницы, вопя что есть мочи:

— Не отдам, изверги, это мой дом!

Экскаватор завертелся, приноровился и коротко, почти без замаха, двинул шаром, как пушечным ядром, в стену. Дом всхлипнул и вздрогнул, и папа дернулся с ним вместе. Я боялась увидеть его лицо, поэтому уставилась на ристалище. Машина снова поползла, уже менее смело, бочком, и снова шар невысоко подлетел и ткнулся в стену. Она лопнула и задымилась пылью.

«Баба» опять ударила, будто ставя на нашем доме черную точку. Рухнула стена, и сразу за ней со змеиным шорохом внутрь оползла крыша.

Тектонический сдвиг. На моих глазах менялся пейзаж, знакомый с рождения. Стало видно, как по склону сбегают вниз убогие мичуринские сады и наделы, которым вскоре суждено полечь жертвами новой застройки. Здесь станут жить люди, и некоторые никогда не узнают, что до них здесь была чья-то вотчина.

Каверинка не хотела меня отпускать. В сам район я не совалась — нечего там делать, грязь да стройка, — зато на косогор к Штуше заглядывала регулярно. Когда сошел снег, я с ужасом осознала, что не помню, где именно лежит моя любимица. То тут, то там на дерне мне чудились рукотворные линии, но какая из них верная, я не знала. В конце концов, решила я, Штуша не под землей, она где-то там, в другом мире, откуда приглядывает за мной.

Облака лениво покачивались в голубой зыби, и я представляла, что на одном из них сидит моя Штуша. Голова ее чуть повернута набок из-за калечной шеи, одно ухо прижато, другое поднято. Изредка она вздыхает, и вздох едва отличим от человеческого.

В шестнадцать лет я впервые влюбилась — в типичного школьного ловеласа, кичливого и пустотелого. Его звали Кириллом. В драке на рок-концерте Кириллу сломали ребра, и я ежедневно таскалась к нему в больницу Семашко с бутербродами, пирожками и пивом. Пивные банки я несла у сердца под курткой, чтобы их не увидели сестры, и, волнуясь, совала ему на лестничной площадке. Руки у меня были ледяными, а пиво — теплым, и он глухо выговаривал мне за это.

Иногда мы сидели на скамейке возле больницы или бродили по территории и смотрели, как шмыгают мимо «скорые». Весеннее солнце резало нам глаза. На растрескавшиеся плиты дорожек выползали жучки, и Кирилл давил их белыми разношенными кроссовками без шнурков. Гадко и жалко.

— Зачем? — спросила я.

Он посмотрел на меня, и его глаза блеснули на солнце стеклом и пустотой, как у коллекционных кукол.

— Вот ты ходишь к нему, пиво носишь, — поймала меня на вонючей лестнице медсестра; в ее лице было что-то овечье, и химическая завивка только усиливала сходство.

Я вырвала руку, но она заступила мне дорогу:

— Дура ты. Дуреха. К нему девки таскаются пачками, и он с ними сосется — смотреть противно.

— Дайте мне пройти, — я почти отпихнула ее.

— Дура и есть. Пожалела я тебя, дуру, и родительские деньги, — она медленно, чуть прихрамывая, пошла вниз.

Я же машинально поднялась еще на один пролет, постояла возле окна, закрытого пыльной сеткой и, развернувшись, выбежала на улицу. Город дышал предвкушением черемухи.

Пиво я оставила себе. Оно оказалось невкусным. Я сделала пару глотков, а остатки зашвырнула в заросли на склоне оврага. Вкус, похожий на желчь, вызвал тошноту, и я поспешила зажевать его пирожком.

Невдалеке грохотала стройка. Я поднялась на косогор, к счастью, безлюдный. На Штушином пятачке чернели угли. От злости я разбросала их ногами, плюхнулась прямо в золу и окурки и расплакалась.

Земля была еще холодна, голову обжигало злое весеннее солнце, а внизу меня тряс озноб. Он поднимался от стылой земли к рукам, животу, сердцу…

Я подняла взгляд и вздрогнула. Шагах в ста от меня стояла Штуша и пристально смотрела мне в глаза. Ее хвост подрагивал, и она улыбалась.

Это неправда. Я ущипнула себя за руку, но собака не пропала. Наоборот, сделалась четче, как будто я приблизилась к ней и видела теперь каждую шерстинку на темной спине.

Я знала, что подниматься нельзя — все исчезнет, поэтому протянула руку и позвала ее. Штуша сделала несколько несмелых шагов и остановилась. Она слышала и видела меня, но подойти не могла.

Длилось это наваждение несколько минут. Потом я моргнула — и ее не стало. Только косогор и трава.

…Больше со мной такого не случалось. Я росла, становилась умнее и крепче, но без Штуши. Несколько раз меняла города, пока однажды под Новый год не осела в Петербурге. То была страшная, похожая на блокадную, зима — многие ее помнят. Город задыхался во льду и снегу.

Я снимала комнату на Петроградке, и нам было едва ли не хуже всех: узкие улицы, промерзлые чердаки, дворы, засыпанные по самое кирпичное горло, поднял голову — бахрома остро отточенных сосулек. Того и гляди, попадешь под ледовую бомбежку.

В тот день была моя очередь готовить. Я тащила два огромных пакета — они оттягивали руки и врезались в ладони. «Больше не могу», — произнесла я вслух, остановилась и бросила пакеты в снег.

Темнело, но фонари еще не горели. Город расплывался под моим близоруким взглядом, как недосушенная акварель. Я выпрямилась, расправила плечи и, скользнув взглядом по другой стороне улицы, увидела собаку.

Она неподвижно сидела возле стены. Черная, с вывернутой шеей, одно ухо стоит, другое — нет. Я ощутила холодок на спине. Так не бывает.

— Штуша!

Мне показалось, что собака шевельнулась. Не помня себя, я подхватила пакеты и бросилась через улицу. На последней трети пути я осознала, что сумерки и плохое зрение сыграли со мной злую шутку. Никакой собаки не было — только темное пятно на стене. Содранная штукатурка, темно-коричневый кирпич…

Я споткнулась о поребрик и упала. Боль обожгла колено, разлетелись по снегу банки, мешки и коробки. Дура набитая! Приняла какую-то дрянь за свою собаку! Слезы брызнули из глаз, но в этот момент за моей спиной заскрипело и ухнуло, отсекая быль от небыли.

Прихватив с собой колено водосточной трубы, ледяная громадина обрушилась прямиком туда, где на снегу виднелись мои следы и вмятины от пакетов.

Грохот погас. В тишине, покачиваясь на проводах, зажигались фонари. Я сидела на тротуаре и не плакала. Забыла на некоторое время, как это делается.

Возле моего плеча раздался вздох — тихий, почти человеческий.

Анна Бабина родилась в Ленинграде. Окончила юридический факультет Санкт-Петербургского государственного университета. Прозаик. Публиковалась в журналах «Юность», «Нева», «Нижний Новгород», «Север». Лауреат литературных конкурсов «Хрустальный родник», «Северная звезда», «Всемирный Пушкин». Финалист премии «Лицей», победитель издательской программы арт-кластера «Таврида». Проживает в Санкт-Петербурге.

The post Вздох собаки first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Я сотку тебе свет, мой друг.

Без станка и волшебной пряжи.

Из обыденных слов сотку.

Такой легкий, как пух лебяжий.

В нем запахнет весной миндаль.

В нем снегами сойдет опасность.

Я последнее б отдала,

Лишь бы ты не грустил напрасно.

Я добавлю к той чистоте

Межсезонного неба омут,

Лик сикстинской мадонны, крест,

Чтобы горем ты не был тронут.

Колокольчиков синих звон

И альпийской лаванды шепот

Я вкраплю, как святой огонь,

В полотна невесомость, чтобы

Ты услышал, как дышит степь,

Как орех молодеет грецкий,

Как умеет о светлом петь

Тишина обожженным сердцем.

МАЗКАМИ ТОНКОЙ КИСТИ

Его деревья говорят все, как один,

О русском небе, русском поле, духе русском

Так убедительно и честно, что с картин

Исходит больше, чем феерия искусства.

Неважно, маслом прорисован ли закат,

Дубов густые тени филигранью синей

Ложатся в снег, на стены храма и дрожат,

Тоскуя по опавшим листьям и России.

Художник, одаренный Богом, пишет грусть

По снежным зимам, жилистым дубам у речки,

Обласкан Сербией, но помнит наизусть,

Как летом соловей в родном краю щебечет.

И что ни храм с его холста — бросает в дрожь,

И что ни юбка — то до пят зимой и летом.

От истинной глубинки глаз не отведешь.

Она во всей красе художником воспета.

Им славен труд людской, их руки и сердца,

Их вера в Бога, простота дубов тенистых.

Так отражал Россию в зеркале холста

Колесников Степан1 мазками тонкой кисти.

И что ни полотно — к родным краям любовь.

Им Николай Второй высоко восхищался —

Не потому, что тени как живые у дубов,

А потому что Родина духовна и прекрасна.

В ЖИВОМ САДУ

Здесь, на земле,

Где в лунную поверхность темных улиц

Твои шаги как в воду окунулись,

Досадно мне,

Что не вернуть

Цветенье скошенной снарядом вишне,

И о войне упоминать излишне,

Когда в дыму

Окурки крыш,

Когда поля вынашивают пустошь,

И в городских глазницах тоже пусто —

А ты молчишь.

Зажат февраль,

Как между молотом и наковальней.

Час от часу печальней и печальней

Ты смотришь вдаль.

Скворечник пуст

У чудом уцелевшего забора.

Пернатым отчий дом уже недорог

Ни на чуть-чуть.

Скворцов отряд

Несет весну на крыльях словно знамя

Куда-то мимо, спешно и упрямо,

Не в этот сад.

Скажи, когда

Протянет солнцу молодняк вишневый

В молитве праведной свои ладони,

Пройдет беда?

Когда вокруг

Распустятся набатом горицветы

И будет пустошь в свежий цвет одета —

Не станет мук?

Дождусь ли я

Спокойствия и соловьиных трелей

В краю, где даже звезды потускнели

В неровен час.

Не стану ждать

Твоих ответов, Ангел, я устала

Ночь начинать с конца, а не с начала,

И глядя в сад,

Жалеть о том,

Что и скворечник пуст, и ветки голы,

И скорбью наполняет альвеолы

Тревожный вдох.

Не обессудь.

Я знаю, день настанет, мой тихоня,

Скворцы о мире вишням растрезвонят

В живом саду.

НЕПРОШЕНЫЙ СНЕГ

Отражение тянется к солнечным бликам,

К запорошенной снегом картине двора.

Даже снег возвратился и заново выпал,

Будто я по зиме тосковала вчера.

Будто свечи палила из желтой вощины,

Чтобы снег возвратился живым с СВО,

Или кот грустных глаз не сводил благочинно

С хлопьев снега, штурмующих наше окно.

Снег вернулся. Ворвался метелями в город.

Будто с минных полей отпустили на час,

На рассвет, на апрельское утро, в котором,

Будто слезы на стеклах, снежинки скользят.

Отражение смотрится призраком в душу

И молчит громче взрыва кассетных ракет.

Почему ты, как снег, с СВО не вернулся?

Почему сообщений две вечности нет?

Не сойти бы с ума, не писать бы стихами

Про непрошеный снег и незваную боль…

Возвращайся живым. Я тебя умоляю:

Будто снегом, тобой любоваться позволь.

ЯБЛОНЬКА

— Ба, скажи, о чем ты грустишь порой

даже летним днем?

Белых облаков табор удалой

нем, как ты. О чем

говорить нет сил, и молчишь навзрыд

с яблоней в саду?

Отчего рука тонкая дрожит?

Плачешь почему?

Между вами связь? Яблоня, июль,

солнечная гладь…

Я под старый ствол ей попить налью,

буду потакать,

слушать, как листвой ясный день шуршит

в нежности лучей…

Грустная моя, я ее, как ты,

научусь беречь.

Яблоню. Весь сад. Вымерзший орех

во второй листве.

Иву у реки. Сосны вдалеке.

Славного славней

тихое село Родины в красе

буйных красок дня…

Ба, скажи-ка мне, где соседи все,

правду не тая.

Их крыжовник цел. Я пойду сорву.

И бегом назад…

— Не ходи туда, не топчи траву.

Сколько повторять?

Там снарядов рой затянул пырей

сетью накидной.

Родина в беде… Яблоньку полей,

битую войной.

МОЯ МОЛИТВА ЧЕРЕДУЕТСЯ С ТРЕВОГОЙ

Под сводами, где ладан дополняет миг

Медовой нотой луговых соцветий Дона,

Где роспись древних стен застенчиво таит

И чистоту слезы, и праведное слово,

Металась девой с забинтованной душой

В провале памяти, где нет ни дна, ни края,

Но божий ангел словно с неба снизошел,

И я, огонь церковным свечкам раздавая,

Прониклась к рыцарю на белом скакуне

Невольным трепетом и оторопи шквалом.

Я проживала вереницы ясных дней.

Ночей холодных вереницы проживала.

А он, копьем пронзая пагубное зло,

Внушал мне силы и надежду быть прощенной.

И хор церковный пел, и пальцы воском жгло,

Когда я не дышала, стоя у иконы.

Я — мать отеческих сынов в плену врага,

Я — мать калек и мертвых, вы меня простите,

Я — мать артиллериста и штурмовика,

Георгия Победоносца о защите

Прошу, какой бы запоздалой ни была…

Моя молитва чередуется с тревогой.

Звонарь задаст минорный тон колоколам,

И город материнским сердцем тоже вздрогнет.

1 Степан Федорович Колесников (11 июля 1879, Адрианополь — 1955, Белград) — русский живописец, один из участников общества «Община художников».

Кристина Викторовна Денисенко родилась в поселке Славное Донецкой области (УССР). По образованию бухгалтер. Публиковалась в журналах «Молодая гвардия», «Новая Немига литературная», «Бельские просторы», «Берега», «День и ночь», «Дон», «Краснодар литературный», «Нижний Новгород», «Образ», «Приокские Зори», «Родная Кубань», «Северо-Муйские огни». Автор десяти книг. Лауреат многих литературных конкурсов. Член Межрегионального союза писателей ДНР. Живет в городе Юнокоммунаровске Донецкой Народной Республики.

The post В живом саду first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».