Гляжу на светлый луч заката.

Мне улыбается Эрот

С фарфорового циферблата.

Г. Иванов

* * *

Я очень консервативен и оттого возвращаюсь со службы всегда одним и тем же путем: с площади пролетарского вождя ныряю в недра крытого рынка и следую небыстрым шагом вдоль мясных лотков, искоса поглядывая на мясистые лица продавцов. Они утомленно покрикивают, призывая покупать оставшиеся лежалые куски и суля умопомрачительные скидки. Но я смотрю вовсе не на товар, а в глаза продавцов. И вижу в них осатанелость от рыночной жизни и предвкушение скорой выпивки. И это меня успокаивает, потому как совпадает с собственными ощущениями. Ведь что может быть утешительней, чем узнавание себя в других?

Главное наше отличие состоит в том, что у них рабочий день еще не окончен. И они вынуждены существовать в другой сфере, отделенные невидимым стеклом от бредущих вдоль торговых рядов сограждан, чьи служебные обязанности на недолгие часы отступили. И это обстоятельство подмешивает во взгляды работников прилавка хорошо различимую толику презрения к проплывающим мимо.

Я заметил, что взгляды их одинаковы. Простоять весь день рядом — все равно что прожить бок о бок целую жизнь. Это примиряет с данностью и беспросветно единит. И, наверное, помогает выстоять. Не знаю — подобного опыта не имею…

А может быть, общий дух свежей разделанной плоти отравляет животными флюидами каждого, кто им надышался? И потом стоящие за каменными столами излучают только их? Дух свежей плоти заразителен.

Путь по рынку долог: сооружение выстроили в расчете на оживление торговых страстей. Но все обернулось иначе. А потому — здесь пустовато и скучновато. Крыша хоть и прозрачна, но помещение напоминает освещенное жидким светом дневных ламп подземелье — холодноватое, гулкое, неуютное. И оттого покидаешь его с легким сердцем. Легкое сердце, где оно?..

* * *

— Друзья мои, прошу вас еще раз. Давайте не афишировать наши встречи. В них, разумеется, нет ничего тайного. Но все ценное и важное должно вызревать вне постороннего внимания. Мы должны сосредоточиться на себе, иначе — перестанем быть самими собой. Нам предстоит формироваться, развиваться, уточнять акценты своих усилий. Пока мы не имеем право на публичность. Она не только нам сейчас не нужна, но и губительна. Росток на солнцепеке быстро погибает. Он питается земляными соками и храним почвой. Поэтому следует укорениться, сродниться с черноземом, всеми фибрами ощутить его историко-культурный контекст. И он защитит нас. А мы — его.

Нынче — когда агрессия сделалась всеобщей доминантой — настало время защиты. Кто не защищен — тот обречен. Сколь бы верными и благородными ни были бы его посылы. И меры нужно принимать вовремя. Не стоит ждать ливня, следует заранее спрятаться от него. И как можно лучше, верней, надежней. Чтобы потом воспользоваться его благотворными последствиями. В противном случае — расти будет уже просто нечему. Какой бы плодоносный пласт ни сформировался…

Итак, друзья, прошу относиться со всей серьезностью к нашим поручениям, какими бы малозначительными они вам ни показались. Из малого складывается великое. Впрочем, пафос нам ни к чему. Важна самоотверженная, планомерная, поддерживаемая уверенностью в своей правоте работа. Работа на результат. Как говорят, мысли глобально, но действуй локально. Монотонно, поступательно, уперто. У себя дома, во дворе, на соседней улице. Только тогда на сегодняшний день возможен эффект. Наверное, раньше возможностей было больше. Но теперь — только так. Нравится сие или нет — это нужно принять. И впитать в себя. И превзойти в этом других. Времена не выбирают… Удач!

* * *

С некоторых пор в нашем городе стали происходить странные вещи. Ни с того ни с сего в самом центре вырастали вдруг громоздкие торговые центры, долговязые жилые дома, стильные ресторанчики с парковками. Происходило это мгновенно, и вздумавшие отправиться на работу новым маршрутом рисковали уже не обнаружить знакомых с детства строений. Такая стремительность подвигала граждан на всевозможные выяснения во властных коридорах, где демонстрировались всяческие акты, справки, разрешения. Выражалось сочувствие оскорбленному эстетическому вкусу. Давались обещания пристально отслеживать подобные ситуации и не допускать нарушений установленных правил, которые, впрочем, и ранее не нарушались. А что касается возведенного — тут уж ничего поделать было нельзя. Раньше надо было думать…

Вы скажете, что ничего странного в этом нет. Если бы не одно обстоятельство. Площади в торговых центрах почти никто не арендовал, на новые квартиры претенденты исчислялись единицами, рестораны по большей части так и не открывались. Хотя никто всему этому официально не препятствовал. Сумрачные новостройки-призраки бессмысленно висели над городом, придавая ему нездешний и зловещий облик. Низкие облака цеплялись за плоские крыши, гнездились на балконах, заползали в окна верхних этажей. Снизу казалось, что это дым невидимого пламени окутывал верхи.

На родные улицы выходили как на экскурсию по неизведанным местам. Озирались, останавливались, рассматривали. Порой указывали пальцем, невесело похохатывали, обескуражено крутили головой. Но глаз не отводили. Что-то в этой визуальной какофонии завораживало, обезоруживало, парализовывало. И некоторые замирали надолго и не могли выговорить привычные ругательства.

* * *

Как всегда, под вечер я неспешно шел по рынку и поглядывал на продавцов мясного ряда. Они казались мне оживленными больше обычного. Может быть, оттого что я припозднился и, следовательно, поспел ко времени, когда до прелестей жизни им оставалось уже совсем немного. А может, они не были столь пунктуальными и загодя решили не противиться своим желаниям. Сама торговля шла своим обычным чередом — то есть никак: близился час закрытия.

Уже у выхода по правую руку за стеклянной перегородкой оказалось небольшое кафе, где почти никого не было. Почти. Потому что один человек все же был. Вернее — была. Худенькая настороженная девушка, сидевшая за большим неприбранным столом и яростно поглощавшая чебурек. Она подняла глаза от бумажной тарелки и посмотрела на меня таким жгучим, исполненным неизъяснимой тоски взглядом, что я невольно притормозил и шагнул к стеклу. Девушка вдруг встала и тоже подошла к стеклу. Глаза ее были полны какого-то невыразимого сиротства.

Наверное, правильней было идти своим путем. Это всегда правильней. Но в этот раз что-то, неподдающееся формулированию, оставило меня торчать перед полубезумной девчонкой, за которой грудились объедки, грязная одноразовая посуда и мятые салфетки. И мы смотрели какое-то время друг на друга сквозь стекло.

* * *

— Наверное, наши подходы непривычны. Они разрушают здешние стереотипы. А кого-то они, возможно, и шокируют. Но простите меня, а наша действительность вас не шокирует? Подобное лечится подобным. А как иначе?

Вас это смущать не должно. И, надеюсь, не смущает. Пусть смущаются те, кто организовал нам подобный социум. Собственно, это и есть наша миссия — заставлять их смущаться. И это вполне выполнимо. Каким бы иллюзорным поначалу не казалось…

При этом важны два момента. С одной стороны, максимально раскрепоститься, несмотря ни на что ощутить себя хозяином положения, безо всякой надсады воспринять, что вокруг творится. А с другой — максимально сконцентрироваться, ни под каким соусом не терять собранности, быть готовыми к разному. Скажете, взаимоисключающие вещи? Весь мир только из них и состоит.

* * *

После не столь давнего назначения нового городского главы темпы роста архитектурных монстров явно замедлились. Они хоть и взрастали в самых неожиданных местах, но безо всякой спешки. Стихия была обуздана и помещена под отеческий контроль. В местных газетах замелькали словечки «регламент», «сроки», «подрядчик». Они сообщали совершенно любому сочинению толику благопристойности. И читатель нехотя кивал головой.

Трудно сказать, что именно утешало читателя. Наверное, догадки о природе небесного дыма на последних этажах высоток. Читателю казалось, что он понимает порядок вещей. А это возвышало его в собственных глазах.

Можно смириться с высоченными сооружениями вокруг, но нельзя — со своей незначительностью перед ними. Нужно, по крайней мере, стать вровень. Иначе проснется желание разрушить. Или их. Или себя.

* * *

Я вовсе не склонен к уличным знакомствам. В большинстве своем они чреваты либо потерей времени, либо непрошенными последствиями. И потому получаешь вовсе не то, на что рассчитываешь. Да и можно ли на что-то рассчитывать в подобных случаях? Это либо беспросветно самонадеянно, либо откровенно глупо. Что одно и то же. Зачем же лишний раз расписываться в слабосильности своих умственных способностей? Это не новость… Подкреплять остатки уважения к собственной персоне сподручнее иными способами коммуникации с противоположным полом. Например, изменением качества отношений. А что? Перспективное направление…

Рассуждая во сне подобным образом, я обнаружил себя лежащим в тесной комнатке на диване, который занимал львиную долю ее пространства. Линялые обои, облупленный подоконник, сиротская тумбочка в углу. На обоях угадывались разлапистые цветы, и я невольно пытался определить их сорт. Хотя ботаника меня никогда не влекла…

Нужно отметить, что благолепно рассуждать о богоугодности правильного поведения я мог только во сне. Наяву же вполне невозмутимо принимал и весьма неординарные обстоятельства, которые сам порой и провоцировал. Так что, когда я обнаружил спящее рядом длинноволосое малогрудое создание, сердце у меня не остановилось. Тем более не приходилось сомневаться, кто это. Но что же дальше? Долго ли будет длиться эта нечаянная пауза?.. И чем разрешится? И тут она протянула ко мне руку и открыла глаза.

* * *

— Поймите, мы — не андеграунд. Мы не под землей. Мы сами и есть земля. Между прочим, именно в нашем досточтимом городе в одном сохранившимся еще чудом домике на речном склоне и проходил почти полторы сотни лет тому съезд приснопамятной «Земли и воли». Организация тогда смогла сохранить единство — даром что Плеханов свалил. И мы должны и сможем… У нас плехановых нет?

Но зато, слава богу, желябовы и морозовы имеются. Я говорю не о методах, избавь бог… Пули — это не наше! Речь об убежденности, решимости, энергичности. Но при этом следует не просто демонстрировать свою пассионарность, а добиваться результата. В первую очередь мы призваны сделать дело, а не застрять любой ценой в памяти трусоватых сограждан.

Однако не нужно никого ни в чем упрекать. Это бессмысленно. От упреков никто еще не перевоспитывался. Только озверевал. А человеческого и так на понюшку табаку в народе осталось… Поэтому подчеркиваю, корректность — дельный способ не умножать беспредел. Это не абстракция, это практика. И это всюду работает. К чему нам отказываться от исправного?

* * *

Один человек в социальной сети кинул как-то мне сообщение о том, что город наш пахнет черемухой и добрым простецким табаком. И девушки в нем самые красивые. Он и сам в детстве жил тут на Базарной горе. И помнит, что это лучшее место в мире.

Я хотел ответить, что пахнет город нынче исключительно выхлопными газами, к девушкам мы привыкли, а на Базарной горе я не был сто лет. Но потом передумал. Зачем это ему? У него своя песня. И куда мелодичней…

Конечно, я не могу не помнить заросшие кривые улочки к прежней реке, млеющих мужичков в исподнем на призаборных скамейках, дикие косогоры, гибло поросшие дурнотравием… Но все это из таких далей, что уже и не дотянуться. Только картинки являются. А ветер давно стих.

* * *

— Что же мы будем теперь делать?

Вопрос ее можно было понять всяко. А на все вопросы разом я отвечать не умею. Разве что — молчанием. Иногда это — в точку. Но отмалчиваться после первой совместной ночевки — откровенный моветон. Поэтому после некоторого над собой усилия я промычал что-то неопределенно-воодушевленное. Этот нечленораздельный отклик произвел на мою спутницу странное впечатление.

— Правильно, будем действовать, — резюмировала она.

Какие действия нам предстоят, я уточнять не стал. Сразу после — это не к лицу. Как человек, не лишенный претензий на благородство, я должен был соглашаться на любой каприз.

— Тогда в семь вечера у рынка.

* * *

— Это только кажется, что на определенном этапе высота служит и смыслом, и оправданием, и потенциалом. Безнаказанно увеличивать высотность не получится. Все равно наступает предел — внезапно, моментально, неотвратимо. Конструкция рушится и под обломками хоронит своих строителей. Помнят ли они об этом? Не желают помнить. Потому как из игры все одно не выскочить. Коллеги-зодчие не позволят…

Скажете, по-любому впереди — руины? Руины руинам рознь. Иные почитают, а на иные плюют. А ведь руины — грядущая стройплощадка. И на заплеванном пяточке негоже что-то сызнова громоздить: скользит…

И зачем через бессмысленные преображения родины приближать распад? Нужно хранить ее от распада. Пока хватит сил… А сил у нас хватит.

* * *

Почему я не уехал отсюда? Привык, наверное. Привык видеть то, чего давно нет. Обшарпанные разудалые пельменные, поржавевшие телефоны-автоматы с вырванными трубками, незатейливые пивные ларьки в окраинных кустарниках. Визгливые раздолбанные трамваи, сирые общественные бани, мужичков, распаленных доминошными баталиями. Не то чтобы это меня слишком умиляло… Просто цыпленок, вылупившийся из яйца, первое увиденное существо воспринимает как свою мать. А ребенок, впервые осознавший окружающее, усваивает, что это — родина. А ее не оценивают, Ее принимают. И с тем живут, пока живется… Пусть она и сохраняется со временем лишь в воображении. Понимание, что ее уже нет, но тем не менее она с тобой, греет и примиряет с действительностью.

Можно предположить, что впервые увидев новые места, ты обретешь другую родину. Но возраст уже далеко не младенческий, и каким взглядом получится поглядеть — бог весть. Все может сложиться ровно до наоборот. А я не настолько экстремален, чтобы быть готовым к любому повороту событий. Оно и на отчей почве в крови адреналина хватает…

А может, это один из тех вопросов, которые лучше просто передоверить течению событий. Не пытаясь ни грести против, ни ускоряться по. Что-то такое опасное происходит, когда усилие внешнее привносится. Сбиваются потоки, забраживают, водоворот гиблый вдруг образуется. И почему, каким таким образом, по чьей оплошности — поди потом разбери. Есть вещи, куда нельзя вмешиваться. Знать бы список этих вещей!

* * *

— Почему я живу одна? Так вышло. Нет, замужем я не была. Я прямо от матери в нынешнюю свою конуру перебралась. Повезло, что было куда… Единственное, наверное, везение в жизни. Но по-крупному! Иначе я бы тронулась.

Мать — как поддаст — начинала жаловаться мне на то, что аборт по дурости в свое время не сделала. Осложнений побоялась. А то бы не распиналась тут перед унылым дитем давешнего малодушия. Тактичная у меня матушка… На стройке работала. Крановщицей. Мужиков через день водила. Ох и наслушалась я тогда стонов и криков страсти! Фанерная перегородка — чего там…

Мы прошли от рынка к площади вождя пролетариата. Это совсем рядом.

— Кстати, рассказывала, что все эти пьяные соития не доставляли ей ни удовольствия, ни радости. Просто считала, что без этого жизнь неполная… Я уж не знала, что и ответить. Интересная семейка, да?..

За площадью улица спускалась к водохранилищу, и если бы не новострой — открывался чудный вид на прибрежные холмы. Для этого нужно было прийти сюда десятью годами раньше.

— А ты думаешь, другие лучше? Может, и красивше фасадом. А ты поди внутрь загляни. Ежели пустят по случаю — двери-то кругом железные…

* * *

— Друзья мои, мы давным-давно живем в разных измерениях. Я бы не назвал их параллельными мирами. Векторы их страстей сплошь и рядом под разными углами пересекаются. Углы эти опасны и могут разрезать по живому. И разрезают. И ничего с эти не поделаешь.

Говорят, что все срастется. А оно не нужно — чтоб срасталось. Нужно, чтоб росло в нужном направлении. Кому именно нужном? Исконной природе, естественному развитию всего и вся, заповедному жизненному началу. Утрата направления — смерть. И ее несут не ведающие того. А мы не имеем права быть пособниками смерти.

Наше измерение — главное. И вовсе не оттого, что оно наше. А оттого, что именно в нем произрастает то, чему и мы, и все они обязаны своим существованием. Наше дело — хранить это растение, потому как именно на его ветвях распустятся завтрашние цветы. На каменных стеблях цветов не бывает.

* * *

Я настолько консервативен, что никоим образом не могу изменить своим привычкам. Я издавна повадился ввязываться в разного рода авантюры с непроглядным финалом. И это решительно удерживает от соблазна примкнуть к задорной братии атеистов. Только так жизнь приобретает ту палитру ощущений, без которых утрачивается ее качество. А моя косность требует блюсти статус-кво…

Нужно сказать, что чем безрассудней приключение, тем полновесней жизнь в целом. Если только она не станет его жертвой: в увлекательных коллизиях ставки крупные. Но жизнь и дорога возможностью ее потери… Слова, слова. Можно подумать, что я персонаж вестерна. Увы — только производственной тягомотной трагикомедии.

Но не время сейчас жаловаться. Не желаешь — не работай. Лапу соси. Никто по тебе плакать не будет. А я привык утром идти на службу, а вечером с нее уходить. И получать свои регулярные гроши: успокаивает. Не их скудость, конечно. А регулярность. Если жизнь есть ритм, то пусть он будет хотя бы таким. Его можно ругать, править, менять. Но отменять — глупо. Разве ж самовольной отменой собственного бытия нынче кого проймешь?..

* * *

— А почему ты скрываешь, как тебя зовут?

— Я не скрываю. Просто мне не нравится мое имя.

— Оно что — неприличное?

— Почему? Вполне пристойное. Только жутко выспренное.

— По звучанию?

— По значению.

— Кто же нынче помнит значения?

— Есть такие дурочки.

— Что же оно означает?

— Святая. И вместе с тем роковая.

— Разве так бывает?

— Сплошь и рядом.

— Заинтриговала… Может, все-таки представишься?

— Не нужно… Все исчезнет. Пусть будет как есть. Хорошо?

— Как скажешь.

— Вот и правильно, что не капризничаешь. У обладательниц этого имени очень сильная воля — и противиться им бессмысленно…

— Чем же еще замечательны эти самые обладательницы?

— Они серьезны и вдумчивы. Но с годами обретают некую сумасшествинку. Они главенствуют среди ближних. И чертовски работоспособны.

— Ты не на шутку опасна.

— Не более тебя.

* * *

Частный дом на углу не был ничем примечателен. Позеленевший шифер, узкие окна, надтреснутая штукатурка. Калитка была не заперта, и мы через тесный заросший дворик прошли внутрь. В доме никого не было, но мою спутницу это не смутило. Она решительно увлекла меня на дальнюю веранду. Там на дощатом полу обнаружился малоприметный квадратный люк. Нам предстояло еще спуститься по скрипучей лестнице, пройти несколько метров низким коридором и оказаться в довольно вместительной для подземелья комнате.

Говорил тут один человек. Остальные слушали. Голос вещавшего показался мне знакомым.

— Традиционно принято считать, что смерть возвращает человека в землю. И отождествляет его с ней. Не спорю. Но возникает закономерный вопрос. А разве рождены мы не из тождества земле? И разве мы должны забывать об этом тождестве? Растения и плоды — это уже его воплощения. А мы — потенциал…

— Он что, агроном?

— Нет, историк. В строяке преподавал.

— …мы производительная сила земли. И именно в ней должно возникать все наше. Только отсюда возможно его победительное шествие. И мы не должны этого стесняться. Мы должны теснее сплотиться. Лишь в сплочении залог обновления. Вы понимаете, о чем я говорю? Будем откровенны. Именно эта заповедная территория, это гостеприимное убежище является материнским лоном нашего единения. Именно здесь мы чувствуем себя защищенными от агрессивных глаз наших многочисленных недоброжелателей. Я знаю, что многие из вас любят друг друга совсем не только по-братски. А здесь — зона любви. И духовной, и телесной. И где как не здесь уместней всего свершать это радостное таинство — акт любви? Где как не здесь, питаясь целебными флюидами витальных пластов истории, физически творить ее продолжателей? Именно здесь соитие приобретает качество уникальной чувственной скрепы с живыми, мертвыми и грядущими. Не бойтесь преступить предрассудки! Они — там, наверху, снаружи. Им не проникнуть в нашу святую святых!..

— Товарищ явно осваивает смежные профессии. Как тебе рекомендации?

Она пожала плечами.

— Ты равнодушна к коллективным оргиям?

— К оргиям — да. А к коллективу — нет. Если наше сообщество можно назвать коллективом…

— …надо постоянно учиться ощущать людей. Всяко ощущать. По мере способности. Мы должны познать друг друга сполна. У нас есть такая возможность. И у нас есть такая обязанность. В этом — часть нашей миссии. Но сверх этого мы должны чувствовать и тех, кто возводит преграды нашему чувствованию. И здесь как нигде нужна практическая работа. Нужно уметь смотреть в глаза этим людям, и тогда вы все поймете. Более того, вам станет ясно, что делать дальше. Методы у нас едины, но подходы индивидуальны! Нужно только уметь смотреть в глаза…

* * *

Ранним утром я, зевая, пересекал проспект и спускался по улице народного бунтаря, героя песни про княжну и речную волну. Отраженный свет водохранилища истово ел глаза. Вокруг прибрежных пивных ларьков понуро маячили вчерашние счастливцы. Ленивые прогулочные катера безмятежно дремали у пристани.

Бежал я небыстро, умиротворенно оглядывая водную рябь, пустую набережную, загаженные придорожные заросли. Это был обязательный ритуал, предваряющий все мои тогдашние труды и дни. Бег приводил меня в чувство, сообщал вкус к предстоящим перипетиям, давал силы для всего лишнего и пленительного. Нынче лишним оказался бег. По рынку следует двигаться шагом, дабы оценить, что почем.

Возвращаясь, я трусил в гору. Честно пыхтел, обливался потом, но не сбавлял темпа. И потому как подъем приводил все к той же площади пролетарского вождя — я, верно, пробегал и мимо этого дома. Только я не знал, что в нем есть такое вот подземелье. А может, его тогда и не было? Да, нет. Подземелья были всегда.

* * *

На стульях, расставленных по периметру, сидели вовсе не только яростные старушки. Главным образом — люди репродуктивного возраста. Улыбчивые, контактные, недурные собой. Они явно не вписывались в мои представления о завсегдатаях подземных словопрений. Да были ли у меня вообще на этот счет какие-то представления?

А много ли из творящегося оправдывает предощущения? И нужно ли прислушиваться к последним? Может быть, это только сорняки, до поры заслоняющие реальность? И если их ликвидировать как класс, все станет вернее и ярче. Даже под землей.

Аудитория была дисциплинированной. Никто не перебивал, не шептался и даже не кашлял. Присутствующие лишь загадочно улыбались, точно знали что-то важное, неведомое посторонним. А слова выступающего только подтверждали их знание. И оно — общее и сокровенное — было их будущим. Наверное, и от меня ждали мягкой улыбки всеведения. Но я слукавить не смог.

* * *

— А как это все происходит?

— Через взгляд.

— И только?

— Другие способы криминальны.

— Ты боишься криминала?

— Боюсь.

— А этот способ работает?

— Чаще, чем можно предположить.

— И что для этого нужно?

— Нужно уметь смотреть в глаза.

— А еще?

— Нужно понять — кому, когда и как. И конечно — встретиться.

— Как мало нужно!

— Потому и важно всегда быть в форме. На войне как на войне!

— Но ведь ты не воюешь…

— А что же это тогда?

— Блажь.

— В таком случае она хорошее оружие.

— Против прагматиков?

— В каждом прагматике сидит блаженный.

— И в этом все дело?

— Не только.

— А в чем же еще?

— Они не знают, чего от нас ждать.

— И чего же ждать?

— Какая разница? Главное — вовлечь в ожидание. Оно обезоруживает.

— И откуда у тебя такая обезоруживающая убежденность?

— Из опыта.

— Какой в твои годы опыт?

— Опыт у земли.

— Прости, я и забыл…

* * *

Новостройки пустовали. Объявления множились. Штукатурка шла трещинами. Торговцы мясом яростно скучали и тяжко выпивали непосредственно на рабочих местах. Народ все больше обходил рынок стороной.

Облака упорно дежурили на шпилях высоток, но не разрешались дождем. Все привыкли к дрянной погоде и не особо сетовали. Что есть — то есть.

Погода, вообще говоря, никого не интересовала. Все были увлечены проклятиями своей службе и боязнью ее потерять. Вопрос трудоустройства всех испортил. О квартирном я уж и не говорю…

* * *

Она всегда была непоколебимо серьезна. И ответный подкожный холодок то и дело подталкивал к разговорам на отвлеченные темы.

— А почему ты так любишь стены картинками обклеивать? — вопрошал я, повернувшись набок и критически обозревая ее жилище. — И вешать-то почти некуда. Все урбанистика какая-то…

— Урбанистика?

— Ну да — сплошь телебашни, небоскребы, дворцы спорта или бог весть чего…

— Мировоззренческое, наверное. Да и мамка у меня — не к ночи будь помянута — строитель какой-никакой… Так что — гены.

— Причудливо они у тебя работают.

— А что у нас не причудливо? Знаешь, почему я питаю слабость к изобразительному искусству? Потому что восприятие всякого другого искусства протяженно. Ты читаешь книгу, смотришь спектакль, слушаешь музыку. А время при этом не стоит на месте. В тебе что-то меняется. Но непонятно из-за чего. То ли это вина произведения, то ли заслуга времени, которое в таких ситуациях многократно ускоряется и вообще становится физически ощутимым. А может, и то, и другое тут намешано… А когда видишь картину — впечатление получаешь почти моментально. По крайней мере — несравнимо быстрее. Тут работают холст и твои рецепторы. А минутные и часовые стрелки — точно не при делах. Понимаешь, это все равно что посмотреть в глаза. В этом случае есть возможность устранить все привнесенное. А если пойти иным путем — пиши пропало…

— Но ведь в глаза чаще смотрят не для того, чтобы впечатление получить. Прежде всего — чтобы его произвести…

— В том-то и дело. Ты сам и есть картина, которая смотрит на бегущих, бредущих и упавших. И у тебя есть возможность сделать это неотразимо. Чтобы они поверили: твой взгляд и есть их момент истины.

— У меня такие таланты отсутствуют.

— А жаждут не таланта, а веры.

Я поворачивался на спину и долго глядел в потолок. Что я знаю о жажде?

* * *

Если бы я знал нужные мне вещи, то не был столь консервативен. Ведь именно консерватизм благополучно проводит его носителя сквозь слепое облако незнания. Привычные тропы требуют лишь мышечной памяти, а не информации о маршруте. И здесь важнее верить себе, а не бог весть чьим директивам. Послушному мальчику при таком раскладе несдобровать. Жизненно необходимо быть букой.

Далеко не самый очаровательный тип. Но что делать, ежели в родной истории — сплошь говорливые народники, вескословные террористы, пламенно ораторствующие вожди. Только уши развесь… Так что я в себе не виноват.

Мне до лампочки, что я слышу, возвращаясь со службы. Призывные возгласы мясников, нерешительное кудахтанье экономных пенсионерок или бредовые пассажи какого-то общественно озабоченного господина. Его истовые рулады неслись из динамика небольшого кафе у выхода. И я, признаться, порой приостанавливался: не все же внимать самому себе… Но быстро убеждался в своей опрометчивости. Ей-богу, не стоит никого слушать.

Главное, было бы откуда и куда возвращаться. А воздух оплечь — с тем и задуман, чтобы его сотрясали.

* * *

— Друзья! Есть ли смысл смотреть в глаза тем, кто не видит тебя в упор? Конечно, есть! И смотреть страстно, выразительно, не моргая. Есть ли надежда, что твои визави прозреют? Конечно, нет. Но в их убогих мозгах обязательно отложится, что такие безумцы как мы — в наличии. Люди, готовые на свой взгляд, — имеются! И это заставит подумать небожителей о многом.

И не только подумать… Хотят они того или нет — это неизбежно отразится на их действиях. Казалось бы — сугубо самостоятельных, мотивированных лишь проверенными расчетами, имеющих десять степеней защиты. Но внутренний калькулятор всякого счетовода — устройство сенсорное. И когда его рецепторов касается пристальный взор — система реагирует. И меняется. Этого можно поначалу и не заметить. Но об этом необходимо знать.

Капля камень точит. Камень их глаз, камень их высоток, камень их бизнес-планов. Ведь капля — это слеза. Горючая, едкая, яростная. Как ей материал ни сопротивляется, а она работает. Не явно, медленно, монотонно. Но на поверку оказывается, что этот режим и есть самый плодоносный. Нужно только дожить.

* * *

— Ну что, не подключиться ли нам к коллективной репродукции исторических персонажей? — вопрошал я, лежа по своему обыкновению на боку. — А то отечественная история нам этого не простит. Помещение ждет, вводные даны. Ты готова включиться в общественные усилия по этому вопросу?

— Нужно будет — включусь, — угрюмо отзывалась она и еще больше хмурилась. И угрюмость ее меня умиляла. Истина не в словах — в интонации. И я благодарно лобызал ее в щеку.

— А как ты думаешь, земле доставляют удовольствие ожесточенные апелляции к ее материнству? Разве сама она не разберется, что к чему? Не первый раз замужем…

— Дурак! — миролюбиво парировала она, — Все треплешься и треплешься. Нужно тебя как-нибудь на практику взять. Способствует духовному росту.

Мне нравился победный настрой. И я ловил себя на мысли, что невольно ввязываюсь. Уже ввязался.

* * *

Средства массовой информации наперебой предлагали приобретать недвижимость. Под офисы, рестораны, склады. Хоть под что-нибудь… Чем безнадежнее дела — тем отчаянней просьбы. Было бы кому откликаться…

Народ вкалывал. Если было где. А если негде — искал, где бы повкалывать. Сознательность росла на глазах. Бывают такие исторические периоды.

И я работал пуще прежнего. А что делать, если не работать? Книжки писать? Но нынешние сочинители — это плохо одетые полусумасшедшие маргинальные субъекты, активно ностальгирующие о литфондовских дармовых квартирах, шальных гонорарах за выступления по линии бюро пропаганды, халявных больничных с оплатой по червонцу в день. Нет, я предпочитал тянуть прежнюю лямку. Пусть и тянулась она с неслабым напрягом. Но обстоятельства, что не говорите, мобилизуют. Какие времена накатывают — столько и сил, откуда ни возьмись, открывается…

* * *

И все-таки лежать на боку я долго не могу. Поэтому я заваливался на спину и продолжал.

— Ты утверждаешь, что успехи видны уже невооруженным глазом? Торговля стоит, торгаши бухают, новостройки пустуют… А может, они пустуют лишь оттого, что карманы у народа пустуют? Не здесь ли пресловутая собака зарыта? А вовсе не в сонме ваших гипнотических достижений…

— Ты это прямо как откровение высказал. Представь себе, знаю. А ты подумал, из чего все это лепится? Откуда вся эта психофизика идет? От таких, как я. Уясни, что не мы — из всего этого. А все это — благодаря нам. Но рано благодарности раздавать — работать надо.

— Над усугублением ситуации?

— Над возвращением к гармонии.

* * *

Как ни грузили меня начальники, а время всегда выкроить было можно. Что я и делал. И пускался искать в мутных виртуальных волнах ключи к реальным секретам.

И находил!.. Искушение узнать имя жило во мне уже многие дни. Я не силен в антропонимике, но хорошо запомнил, каковы его обладательницы. И вот монитор выдал текст, почти дословно совпадающий с теми характеристиками. Все же лежит на поверхности. Как я сам не догадался?..

Ольга! Конечно, Ольга. Олена, Леля, Ляля… Как там еще можно… Пусть будет Оля. Так лучше всего.

Она рассудительна и вдумчива. Но не стоит ждать от нее извинений и просьб о прощении, даже когда она действительно виновата. Она не любит советов окружающих. Она склонна к авантюрам: недаром среди аферисток и роковых женщин так много дам с этим именем. Порой ее сильный характер проявляется в фанатичной привязанности чему-либо. Она до последнего будет выяснять истинную причину своих и чужих бед, а затем уничтожать источник несчастий, действуя во имя общего блага… Это она!

* * *

Раньше на рынке имелся подвал. Там продавали семена растений, рассаду, саженцы. В подвал можно было спуститься и не заходя на сам рынок. Закупиться и выращивать потом что нравится. Но потом содержание подвала было признано нецелесообразным. И после реконструкции здания он исчез. Растения теперь выращивают централизованно.

Зато высоко над прилавками вырос второй ярус. Там торговали уже выросшими цветами. Но их покупали редко. На рынок шли не за этим.

Шикарные букеты манко выглядывали из-за перил нависавшего балкона. И проходившие задирали головы, но так и ограничивались любованием издали. Мысли изменить свой привычный маршрут и подняться не возникало. Так оно обычно и бывает.

Я хотел было нарушить эту всеобщую манеру, подняться и купить в подарок какое-нибудь совершенно сногсшибательное произведение здешних флористов. Но решил, что нарушать чистоту эксперимента не стоит. Нам предстояло проверить себя всерьез.

* * *

Мы стояли рядом и смотрели сквозь стеклянную перегородку на следующих мимо. А я еще краем глаза — и на нее. Взгляд ее полнился притягательной скорбью. Многие посматривали. Некоторые даже оборачивались.

Я бы, конечно, ни в жизнь сюда не притащился… Но ее очаровательная угрюмость! Благоразумие тут не при делах. Мы взяли по чебуреку, но так к ним и не прикоснулись. Нас целиком поглотило занятие, весьма далекое от дегустации фирменных блюд. Мы ловили взгляды и всеми силами пытались удержать их. Несколько раз я чем-то робко интересовался, но она не удостаивала меня ответами, а только мрачнела и все более сосредотачивалась на своем…

…поначалу мне показалось, будто вижу свое отражение, разве что в легких потеках, неловких мазках, стекольной пыли. Если бы это был рукотворный портрет, то бесспорно — вашего покорного слуги. Но через несколько мгновений я поднял руку, чтобы протереть стекло, однако отражение осталось неподвижным. При этом я заметил, что глаза отражения нацелены куда-то за меня. А обернувшись, обнаружил, что из-за моего плеча выглядывает виновница этой дурацкой акции. Она мягко и решительно отстранила меня и подошла вплотную к стеклу. И потом долго, очень долго смотрела в лицо похожему на меня застекольному человеку.

Я трогал ее за локоть, но она стряхивала мою ладонь. Я что-то спрашивал, но она хранила молчание. Я кричал, но она не слышала… Я перестал для нее существовать.

Она обогнула перегородку и растаяла вместе с моим мнимым отражением. А я терпеливо ждал ее возвращения. Долго, неизмеримо долго…

Потом я рухнул за столик и принялся яростно поглощать чебурек. Не прожевывая, глотал куски крупно рубленного мяса, втягивал в себя остывший бульон, истово грыз горелую корку. Челюсти работали с неожиданной ожесточенностью, недюжинные желваки безостановочно ходили, зубы дружно ныли от внезапной нагрузки. Вкуса я не чувствовал, но зверский аппетит не унимался. Уже приканчивая общепитовское, изрядных размеров изделие, я понял, что следует остановиться. Поднялся, выкинул в урну вторую порцию и подошел к стеклу. За ним шли люди. Иные остро косились на меня. И можно было подумать, что я чем-то им интересен.

* * *

Интересы, интересы, интересы… Иллюзии, облака, непогода. Некогда жить — только ежишься. И согреться нечем. Разве только тем, что средь коммерческих предложений забрезжили какие-никакие сообщения о событиях? К примеру — этакое. «В нашем городе задержан человек, исповедовавший систему ценностей, требующую кардинального изменения существующего стратегического плана развития мегаполиса. Ему удалось сформировать определенный круг последователей, которые пытались дезорганизовать оперативную работу городской администрации, вербовали сторонников в общественных местах, втягивали население в деструктивные акции. Примечательно, что основным занятием задержанного были махинации с домами, предназначенными на снос, и земельными участками под новое строительство в историческом центре. В многогранной деятельности оборотистого проповедника разбираются правоохранительные органы». Ежели на план замахнулся — разберутся. Уж будьте уверены.

* * *

Резкие повороты, нежданные пертурбации, новые расклады. Привязчивая мигрень, мерзкий холод под ложечкой, внезапные наплывы бессонницы. Это проходит сравнительно быстро. Не надо только прелестям этим потакать. Нужно просто написать самому себе объяснительную, «в конце письма поставить Vale» и потом исправно соответствовать рекомендации.

Я редко разочаровываюсь, потому как и очаровываюсь не часто. Но второе, как следует из опыта, неизбежно влечет за собой первое. И ничего с этим не поделаешь. Заламывать руки не стоит.

Хотя лукавлю, конечно. Печали, они накапливаются. Правда, со временем истлевают, покорно обращаясь в смирный слой биографического пепла. Но лишь одно какое дуновение — и он все твое небо заслонит… Потому и приходится жить тихо. Ведь праху надлежит земля.

* * *

Сколько ни хожу — все не запомню названия рынка. Городской, частный, колхозный?.. Всю дорогу ошибаюсь в именах и названиях. А если и не ошибаюсь — от этого не легче.

Можно, конечно, спросить, уточнить, выпытать. Но мало кто теперь хочет разговаривать. Да и мне-то это зачем?

* * *

Я не отвечаю на взгляды, полные тоски по отклику. Я работаю. А потом оказываюсь в замкнутом на себе пространстве с грудами невостребованных тушек, призывными торгашескими криками, тусклым подземным светом. Замечаю ли я эти взоры? Да, конечно. Я не замечаю тех, чьи они. И вижу лишь дальнюю стену маленького кафе за стеклянной перегородкой. И когда зрение исчерпывается стенным камнем, спрашиваю себя, сколько же можно работать. Несметные стада дружно легли за эти годы на прилавки, целые поколения мясников спились к чертовой матери, полчища сумасшедших мертво окуклились в своих окончательных мирах. И новые шеи пойдут под нож, и другие рубщики доквасятся до чертей, и прочие вожатые слетят с катушек. Почему же именно мне суждено проплывать ежевечерней тенью и убеждаться в точности этих своих прогнозов? И есть ли смысл в работе, если ничто не меняется? Или именно в том ее смысл и состоит? А иначе нарушится и этот зыбкий распорядок. И не будет очередной возможности выйти и понять, что еще совсем светло.

ОТДЕЛ ТЕНЕЙ И ЛАВРОВ

Книга лукавых меморий

Скажи, мудрец младой, что прочно на земли?

Где постоянно жизни счастье?

Мы область призраков обманчивых прошли;

Мы пили чашу сладострастья…

К. Батюшков

* * *

Когда вспоминаешь события четвертьвековой давности, то невольно подозреваешь себя в несвободе от обязательных аберраций последующего времени. И проверить подлинность красок прежних картин и коллизий нечем. Поэтому сомнение неизбежно сменяется вынужденным принятием на веру. Ведь ничего другого не остается. По крайней мере — для меня.

Речь не о фактической стороне дела (вкрадчивый склероз, слава богу, еще не обрел безраздельную власть над многострадальным серым веществом), а о эмоциональном фоне, психологических нюансах, силе переживаний. Оттенки толщи истекших лет неотделимы от умершей ауры. Но может, в том и секрет временного возвращения ее дыхания.

Речь не о ностальгической отрыжке вчерашника. Просто смысл воссоздания вне высокой степени точности теряется. Разумеется, стопроцентные попадания в истекшее иллюзорны. Но приближения возможны и желанны. Тем более, если интерес к тому — не праздный. Но об этом позже: всему свое время…

Вот освещенная слабосильными лампочками холодная комната облупившегося провинциального особнячка, где на шатких стульях не первой молодости восседают люди разного пола и возраста, телосложения и опрятности, достатка и взглядов. Кажется, едва ли можно обнаружить у них что-либо общее. А между тем они вместе выслушивают выступающих, на равных чертыхаются в прениях, без стеснения адресуют друг другу рождающиеся на ходу максимы.

Посреди комнаты — великих размеров стол, за которым расположился хитровато улыбающийся человек, едкими комментариями и мягкими призывами пытающийся обратить нарастающий гвалт в нечто более стройное и диалогичное. Но всякий раз эффект от его вмешательства чрезвычайно кратковременный. Уже через несколько минут попридержанные было эмоции начинают искрить с новой силой. Улыбчивый досадливо машет рукой и устало вздыхает.

А за спиной мга волглая, темень, безлюдье. Выйдешь — и сгинешь разом. Только дверь отвори… Вернее глядеть и глядеть на оконные отблески словесных баталий, внимать ярым сотрясениям пыльного воздуха, мешкать уныло по окончании действа. И в самом деле уже пора?.. Ну, здравствуй, ночь!

* * *

Светало неохотно. Редкие хлопья скользили в окне по косой. Скудно сочился зеленоватый свет.

«Быстрее, быстрее, еще быстрее, — крутилось отчего-то в мозгу. — Вперед, бумагомаратель!» Перевалившись через посапывающую Муту, я повлекся к подоконнику, отыскал на нем фужер с какой-то гадостью и опрокинул в себя. «Почему все так медленно?»

Одежда была разбросана по полу, стул опрокинут, входная дверь приоткрыта. Черт-те что!

Мута была жадной, упорной, порывистой. Вся — хлюпающий пот, сбивчивое дыхание, сухие губы. Она истово стремилась к близкой своей цели, и ничего другого для нее не существовало. Невидящие глаза, задревеневшая спина, сжатые кулачки…

Слабосильный рассвет нехотя заполнял разгромленную комнату. «Мута, мутота, медленно…» — необоримо крутилось в мозгу. «Нужно, чтобы все происходило вовремя. А лучше — слегка время опережая. Чуть-чуть, дабы не разминуться с ним вовсе». Я оглянулся на растерзанную постель, распластанную Муту, драные обои и горько подумал, как я отстаю. Катастрофически и безнадежно.

* * *

Народ в лито собирался пестрый. Здесь бывали и прыщавые запинающиеся юноши, и вдохновенные дамы бальзаковского возраста, и вполне благополучные средней руки совслужащие. Разумеется, в изобилии встречались и люди с психическими помрачениями. Так, приходил человек, имевший склонность к расшифровке фамилий классиков. Например, фамилию «Лермонтов» он истолковывал как сокращенное словосочетание «лернейского монстра товарищ». Не менее зловещие открытия были заключены в именах подавляющего большинства писателей первого ряда. Именно в поддержке их темными силами и крылась, по его мнению, главная причина того, что данные сочинители и составили этот самый первый ряд. Вопрос вызывал разночтения. Дело доходило до драки.

Возникали и весьма экзотические персонажи. Один из весьма не юных завсегдатаев до белых мух щеголял в сандалиях на босу ногу, круглогодично жил в комнатке без оконных стекол, а также изъяснялся почти исключительно афоризмами, кои и составляли единственный продукт его творческих усилий. Другой творил таблицы соответствия товарищей по сочинительству определенным светилам и прогнозировал их творческое будущее, чем вызывал почтительное и несколько подобострастное к себе отношение. Приходил на заседания и человек, лишенный большей части правой ушной раковины. Это не только придавало ему загадочный и устрашающий вид, но и причудливо искажало слух. И судя по его репликам, можно было заподозрить, что он различает лишь ноты чьей-то угрозы или беззащитности перед угрозой. Остальное богатство значений оставалось за спектром воспринимаемых частот. Кто кого? Единственно возможная постановка вопроса о грядущем триумфе. А без него все теряет всякий смысл.

Далеко не все, конечно, искали в общении лишь призрак славы. Там бывали и глубокие пенсионерки, жаждавшие собеседников, и бравые отставники, болеющие за отечество, и барышни, высматривающие поклонников. К последним, пожалуй, относилась и Мута. Сама она, помнится, ничего не писала. По крайней мере, не читала ни на публике, ни приватно. Но слушала завораживающе. Глядела затягивающе, наклоняла голову, чуть улыбалась мечтательно. И желалось думать чтецу, что именно он тому виновник…

* * *

Не сон ли, что в прежнем режиме

ночами сменяются дни.

И жили с тобою, не жили —

к утру только слезы одни.

И вся режиссура природы —

радение сдать в никуда

любого из нашей колоды —

разборы не стоят труда.

А недоумения эти —

не нам, а главрежу извне —

о глупом выбытии Пети,

о Катином темном окне.

И сердце — как будто из ваты,

и скулы — в холодном поту:

пейзажи — они слабоваты

всерьез восполнять пустоту.

Для новой как будто бы пьесы

вся сцена освобождена…

Но неизводимые бесы —

стилистика прежнего сна.

* * *

«Вы желаете счастья в созерцании этих бесконечных снежных весей? Не слыша хруста вмороженных в их недра теней? Не выйдет! Максимум, на что можете рассчитывать, — траченные молью лавры успешного притворщика. Но это даже не тень желаемого».

* * *

Можно ли в точности сформулировать, о чем стихотворение? Изначально словами ведь обозначались вещи, целиком вербализации не подвластные. И один из смыслов поэзии — заставлять слова высвобождать ту стихию, которая в них присутствует, но никоим образом в букворяд не укладывается.

* * *

ИЗ ПРОТОКОЛА

— Откуда вы узнали о случившемся?

— От случайных людей.

— Уточните.

— Не смогу. Всюду говорили. Даже в городских газетах было.

— По-вашему, это добровольный поступок.

— Не знаю.

— Были у него шансы остаться в живых?

— Минимальные. Пятый этаж…

— По нашим сведениям, его долголетнюю сожительницу звали Мута. Вы не в курсе?

— Слышал, но утверждать не могу. А вы знали такую?

— Да, немного. А вы разве не помните?

— Здесь вопросы задаю я.

— Конечно. Это понятно с самого начала.

* * *

— Спрашиваете, почему Икел? Ну, не сам же себя я так прозвал. Давным-давно вам говорю — читайте мифологический словарь. Несравненное наслаждение…

Далее следовали загадочная улыбка, победоносное оглядывание присутствующих, долгая театральная пауза.

— Да, я насылаю сновидения. Но вы ведь сами желаете их видеть. Я только разворачиваю ваше зрение. Многим и многим ведь сны не даны. То есть не дано их различить. Но может, оно для иных и к лучшему…

Хотя сновидения — это не пагуба и не спасение: плюс и минус — вообще бессмысленные знаки… Сновидения — это другое. И те, кто зовет их, — тоже другие. Относительно беспробудно бодрствующих. Не больше и не меньше. Вот и все…

* * *

Длинных разговоров Мута чуралась, без нужды не выпендривалась, в глаза глядела протяжно. Очи ее были зелены, поволочны, заряжены отсутствием. Вроде как и выслушивала прилежно, а вроде как и бог весть где пребывала помыслами своими. Не поддакивала, но и не возражала. На разговор вызывала, но не помогала убеждаться в его нужности. Те ли это были слова? И слов ли она ждала?

Впрочем, одиночеством она тяготилась. Не то чтобы искала общения, но на контакт шла охотно, легко, стремительно. Едва улыбалась, наклоняла голову, затаивала дыхание…

* * *

— Не бойтесь опираться о воздух! Я не о полете — до того ли. Просто воздух — это самое безобманное.

Дошлые дни берегут от сумы.

Судные ночи мусолят в ладони

перья с отливом, какого не смыть

самой горючей святою водою.

Нервные взмахи. Хлопки наобум.

Только на воздух прямая опора.

Дальнее облако. Мышечный шум.

Поздний надрыв. И потеха повтора.

— А по-моему, самое коварное и изменчивое, — возразил куцеухий, — и если это не принимать во внимание в самом что ни на есть цветущем возрасте, то в ином — уже никогда и не окажешься.

* * *

Стол был заставлен сиротскими салатиками, разномастными гранеными, мутнобокими емкостями с компотом. Бутылки отсутствовали. Они теснились в сумке под стулом. Таковы были негласные правила игры. Труженики общепита уловку эту прекрасно знали, но замечать правонарушение не торопились. Какой-никакой — а все прибыток заведению. Единственное условие — без мордобоя… Как правило, получалось.

Пельменная после заседания — неизменный тогдашний ритуал. Предводительствовал на посиделках Икел. Он пользовался особой благосклонностью обслуживающего персонала. Обслуга вообще любит предводителей.

За столом травили анекдоты, вспоминали забавности, беспрестанно подкалывали друг друга. Стихов своих категорически не читали. Разве что порой зубоскалили по поводу чужих. А часто и вовсе об изящной словесности забывали. Впоследствии я не раз убеждался, что застолья и куда более маститых сочинителей редко сопровождались литературными дебатами. Все больше — байками, сплетнями, враньем. И это — когда талантливо — незабываемо.

Тост провозглашал Икел, и начинался галдеж. Содержание тоста значения не имело — это был сигнал к началу праздника. Торжество выпадения из реальности обычно заключало в себе несколько этапов. Сначала за столом все говорили одновременно и все громче и громче. А когда шум достигал своего апогея, единое пространство общения рассыпалось на пары и тройки. И в каждой из них разыгрывался свой коммуникативный сценарий. Потом кто-то вдруг вспоминал, что все собравшиеся — одна шайка-лейка, и негоже тут фракции затевать. За это с воодушевлением наполнялись стаканы, а затем все распадалось уже окончательно и бесповоротно. Некоторые что-то увлеченно обсуждали с пышнотелыми раздатчицами, другие постепенно уходили в полудрему, третьи на повышенных тонах спорили о женских прелестях. И чем ближе был финиш вечера, тем больше физиологических подробностей в тех спорах присутствовало.

Куцеухий редко участвовал в подобных мероприятиях. Но когда прибивался к коллективу — отрывался по полной. И в финале становился безобразен.

— Вы только не говорите мне ничего об их особости и нетривиальности психического устройства. Женщина должна быть чистой. Прежде всего, физически… И подмываться следует так, чтоб кишечная палочка не попала куда не следует. А то ведь тогда и сам проблем не оберешься…

Спустя многие годы все эти доскональные рекомендации я вновь услышал с экрана телевизора из уст мягкоголосой ведущей в популярной программе, ратующей за крепкое тело и здоровый дух. В студии благодарно аплодировали.

* * *

Не помню почему — из нее и клещами слова было не вытянуть — Мута поведала мне, что Икел сочиняет какую-то грандиозную прозу. Говорила горячо, истово, самозабвенно. В подробности не вдавалась — только впечатления, эмоции, восклицательные знаки. Глаза поблескивали, пальцы дрожали, дыхание сбивалось. Мне даже подумалось, не пьяна ли она? Но мы в тот вечер ничего не пили, а тайное прихлебывание в индивидуальном режиме за ней не водилось. Потому я поглядывал на Муту с неясным подозрением, изрядным интересом и подспудной опаской. К чему это она? С какой стати? Не фантазии ли это? Я никогда не предполагал у Икела сверхобычных талантов и за чистую монету безразмерные восторги принять не мог. Видя мою скептическую мину, Мута распалялась еще больше — повторялась, настаивала, доказывала. Бурная ее тирада все больше озадачивала, смешила, пугала…

— Ну и как он в постели?.. — вклинился я.

— Ты в своем уме?..

— О том, что в работе, распространяются исключительно в постели. Слишком интимное. Еще Хемингуэй в «Празднике» ужасался… «Я дошел до того, что читал ей отрывки из неоконченных вещей…» Верх доверительности…

Мута замолчала, и остаток вечера был испорчен.

* * *

Казалось, я знаю, что напишу, предчувствую каждый непривычный оборот, всякий свежий изгиб рассуждения, любую прихоть неуклюжей своей фантазии. И я торопился домой, страшился повредить мысленно готовую уже ткань завораживающего повествования, истово вглядывался в самые дальние ее края и узоры. Забывшись, натыкался на встречных, поскальзывался, таранил углы зданий. На меня матерно покрикивали, крутили у висков указательными, злобно отпихивали. Но мне было до лампочки: успеть бы, не расплескать, сохранить…

Скинув в прихожей ботинки и куртку, я кидался к письменному столу, стремительно набрасывал несколько слов и застывал, парализованный несоответствием воздушного и бумажного. Наклонные кривые буквы были чужими, странными, раздражающими. Я пробовал через силу писать дальше — и ощущение только усиливалось. Потом становилось и вовсе невыносимо. Мнилось, что кто-то посторонний на несколько мгновений опередил меня и выдал нечто несуразное, вздорное, ужасающее. И я оглядывался вокруг и — как ни силился — не видел никого.

Потом подходил к окну, смотрел на скудно подсвеченный фонарями медленный снег. Разглядывал бесшумные редкие автомобили, ежившихся шустрых прохожих, электрические чудеса дальней рекламы. И думал, что никогда ничего стоящего не напишу. Закуривал, через минуту вспоминал, что бросил, и, приоткрыв фортку, выкидывал сигарету наружу. И возвращался к столу, и горько вглядывался в незнакомые каракули, и ронял голову на ладони.

* * *

Цепкие строки невольно отсылают к фигуре их автора. Возникает стремление встретиться, потрепаться о том о сем, разглядеть его как человека. Иногда желание это вполне можно реализовать. Но вспоминаешь вдруг, чем прежде оборачивались такие случаи. Несовпадением с ожидаемым, оторопью, разочарованием: жажда плюса фатально чревата минусом. Не нужно ничего трогать руками. Руки, как в известных строках всегдашнего носителя нашейных платочков, вам, конечно, не оторвет. А вот то, к чему прикоснетесь, наверняка для вас посыплется. Как иголки с февральской новогодней елки, что разобрать да выкинуть позабыли. Только задень ненароком!..

* * *

— Кто мы? Где мы? — витийствовал после вчерашнего Икел. — Кто мы — неведомо. И силиться понять — бесполезно. А где мы? В царстве теней и лавров. Мы видим лавры и идем к ним сквозь тени. Но и лавры оказываются тенями. И всегда случается — насквозь, навылет, в никуда…

Икел с удовольствием отхлебывал из заляпанного стакана воду, молчал раздумчиво, хмыкал со значением. От довольства собственными умозаключениями он на минуту прикрывал глаза, откидывал голову, застывал. Потом вздрагивал, осоловело обводил взглядом комнату, призывал кого-нибудь что-нибудь прочесть. Благостно внимал, обмякал, грустнел. Затем отворачивался и глядел в окно. За стеклом шел и шел мокрый снег.

* * *

Думалось об остром ощущении жгучего свободного полета, мгновенного обрыва всех мнимых страховок, зримого приближения к разъятию. Зачем? Сам я никогда не примеривался к такой возможности. А в чужую и отлетевшую уже душу не заглянешь. К чему заморачиваться? Ведь все придумывается самим и обречено на несоответствие реальности. Потому как реальность у субъекта размышлений убийственно краткая. Секунды. Хотя кто знает, как время в них спрессовано?

Я ловил себя на мысли о том, что по большому счету мне нет никакого дела до гибельной действительности. Важно лишь согласовать для себя некоторые собственные о ней представления. И трем самым выстроить другую действительность для внутреннего пользования. И жить в ней, полагая это оправданным предыдущими нестыковками. В конце концов все мы конструируем себе окружающее, а оно потом вносит изменения в наше внутреннее устройство. То есть на поверку озабочены мы не попытками всерьез проникнуть в происходящее, а лишь — самими собой. По-другому и не получится: вне лона собственных соображений об этом мире в нем не выжить. Скроенные по авторским лекалам умозаключения — и среда, и защита, и самооправдание. Что же еще здешнему жителю нужно? Все уже дано.

* * *

— Если сон долгий, к середине уже забываешь начало. А внятно пересказать сможешь и вовсе лишь финал. Поди попробуй прочти нынче большой роман. Только по праздности да особому пристрастию какому. Так многомесячные труды втуне и остаются. Вы представляете себе человека в здравом уме, вечерами самозабвенно изучающего солженицынские кирпичи?.. Я не о критиках. Это случай клинический.

* * *

— Не давайте выветриваться радости. Не относитесь к ней как к само собой разумеющейся штуке. Это товар штучный и скоропортящийся. Так не потакайте порче!

* * *

Икела мы любили за сомнительные живописные байки, апокрифические россказни с жутковатыми подробностями, завораживающие давно выветрившимся колоритом ретроспекции. Он рассказывал горячо, с многочисленными лирическими отступлениями, изображал персонажей повествования в лицах. Видно было, что ему самому сие действо доставляло немалое наслаждение.

— Этот человек был очень известным стихотворцем фронтового еще поколения. Хотя поэтом, прямо говоря, — никаким. Это, как вы понимаете, в порядке вещей. Приходит он в один прекрасный — а для моего героя неладный — день в ЦДЛ. Ясное дело, в пальцах тремор, в теле лихорадка, в глазах огонь со вчерашнего. А в карманах, следовательно, ветер. Оглядел он страждущим взглядом Дубовый зал и узрел одиноко сидящего за столиком знакомого критика. Не слишком, впрочем, дружественного — но выбирать не приходилось. Тем более, что тот смачно приканчивал графинчик коньяку. Усевшись за столик напротив критика, стихотворец долго и выразительно глядел ему в глаза. Двоякой трактовки взгляд этот не допускал. «Не умеешь пить — не пей! — торжественно откликнулся критик, наливая себе очередную стопку. — Официант, принесите молодому человеку минералки! Нужно, друг ты мой, знать возможности своего организма. Вот я, к примеру, пол-литру оприходовал и еще могу. Главное, не терять человеческого облика! Писатель в любых ситуациях должен выглядеть достойно. Помни о том, кто ты есть… Официант, принесите еще графинчик! Но ты на него рот не разевай: тебе водичка показана. Господь терпел — и нам велел. Ну, твое, стало быть, здоровье!..»

Критик лихо махнул еще одну полную стопку, высказал несколько ценных мыслей по поводу того, как следует жить, задумался глубоко и… рухнул под стол. Стихотворец не стал мешать его сладкому сну и, прихватив графинчик, благополучно переместился за дальний свободный столик, где в два приема весь этот графинчик и приговорил. После четверти часа молчаливого созерцания исторического интерьера он поднялся и, по свидетельству очевидцев, переходя от столика к столику, принялся что-то настойчиво выяснять у присутствующих. Причем полученные сведения его вроде бы удовлетворяли — он кивал, улыбался, хлопал собеседника по плечу… Но переходил к соседям, и процедура расспросов возобновлялась. Походка стихотворца становилась все более шаткой; для сохранения равновесия он все активнее придерживался за спинки стульев, края столов, головы трапезничающих… В конце концов добрался к красовавшемуся у стены рояля, опираясь о крышку, зашел за него… и повернувшись спиной к присутствующим, помочился. После чего тотчас же завалился под рояль. «Над ним и теперь музыка…» — задумчиво прокомментировал случившееся кто-то из свидетелей…

Впрочем, инцидент этот не помешал нашему стихотворцу через весьма непродолжительное время стать и секретарем большого писательского союза, и главредом самого авторитетного литературного журнала…

А что так усиленно выяснял наш сочинитель? Если верить его тогдашним собеседникам, интересовался он всего лишь местонахождением общественного туалета. Но раз за разом получая на этот счет исчерпывающие пояснения, не мог удержать их в памяти и делал еще одну — решающую, как представлялось страждущему, попытку. Да здравствует упорство в достижении цели!

* * *

Следователь глядел в окно и словно не замечал моего присутствия. Выдержав минутную паузу, я призывно захмыкал. Реакции не последовало. Пауза длилась еще несколько минут. Затем следователь медленно повернул голову и будто удивился, что в кабинете есть кто-то еще. И тут я разглядел, что правого уха у него почти нет. Потому, верно, он может многого недослышать. Впрочем, как знать. Сплошь и рядом обладатели ушей идеальной формы глухи как пробки. А ущербные и убогие ловят любую вибрацию.

— Ах, это вы, — убедился следователь. — Что ж, продолжим…

* * *

У Муты всегда случалось по нескольку ухажеров одновременно. Она быстро обращала знакомых в поклонников и купалась в обожании. Мута не слишком заморачивалась этическими вопросами и чувствовала себя в таких ситуациях легко и свободно. «Главное, чтобы все было в радость», — как-то обмолвилась она. «Главное — уметь всему этому радоваться», — неуклюже парировал я. Мута посмотрела с сожалением и не стала развивать эту тему. К чему, дескать, если мальчику не дано?

Все происходило плавно, без нажима, но весьма стремительно. Мимолетное знакомство, легкое головокружение, исчезновение дистанции. Горячечные объяснения, искры от прикосновений, неистовые объятия. Липкий пот, тусклое утро, полное опустошение.

Мута хотела, чтобы все звенья этого цикла в конкретных мужских обличиях всегда присутствовали в ее жизни вместе. Закончиться это никогда не могло, потому как все время начиналось. Закольцованность — идеальная модель вечности. А с вечностью у Муты были интимные отношения. Отношения такие возможны с самыми разнообразными субстанциями. Писал же стадионный поэт-шестидесятник: «Для меня коммунизм — самый высший интим! А об интимных вещах не треплются». И добавить тут нечего.

* * *

Я всегда завидовал тому, кто умел вести регулярные записи, личный дневник, календарные заметки по поводу. Наверное, это помогает заподозрить логику своего существования, расставить все по мнящимся местам, вычленить самое важное и предположить грядущее. У пишущего появляется дополнительная сила, способная высветить событийный ряд самым невероятным, но равноправным с действительностью образом. Возникает некая власть — сначала над нюансами, оттенками, тонами, затем — над взаимосвязями, персонажами, смыслами. Фиксация — независимо от воли ее творящего — привносит не свойственные текущей жизни рисунок и фактуру; а если автор попустительствует своим стремлениям, они начинают диктовать прошлому его новый, предстающий с исписанных страниц облик. И все сбывшееся и несбывшееся при этом из предмета ретроспекции превращается в инструмент самоопределения свидетеля, держателя, предъявителя миновавшего. А инструмент в руке — это нечастый праздник.

Спрашивая себя, что же оказывается самым цепким и четким из предложений памяти, среди хронологически смутных наплывов угадываешь лишь несколько сквозных тем, бродячих сюжетов, визуальных обманок. Их перечень кажется поначалу слишком невеликим, чтобы отобразить все твое предыдущее обидным обыденностью, постыдным общими местами. Но вскоре понимаешь, что иное тебе и не грозило. И причиной тому — не ты, а миропорядок, в котором волею случая очутился, и подарки, которые с рождением невольно принял.

С многолетней неотвратимостью вспоминаются июньские вечера в пригородном дачном домике, чудом слепленном дедом из дармового подручного материала — поломанных ящиков, обрезков листового железа, списанных шин. Отсветы керосинки на чумазом граненом стакане, кипяток с размятой молодой клубникой и кубинским сахаром, робкие первые звезды за пыльной растрескавшейся фрамугой. Темные медленные потоки прохладного воздуха в упругих кронах, самолетные голоса с недальнего военного аэродрома, спокойные запахи незрелой листвы, мышиного помета, прогревшейся бочковой воды. Черные лохмотья малокровного среднерусского винограда, квелая — из сохлых сучьев и ржавых труб — изгородь, непонятные — редкие и внезапные — надгоризонтные сполохи…

В совсем иных краях прошлого, но столь же зримо восстает из табачного дыма обнаженная поджарая женщина с презрительной усмешкой и длинной сигаретой в нервных пальцах, хочет что-то сказать, но потом раздумывает и молчит протяжно. И молчание отпечатывается куда сильнее, чем слова — мгновенно, странно, мертво… Клубится дым, подрагивает ночник, цепенеют тени. Беззвучие упрямо длится, обволакивает, затягивает. И ты уже не желаешь его ухода, удерживаешь, прирастаешь. И знать не хочешь, что там по его окончании…

Или встают вдруг зеленоватые, в крупных щепках и топливных пятнах медленные волны водохранилища под каменной стенкой набережной, покачивающиеся на них легкие летние облака, страшноватые вблизи, наглые речные чайки. Просыпается вдруг детское желание разглядеть, что же за поверхностью, в глубине, на дне. Упрямые локти на холодном щербатом парапете, склоненная к плавучему мусору тяжелая голова, неподвижные от странной жадности слабосильные глаза… И зачем случилось оказаться у рябой грязно-болотной воды? И что за спутница смотрит сбоку встревоженно? И находится ли что-нибудь в карманах для настырных клювастых пернатых?.. Память отвечает далеко не на все вопросы. А сплошь и рядом вовсе и не предполагает их. Вопрошание слишком беспардонно, нахраписто, неуклюже, чтобы не повредить рассыпающуюся на глазах картину времени из хрупкой папиросной бумаги. Неутолимая страсть к воскрешению чревата окончательным прахом.

* * *

— Главное, чтобы воздух был спрессован временем, — настаивал Икел. — Хоть и дышать трудно, зато опираться можно.

* * *

вели окрестные печали

через воскресный гастроном

стоять велели на причале

строкой в сценарии дрянном

все эти кадры птиц и ветра

сакраментальная нуда

непотопляемое ретро

осатанелая вода

в непрезентабельном пейзаже

как атрибуты мелодрам

сквозили счастья и пропажи

с грехом и смехом пополам

и на исходе половины

жизнь оставляла на потом

успения сороковины

развилки во поле пустом

и опоздания некстати

и ожидания всерьез

их пруд пруди в кинопрокате

для режиссера не вопрос

пустопорожняя надсада

испепеляющая страсть

от мора здешнего и глада

за океаном запропасть

тесны леса поля и реки

ясны тунгус калмык и финн

но на причале человеки

еще доигрывают фильм

глядят и видят сквозь друг друга

как отраженья шевеля

вся в елисейские округа

переселяется поля

* * *

«Поэзия — сей пламень небесный, который менее или более входит в состав души человеческой — сие сочетание воображения, чувствительности, мечтательности, — поэзия нередко составляет и муку, и услаждение людей, единственно для нее созданных». А что она иным? И кто создан единственно для нее?

* * *

ИЗ ПРОТОКОЛА

— Вы виделись с Мутой со времен встреч в литературном объединении?

— Слава Богу, нет.

— Вы довольны этим обстоятельством?

— Пожалуй, что да.

— И не было никаких контактов?

— Были какие-то странные звонки. Но до встреч дело не доходило.

— И о чем она говорила?

— Она молчала.

— Рекомендую правдиво отвечать на вопросы.

— Стараюсь.

— От ваших ответов будет зависеть ваш статус.

— В смысле?

— То, как мы будем вас квалифицировать. Как подозреваемого или как свидетеля.

* * *

За легкость в общении и добродушие Икелу прощался даже дурной пафос. Это было тогда общим местом, как, впрочем, и во все времена. Главное, чтобы он все остальное не заслонял…

— Россия — объединение, по сути, литературное. И породившее несравненную литературу, и скрепленное ею. И теперь если что и единит, так это память о былом величии словесности нашей. И если помнить — хватит, чем жить. Можно, конечно, и в беспамятстве барахтаться. Но словесность тут уж ни причем… Хотя что-что, а она всегда причем. Иначе — что это за литература такая, прости господи?.. А мстит не только забвение, память — тоже. Порой вроде бы лучше и забыть. А знаешь, что не поздоровится. Вот и помнишь. А здоровье все одно не спасается…

* * *

— Заклинаю вас: безумствуйте, безумствуйте за письменным столом… Трагический тенор эпохи. Не болезнь, а недостаток воздуха… Как раз — переизбыток. Только под запредельным революционным давлением — он что сжиженный газ. Только безумцы пробовали им дышать…

* * *

Бог весть с чего вдруг пасмурная и малоуютная позднесоветская провинция заставляет вспоминать о себе так живо и пристрастно. Что было у нее кроме алкогольной молодости и неистребимого стремления в никуда?.. А между тем из тамошних мги и сумерек то и дело настырно выглядывают манкие призраки, подмигивают лукаво, салютуют ладошками бестелесными. И все глаз от них оторвать не случается: сил недостает.

* * *

БЕЗ ПРОТОКОЛА

— А чего ее искать. Вы ее наверняка знаете. Временами она спала с вами. Порой чуть было не прибирала к рукам. Слава богу, удавалось выкрутиться и сделать тете ручкой, — взорвался я.

— Что вы несете?.. Мы разыскиваем убийцу…

* * *

— Эту историю рассказа мне один питерский поэт, — лукаво улыбаясь, сообщил Икел. — В семидесятых он перебрался в Москву и влачил там весьма жалкое существование. Жил в келье бывшего монастыря, но был весел, разговорчив, дружбообилен. И по этой или иной причине, но угодил в приятели к другому поэту. Самому тогда у нас знаменитому. Были они почти ровесниками, и не чурались совместных и розных амурных похождений. Но нижеследующий эпизод оттеснил многое из этой же серии в потемки забвения. Именно в таких выспренных выражениях словоохотливый стихотворец и оформил вступление. Для того, чтоб заинтересовать наверняка. Рассказчик-то он здоровский!

А дело было так. Тринадцатого января какого-то там застойного года позвонил ему именитый знакомец и попросил в десять вечера быть на месте — он заедет. Так оно и вышло. Гость напомнил, что до Старого Нового Года осталось всего пара часов, и велел без раздумий собираться. Объяснился он уже в машине. Оказалось, что в минувшем году у него было несколько романтических увлечений и явилась мысль собрать их в честь праздника вместе для выражения признательности за «прошлогоднюю любовь». Мысль более чем спорная. Тем не менее, будучи в душе авантюристом, сын Северной Пальмиры поддержал идею и сразу нацелился стать тамадой на этом празднике единства и согласия.

Погода и вправду была новогодней. Шел ровный снег. Как в известном стихотворении приятеля. «Идут белые снеги, как по нитке скользя…» Природа прямо-таки подталкивала на бог знает что. Ближе к полуночи они приехали в ЦДЛ. В нижнем буфете их встретили женщины различного возраста, конституции и социального происхождения. Общим количеством, как подсчитал тамада вечера, двадцать одна. Удивительно, что они, во-первых, явились, а во-вторых, не выражали никакого смущения по поводу совместного участия в мероприятии. Напротив, были оживлены, лучезарны и благожелательны друг к другу. Впрочем, возможно — далеко не все из них знали, по какой причине приглашены…

Банкет развивался динамично. Тамада в спринтерском темпе провозглашал тосты за каждую из гостий, о коих не имел ни малейших сведений. Поэтому между здравицами организатор вечера объяснял ведущему уникальность каждой следующей тостуемой. Без накладок, понятное дело, не обходилось. Так одной продавщице мясного отдела пришлось выслушать искрометную речь о ее впечатляющих успехах на театральных подмостках. Но она не возразила, а лишь благодарно и мечтательно поулыбалась в ответ… Но в целом все шло замечательно. Устроитель празднества настойчиво суфлировал, а тамада творчески преображал и красочно озвучивал. Дамы с интересом поглядывали друг на друга, безуспешно отыскивая подтверждения комплиментам ведущего, и удовлетворенно похихикивали. Они были чрезвычайно многообразны и представляли различные социальные слои. Присутствовали и труженицы Асклепия, и питомицы Меркурия, и сестры Терпсихоры. У них было призрачно мало шансов когда-либо оказаться за одним столом. Однако свершилось!..

Речи тамады были остроумны и лаконичны, степень веселья быстро нарастала, время летело. Но женщин было никак не меньше двух десятков. Поэтому, чтобы охватить всех без исключения, все равно понадобилось никак не менее двух с лишним часов. Тамада изрядно захмелел, виновник собрания заметно подустал, гостьи размалинились… Но знаменитый поэт вдруг встрепенулся, поманил кого-то из глубины подвала и принял из рук подошедшего большую дорогой кожи сумку. «Это скромные новогодние подарки», — пояснил он и вручил каждой из присутствующих по коробочке, где возлежало колечко с камешком. Потом театрально раскланялся и, прихватив одну из участниц пиршества, стремительно зашагал к выходу. У двери обернулся и сделал тамаде знак, чтобы тот следовал за ним…

Усаживаясь в машину, вожатый сообщил тамаде и своей спутнице, что здешний сценарий исчерпан и они едут к одному известному литчиновнику. Почему? Во-первых, тот приглашал. Во-вторых, там собирается нетривиальное общество. А в-третьих, отставному тамаде не лишним будет познакомиться с хозяином дома, потому как он редактор всенародно любимого журнала. А у бедняги-тамады публикации разве что в жэковских стенгазетах. «В грядущем застолье тамадой тебе не быть. Не обессудь», — предупредил знаменитый приятель…

И в самом деле тосты в том доме произносил только хозяин — круглолицый, пузатый, приземистый, похожий на Германа Геринга. На столе стояли дюжина «Вдовы Клико» и несколько мисок с черной икрой. Сидели же за столом два олигархического вида иностранца, всем известная балерина и народная артистка, певшая о долго и далеко текущей великой нашей реке. Когда приехавшие вошли, балерина по-свойски расцеловалась со спутницей знаменитого поэта, а иностранцы почтительно пожали ему руку. Хозяин наполнил фужеры и велел выпить за интернационализм. «Они меня с ним к себе в Австралию выступать зовут», — шепнул на ухо знаменитый поэт. Оказалось, что это тамошние заводчики-меценаты, приехавшие по работе, а заодно и с благотворительными целями. Так что оказались мы у толстяка неслучайно: нужен был личный контакт. Тут же состоялось рабочее совещание по поездке. Через пять минут ударили по рукам, выпили за друзей с другого континента, заворковали. И тут знаменитый поэт предложил хозяину послушать стихи своего друга. «Мне кажется, журнал от их публикации только выиграет…» Далее последовали старательная декламация давних и свежих опусов, какие вспомнились, довольно длинная пауза и долгожданное резюме хозяина: «Стихи мне ваши понравились. И даже очень… Но это не формат нашего здания — дерзайте в иных. У вас должно получиться».

Потом хозяин провозгласил тост за отечество. После чего народная певица грянула свою коронную песню. Оконные стекла задребезжали, люстры задрожали в ознобе, фужеры жалобно заныли. Для барабанных перепонок это было неслыханным испытанием. Следом за аплодисментами хозяин произнес краткую двадцатиминутную речь о соблазнах в жизни и творчестве. И снова настал черед «Вдовы…» с икрой. И снова разговор об опасностях культурным традициям… И продолжалось так до рассвета. Знаменитому поэту застолье явно наскучило, и он засобирался. «А я, пожалуй, еще посижу», — не без вызова заявила вдруг его спутница… Знаменитый и безвестный поэты распрощались и вышли.

На лестничной клетке знаменитый задержался, обернулся и, указывая на входную дверь, патетически воскликнул:

— И там тоже жизнь!

* * *

Почему-то в присутственных местах уборщицы — сущие овчарки.

— Да задери ты ножищи! Зенки разуй! Не видишь — я мою?..

Милицейская техничка исключением не была. Металась со шваброй в коридорном сумраке, бранилась почем зря, так и норовила тряпкой задеть. Оторва старая!

В дальнем углу подрагивал слабосильный вольфрам единственной лампочки. Вдоль стен горбились обглоданные временем стулья. Под подошвами дыбился заскорузлый линолеум. Дверь в предбанник была приоткрыта, и на дверном стекле зыбко проступило вдруг: «ЛИТО». Буквы дрожали, плыли, извивались…

Уборщица толкнула дверь, и отражение исчезло. Я обернулся и увидел настенную табличку, где было крупно выведено «ОТИЛ». А ниже — помельче — расшифровка аббревиатуры. Что именно — при таком освещении разобрать было трудно. Прочиталось как «отдел теней и лавров». Я помотал головой и нацелился подойти поближе. Но тут из кабинета позвали…

* * *

Перекладывая с места на место старый бумажный хлам, я все чаще натыкаюсь на поблекшие листки со стихами (то ли своими, то ли своих тогдашних приятелей), обрывками умозаключений (ну и заносило меня, однако), цитатами (бог весть из кого и откуда) и прочая, и прочая. Почему вдруг они стали то и дело попадаться мне на глаза? То ли флюиды всей этой истории таким вот образом ориентируют зрение? То ли словам время от времени просто необходимо быть прочитанными?

* * *

Икел держал в руках папку. Картонную, обтрепанную, с завязками. На ней крупными буквами были нацарапаны имя и фамилия неведомого сочинителя. Карандашом, блекло, без нажима. Чтоб стиралось легко. Мало ли их, авторов-то?

На всех папок не напасешься…

Он шел медленно, мягко, беззвучно. Улыбался чему-то мечтательно. Оглядывался с интересом по сторонам. Цепко — но и беспечно, весело, играючи. Словно желал что-то высмотреть, но и, не обнаруживая, не огорчался. Потом остановился, поднес папку к глазам — чтобы напомнить себе, чья там писанина — задел небрежными пальцами тесемку… И листы рванулись во все стороны, взмыли розно, замелькали полями. Облако их ширилось вокруг Икела, бурлило, пенилось. Заслоняло слабую улыбку его, заострившиеся черты, невесомую фигуру…

Я увидел вдруг, что под ногами у него ничего нет — ни земли, ни камня, ни мостка… Одно только облако многокрылое. Вот-вот и он провалится в тартарары, сгинет, исчезнет без остатка… И поделать тут ничего нельзя. Но нужно, чтоб он знал. И тогда…

Я заорал. И проснулся. На придвинутом к диване стуле валялись листок бумаги с неоконченной фразой, ручка, часы. Все как всегда. И возможно ли что-то еще?..

* * *

С этими бесконечными шастаниями в участок надо заканчивать. Пожаловаться куда-нибудь что ли?.. В любом случае, нужно бороться. А что делать? Иного выхода не просматривается. Только помнить следует, что борец всегда проигрывает. Или в прямом смысле. Или — всецело растворяясь в борьбе и в ней побеждая — теряет себя изначального. Так что куда ни пойди — либо коня потеряешь, либо смерть найдешь… Твое — лишь дни этого пути скорбного. Но истуканом стоять — значит отрекаться и от этого краткого времени. Но когда слышишь, что время — это все, не торопишься отчего-то согласно кивать головой.

* * *

Бог негромко подсмеивается над нашими упованиями, щурится в усталой улыбке, очи всевидящие в щели превращает… И чем беспощаднее жажда, тем больнее аукается несбывшееся. А без жажды куда? То-то и оно…

* * *

Власть стихии, стихия власти. Как легко одно перетекает в другое! Питомцы Эвтерпы оборачиваются подручными Зевса и упиваются молниями, разящими прежних своих собратьев. И здесь тоже числят себя родственниками стихии. И что им иное родство?

* * *

Суета, бега, закрутка… Всегдашнее ли это теперь состояние?

* * *

— Хотите о моем литинститутском руководителе семинара? — испрашивал Икел. — Внешне он был похож скорее на экономиста советской госконторы средней руки, нежели на пиита. Коренастый, в мешковатом костюме, с видавшим виды портфелем. Неспешный, семь раз отмеряющий, готовый к обороне. Он входил в аудиторию с хитроватой улыбкой, ставил портфель на стол. Оглядывая присутствующих, неторопливо доставал их рукописи. Семинаристы все больше притихали, он все шире улыбался. Делал паузу, заговаривал о превратностях погоды, степенно откашливался. Нацеплял на нос очки, раскрывал свой кондуит, не вдруг отыскивал нужное. Впрочем, далеко не все присутствующие видели нужным то, чем предлагалось заняться…

— Итак, сегодня мы должны поделиться своими раздумьями на тему «Красота спасет мир». Мы ведь с вами об этом в прошлый раз договаривались? Отлично. Итак, как бы вы сформулировали главную мысль планируемого эссе? Вот вы, например…

И он кивал на меня и загадочно улыбался. Я делал трагическое лицо, по которому можно было заподозрить пугающую безмерность откровений, явившихся одержимому предложенной темой. И словно выстраданный плод одиночных ночных бдений выдавал нечто демагогическое и претенциозное. Что-то вроде «красота спасет лишь тот мир, что спасет красоту». Он хмыкал, постукивал пальцами по столу, нелегко вздыхал.

— Просил же — без экстравагантностей…

Я пожимал плечами. Он вздыхал еще тяжелее, выразительно скучнел, спрашивал кого-нибудь другого…

Родился он неподалеку от нашего города, в райцентре со знаменитым кирпичным заводом. Но жил в родных краях недолго: сразу после окончания школы поехал поступать в столицу. Учился он на философском факультете главного университета страны. Сокурсницей его была будущая первая дама государства — жена прогрессивного генсека, провозгласившего перестройку и ускорение. Генсек был еще в полной силе, и рассказы о юшошеских неформальностях звучали как свидетельство принадлежности к узкому кругу имеющих доступ. Семинаристы заметно оживлялись, округляли глаза, переспрашивали. Рассказчику эффект нравился.

К тому времени стихотворчество утратило для него первостепенное значение. И на литинститутских поэтических семинарах он все больше распространялся о созданном не столь давно под своим началом движении «Мир через красоту». О значении культурных связей с Индией, о наследии Рериха, о своих поездках к сыну художника. Говорил о том, что новоиспеченное движение ширится не по дням, а по часам. Распространяется на все новые и новые регионы, страны, континенты…

Последняя книжка его «Гималайская неделя» была на слуху. И он увлеченно рассказывал о жутком спросе, о дополнительном тираже, о жалких вяканьях злопыхателей. Поминал при этом и нападки на свой первый столичный стихотворный сборник, последующее замалчивание и чуть ли не запрет на публикации. Хотя вроде там ничего такого и не было… Может, это в какой-то мере и соответствовало действительности. Однако во времена наших встреч социализм стремительно приобретал человеческое лицо, жертвы прежних притеснений были в почете — и эти его слова нередко вызывали скептические ухмылки и хмыканья.

Не раз возникала мысль перейти в какой-нибудь другой семинар. Благо, достойные руководители имелись. С одним из них, поэтом Юрием Левитанским, проводились даже по этому поводу переговоры. Мэтр дал добро, но вмешались формальности: в семинаре том могли заниматься только москвичи…

И продолжал учиться с ребятами из Прибалтики и Украины, средней российской полосы и Средней Азии, Поморья и Коми… Приезжал вместе с женой-однокашницей на сессии, ругал сочинения однокурсников, кочевал вольным слушателем по иным семинарам. Винокуров, Межиров, Кузнецов… Калибр имен впечатлял. Стихи их могли не приниматься, но масштаб фигур был очевиден. Мне всегда было чрезвычайно интересно увидеть автора, прочитанного живьем. Хотя, конечно, сплошь и рядом это искажает памятные книги. И может быть, правильнее общаться с писателем лишь через прочтение.

«Гималайская» проблематика увлекала нашего семинарского «мастера» все больше. Он строил планы строительства Шамбалы на Алтае, хлопотал об издании трудов Блаватской, организовывал ячейки последователей по России. Кто-то видел в этом опасные проявления сектантства. Масла в огонь подлила смерть знаменитого в те годы актера, сыгравшего главную роль в знаменитом тогда фильме «Пираты двадцатого века». Актер этот слыл последователем, посещал собрания одной из ячеек и был (если верить сарафанному радио) мучительно убит единомышленниками на одной из их регулярных сходок. О подобных событиях в газетах и теленовостях сообщать считалось не нужным. Тем не менее резонанс история получила мощный. Трудно судить, в какой степени трагедия была мотивирована философскими или религиозными особенностями предмета общей духовной склонности членов организации. И уж тем более маловероятной виделась личная причастность главы межкультурного сообщества к этому печальному инциденту. Однако злые языки пеняли ему на вероотступничество, потакание агрессии, претензии на мессианство. Появлялась «апокрифическая» информация о том, что его, как и Льва Толстого, отлучили за ересь от церкви. Официальных тому подтверждений я не встречал…

Уже спустя несколько лет после получения диплома, где значилась расплывчатая и всеобъемлющая специальность «литературная работа», я случайно увиделся с ним в областной юношеской библиотеке. Он приезжал выступать перед здешними членами своей структуры, а я зашел узнать о грядущих молодежных поэтических посиделках. Столкнулись на лестнице.

Он расспрашивал, что у меня нового, бываю ли в Москве, публикуюсь ли? Говорил мягко, ровно, несуетно. Глядел ласково, участливо, лукаво. Сопровождающие терпеливо ждали, вздыхали, поглядывали на часы. Желал напоследок не пропадать…

Заканчивался век, заканчивалось отведенное ему земное время… Больше я не видел его никогда.

* * *

История нашей словесности — череда мифологем. Каждая последующая — от болезнетворных соков предыдущей. И выздоровление смерти подобно.

* * *

Внезапно повалил снег. Мокрый, крупный, прилипчивый. Сумерки зашевелились, разлохматились. Отойдя уже прилично, я обернулся и увидел, как особнячок колеблется, пошатывается в сгустках летучей воды — норовит раствориться в ней, да все не решается. Углы размывались, стены шли белыми пятнами, стекла слезились. Как переводная на клочковатый воздух картинка, дом распадался на куски, стирался, исчезал. Но истаять вовсе не мог — брезжил, пробивался сквозь хлопья, посверкивал. Огней в нем все не гасили — кто-то никак не мог доделать свою работу.

Было сыро и зябко. Медлить становилось невозможно. Я поежился и быстро зашагал прочь. Не терпелось согреться — болезни никак не входили в мои планы. «Предполагаем жить…» отчего-то навязчиво крутилось в голове. «А все одно — без загадывания никуда. Планы, планы… Что еще заставляет кровь нестись по кругу? Какие такие без них скорости? Все будет мертвяще недвижным. Если вообще будет».

* * *

 В.К.

Апельсиновым лисьим огнем

подрумянен декабрь изнутри.

В предрождественский сумрак нырнем —

и гори они, друже, гори

ярым пламенем строго дотла,

окаянной игры пироги.

И лети веселее, зола,

на вчерашние наши круги.

Горе мыкай и счастья не чай,

не страшись чумовых виражей.

И гони корневую печаль

из неверного сердца взашей.

Все одно, потому и ничто —

торопливая пыль, кутерьма.

В нашем сумеречном шапито

лишь безумцы не сходят с ума.

Что им фантики, блестки, фольга,

фатовские банты, конфетти?

Завертелось — и вся недолга:

не смотри, не смотри, а иди

в темный час, в заколдованный лес,

ведь едва остановимся мы,

и под куполом здешних небес

не отыщут ни света, ни тьмы.

* * *

Все чаще приходится (как это водится у сумасшедших) обсуждать всяческие вопросы с самим собой. Раньше чаще и охотнее случалось разговаривать (как правило, со старыми знакомцами) о разных материях. И хотя все это было, в сущности, болтовней — «психотерапевтически» разгружало и помогало потом уже собственноручно нащупать решения. Теперь же почти всегда — один на один с любой передрягой.

* * *

Поэт-депутат. Причудливая, надо сказать, фигура. В близком прошлом — вовсе не редкая. Не мытьем, так катаньем — но быть властителем дум. Да что там дум… Просто властителем. Владеть словом — для иных ступень к владению жизнью ближнего. Это раньше казалось, что слово влияет на судьбу. Теперь же потребно лишь непосредственное на нее воздействие. И депутатство на этом пути — цветочки. Эпоха такова, что ревнители духовной пищи с боями — порой и насамомделишными — прорываются к властному кормилу. Литератор Нур Мухамед Тераки, первый афганский лидер советского разлива. Филолог Звиад Гамсахурдия, яростный грузинский смутьян. Его заклятый абхазский враг Владислав Ардзинба, директорствоваший в Институте языка, литературы и истории. А сербский поэт Радован Караджич? А чешский драматург Вацлав Гавел? Между прочим, и Владимир Ильич Ленин имел обыкновение указывать в анкетах, что по роду занятий он литератор. И что тут возразить? Полсотни с лишним томов сочинений тому поруки…

В самом ли слове есть завязь диктаторства? Или к словарному инструментарию тяготеют особи определенного психологического склада? Или наклонность эта формируется гипертрофированным вниманием к слову? И обретя власть над словом, жаждут ее экспансии? И нужно ли это понять? И можно ли это принять? И следует ли принять, не понимая? Разве только что к сведению…

* * *

Во сне глаза ее были чуть приоткрыты, подернуты отсутствием, блестящи. Сквозь ресницы сочился зеленоватый свет радужек, угадывались колючие зрачки и вызволенные сновиденьями легкие слезы. Казалось, я помню эти глаза уже много-много лет, со времен стремительных страстей и ювенильных безумств, горних претензий и нехитрых радостей. С тех благословенных дней, когда я пристально вглядывался в женские лица, яростно подозревая открыть в них нечто такое, что может в корне изменить для меня порядок вещей.

Конечно, эти припухшие веки, робкие краевые морщины, рукотворные линии ресниц давно хранились в темном углу памяти. Только когда и как они там очутились, я припомнить решительно не мог. В те призрачные уже времена девушки этой, наверное, еще и на свете не было… Как же все быстро! Нестерпимо быстро. А глаза — они, должно быть, передаются по наследству. Причем необязательно по прямой линии. Чаще — по каким-то причудливым траекториям вовсе не кровного родства: отступающая волна одного поколения насылает взамен новую, как две капли подобную себе же…

Я осторожно — чтобы не разбудить — перевалился через спящую и подошел к окну. Снег стих, но не прекратился. Редкие неспешные хлопья слабо мерцали в уличном сумраке, в окнах стояли тусклые фонарные блики, где-то сбоку виднелась пятнистая луна. Окно напоминало домашний аквариум. В дошкольном возрасте я любил наблюдать, как нежатся в нем медленные серебристые рыбы, едва колышутся экзотические водоросли, мелко подрагивает робкая подсветка. Совсем рядом по ту сторону стекла действовали иные законы, жили иные существа, лучился нездешнего колера свет. И проникнуть внутрь этого светящегося в нескольких миллиметрах от подушечек твоих пальцев мира было невозможно: убери преграду, разбей стекло — и он перестанет существовать, распластается безжизненно под ногами, превратится в отвратительный склизкий мусор… Так и окно: отвори его только — и потянется вовнутрь студеная сырость, просочится под кожу, разбудит спящую. Она встрепенется, глянет дико, сожмется в комок… Но будет поздно: грань между мирами исчезнет, и одним из них станет навсегда меньше… Миры — это стекла.

* * *

ИЗ ПРОТОКОЛА

— Высказывался ли фигурант дела когда-либо о системе собственных ценностей?

— Не припомню такого.

— А что, по-вашему, ему представлялось самым необходимым?

— Воздух.

— Почему вы так считаете?

— Он сам говорил об этом.

— В переносном смысле?

— Во всех смыслах.

— Не дерзите.

— Слушайте, за кого вы меня держите?

— Вы хотите узнать о своем статусе? Вы квалифицированы как свидетель. Впрочем, степень виновности определит суд.

* * *

Нужно ли нынче писать длинно? Воспримется ли объемное художественное послание? Вряд ли. Разве что десятка полтора профессиональных критиков полистают. Да и то — лишь если пройдет в «толстяках». Темп другой, силовые поля, состав воздуха… Может быть, именно короткие записи — и есть подспудно желаемое?

* * *

Все тянет жить последовательно (сделал одно, перешел к другому). А не получается. Живешь в десятке параллельных миров. И по-иному — никак…

* * *

Снег шел стеной. Словно кто-то решил дочиста опорожнить студеные небесные закрома. Колючие хлопья упорно забирались за воротник, стремительно таяли, упрямо выхолаживали кровь. Они липли на ресницы, царапали глаза, заслоняли дорогу. И приходилось идти вслепую.

Я был свидетелем снегопада и не мог рассмотреть ровным счетом ничего. Такова участь свидетеля. Не самая позорная участь. Хоть и щиплющая порой самолюбие. А почему не виновник? Да, чревато. И еще как. Но зато все дело — в тебе. А не в снегопаде, дожде или ветре. Это они тебе свидетели, а не ты — им…

Но степень виновности и в самом деле определит суд. Чуть позже.

* * *

Звонки и тишина в трубке. Настораживает, конечно. Но почему они обязательно связаны со всей этой историей? Мало ли кто и для чего возжелал поиграть в молчанку. Такие варианты возможны, что ни в жизнь не догадаешься. А может, это и предупреждение какое. Звоночки, звоночки…

А что касается следствия — оно обязано расставить все точки над i во что бы то ни стало. То есть не взирая на истину. Нужно ли это делать — вопрос коварный. Тем паче, когда точки эти ни в какую не расставляются… Но следствие есть следствие. Даже само это слово сигнализирует о том, что оперируют здесь результатами, а не причинами. А причины подбираются исходя из текущего расклада и по логике соответствия. Со степенью правдоподобия, приличествующей случаю. Остается только пожелать дальнейших успехов на тернистом этом пути.

А Мута… Кем она была? Свидетельницей, виновницей, следствием? Искать ли с ней встреч? Чем они грозят? Кто знает? В вопросах больше истины, чем в ответах. Мне достаточно знать, что Мута где-то неподалеку, порой думать о ней и припоминать жутковатые совместные приключения. От большего избавь бог. Столько еще не написано, что непозволительно рано выходить с ней на связь. А то ведь в два счета затянет, закружит, растворит без остатка. И не сказанное вовремя будет безвыходно зыбиться в лукавом эфире и вечно смущать близорукие души стремительных потомков.

* * *

Я сел за стол и взял ручку — терпеть не могу сразу набивать в компьютер. Нужно было писать — давным-давно пора. Сколько раз казалось, что нынче, наконец, напишется не один абзац и не одна страница. Но вынимая из файла чистый лист, я понимал вдруг, как по-детски заблуждался. И думалось, что это непременно случится завтра.

Но на сей раз и в самом деле вывелось несколько трескучих фраз, снимающих с автора всякую ответственность за написанное. «Когда вспоминаешь события четвертьвековой давности, то невольно подозреваешь себя в несвободе от обязательных аберраций последующего времени. И проверить подлинность красок прежних картин и коллизий нечем. Поэтому сомнение неизбежно сменяется вынужденным принятием на веру. Ведь ничего другого не остается».

Потом прервался, отодвинул штору, поглядел на нескончаемый снегопад. Ночь была живой, немой, прекрасной. И я понял, что сегодня же продолжу свои записи. И дело сдвинется с мертвой точки.

* * *

«Надо учиться жить без счастья, но с радостью. Надо верить себе. Надо быть терпеливым с близкими и далекими. Мы писатели. Мы опираемся на многие дальние плечи. Должно выйти. И выйдет, друг».

КРЫЛЬЯ НАД КРЫШАМИ

Провинциальный романс

С младенчества любезное,

Нам дорого — пойми —

Одно лищь бесполезное,

Забытое людьми.

Д.М.

Мне почти ничего не снится. Разве что краткие блики в морщинистых лужах, круглоголовые несуразные цветы, дымные сырые темные улицы… и, конечно, марка — выцветшая, невзрачная, маленькая. Крупным шрифтом — ОСАВИАХИМ. И мелко, вдали, — едва видимый призрачный аэроплан… Когда я вижу его — сразу перехватывает дыхание. Я немею и никого не могу позвать. Только жадно и бесплодно открываю глаза… Но казенный, звездного холода свет мгновенно рушится со смертельно белого потолка, и я снова проваливаюсь в бескрайнюю ночь.

Осень, зима, весна… Все это время погода в городе шалила без куража и фантазии. Чаще всего — чуть выше нуля. Дождь с мокрым снегом, порывистый ветер, умеренный до сильного… В последние годы сводки синоптиков можно было каждый день и не слушать. Ничего нового почерпнуть не случалось.

Мог ли нравиться такой порядок вещей? К нему, как и ко всему на свете, можно было привыкнуть. Но дыхание неправильности, ущербности, некой опасности так и сквозило в каждом порыве ветра… Да в конце концов и чересчур утомительно — всю дорогу реагировать, определяться, не принимать… На том и растратишь себя любимого. Требовалось что-то другое. Верного имени этому не находилось. И пока с формулировкой не получалось, необходимо было плевать на все и жить в предлагаемых обстоятельствах.

Буквы начинали прыгать, срываться с места, седлать друг друга, перескакивать в чужие предложения, коверкать их смысл, а потом и вовсе превращать их в бессмыслицу; а потом и отдельных слов было не разобрать вовсе… вроде как что-то знакомое, но совершенно не поддающееся пониманию, а то и вовсе издевающееся над здравым смыслом… что же такое происходит, где поломка… следом плыли строки, изгибаясь и тая за краем страницы, гибкие, легкие, свободные; текст бежал как молоко, да и текст ли это уже — не мог ручаться: ни за слова, ни за что иное на полях их бесчинств, взрывавшихся непонятно отчего и бурно набиравщих силу… Необходимо было срочно их усмирить, резко привести в чувство, построить стервецов… ведь только дай этой шантрапе волю — на голову сядут, да они и так уже… жестче нужно, четче, однозначней — только тогда, даст бог, одумаются и хоть во что-то божеское сплотятся… равняйсь! смирно!.. что непонятно?… вычеркну, удалю к чертовой матери, заменю в два счета… ах, нет!.. тогда все по новой, с самого начала, с чистого листа… итак, раз, два, три, поехали… а, это опять вы?.. и снова за свое?.. это что, фильм ужасов?.. день сурка, бред, катастрофа… И наконец, доходило, что схожу с ума…

Тучи, гирлянды, рекламные перемигивания, смешиваясь, отражались в мелких лужах, редкие заспанные машины тенями проскальзывали по опустевшему неуютному проспекту, громоздкое, довоенной еще постройки сооружение по прозвищу «Сапожок» машинально поздравляло бегущей строкой с давно прошедшими уже праздниками. «Сапожок», «Сапожок»… тридцатые годы, конструктивизм, вертикальные линии… образцовый советский универсам, телеграфное агентство, конторы потребкооперации… Чего тут только не было… Самое большое здание в городе, жизнь ключом, флаги на башнях… Каждый рубеж — решающий, дорогу в будущее — проложим, выше знамя… Там в книжном продавцом работал один местный поэт — молодой, позитивный, не чуравшийся никакого труда — жить-то надо. Выживает ведь кто? Кто не чурается…

Начало тридцатых, только что отучившийся в Ленинграде инженер Панов-Шаман — ему нет и тридцати — победил в конкурсе проектов Дома торговых организаций другого питерского выученика — Николая Троицына, уже отметившегося «Гармошкой» на Карла Маркса. Радость, успех, перспективы… Главная новостройка, престиж, соответствие линии… Обновление, омоложение, движение… Ну и приглашение, конечно, поработать в стенах создания своего самых дерзких, обещающих, даровитых… Чтобы содержание форме соответствовало. Но речь не об отвлеченных материях шла… Работать нужно было простыми совслужащими. А таланты свои реализовывать после работы. Страна прежде всего хозяйственный труд ценила. А высокие искусства — рядом, но не в ущерб службе… Это уж потом, если покажешь себя, а партия востребует… Но для этого надо безустально трудиться на всех фронтах. «Землю попашет, попишет стихи…»

Замутила солнечная дрема

Голубую глубину небес.

Лечь бы на траву аэродрома

И глядеть лучам наперерез.

Хорошо послушать и пилоту,

Как пчела над лютиком поет…

Но готов к высокому полету

В стратосферу грозную пилот.

Вот он — обожаемый, любимый,

Близких расставанием томя,

Смотрит молчаливо из кабины,

Думы под улыбкою тая.

Может быть, невольная тревога

Робко похолаживает грудь?

Может, землю хочется потрогать

И сказать простое что-нибудь?

Может быть, последнее «прощайте!»

Выражает грусть в его глазах?

Ведь нелегок путь, и беспощаден

Нрав слепой стихии в небесах.

Нет! Его бодрят родные лица,

Ласковые взгляды не сводя,

А в руке, как талисман, хранится

Стойкое тепло руки вождя.

И чисты небесные просторы,

И проверен строго самолет…

Загремели мощные моторы,

Прорываясь радостно вперед.

И, ветрами травы пригибая

И послушно ускоряя ход,

Ринулась машина голубая

Круто, торжествующе — в полет!

И вослед орлу мы смотрим гордо,

Щуря восхищенные глаза.

…И мечтают дети о рекордах,

Мысленно взлетая в небеса.

Такие творения поощрения требуют… Питомцу Каллиопы — Союз писателей, а зодчему, специальной музу которому не полагается — Союз архитекторов. Так оно и случилось. Кто бы сомневался…

Архитектор окончил свои дни в столице уже в мою бытность на этом свете. Видел я его только на фотографиях… А стихотворца помню хорошо. На закате дней он замки починял, слесарничал понемногу… Высоких претензий не имел. Об опытах в изящной словесности вспоминал неохотно. При встречах случайных я из него что-то выудить о прежнем пытался. Но тщетно. Он лишь руками махал досадливо… Если торгуешь литературой — это бесследно не проходит.

Навстречу попался взъерошенный нахохленный человек с круглыми глазами в медицинской маске. Он зыркнул на меня как на врага народа и стремительно посеменил прочь. Наивные едоки пропаганды!.. Брешь масочной ячейки — для вируса целая вселенная.

В каплях ледяного пота на металлической морде Белого Бима отражались пульсирующие немые огни безлюдного проспекта. Над литой собачьей шерстью высился темно-оконный безжизненный Кукольный театр в дождевых фасадных потеках. Все куклы давно спали мертвым сном…

Стремительная оттепель с энтузиазмом первых пятилеток демонтировала волшебное здание мужского и женского праздников. Их обломки блестками рассыпались по тротуарной воде и глухо ложились на дно памяти. И смеркалось уже окончательно.

Я ловил себя на том, что изрядно подрастерял юношескую привязанность свою к этому городу — славному, ветшающему, несуразному, — где давным-давно родился и вскоре после того насквозь пропитался смертельной отравой сочинительства. Сладкой и головокружительной. Той, что нынче стала мучительной и бесплодной…

Мокрый ветер пронизывал до костей. По телу ползла отвратительная дрожь… Нужно было срочно согреться.

Оказалось, я так долго собирался зайти в ближайший бар, что за это время он успел благополучно закрыться. Это мое всегдашнее… Правда, я краем уха слышал, что кабаки опечатали из-за эпидемии. Но в моем случае вирус совершенно ни при чем…

Странно, что другого заведения — в двух шагах от дома — я раньше не знал. А оно, между тем, работало. Несмотря ни на что и назло всему… Затемненный холл, простая, но опрятная лестница вниз, театральный полумрак с пряными парами порока… Такие заведения не для того, чтобы махнуть стакан, вкратце подумать о своем, сглотнуть горькую слюну да отчалить. Нет, в такие места ни с какого бока не должна пробираться социальная разобщенность. Ее должно оставлять где-то вверху, над мокрым асфальтом, под равнодушными неоном… Здесь нужно сидеть долго, сладко вживаясь в мир приблизительных очертаний, неторопливо наблюдать тусклое и подземное, хищно высматривать, а отчаявшись — придумывать случайного собеседника, без которого все рухнет… Я взял какой-то затейливый коктейль и уселся в углу в гордом одиночестве. Других посетителей в подвале не было. Да и бармен, казалось, время от времени развоплощался в пыльных лучах слабой подсветки… Однако после второго коктейля в смущенную безлюдьем душу робко проникло подозрение, что в зальчике помимо нас с барменом все же есть еще кто-то… Хотя как я ни старался — разглядеть никого не мог. Даже занервничал отчего-то…

— Курить можно?

— Пожалуйста.

Зачем это я? Не курю ведь вовсе…

Я тупо стряхивал пепел к подножию узкой глиняной посудины, из которой ошалело торчала упрямая голова живучего представителя центральнорыночной флоры. Я не силен в цветах, а потому не мог оценить его родовую принадлежность. Но лохматая куражистая башка его отчего-то подкупала и радовала.

Мой робкий дымок смешивался с пылью, бестолково клубился, нехотя густел… Через полчаса стало казаться, что где-то совсем рядом своевольные никотиновые смолы лукаво оформляются в несомненную девическую фигуру.

Девушка недоуменно огляделась, точно упала сюда с луны, ритуально поправила прическу и неспеша двинулась в мою сторону. Она смотрела куда-то далеко за меня, будто намеревалась пройти насквозь стену этого заведения к желанной невидимой цели. Девушка была ни красива, ни дурна. Правильные черты лица не впечатляли и не отталкивали. Лицо ее виделось редким материалом, на котором легко было изобразить почти невообразимое. И дикую любовь, и безутешную скорбь, и неомраченную радость… Вот уж настоящая находка для хорошего режиссера!

Когда незнакомка поравнялась с моим столиком, я вынул неведомое черноголовое растение из длинной настольной вазочки и манерно протянул ей. Девица столь же церемонно поклонилась и, лукаво приняв скромный дар, нежданно приладила его к шершавому борту моего студенческого еще пиджака.

— Люблю решительных.

— ?

— Не самое безоблачное время для знакомств…

— А бывают безоблачные времена?

— Не знаю. Я жила только в своем.

— Присаживайтесь. Мне одиноко. Коктейль?

Она села напротив и пристально посмотрела мне в глаза. Как будто знала обо мне что-то такое, чего другим знать было не дано…

— А ты не пробовала поступать в наш институт искусств, — искренне поинтересовался я, — на актерское?

— Я не отсюда. А в Москве — пробовала. Не взяли… А почему ты спросил?

Мы сразу перешли на ты. И это звучало ни принужденно, ни фамильярно…

— Чтоб убедиться в своей проницательности… А почему ты здесь? — вошел я во вкус расспросов.

— В баре или в городе? В баре — по той же причине, что и ты. В городе — по глупости.

— И как тебе?

— Вполне… Только коктейль дрянной…

— Давай возьмем другой?

— Если смешать — получится еще хуже…

— А ты привереда.

— А как же…

Она наконец улыбнулась. Улыбка была хорошей.

— И еще жаль, что здесь совсем мало дыма…

— Ты сильно куришь?

— Нет, не сильно… Я о том дыме, который нам сладок и приятен…

— И которого без огня не бывает?

— Наверное… Пламени я не видела, только лед…

— А ты холодноглазая. Я бы скорей блики на льду увидел…

— Не всем же так везет!

— Это большой вопрос, кому повезло.

Она сделала паузу, отхлебнула коктейль и зыркнула испытующе.

— А я решила, что ты давно уже взрослый…

Наши рябые отражения забегали вперед и безбожно кривлялись. Их злила безответственная неторопливость нарушителей самоизоляции.

— Вот в этом доме, — тоном завзятого гида сообщал я, — жил Анатолий Пепеляев. Недолго. Чуть больше года. Пока его в тридцать седьмом снова не арестовали… Самый молодой из белых генералов. В двадцать семь лет звание получил. Между прочим, когда его части заняли Пермь, в плен к ним попали двадцать тысяч красноармейцев. Представляешь? А Пепеляев взял да и по домам их всех распустил… Завершение пермской операции пришлось на очередную годовщину взятия Измаила Суворовым. И подчиненные своего генерала Сибирским Суворовым окрестили…

А чего стоило его явление во Владивосток из Харбина в двадцать втором году! Казалось бы, если чудом удалось выбраться из России живым — сиди и радуйся. Ан нет… Поход на Якутск затеял, «милицию Татарского пролива» собирать стал… Громкая история. Закончится, понятное дело, это могло лишь одним…

А здесь он после долгой отсидки появился. Определили его работать краснодеревщиком на мебельную фабрику — эмигрантский опыт учли. Потом вырос до помощника начальника конного обоза… Поступил, кстати говоря, в наш пединститут, рос над собой. Говорили, что-то писать собирался… Но по-моему, только письма из-под пера его выходили. В Харбин, жене. Все звал приехать, потому как все вроде устаканилось… Но она так и не ответила.

— Думаешь, зря?

— Я ничего не думаю. Как было, так и было…

— Беспроигрышная позиция.

— А зачем проигрывать за здорово живешь? Победами мы и так не избалованы… Видишь тот дом через дорогу? Это гостиница «Бристоль». В Гражданскую здесь располагался штаб генерала Шкуро. Любил он гостиницы — за пару месяцев до того роскошно пьянствовал в харьковском «Метрополе» по случаю присвоения генеральского звания. На банкете, Плевицкая, между прочим, пела… Повелитель жизни! Это потом, в эмиграции он черт знает в кого превратился… В цирке наездником работал, пытался в кино пристрять, хотя бы в массовке… В Ницце на съемках «Тысячи и одной ночи» с самим Вертинским столкнулся. Принялся расшаркиваться, разъяснять, кто он такой… Но тот его не признал.

Так вот, именно сюда Олеко Дундич в форме белого офицера привез атаману издевательскую депешу, вручил послание и, пока охрана не опомнилась, спрыгнул с балкона второго этажа прямо на коня и поскакал прочь. И ушел ведь… Вы в школе не проходили? Напрасно… Хоть на самом деле о нем мало что известно наверняка. Когда родился, кто по национальности, как звать, наконец… Милутин Чолич? В двенадцать лет он сбежал из дому, добрался до Аргентины и целых четыре года скот перегонял… Стал редким наездником.

А в четырнадцатом году — он уже чемпион австро-венгерской армии по фехтованию среди унтер-офицеров… Лихой парень! И как его только в Россию занесло?.. Буденный в нем души не чаял. На его глазах под Ровно красавца и подстрелили…

— А что в этом здании сейчас?

— Да все под офисы раздербанили… А вон через дом — тоже занятное строение. Там выпускали городскую газету. А молодой Андрей Платонов сотрудничал в редакции. Этого-то ты помнишь? Ну ладно, ладно, шутка… Впрочем, он в разных газетах светился — не только в этой. А еще в совпартшколе учился, в местном университете… И как только успевал? И мелиорацией в области руководил, и электрификацией… И при этом в кафе «Железное перо» частенько сиживал. Общался, так сказать, с собратьями…

А еще жениться успел. На любимой девушке Маше. Правда, она от него сбежала и поселилась в шестидесяти верстах от города… Но ее и там регулярно доставал. И убедил-таки!..

А еще он стихи писал. Даже книжку издал. Слава богу, что лишь одну и в провинции. Сердцу не прикажешь…

Отдайся сегодня, вселенная,

Зацветай, голубая весна,

Твоя первая песня весенняя

В раскаленных машинах слышна.

— Конкретный автор. Не убавить, ни прибавить…

Миновав очередного редкого прохожего, спутница моя обернулась и задумчиво посмотрела ему вслед.

— А хорошо, что все маски надели. Лишний раз и притворяться не надо. Все по-честному…

Я улыбнулся, а пожилой сеттер советского разлива остался безучастным. Он терпеливо поджидал добычу…

Мы столкнулись нежданно-негаданно. Он просто остановился и заговорил. Как будто продолжил прерванную минуту назад беседу…

— Да, тогда каждый чихнуть боялся… Это правда. А нынче что, не так? А ты не чихай! Закаляйся, работай над здоровьем. Для себя и для всех — только польза. Как без крепкого организма задачи выполнять? Это же часть страны… А если в стране кто в лес, кто по дрова — тогда пиши пропало… Какое там здравие…Зачем тогда перелеты, передовицы, здравицы?..

Отсюда и беспросветная цыганщина, унылая расхлябанность, романсовая инфантильность… Это ведь заражает не хуже микроба. Просто напасть какая-то… А средство против этого — лишь одно. Не позволяй себе того, чего нельзя. И вся премудрость…

Старик глядел куда-то в сторону, и лица его видно не было. Казалось, он говорил то ли сам себе, то ли в пространство… Только световые рекламные полосы частили по вытертому капюшону. Я его, конечно, узнал. Еще бы! Сколько раз при жизни его лясы точили! Как я уговаривал его прочесть что-нибудь из прежнего! Но автор неизменно и твердо отнекивался. И я уже смирился с мыслью, что затея обречена… но на сей раз — тот явно был под хмельком — кажется, уломал…

Скажи, глаза не застилала мгла,

В испуге ты на миг не замерла,

Когда привстала на краю крыла

И глянула на землю с высоты,

Охваченная ветром быстроты?

Нет, нет! Как резкий ветер был ни груб,

Не в силах был он сдуть улыбку с губ.

Внизу пестрел родной аэроклуб,

Там поднято к надбровьям столько рук

Твоих товарищей, друзей, подруг!

Ты сердцем ощущала в этот час

Тепло дыханья нашего и глаз,

И, выполняя дружеский наказ,

Была ты той решимости полна,

С какой заслуживают ордена…

Моя новая знакомая дико посмотрела на меня и с недюжинной силой дернула за рукав…

— До свидания! — только и успел я бросить в разноцветную изморось…

— Странные люди у тебя в приятелях…

— Люди?.. А со странностями я давно свыкся. Что, не понравилось сочинение?

— Да уж не хуже платоновского…

Шли мы долго, но дистанцию осилили смешную. Мое логово было в двух шагах… Часто останавливались, болтали, вглядывались… Я что-то показывал, объяснял, топорно шутил. Но холод все настойчивей редактировал мои рассказы…

Поднявшись по темной стоптанной лестнице, мы оказались в запущенной двушке, полной исчерканными листками и разбросанными книгами.

— Вот здесь я и живу.

— Именно так я себе и представляла, — огляделась она. — Берлога зверя изрядного и колыбель дара божьего.

— Ты недалека от истины…

Она деловито прошлась по загроможденным комнатам, презрительно оценила убогую кухонную чистоту и приоткрыла балконную дверь.

— Какое дерево тут у тебя! Представляю, как оно цветет!..

— Я такого уже и не помню…

— Печально.

— Это не самая большая в жизни печаль.

— Если наглухо запахнуть шторы — тогда конечно…

Увидев свою нынешнюю знакомую впервые, я сразу решил, что в постели она прохладна… Пожалуй, я угадал. Но она умела быть желанной. А это куда важнее, чем физкультурный темперамент…

Волосы ее пахли пеплом. Но вовсе не сигаретным… До дрожи знакомым, но почти забытым… Это плохо горящие свежеопавшие листья на дедовском садовом участке во время осенних каникул, пущенные на растопку желтые газеты тридцатых, обрывки какого-то довоенного тряпья для поддержки капризного пламени… Я исправно ворошил граблями всю дорогу гаснущий костер, а порывистый ветер швырял мне в лицо плотнотелую молодую золу… Дед вздыхал, выносил из домика новые газетные стопки, и очередной Сталин яро сгорал в кратком огне. Но потом все сызнова стихало и меркло…

— А ты не боишься заразиться? — испытующе поглядывая, спрашивала она.

— Приличнее интересоваться этим до, а не после…

— А если серьезно?

— Чему быть, тому не миновать. Мужчины должны спать с женщинами…

— Меня всегда забавлял в этом выражении глагол «спать». По-моему, в данном случае они совместно бодрствуют. По крайней мере, в определяющие моменты…

— Никто и не сомневается. Но переходить на вульгарные синонимы душа не лежит…

— Это хорошо, когда лексика старомодна. В этом — многое…

— Неужели я наконец нарвался на комплимент?

— Вот уж к чему не приучена…

— Тогда смело расту в собственных глазах. Жаль, старомодная лексика вымирает как класс…

— Вымирать теперь придется и другим классам…

— Это ты по опыту,,.

— У меня его нет, — легко отрезала собеседница.

Мне было поручено встретить Панова-Шамана на вокзале. И только шагая к перрону, я вспомнил, что никогда не видел его… Но это меня ничуть не смущало. Я был абсолютно уверен, что без труда узнаю гостя. Сложно сказать, на чем основывалась эта уверенность, но иной сценарий был по-любому невозможен… Номер вагона я знал и, стоя чуть поодаль, равнодушно разглядывал неспешно вываливающих наружу осоловелых пассажиров. Но когда из поезда легко выпрыгнул крепкий быстроглазый мужчина, я игриво помахал рукой и бодро крикнул:

— Здравствуйте, Александр Иванович!

А потом подлетел к нему и протянул тугой букет бордовых гвоздик.

— Город сердечно приветствует вас!

Панов одобрительно кивнул и задорно улыбнулся.

— Как доехали? Надеюсь, без накладок.

— Да, все замечательно. А я уж думал, что больше никогда на родину не попаду…

— А я думал, что вы лишь экс. Но экспертными оценками в Госстрое занимаетесь…

— Занимался. По той жизни… А теперь жизнь другая.

— Вы один? Или с рабочей группой.

— Один, как видишь…

— Группу сформируете из местных специалистов?

— Посмотрим… Я уже никаких местных специалистов не знаю. Разве что Троицына Николая…

— Прекрасный архитектор! Но…

— Загубил весь облик города… Навязчивый пафос, дешевая монументальность, ложная многозначительность… Я ему и в глаза говорил… Нет, уж кого-кого, а его привлекать не стоит…

— …но ведь он умер.

— Это не имеет значения.

— А не могли бы в двух словах рассказать о поставленных задачах? Сгораю от любопытства…

— Тут никакого секрета нет. Вы наверняка знаете дом «Сапожок»?

— Конечно. Вы же его построили. Еще до войны…

— Приятно, что помните… Это такой центр общественной жизни. Я еще и трибуну перед ним спроектировал. Для массовых мероприятий… Но нынче это не актуально… Итак, «Сапожок» в городе один. Понимаете?

— Не очень.

— Чем мотивировано появление этого объекта? Идеей революционной сплоченности. А что важнее всего для страны сегодня? Социальная разобщенность. Стало быть, вся жизнь должна быть децентрализована. Какой отсюда следует вывод? «Сапожков» должно быть много. Десять, двадцать, тридцать… И построить их нужного не за десять лет. А в очень сжатые сроки. Максимально быстро. Может быть, с привлечением военных… Поглядим. Разберемся.

— Вы сейчас в областную администрацию?

— Да, в Дом Обкома. Тоже ведь мое детище… Хотя, наверное, это уже совсем другое здание…

— Машина ждет на площади…

Панов иронически улыбнулся, извлек из портфеля бубен и начал громко выстукивать что-то ритмичное и напористое. Я завороженно слушал. Минуту, две… А потом заметил, что на спине и руках его стало стремительно множиться оперение. Я глянул на свои руки и обнаружил те же перья…

— А что тебя смущает? Я ведь из столицы тоже прилететь хотел. Но погода нелетной была. Вот и пришлось на поезде колдыбаться… А сейчас солнце, тишь, красота… Заодно и места под строительство присмотрим…

Он летел легко и быстро. Портфель на прочном ремне послушно болтался под сердцем. Но я вполне поспевал за пернатым вожатым, и это меня удивляло и успокаивало…

— Вон за мостом — Отрожка. Я там среднюю школу проектировал… Район дальний, народу много, место перспективное… Берем на заметку. А на правом берегу неподалеку я отметился общежитием СХИ. Тоже интересная локация… Так, улица Ленина. Еще школа. И пожарное депо… Здесь частный сектор надо расчищать. А вон там в Первомайском должен быть Летний театр… Что это за притон церковников там? Взорвать к чертовой матери!.. Городу площади нужны… И еще — уже почти у цели — сквер «Борьбы с белым террором». Здесь трудно будет что-то втиснуть… Но нам ли перед трудностями пасовать?..

— А это зачем?.. «Сапожок» тут совсем рядом!..

— Вот именно, что рядом!… Но мы переформатируем пространство, умножим дистанции, сделаем горизонты необозримыми…

Шаман притормозил и, распахнув крылья, завис. Те стали стремительно расти… А дома внизу — отдаляться друг от друга, улицы удлиняться, площади шириться… А когда крылья заслонили все небо, под нами осталась лишь пустота…

Я проснулся от собственного крика и вскочил с кровати. Моя знакомая только поморщилась во сне…

Она лежала на левом боку и надменно отпускала колкости. Знала, чертовка: линия бедра что надо…

— Бабы предпочитают недалеких циников с пошлым цветком в петлице…

— Поэтому ты здесь?

— Да когда ж мне твой цветок было разглядывать?..

— А ты всегда закатываешься в постель к первым встречным?

— Знаешь, я этакий колобок, что бежит ото всех неведомо куда. А если по недоразумению на горке оказывается, то пугается вдруг… И все норовит пошустрее с нее скатиться — в яму, в заросли, в тартарары… И знает, что бока обобьет, а ничего поделать с собой не может… Так вниз и глядит… В подлесок, в сумрак, в безумие…

— У меня было такое. Несколько лет назад. Тогда я писал книгу о мертвых стихотворцах, странное сочинение из обрывков зрительских ощущений, застольной околесицы, полузабытых снов вперемежку с лучшими строфами разномастных моих давних знакомцев.

«…эта книга обязана своим появлением на свет впечатлениям от личных встреч автора-составителя с поэтами, представленными на последующих страницах. Иных случилось увидеть в детстве и лишь мельком, с другими — регулярно общаться в сознательном возрасте, а с некоторыми дружить до окончания их земных дней. Поэтому слово “взгляд” в подзаголовке книги должно пониматься буквально, и выбор поэтических имен обусловлен исключительно обстоятельствами жизни вашего покорного слуги. А выбор стихов — его читательским вкусом. Так что данное собрание произведений изначально задумано и реализовано как продукт субъективный и никоим образом не претендующий на полноценное отражение и ранжирование литературных персоналий и художественных значений».

— Я кочевал в ту пору по друзьям, приятелям, просто знакомым… Выпадал из контекста, исчезал из жизни…

— И остался циником.

— Так ты же сочинения моего не читала…

— Знаешь, я давно заметила, что впечатление от книжки предваряет ее прочтение. Даже в детстве — горькими слезами по несчастной собаке обливалась, еще и ни повести не прочитав, ни фильма Ростоцкого не видя… В чем тут дело, объяснить не берусь. Может, чужие пересуды заранее внутри оседают, может, флюиды какие словарные скопления излучают…

— Тогда книгу тебе дарить и не буду…

— А я — просить…

— Ну, вот и поладили.

Перерывы на болтовню западают глубже того, что они прерывают… Тоже не берусь объяснить.

В тот вечер по своему обыкновению я прогуливался мимо металлического пса и размышлял о перспективах. Страны, города, своих личных… Занятие это настолько же затягивающее, насколько и бесплодное. Но зато можно всласть поиграть аргументами, поплескать из пустого в порожнее жгучие эмоции, забыть, наконец, про день нынешний… Даже самое мрачное будущее всегда подсвечено утешительными огнями его щадящих вариантов.

И как можно отказаться от роскоши любоваться ими? Чем гуще вечер, тем они ярче, четче, заманчивей… И кажется, что только глядя на них и можно войти в свое неописуемо близкое завтра…

Радуясь безлюдью, я шагал самозабвенно и неспешно. Так пустынно и просторно в самом центре не было никогда. И ни одной машины… Тишина. Редкая и полнокровная. Ради нее и шатаешься как сомнамбула по отеческим камням… Но вдруг за у меня за спиной как будто что-то лопнуло. Прочное, надежное, могучее… Резкий такой, пугающий звук. Я обернулся и увидел, что литая собака вырвала свою переднюю лапу из низкого пьедестала. На ее рукотворной холке выступила обильная испарина. На моих глазах собачий хребет напружинился, и вторая лапа отскочила от основания… За лапами последовал узкий зад… Пес повернулся ко мне, и я невольно попятился. Пару минут мы недоуменно разглядывали друг друга…

Я никогда не держал собак. Но любил читать о них. И в голове у меня мигом высветилось то, что, казалось, выветрилось безвозвратно…

Существуют свидетельства об участии собак этой породы в охотах графа Лейчестера еще в XVI веке. Но многие исследователи утверждают, что эта порода выведена в XIX столетии сэром Эдвардом Лавераком. Скорее всего, это преувеличение, так как порода формировалась веками, но Лаверак, разводивший их в большом количестве и путем близкого родственного разведения закрепивший свой тип в породе, подвел итог этой многолетней работе. Поэтому английских сеттеров часто называют лавераками…

А пес между тем не спеша сошел со своего едва возвышающегося над тротуарной плиткой пьедестала и медленно направился ко мне…

Сеттер — легко обучаемая, общительная, преданная, игривая и темпераментная собака. Обоняние и слух у этой породы очень хорошо развиты. Cеттеры имеют врожденную способность к поиску дичи. Их щенки проявляют интерес к птице уже в самом раннем возрасте… А люди, далекие от охотничьего промысла, заводят сеттеров из-за их дружелюбия, уживчивости, огромной любви к хозяевам и особенно к детям…

Металлический пес засеменил шустрее, и я быстро двинулся прочь…

Английский сеттер имеет безудержную врожденную страсть к охоте. Преследуя дичь, собака движется экономичным стелющимся галопом…

Невиданное четвероногое ускорилось, и я побежал со всех ног… Ни черта себе дружелюбие! Или это жуткое создание видит во мне дичь? И я — птица на съедение? А ведь этот монстр по большому счету прав… Я бежал бесконечно долго, и казалось, вот-вот взлечу. Но начал выдыхаться, спотыкаться, гаснуть… И тогда точно два кастета ударили мне в спину, и я полетел лицом наземь… Но уткнулся в потную мятую подушку…

Радио вещало о количестве новых случаев, мерах борьбы и ужесточении ограничений.

— А знаешь, болезнь начинается вовсе не со слабости и кашля, потом — температуры да одышки… Хвороба начинается с галлюцинаций. Они являются намного раньше всего прочего. За многие годы… и тебе все чудятся и чудятся мнимые люди, воздушные замки, великие книги… потому как вирус давным-давно в крови… А в эфире сплошные сказки рассказывают.

Я слушал ее измышления и разглядывал странное исчадие флоры, облюбовавшее лацкан моего пиджака. Цветок напоминал гвоздику, но был много крупнее, непричесанней, и кровь его была неправдоподобно темной…

— Можно подумать, что мединститут заканчивал не я, а ты.

— А в этой ситуации совсем не нужно быть медиком. Ты только послушай, что они несут, — кивнула гостья на репродуктор. — И много раньше несли… Ты не находишь, что это звенья одного процесса?

— Патологического?

— Если болезнь принять за норму, вопрос, разумеется, снимется…

— Поди разбери, где болезнь, а где норма… А где вообще эти категории неприменимы. Я, например, в последние годы имею дело исключительно с тенями — это совсем не только о мертвецах. В конце концов, не так и важно, кто по какую сторону Леты — ведь и многие так называемые живые уже давно распрощались со своей прежней физикой. Куда ж деваться от карусели превращений? Человек призван расставаться со своим образом. И сплошь и рядом — досрочно…

— Так и должно быть.

— Наверное. Но такого я прежде не проходил. Вот и попробуй разгляди, где обманка… Помнишь, от какого типа ты меня вчера оттащила?..

— Это наверняка была явь. Сама видела… Новая, прости господи, реальность.

— Так они же все из старой…

— Ну, тогда прочти мне что-нибудь из старого.

— Наконец-то девушка попросила о высоком…

Мартовский дождь умножает печали —

нужно вычеркивать из записной…

Присно весна наступает в Аиде,

но не в своем победительном виде —

в мареве сумрачном, в робком начале…

В царстве живых пробирает весной.

— Вот и хорошо, что в тему. Обобщает впечатления. А то завтра я улетаю…

— К чему такая спешка?

— Не могу без дыма…

— Синдром отмены?

— …того, что обещает, голову кружит, отравляет… Это лишь кажется, что он клубится только — и все… А выходит так, что без него ничего живого и не появляется. Именно в нем корпускулы жизни… А здесь он почти рассеялся…

— В столице кальянные тоже закрыты.

— Дурак ты… Белокаменная, слава богу, большая… Давай тоже собирайся. А я тебя там встречу…

— А дальше что? Это же чистая авантюра… И ведь там умирают…

— Там излечиваются… А это не авантюра — кругом общаться с фантомами?

— А еще можно? Карантин же…

— Пока можно… Да ты всю жизнь на карантине… Еще чуть-чуть — и он для тебя навсегда…

Перед моим окном росло коренастое дерево. А может, давно уже и не росло, а лишь каким-то чудом держалось в прежних формах… Когда я был маленьким, это дерево уже было старым. Приземистым, разлапистым, кривым. На нем неохотно вспухали почки, листья ежились и выцветали, ветви устало клонились к земле… В школе я прогуливал ботанику, поэтому не знал его породы. Да и позже так и не собрался выяснить… Меня всегда увлекало другое. С детства я собирал марки. Причем любил я марки довоенные, редкие, дорогие… С первыми полярниками, задорными трактористками, бесстрашными летчиками. Понятное дело, коллекция моя была убога. Сообразно копейкам, которые мне для ее пополнения выдавались. Но я исправно посещал воскресные сборища филателистов в парке Живых и Мертвых, придирчиво разглядывал товар, деловито справлялся о цене… И с презрением принимал весь этот торгашеский мир, чтобы только иметь доступ к заповедным своим картинкам.

Повзрослев, я вошел в мир сочинителей, где торгашества тоже хватало… Окончил вуз, занялся врачеванием, сам принялся учить уму-разуму кого ни попадя… Лихо женился и мучительно разводился… А дерево жило своей тихой жизнью. И я так привык к узловатой ветхости заскорузлого растения, что просто перестал замечать его…

Не в моих привычках бесцельно глазеть в окно. Но в этот раз я задержался перед ним дольше обычного. Трудно судить, насколько случайно. Потому как мой древесный визави будто именно этого и ждал… На угловатых голых ветках обозначились вдруг пронзительно алые точки. Они стремительно множились и росли. Через несколько минут они закрасили собой все изломы сучьев, видавший виды перекошенный ствол, воздушные прогалы кроны… И слились в ярый кровяной шар во все окно. Он резал глаза, слепил, вышибал слезу. И невозможно было как следует рассмотреть его и понять, что происходит…

Я прикрыл веки, чтобы сетчатка подуспокоилась. Но настойчивый свет проникал насквозь. Пришлось отвернуться… И я увидел оконное отражение в зеркале. Оно чуть скрадывало непроглядное каление древесной крови, и можно было вглядеться пристальней… Сотни кричаще красных гвоздик угрожающе уставились на меня с невидимых ветвей. Они глядели с неясным укором и очевидным издевательством. Да еще пытались сконцентрировать свой убийственный жар у меня за грудиной… Я схватил табуретку и что есть силы швырнул его в зеркало. Стекло разлетелось в мелкую пыль, но отражение осталось невредимым…

Открыв глаза, я определился во времени. Было уже совсем не раннее утро. Я был в квартире один. На стуле висел мой пиджак студенческих времен. Но нагрудный цветок исчез. Верно, надоело делать из меня дурака?..

Тяжко вывалившись из постели, я безрадостно направился в ванную. Но на полпути вдруг остановился и, обернувшись, глянул на стол. Там лежали мой паспорт, всю дорогу загадочно кочующий по квартире, и записка: «Жду. Электронный билет купила». И мелко — номер рейса.

Слова принимались хулиганить, нагло подмигивать автору, оплевывать друг друга, корчить издевательские рожи, пускаться в оскорбительные пляски, умопомрачительный хоровод… а потом их и не разобрать ни за что… происходило что-то странное, страшное, отвратительное… будто кто-то мстил сочинителю, потешался, показывал козу… и не было другого выхода, кроме как сгрести всю эту братию подчистую да и швырнуть с присвистом в корзину… боже мой, на что приходится тратить свою единственную и невосполнимую! — но по-иному уже не выйдет, ведь больше у тебя ничего нет, совершенно ничего — по нулям… потому и остается терпеть, не срываться, ждать своего часа. И когда же он — твой час?..

Если в безбашенной юности своей я беспечно подсмеивался над старческими мышцами пропаганды, то теперь в полной мере осознал свое верхоглядство. Она и поныне очень даже способна так дать по мозгам, что от последних мало что останется. Все будет обосновано, разъяснено и вроде бы правильно. И лазеек для неверия не будет. И люди напялят на лица жуткие маски и отпрянут друг от друга немедленно… Если нужно — значит нужно. А кто не понимает этой простой истины — тупица, сволочь, враг… А как прикажете поступать с врагами?

Впрочем, если объявят указ маски снять — уж на улице в них точно проку нет, — люди нисколько не удивятся. Конечно, толку никакого. Коню понятно… И дружно без лишних вопросов сорвут постылые тряпки со своих понимающих лиц.

Наводя порядок, она бог весть куда засунула все мои рукописи. Я битый час искал их и в самых возможных, и в самых невероятных местах. Потом испугался, что убогие плоды трудов моих благополучно проследовали через мусорное ведро на помойку… И уже решил, что это, возможно, и к лучшему… Но вдруг обнаружил жидкие листы беспросветного черновика сложенными аккуратной стопкой прямо на письменном столе. После минуты молчания пришлось за него сесть…

Фразы выламывались, кривились, вертели хвостами… истово соревновались в изломанности и глупости, щерились недобро, будто знали о своем родителе что-то постыдное… Отвратительная, лукавая, скользкая братия… почему так давно не складываются наши отношения?.. что такое случилось?.. и пройдет ли, заживет?.. и чем дольше причитаешь, тем вернее знаешь ответ… Но категорически не желаешь его знать.

Автобус пришлось ждать долго, и уже сильно завечерело. В «Икарусе» было лишь несколько пассажиров. Они сидели по разным углам салона. Я тоже уселся к окну поодаль… Люблю смотреть из окна. Проспект Революции, площадь Вождя, Плехановская… Людей почти не было. Машин — тоже… И мы летели как на крыльях.

Хоть и заметно стемнело, в редких прохожих я узнавал многих своих знакомых. Сто лет не виданных, едва узнаваемых, давным-давно уже существовавших в каких-то иных измерениях. Истероидный врач, писавший причудливые блюзы в прозе, безоглядный художник, соорудивший стул для исцеления от жлобства у здания прежнего обкома, любвеобильный актер из «Синих коней на красной траве», бежавший в провинцию от Марка Розовского… Я бы с радостью поговорил со многими. Но скорость и стекло… Что ж, видно, и в самом деле сослагательное наклонение — дежурный спутник непоправимости.

О чем говорят сны? Что означает всеобщее смятение? Почему мне выпала эта история?.. Я слишком долго всерьез думал, будто все на свете — даже самая ничтожная мелочь — что-то непременно в себе таит. Будто ничто не бывает бесцельным, случайным, отдельным. И везде — знаки, подсказки, ответы… Нужно только уметь их видеть и понимать. И я долго учился этому. Вглядывался, терзался, слушал себя… Но так и не смог достичь особого зрения. А может, я пытался увидеть то, чего никогда и не было… Но в один прекрасный день пришло ощущение, что всякая вещь живет просто так и ни для чего. Мир мигом рассыпался на острые и жалкие осколки… И смотреть на вещи стало легче и беспечальней. Только и вопросов прибавилось непомерно… Может, это месть за детские заблуждения? За идиотскую попытку свести все воедино? За бесцеремонное стремление заглянуть в непозволенное?.. Умножение вопросительных знаков не искупает мнимой вины.

Еще издали я увидел, что из здания аэровокзала кто-то выходит, и это меня воодушевило. Значит, аэропорт работает!.. Я выскочил из автобуса и кинулся ко входу… С третьего раза прошел рамку и дежурных блюстителей, выдохнул и уверенным шагом направился к стойке регистрации. Но за ней никого не оказалось… Я сунулся в кассу, но она была закрыта. В окне администратора была выставлена табличка «закрыто»… Я вернулся к скучающим парням у входа. И они указали мне на электронное табло… «Все рейсы временно отменены».

— Это из-за погоды?

— Если бы…

— Значит, и наземный тоже обрубили?..

Меня всегда подводило прошлое — и мое, и всего города. Дразнило, изводило, предавало… Свершившееся самодостаточно. И не стоит протягивать к нему руки… Это большая чушь, будто все повторяется. Все происходит впервые. Если только блики какие… И нужно отдавать себе в этом отчет, а не искать сомнительные аналогии в днях минувших. Параллели не выручают, только что потешают… Разве это не круто — обняться с небытием?

Я толкнул наугад дверь на балкон второго этажа. Она оказалась незапертой… Загородка была мокрой и холодной. Прямо подо мной в разбавленном неоновом молоке плавал еще живой огромный растрепанный цветок… Мелкие нахохленные самолеты гнездились поодаль. Сигнальные огни жестко краснели по периметру. Темные бензозаправщики недоуменно жались к взлетным полосам… Частые железные прутья надежно хранили потного наблюдателя от близкого черного неба. Поздний нещадный ветер бил под дых, и дышать становилось все труднее… Меня резко накрыл приступ свирепого кашля — за грудиной ожил нещадный наждак, горло стянула невидимая веревка… Задыхаясь, я попытался позвать на помощь… И меня сразила собственная наивность.

Сергей Викторович Попов родился в 1962 году в Воронеже. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Печатался в журналах «Подъём», «Новый мир», «Москва», «Арион», «Интерпоэзия», «Дети Ра», «Литературная учеба» и других. Автор многих книг стихов и прозы. Лауреат Специальной Международной Волошинской премии, Международной премии им. Ф. Искандера, премий «Писатель XXI века», «Кольцовский край», фестиваля-конкурса «Русский Гофман» и др. Член Союза российских писателей. Живет в Воронеже.

The post Земля и Оля first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Почему? — совершенно алогично. Во-первых, продолжалась Вторая мировая война до полного разгрома милитаристской Японии в сентябре, но и дальше громыхали сражения, гибли наши защитники. Например, в поселках Дальнего Востока расположены воинские захоронения, где покоится немало солдат Красной армии, павших уже после окончания Второй мировой войны, в октябре 1945-го — феврале 1946 года, в Маньчжурии — в боях с различного рода бандами и военными формированиями, которые в большом количестве возникали на освобожденной территории. А на Западной Украине еще десять лет нашим военным, пограничникам, сотрудникам органов госбезопасности и милиции пришлось бороться с бандеровским подпольем. Советской власти противостояла хорошо организованная и разветвленная сеть Украинской повстанческой армии ОУН-УПА*, более известной в народе как бандеровцы. Костяк оуновцев (ОУН — Организация украинских националистов*) составляли легионеры расформированных националистических батальонов, разгромленной дивизии СС «Галичина» и карательных, полицейских отрядов. Постоянная численность УПА*, по разным оценкам, составляла до 100 000 человек. Имелась своя служба безопасности, разведка, прокуратура, следственный аппарат и тюрьмы. Могучая смертоносная армия…

Для писателей, особенно тех, кто помнит своих наставников-фронтовиков, старших товарищей, тема защитников Отечества — бессрочна и заглавна. Они — наши правофланговые в новых идейно-информационных битвах!

МЛАДШИЙ ФРОНТОВИК: ЕГОР ИСАЕВ

Не устаревают слова великого немецкого поэта — знакомца Федора Тютчева и других русских гениев: «Чтобы лучше узнать поэта, надо побывать на его родине». Так сказал Иоганн Гете в сравнительно небольшой и однообразной Германии. А уж у нас в России — это аксиома.

Очень хотел побывать в городе-тезке Боброве и в селе Коршеве на реке Битюг, чтобы ко дню рождения Егора Александровича 2 мая написать наконец-то законченный очерк о наставнике и старшем друге, да врачи не пустили до операции: зрение резко отказало — доработался… Но решил, не дожидаясь неведомых новых напастей, написать о любимом поэте-фронтовике.

МЛАДШИЙ ФРОНТОВИК

Егор Исаев — младший фронтовик

Из тех — в 20-х пламенных — рожденный.

Все, что постиг, узнал он не из книг,

А на полях войны,

На черноземах —

Воронежских, родных, где град Бобров,

Где Коршево село и резкий ветер,

И я, как младший друг его — Бобров,

Даль памяти храню,

Где он — бессмертен.

Георгий Исаев родился в крестьянской и учительской семье. «Мать моя, Фекла Ефимовна, — вспоминает Егор Александрович, — из рода Новиковых. Она рано осталась без матери, была старшая из детей, досматривала братьев-сестер, потому и звали ее в семье Нянька… Лицом я вышел в мать, а характером — в отца. Мать ладная, росточка среднего, но кряжистая, никакой крестьянской работы не чуралась. Особой ласки мы с братом Михаилом от нее не знали. Не то, чтобы она очень суровая была, — хотя и это присутствовало, — но антимонии не разводила. Человек, которого жизнь приучила к труду, порядку, того же требовал от других.

Отец же мой был учителем. Один на всю хуторскую четырехлетку.

Учил он, помню, в две смены: первый и второй классы — с утра до обеда, третий и четвертый — с обеда до вечера. Учил родной речи, арифметике и, конечно, географии, истории. А это значит пространству и времени учил. Учил природе. А это значит — Родине. Родине — России… Бывало, подойдет к карте, поведет по ней самодельной указкой, и аж дух захватывает от своего же собственного воображения — простор-то какой! В глазах и в сердце».

Это чувство простора — Родины и русского языка — он сумел передать и сыну. Если охарактеризовать его одним словом, то я бы сказал о Исаеве-словотворце так: размашистый поэт. В года очернения всей советской классики и многих значимых фигур стало общим местом у либеральных критиков, приравнивать Исаева к эпигонам Александра Твардовского, будто тот сам вырос на смоленском хуторе и пустом месте, а не на фольклорной почве и кольцовско-некрасовской традиции. Нет, у Егора, как велел он мне себя называть и решительно перейти на ты, свой удалой замах, своя неповторимая интонация, до озноба усиливаемая неповторимым чтением.

Например, мерзкий тип Олег Кашин — журналист, который провоцировал всех и дописался до того, что его ударили прутом в букете хризантем, еще до отвала в Англию поехал брать интервью у Егора Исаева для журнала «Русская жизнь». Название хорошее, а жизнь на его страницах — наизнанку вывернутая и какая-то нерусская. Вот и Егора Александровича Кашин оболгал и пробовал оглупить: «Егор Исаев — очень странный поэт. Влюбленные не декламируют его стихи друг другу, романтические особы не переписывают их в тетрадочки. На стихи Исаева не было песен, их не включали в школьные хрестоматии. При этом он, может быть, самый титулованный советский поэт, кавалер и лауреат… Вероятно, все дело в том, что Егор Исаев был не поэтом, а символом советской поэзии». Во-первых, и включали в хрестоматии, и декламировали, а, во-вторых, стихи нынешних поэтов-лауреатов букеров не то что влюбленным, а просто вслух читать стыдно.

Еще почему-то журналист назвал Егора Исаева «фронтовиком, который не воевал». Очередная ложь. Ведь тот еще парнишкой под Смоленском рыл окопы. В армию Исаев ушел осенью 1943 года. Служил сначала в войсках НКВД — охранял особо важные промышленные объекты, а затем был направлен на Кавказ в помощь пограничникам, заступал в наряды на границе с Турцией. Там же по неосторожности упал в ущелье, шесть месяцев пролежал в госпитале. После выздоровления был направлен в действующую армию. На фронт попал после освобождения Варшавы — еще дымились ее развалины. Эта жуткая картина станет потом темой для его баллады о польской столице. Участвовал в боях под Котбусом, а затем в составе 13-й гвардейской дивизии освобождал Прагу. Разве мы не знаем, сколько ребят пало в эти самые последние дни войны за неблагодарную сегодня Прагу?

А дальше — пятилетняя служба в составе Центральной группы войск: Чехо­словакия, Австрия, Венгрия. Первые его стихи и заметки были опубликованы в дивизионке «На разгром врага». Автор был замечен и приказом Политуправления переведен в газету бывшего 1-го Украинского фронта «За честь Родины». Там он, корректор и гвардии младший сержант, подружился с капитаном Михаилом Николаевичем Алексеевым, который читал ему первые главы своего романа «Солдаты». В Литинститут ему помог поступить лейтенант Юрий Бондарев, который встретил во дворе нашей альма-матер расстроенного сержантика, опоздавшего с подачей документов. Уходящее великое поколение было дружным и монолитным…

Как родилась самая знаменитая поэма «Суд памяти»? Сразу после войны Исаев попал на огромное немецкое стрельбище, от которого с фашистской стороны пошли все чудовищные по числу могил кладбища Второй мировой войны — пошли на запад, на юг, на север и восток. Потом оно, это стрельбище, стало мертвым, пустынным. Оно уже не готовило убийц, было безработным, но не безлюдным. Что же делали люди, которые, как муравьи, копошились на высоких откосах пулезаградительного вала? Оказалось, что они добывали здесь пули — пули всех калибров и систем, начиная от примитивного мушкета, их тут — миллиарды и миллиарды. Пол-лопаты песку, пол-лопаты пуль. Свинец был в большой цене. Это потрясло Исаева, и об этом он потом рассказал в Литинституте Паустовскому.

Константин Георгиевич внимательно выслушал молодого поэта и, подслеповато глядя сквозь очки, сказал ровно, без пафоса: «Молодой человек, вы нашли главный философский ключ от войны. И не только той и этой — мировой, а вообще от любой. Пишите, но только прозой. Поэзия вряд ли поднимет этот замысел». Но он поднял в самой трудной поэтической форме и написал эпическое плотно. Его «Суд памяти» вызвал большое читательское эхо. Композитор Дмитрий Шостакович на заседании секции искусств в Комитете по Ленинским премиям сказал, что это действительно выдающееся произведение. Михаил Шолохов в ответ на вопрос волгоградских школьников прямо заявил — это было напечатано в газетах, — что поэма достойна Ленинской премии. Но этой премии поэт тогда не получил — не хватило двух голосов. Только спустя десять лет дилогия «Суд памяти» и «Даль памяти» была удостоена Ленинской премии. Так что были ценители покрупнее современных бессовестных журналистов и лживых либералов.

Исаев и писал размашисто, крупными мазками, и читал потрясающе. Помню, приехал мой лучший армейский друг Вадим из Киева (даже не знаю, жив ли он — все связи оборвались!), мы пошли по традиции в доступный тогда ресторан ЦДЛ. Вдруг к столику подсел Исаев, часто заходивший тогда в Дубовый зал по дороге из «Советского писателя»: «Здорово, ребята!» Я представил друга, налил и вдруг набрался смелости: «Егор Александрович, понимаю, что нагружаю, но когда еще киевлянин услышит чтение великого русского поэта, прочтите про необъятную Россию, про тягловую реку: «Да ведь не вся Россия посередке»…» Егор зыркнул из-под нависших бровей и вдруг легко согласился: «И прочту!». И началось волшебство:

И что ж — прочли:

Дознались,

Домечтали,

Свели с огнем железную руду.

И вот она грохочет —

Сталь по стали, —

Индустрия на собственном ходу.

«Иду-у!.. Иду-у!..» —

Раскатисто и ходко

По магистральным

шпарит

колеям.

Эх, кабы вся Россия посередке,

А то ведь вон какая по краям!

Она и там, у моря-океана,

Она и тут,

Где пашут,

Сеют,

Жнут,

Где гнезд пока не вьют

Аэропланы

И корабли к плетням не пристают.

Вадим аж задохнулся от восторга, а, смотрю, от разных столиков подошли и встали в почтенном отдалении другие слушатели. Я уже тогда знал: он любил читать вслух, проверять звучание недавно написанного на слушателях со вкусом.

Помню, мы пришли с Виктором Боковым в его кабинет редакции русской поэзии «Совписа», а он читает новую главу поэмы редакторам Эдуарду Балашову и Аркадию Тюрину. Мы тоже с удовольствием послушали, а потом заговорили о делах. Каких? Отступлю на несколько лет…

Когда меня как самого молодого поэта с гитарой старик Дмитрий Ляшкевич — директор Бюро пропаганды стал брать в делегацию почти на все Дни советской литературы, Егор Исаев, который возглавлял то весь десант, то отдельную группу, всегда брал меня в свою бригаду. Правда, поначалу часто путал и говорил: «Сережа, ты со мной!» — «Хорошо, только я Саша». — «Прости, русый с гитарой — Есенина мне почему-то напоминаешь»… И вот однажды прямо на перроне вокзала он мне говорит возле вагона: «Сережа, а почему ты мне рукопись в “Советский писатель” не приносишь?» — «Саша, Егор Александрович… Считаю, что еще рано».

Он прямо задохнулся: «Ну, ты молодец — рано, а?!» Не зная, с кем поделиться неожиданной радостью, он остановил идущего к вагону Якова Шведова — неувядающего до конца «Орленка», как его все называли: «Яша, представляешь? Говорю молодому поэту: неси рукопись, а он мне в ответ: “Рано!”. А вы меня все со своими рукописями замучили: когда книга, когда?» Яков Захарович даже растерялся: «Да я тебе и не приносил ничего: у меня новых стихов-то нет».

Прошло какое-то время, и я такую рукопись собрал, но очередь была в издательстве огромна, хоть и 120 поэтических книг на русском и 90 переводных в год выходило. Представляете? Это ж весь текущий поэтический процесс, полная картина советской поэзии. Я Егора и не торопил, даже не пользовался симпатией и покровительством. Но тут мне Виктор Боков говорит: «Иду к Исаеву по книге. Давай и ты со мной — сколько ждать-то?». Поэтому после чтения новой главы мы и приступили к деловому разговору — Боков получил свои обещания-сроки, но спрашивает: «А Бобров?». Исаев крикнул: «Света, найди-ка рукопись Боброва». Взял, прочитал положительную рецензию, хмыкнул: «Ну, давай наугад откроем». Попал на стихотворение «Сад в лесу», стал читать вслух про заброшенный после войны, одичавший сад, встреченный мной возле Днепра:

Никто травы вокруг стволов не скосит,

Крапивой все по пояс заросло.

А сад живет — цветет и плодоносит,

И яблоки

Роняет

Тяжело…

«Витя, ведь это стихи — “яблоки роняет тяжело”… В план!»

Вскоре книжка «Боярышник» вышла в свет тиражом 20 000 экземпляров. Сегодня фантастикой кажется.

К издательской эпопее надо добавить следующее: Егор Александровича, ставшего Героем Социалистического труда и лауреатом Лениной премии собирались взять рабочим секретарем в Большой союз (ну, зав. редакцией не по нему должность, а издательство целиком — не взвалишь), он стал искать себе замену и видел преемником только меня. Но претендентов, в том числе и поэтов-сотрудников Союза писателей СССР, было немало. Егор тянул чуть-чуть, ждал, пока я закончу Академию общественных наук при ЦК КПСС. Тут же предъявил меня секретариату, и все недоброжелатели, хлопотавшие за другие кандидатуры, смирились. Шел уже 1989 год, но АОН еще многое значила. Я принял огромное, честно говоря, запущенное поэтическое хозяйство, но это — другой рассказ. А с Егором наша дружба (он сам употреблял это слово) укрепилась еще больше.

Что самое счастливое? — я успел не просто помогать ему, чтить его самобытный талант, но, по мере сил, как издатель, журналист, профессор — продвигать его, открывать молодым. Он не отказывался выступать перед студентами, даже незадолго до ухода, поехал с нами на Международный форум по культуре в Брянск.

Вскоре, увы, я написал прощальное слово в «Советской России»: «Во вторник пришла трагическая и неправдоподобная весть: на 88 году жизни не стало моего наставника, старшего друга, вожака на ухабистой и прекрасной дороге поэзии. Ровно год назад проводили в Брянске Международный форум университетов культуры: последний из могикан ехал с нами в автобусе, шутил с молодыми, читал стихи. В Брянске и в Овстуге проводил вечера поэзии, мастер-классы, танцевал со студентками на торжественном ужине! И казалось, что этот двужильный воронежский мужик с берегов Битюга никогда не постареет, не пошатнется. Совсем недавно, на Праздник Победы, он был приглашен на прием в Кремле, позвонил разгоряченный от волнения и нахлынувших раздумий: “Саня, ведь никого больше не было — я один из нашего фронтового поколения присутствовал…” А перед этим мы долго с ним говорили о судьбе нашего Союза писателей России. Он переживал, что мало появляется деятельных молодых писателей с твердой гражданской позицией, с волей к преобразованиям: “Не сумели мы смену-то подготовить…”. Все принимал близко к сердцу, во все вникал. И вот — прощание…»

Признанный мастер поэмы как самой просторной и тяжкой формы, Егор Исаев незадолго до ухода издал в «Молодой гвардии» книгу коротких и емких стихотворений «И век, и миг». Еще на переломе, названном перестройкой (без всякого строительства), он, поэт широкого дыхания, объемных поэм, вдруг уловил веяние времени и перешел к малой форме.

Вчера одна мне женщина сказала:

«Вас на земле осталось очень мало,

Фронтовиков». А я ей так ответил:

«Да мало нас, но мы еще посветим

Своими боевыми орденами

И попоем, поплачем вместе с вами…

Так хотелось, чтобы сам он горел и светил как можно дольше. И не слушал наветов!

Сам он до конца дней был в гуще людей, в поездках. Мы с ним чествовали великого Маяковского на земле Грузии, в Кутаиси и Багдади, пели и пили коньяк в Приднестровье, выступали в Верховной Раде Украины по приглашению председателя Президиума Верховной Рады УССР Валентины Шевченко. Встречались и в его родной Воронежской области — купались в реке Вороне в Борисоглебске, где я служил в армии и больше всего любил соловьиные караулы на слиянье Хопра и Вороны. Хорошо, что там уже две библиотеки его имени и есть премия Исаева!

В канун праздника Великой Победы я закончил работу над антологией «Ты идешь, Победа. Писатели — фронту 1931–2025». Конечно, включил в нее стихи Исаева, который всегда помнил однополчан и всех, павших за Родину, за свободу разных народов:

Они кричат и будят нас, живых,

Невидимыми, чуткими руками.

Они хотят, чтоб памятником их

Была Земля с пятью материками.

Великая! Она летит во мгле,

Ракетной скоростью до глобуса уменьшена.

Жилая вся. И ходит по Земле

Босая Память — маленькая женщина.

Эту маленькую женщину сегодня гонят, унижают даже в освобожденных нашими солдатами странах и столицах, но Егор Исаев, несмотря на боль от наблюдаемого, оставался по-теркински неунываем. Он говорил: «Вот частушка — еще одно чудо. Я ведь с черноземных просторов, с реки Битюг, степняк. У нас широко пели:

Играй, Юра,

В разлив, в разлив!

Мое сердце —

В разрыв, в разрыв…

Несколько слов, а сколько раздолья! Вот старый друг мой Виктор Боков владел этим, как никто. На вечере его, помню, сложил такие стихи о мастере самоцветного слова:

Я так о нем сказал в тот день

По просьбе зала:

По части Слова он — кремень

Из-под кресала.

Сказал и буду говорить

Всегда, как снова:

Он даст еще нам прикурить

В ладонях Слова!

Много лет нес поэт Исаев свое слово бережно, в солдатских ладонях, согревая им людей. Вслед за учителем моим Виктором Федоровичем ушел и Егор Александрович. Не верю, что их подлинное и горячее слово остынет на злом ветру непоэтического времени!

Егор Александрович был давним и постоянным героем и читателем «Советской России», «Российского писателя», читал особенно ревностно публицистику, хвалил меня за любое слово правды. Даже посвятил мне стихотворение:

УЧАСТЬ ПИСАТЕЛЯ

                Александру Боброву

Ты за столом один и не один,

Ты сам себе и раб, и господин.

В тебе — душа, и от тебя — душа

По робкой колее карандаша —

До вспышки гнева на конце пера.

Ты по природе труженик добра.

Тебе от правды уклоняться грех.

Бывает одиночество для всех.

Теперь этого «одиночества для всех», увы, слишком много. Ушли не только все старшие товарищи, но даже большинство друзей-ровесников, изменилась сама литературная атмосфера — все меньше уважения к старшим коллегам, что у меня, редактора с полувековым стажем, в голове не укладывается. Да и вспышки любви или гнева «на конце пера» сегодня мало востребованы: нет у нас ни своих СМИ, ни писательского доступного издательства. Но есть — живет и согревает в предпраздничные холода — память о великом поколении, спасшем страну, а главное — запечатлевшем самые трагические и сияющие страницы истории Отечества.

ПРОЗОРЛИВОЕ СЕРДЦЕ ЛИРИКА: ДМИТРИЙ КОВАЛЕВ

Еще один майский правофланговый: в прошлом году 17 мая исполнилось 110 лет со дня рождения выдающегося лирика фронтового поколения Дмитрия Ковалева. Дмитрий Михайлович был весьма заметным поэтом даже в своем великом фронтовом поколении. Он много публиковался, преподавал в Литературном институте, входил в различные общественные комиссии и советы. Начальником литературным — не был. Почему? Думаю, на это отвечают его стихи и дневники: слишком совестливым, прямым и бескомпромиссным в суждениях был этот человек.

Познакомился я с ним близко в дорогах, на Днях советской литературы, которые проводились в 70— и 80-х годах беспрерывно в разных республиках и областях СССР. Его охотно включали во все делегации, как человека опытного, трезвого и, конечно — тонкого лирика, чей трепет улавливала всякая аудитория. Хоть в парадном зале, хоть в красном уголке цеха — выйдет Дмитрий Михайлович и начнет проникновенно свое знаменитое стихотворение о возвращении с фронта, о первой встрече с мамой:

А думал я,

Что как увижу мать,

Так упаду к ногам ее…

Но вот —

Где жжет роса,

В ботве стою опять,

Вязанку хвороста межой она несет…

И — никакого пафоса встречи. Только растерянность, глупые вопросы, щемящая боль в груди.

А думал —

Там,

В пристрелянных снегах,

Что, если жив останусь и приду, —

Слез не стыдясь,

При людях,

На виду,

На улице пред нею упаду.

И суровые исполкомовские дамы, и седые крестьянки плакали, когда слышали эти строки.

Не стало Дмитрия Михайловича еще в 1977 году. Появлялись какие-то публикации, но наступила перестройка — и живые-то подлинные поэты стали никому не нужны: все захватили бунимовичи-приговы-быковы. Но, слава Богу, подрос и возмужал сын Михаил, разобрал записные книжки отца, неопубликованные стихи, стал проводить юбилейные вечера — словно заново пробудил взволнованный голос, пульсирующую мысль настоящего лирика.

Несколько штрихов биографии.

Дмитрий Ковалев родился в семье сельского кузнеца в старообрядческой Ветке на Гомельщине, на Соже. Еще мальчиком он был поражен завораживающим чувством природы, а юношей захвачен чудом поэзии Есенина. Но жизнь распоряжалась по-своему: отучившись четыре класса, Митя как старший сын в многодетной семье встал к горну помогать отцу — ковалю (отсюда и фамилия, родственная русским Кузнецовым). Продолжить образование удалось только с 19-ти лет. Перед войной окончил рабфак и стал преподавать в сельской школе в Романовичах под Гомелем. Писать начал поздно, уже за 20.

В 1940 году уходит из запаса добровольно на Северный флот. Годы войны стали его университетами. Стройбат, батальон морской пехоты, редакция флотской газеты. После демобилизации в 1946 году приезжает в Минск, сотрудничает в разных изданиях. В 1957-м после окончания Высших Литературных курсов был приглашен заведовать редакцией прозы и поэзии в издательстве «Молодая гвардия». Помимо двух десятков поэтических книг, поэт оставил много переводов — в основном, белорусской поэзии и прозы, критических статей, собранных в посмертно изданной книге.

Преподавал не только студентам, но и нам, более молодым собратьям. Помню, мы с поэтом Валентином Устиновым пришли как-то к Дмитрию Михайлович домой на Беговую улицу, он угощал нас пивом и редкой тогда воблой. Потом сказал проникновенно: «Ребята, вы хоть молодые, но уже состоявшиеся поэты. Сами знаете, что удается, а что писать — не надо. Не хочу даже какие-то уроки мастерства давать. Об одном прошу: дружите! Дружите, ребята, иначе многое не сумеете сделать…».

И была в словах его усталость,

Боль за нас…

Обычные слова:

«Сколько на веку моем рассталось

Преданных друзей!»…

И не случалось

Лучшего урока мастерства.

Потом, в годы перестройки, раздрая и предательства, в более поздние и подлые времена, я вспоминал этот главный Урок мастерства. Да и сегодня, когда дружба поверяется огнем на передовой и гарью в литературном сообществе — он не устаревает.

По верному замечанию Николая Дорошенко, который тоже служил на флоте: «Он был по поэтической природе своей лириком, но эта лирика выплавлялась у него в нечто удивительно совершенное и глубокое, что сразу врезается в память и уже остается в ней».

Вот характерные признания из «Флотских дневников. 1941–1942-й годы»:

Вчера (16.9) под вечер возвращался в штаб из Нового Полярного. Солнце садилось, лысины сопок сверху алели, а книзу переходили в голубой цвет. Я смотрел на эту картину севера и с этого дня решил писать дневник, как бы то ни было.

<…>

Ни черта не клеится у меня с заметками: дрянной я газетчик. Не мое это дело. Тянет за душу поэзия…

Вот такое признание лирика. А ведь сегодня поэту приходится быть и лириком, и газетчиком, и блогером, и советчиком. А есть в дневнике уже и не очень понятное сегодня. Например:

Сейчас, во время войны, заметно исчезает в народе такая черта, как жадность, особенно среди молодежи. Началось это еще много раньше. Жадных у нас презирают, — это отрадно. Это способствует многим осуждать свои личные инстинкты жадности, отказываться от них, побеждая корысть.

Да, есть и сегодня бескорыстие, волонтерство, но и жадности — с лихвой, увы, когда на войне и своей же армии — наживаются. Сколько примеров!

Весной 1979 года в городе Ветка Гомельской области именем Дмитрия Ковалева была названа улица. Потом был установлен памятник в форме раскрытой книги, а 3 июля 2023 года в Ветке на здании районной библиотеки была открыта мемориальная доска в честь Д.М. Ковалева. Но еще раньше в городе Льгове Курской области на Гостевом состоялось открытие памятной доски поэту. На мраморе выбита цитата из стихотворения, обращенная к потомкам: «Внукам бы эта закатная тихость, пахучая влага, эта укромность для мыслей с вселенским размахом». Поэт горячо любил эти места и прожил там на улице Пржевальского после войны многие годы. «…Я тридцать лет связан кровно со Льговом, оба сына там родились, и добрая половина написанного мною — это о курской земле и ее людях… и “Лужок над Сеймом”, и многое другое навеяно Нижними Деревеньками, льговскими лугами и полями, людьми, земляками моими». Это строки из письма, написанного Дмитрием Ковалевым курскому поэту Николаю Корнееву. Вдова поэта и его сын, Михаил Дмитриевич Ковалев, доктор физико-математических наук подарили музею Льгова более четырех сот различных документов; фотографии, письма, книги, личные вещи, и замечательный портрет. Сын, профессор МГУ М.Д. Ковалев, признается: «Мне повезло, что рядом со мной был человек, который мог словом передать опыт».

Незабвенный наш друг, прозаик Николай Дорошенко, сам взраставший на этих курских просторах, и писал о Ковалеве, и часто публиковал его стихи и заметки, будоража память, снова отдавая дань фронтовику-лирику. Анатолий Аврутин — замечательный русский поэт из Минска так откликнулся в «Российском писателе»: «Который год бьюсь за то, чтобы военные стихи Дмитрия Ковалева изучали в школах его родной Беларуси наряду со стихами К. Симонова, А. Суркова и других поэтов-фронтовиков. К сожалению, на данный момент борьба перешла совсем в иную плоскость — курирующая “оптимизацию” школьных программ кафедра русской литературы (!) БГУ требует вообще изъять из программы раздел “Русскоязычная литература Беларуси”… Зато Д. Рубину, Т. Толстую и иже с ними белорусским школьникам для чего-то предлагается изучать… Пока окончательное решение не принято — очень надеемся на поддержку министерства образования РБ».

На это я Толе публично ответил: «А Светлана Алексиевич — стала в Белоруссии просто классиком живым. А она ведь писала по-русски, писателем ее из заурядной журналистки сделал комсомол, сама она призналась, что — украинка по матери. Отец нашел бандеровку в Иваново-Франковске, и вот — белорусский нобелиант — русофоб и никчемный писатель. Загадка… А Дмитрий Ковалев — пронзительный лирик, что редкость для фронтового поколения. Его надо изучать как феномен не сдавшегося славянского духа и гуманизма. Кто это объяснит сегодня в Белоруссии, да и в России?»

Между тем стихи Ковалева, как и всякие лирические прозрения, не то что не устаревают, а напротив, полны жизни, весенних порывов и победных пророчеств:

Опять в прудах под молчаливой ивой

Живет зеркальный карп миролюбивый.

Опять на липах пчелы в блестках пыли,

Цветы, как бабочки, все ветви облепили.

Опять, в песке копаясь возле хаты,

Растут в тиши бессмертные солдаты.

* Здесь и далее по тексту этим знаком помечена организация, деятельность которой запрещена в РФ.

Александр Александрович Бобров родился в 1944 году на станции Кучино Московской области. Служил в армии в Борисоглебске. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Кандидат филологических наук, член правления Союза писателей России, член-корреспондент Академии поэзии. Автор многих книг стихотворений, путевой прозы и краеведческих исследований. Лауреат премии им. Дмитрия Кедрина «Зодчий» и премии им. Алексея Фатьянова «Соловьи, соловьи…» и др. наград. Живет в Москве.

The post Наши правофланговые first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Александр Снесарев (1917–1941)

Впервые это имя пришло ко мне много лет назад вместе с уникальной книгой Виктора Будакова «Честь имею. Геополитик Снесарев: на полях войны и мира». А недавно, читая не менее значимую книгу Дмитрия Шеварова «До свидания, мальчики», в разделе «Поминальные записки» натолкнулся на крохотную заметку, посвященную Саше. Не откладывая, попытался найти в интернете еще какую-нибудь информацию — и смог отыскать лишь «Стихи о последнем выстреле». И — маленькую биографическую справочку…

А ведь Александр Снесарев не только одаренный поэт, не только юноша, добровольно вступивший в ряды ополчения и отдавший жизнь во имя Великой Победы, но и сын выдающегося военачальника, ученого Андрея Евгеньевича Снесарева1, потомок известного историка, митрополита Галицкого и Киевского Евгения (Болховитинова)! А еще он — крестник генерала Лавра Корнилова, как свидетельствует выписка из метрической книги Богоявленской церкви города Острогож­ска Воронежской губернии. В конце концов, он мой земляк… Как же можно было забыть о Саше, выбросить его из сердца? И он все чаще являлся, все настойчивей напоминал о себе…

И вот настал миг — и мечта моя сбылась. Сложными путями судьба свела меня с Андреем Андреевичем Снесаревым, внуком Андрея Евгеньевича. Он тоже видный ученый, соавтор большого числа научных работ, ведущий инженер-электроник, более сорока лет работает в области физики высоких энергий (Физический институт академии наук, Объединенный институт ядерных исследований, г. Дубна)… И завязалось наше общение, наша переписка.

У Андрея Андреевича оказалось отзывчивое, семейное сердце. Он с радостью поделился со мной материалами из бережно хранимого архива Снесаревых. Так в основу глубокого знакомства с Сашей было положено «Литинститутское дело», в свое время полученное по запросу Снесаревых (к слову, на мемориальной доске этого учебного заведения значится имя нашего поэта). Тогда искали информацию об Александре, поэтому и обращались в Литинститут (да, кстати говоря, и в Подольский архив Министерства обороны тоже обращались). Надеялись, что обнаружится индивидуальное фото последних лет в литинститутской зачетной книжке или в студенческом билете — увы…

Но — обо всем по порядку. В этот раз позволю себе отказаться от традиционного вступительного слова и, в первую очередь ориентируясь на столь ценные и волнующие документы литинститутского дела, буду руководствоваться их очередностью, пусть даже в ущерб динамике событий и красоте стиля. Да, где-то возможны небольшие повторы, разрывы, но тем яснее от документа к документу будет вырисовываться личность молодого Снесарева — словно через увеличительные стекла все большей кратности.

Итак, 18 июля 1938 года в дирекцию Литинститута поступило заявление Александра Андреевича Снесарева: «Прошу допустить меня к вступительным экзаменам в Ваш институт на отделение поэзии. Необходимое прилагаю». Следующий документ — личная карточка. Год рождения в ней указан (неверно): 1918. Место рождения — Острогожск Воронежской губернии. Еще указано, что по национальности Александр — русский, происхождение имеет дворянское, холост, находится на иждивении; что он выбыл из 10-го класса по болезни. Далее абитуриент скромно пишет, что немного знает французский и немецкий; что поступлению предшествовали временные работы по рисованию, работа в газете; что состоит в литкружке молодых поэтов при издательстве «Советский писатель»; что проживает на станции Кусково (ж.д. им. Дзержинского); что публиковал в 1937 году в крымских газетах стихи — короткие, часто без названия.

Из следующего документа, автобиографии, становится ясно, что вскоре после рождения Саши семья Снесаревых перебирается в Москву. «Отец был профессором востоковедения, — пишет Александр, — мать же занималась детьми, в чем ей усердно помогала француженка» (вот откуда знание французского). Оказывается, в школу он поступил сразу в пятую группу, в 1930 году. Сначала Саша, как он признается, учился хорошо, но после «увлекся рисованием, драмкружком, стенгазетами и т.д.». Юношу настигла чахотка, и он был вынужден бросить школу, не доучившись три-четыре месяца (забегая вперед, отмечу, что от туберкулеза ранее умерли его братья — Кирилл и Евгений). Александр лечился в тубинституте, а после незамедлительно отправился в Крым, где прожил два года. «В Крыму жил совершенно один… Поэтому серьезно и занялся литературой и начал слегка печататься, — немного иронизируя, сообщает он. — В Москву вернулся в 38 году и в продолжение всего года строил дом (семью по реконструкции выселили)». И снова упоминает он о литкружке…

Что же по разным причинам не вошло в автобиографию? То, что Снесарев родился на год раньше — в первой половине октября 1917 года, одновременно с Георгием (по-домашнему Юрой); что имя Георгию выбрал папа, а Александру — мама; что крестили детей 17 октября; что «при крещении их одним из восприемников (заочно) был Лавр Георгиевич Корнилов. Возможно, этот факт стал позже причиной изменения года рождения. Я не уверен, что дядя Саша знал об этом», — предполагает в письме Андрей Андреевич Снесарев. Бросается в глаза и многозначительное многоточие после Сашиных слов «в Крыму жил совершенно один…». Это еще один повод для размышления… К тому же Александр (домашние ласково называли его то Сюся, то Шура) недавно лишился отца, который после возвращения из лагерей сильно болел… Что такое тяжелый, нахмуренный дом, «опасный» для друзей, дом, полный страха и тревог, Саша знал давно и не понаслышке.

Перелистываю справку, выданную Александру 61-й школой Киевского района Москвы (Плотников переулок, 19) и подтверждающую его обучение. Далее идет заявление студента II курса А. Снесарева с просьбой «зачислить на стипендию», так как нигде не работает, на иждивении не состоит и задолженностей по учебе не имеет. Следующая бумага — характеристика в Ухтомский райвоенкомат, подтверждающая, что Александр — «отличник учебы… способный и дисциплинированный товарищ». Отличия в учебе подтверждает и оценочный лист — там одни пятерки. В конце декабря 1940 года Снесарев освобождается от платы за I полугодие — как отличник; в конце января 1941 года — премируется двухнедельной путевкой в дом отдыха; в начале февраля ему была назначена стипендия 160 рублей; и через несколько дней он освобождается от платы за II полугодие.

Все эти данные весьма далеки от поэзии. Но без этих уникальных документов, без этих анкетных данных, кажущихся на первый взгляд такими сухими, сегодня обойтись нельзя, потому что это немаловажные штрихи к первому словесному портрету Александра Снесарева. К земному портрету. А без изучения человеческого, обыденного выражения лица нельзя постичь и творческий облик. Но до самого творчества мы обязательно доберемся. Да мы уже совсем близко! Вот перед глазами — заявление студента II курса Снесарева зав. учебной частью Аниксту: «Я работаю в семинаре поэзии тов. Кирсанова. Но по условию своей творческой работы я бы хотел одновременно работать и в семинаре драматургическом тов. Ромашова. Так как семинар тов. Кирсанова занимается по субботам, а семинар тов. Ромашова — по вторникам, то я смог бы свободно работать в обоих. 5.X.<1940 г.> А. Снесарев». Через два дня заявление было рассмотрено, и просьба студента была удовлетворена.

Каковы стремления, работоспособность, ответственность! Наверняка в лице Александра погиб не только незаурядный поэт, но и замечательный драматург. (Надо сказать, что Снесарев-младший, чтобы материально помочь семье, неоднократно пытался устроить свои пьесы. Так, сохранилось заявление начинающего автора в Главрепертком по поводу лирической комедии в 4 действиях, 6 картинах «…Жить хорошо!»; а к пьесе в 4 действиях, 6 картинах «Выпускники» приложены рецензии А. Бородина и Г. Штайна.) Касаемо стремлений, ответственности и работоспособности, стоит только посмотреть варианты поэтических текстов юного Снесарева…

Да, до творчества мы уже совсем добрались, потому что следующий документ — рецензия на представленные в Литинститут стихи Александра Снесарева. Автор рецензии — О. Карпова. Документ, в начальной его части, особенно интересен — как прижизненный (а вполне возможно, что и единственный сохранившийся) отзыв профессионального литератора о снесаревской поэзии. Вот что пишет Карпова: «Творчество Снесарева безусловно интересно. Им стоит всерьез заняться». Далее она бегло прослеживает этапы его развития, отмечает неизбежную подражательность первых поэтических опытов, увлечение Гумилевым, Блоком и Брюсовым. «Все это совершенно естественно и закономерно, — констатирует рецензент. — Снесарев начал работу над стихом с того же, с чего начинает большинство “молодых”. Поэтому особенно отрадно видеть, как Снесарев, без посторонней помощи, преодолевает инерцию подражательности, как у него постепенно начинает появляться, а потом и крепнуть его собственный поэтический голос». Далее О. Карпова приводит ряд стихотворений, имеющих, по ее мнению, собственную поэтическую интонацию. Особенно пришлись ей по душе «Стихи о последнем выстреле»: «Все оно (стихотворение. — С.Л.) написано “глубоким поэтическим дыханьем”, в нем просто и законченно рассказано о дружбе, о мужестве… Эта суровая, мужественная интонация мелькает и в других стихах Снесарева».

Можно многое добавить к этому отзыву. Это и напряженная работа Снесарева над стихами; и широта взгляда юного поэта; и непринужденный, глубокий, хотя порой еще срывающийся голос; и потаенные, но от этого не менее ощутимые нежность и боль; и смелые подходы к теме, к ее воплощению; и гармоничное разнообразие ритмов и рифм… Хотя Снесарев использует современные ритмы, нередко применяет лестничную разбивку стиха, но все же он явный приверженец классической поэзии — мировидение его кристально ясное, можно сказать, песенное. И это, думается, большой плюс…

Надо сказать, что Евгения Васильевна, мама Саши, очень любила поэзию — в доме было много и классики, и современных на ту пору поэтических сборников. Этот интерес передался сыну.

Говоря о жизни и творчестве Александра, для полноты картины нельзя не воспользоваться и другими источниками, любезно предоставленными семьей Снесаревых. Предо мной — неопубликованные мемуары Евгении Андреевны, дочери А.Е. Снесарева. Из богатейших эпохальных, семейных воспоминаний, от которых поистине трудно оторваться, приходится выбирать самые значимые факты, касающиеся жизни Саши. Итак…

1930 год. В доме на Воздвиженке, где, ожидая выселения, живут Снесаревы, производится ремонт. Начали долбить стены внизу — обрушились балки. Пол в большой розовой комнате близнецов вдруг на полметра отделился от стены, мебель заскользила, что-то полетело вниз. После внезапного исчезновения отца это было новое серьезное потрясение для Саши-подростка. А дальше — больше: спешное и трудное переселение, и не одно — на Зубовскую площадь, в Кусково, что, безусловно, сказывалось на тонкой организации мальчика.

1931 год, 28 сентября. Свидание с папой в Бутырском изоляторе. На улице ужасная погода, проливной дождь, слякоть. Внутри — двойная решетка, между решетками ходят два охранника. Очень много народу, дикий шум. Андрей Евгеньевич страшно волнуется. Почти ничего не слышно. Всего-то 15–20 минут, чтобы посмотреть друг на друга…

1932 год, 23 января. Лагерь, Важино. Андрей Евгеньевич перебирает привезенные женой, Евгенией Васильевной, школьные сочинения сыновей, их контрольные работы, рисунки, чертежи, слушает рассказы об их увлечениях, интересах, склонностях. Перед его глазами оживают «их мордочки, движения, улыбки, причуды». В этот день Снесарев-старший пишет сыновьям: «Вы уже большие, вам уже многое становится яснее — положение наше — семьи, мое, мамино, ваше, для вас теперь открытая книга… Скорее становитесь на ноги, учитесь прилежно, работайте упорно… Вы не дети генерала, путь которых был усеян розами… Ваш путь должен быть усеян трудом и потом… Каждый ваш шаг вперед несет мне покой и надежды… Папа». Саша читает, внимательно слушает маму, думает об отце — и все это глубоко западает в его сердце.

1932 год, июнь. «Дни уюта и ласки» — первые за три года. В лагерь приехали женушка и трое мальчишек. Теплые, почти жаркие дни. Прогулки с семьей в лесу — травы, цветы… Июль — Александр с братьями две недели в Ленинграде, осматривает город. И — 14 числа пишет папе в лагерь открытку…

1933 год, июнь. Тяжело умирает Евгений — Геня, брат Саши (а до того смерть приходила за Кириллом — Кирой). Мама разрывается душой между Москвой и Кемью, где в это время находится тяжело больной Андрей Евгеньевич. Она не успевает на похороны сына. А как только приезжает, сразу начинает собирать детей — сестру Женю и брата Сашу к отцу: это было необходимо для улучшения его состояния. 23 июня родные приезжают, а на третий день их неожиданно и бесповоротно выселяют. Снова — разлука…

1934 год, июнь. Андрей Евгеньевич наконец вернулся из лагеря. Но он тяжело болен и пока находится на лечении в Ленинграде, в больнице имени доктора Гааза. В конце июня к папе приезжает Саша. «Он много заработал на плакатах, объявлениях и оформлении, и мама решила, что лучше всего на эти деньги поехать в Ленинград». Юноша несколько раз бывает на свидании с папой, делает много зарисовок, пишет несколько картин. К началу учебного года сын возвращается в Москву.

Близнецы учатся в 17-й школе. Они уже почти взрослые, вовсю помогают маме бороться с нуждой. Александр, в частности, оформляет мероприятия, делает плакаты. Иногда заработки ребят даже превышают мамины, чем они очень гордятся. Но — постоянное безденежье не отпускает, и Александр с Георгием вынуждены обходиться короткими штанишками. Длинные брюки — мечта. Пока же залатали чужие белые теннисные брюки, и Саша-Сюся радостно «щеголяет» в них.

«Сюся все больше отдается рисованию, литературе, театру». Учитель рисования, сулит ему большие успехи и связывает с ним свои надежды (тут нельзя не сказать, что автопортрет, портреты брата Андрея и знакомых весьма выразительны, а особенно — портреты отца…). Помимо того, с 1934 по 1936 годы драмкружковцами, близнецами Сашей и Юрой в школе были поставлены «Интервенция», «Сестры Жерар», отрывки из пьесы «На дне».

Огромная радость: 5 октября 1934 года домой, в Москву возвращается папа. В поезде дочь Женя, будущий автор мемуаров, поит его валерьянкой, чтобы ослабить нервное напряжение и предотвратить новый удар. В машине, по пути домой, растерянный, очень постаревший отец плачет и все время гладит Сюсю и Юру по голове. Дома Саша все время находится на расстоянии вытянутой руки от папы — так Андрею Евгеньевичу легче, он очень боится одиночества.

У Андрея Евгеньевича — второй инсульт. Он постепенно отходит от его последствий, и очень переживает, что стал обузой семье. Свои знания по математике и физике он передает Саше и Юре, решает с ними задачи.

1935 год, июнь. У Александра вспыхивает туберкулез, идет горлом кровь. Состояние угрожающее. Его помещают в туберкулезный институт в Сокольниках. Он почти не ест. Измученный болезнью папа очень беспокоится о Саше, страшно тоскует, плачет. Все переживают за Сюсю, мама разрывается между двумя тяжелобольными…

Середина 1936 года. Александр отправлен в Старый Крым, его состояние много лучше. Показания рентгена хорошие, вернулся аппетит. «Стихи текли легко и свободно, и результат радовал». От поэзии он то и дело переходит к драматургии.

1937, январь. Очередной удар судьбы. Тяжело заболевает мама, сильно сдает бабушка, на которой держалась вся семья. А тут еще по генеральной реконструкции Москвы сносится дом, где проживают Снесаревы. Опять — выселение, переезд. Андрея Евгеньевича в бессознательном состоянии увозят в клинику профессора Сеппа. Семья физически разъединяется: все ищут приют, где могут. Саша с братьями и мамой живет у своего тезки-дяди в Аптекарском переулке. Продолжаются поиски участка для строительства (вот откуда в литинститутской анкете появляется — Кусково: там семье отводят треугольный участок), поиски материалов, обманы хитрых, пронырливых людей…

Но все меркнет перед предсказуемой, но оттого не менее ужасной бедой: 4 декабря 1937 года умирает Андрей Евгеньевич. Можно только представить, какой силы удар испытал больной, ранимый Саша. Но он — не сдался, об этом свидетельствуют анкеты поступающего в Литературный институт. Свидетельствуют стихи, пьесы. Он все время твердил завет отца: «Скорее становитесь на ноги, учитесь прилежно, работайте упорно… Вы не дети генерала, путь которых был усеян розами…».

А впереди — через два года — смерть мамы. И — война, война!.. И Бог весть какая страшная гибель… Да подари ему судьба еще десять-пятнадцать лет, он поднялся бы на самые высокие поэтические, драматургические, художнические вершины! Но, увы…

В литинститутском деле есть неброская карандашная запись о том, что Александр Снесарев был призван в действующую армию 21.VII.1941 года. (Здесь требуется уточнение-напоминание: Саша отправился на фронт добровольцем. Сын выдающегося военачальника Андрея Евгеньевича Снесарева не мог поступить иначе!).

Его последний этап жизни теряется в неизвестности. «Я даже не совсем понимаю, ушел ли он в армию по месту жительства или по месту учебы, — признается Андрей Андреевич. — По месту жительства — Ухтомский райвоенкомат, я просмотрел ныне опубликованные списки за июнь-июль-август 1941 г. — его в этих списках нет. По месту учебы дело осложняется тем, что нет понимания, в какую дивизию народного ополчения он попал — Свердловский район Москвы, где был Литинститут, невелик, и его призывников присоединяли к другим, более крупным районам, на базе которых и формировались дивизии. Можно пробовать проследить лишь по боевому пути дивизий — однополчанин дяди Саши, видевший его в окружении, вышел из него в районе Наро-Фоминска, в тех краях выходили остатки 2–3 ополченческих дивизий. Я пытался найти что-то в этом направлении, но не удалось. Время идет, оцифровываются и выкладываются новые документы, так что надежд не теряю и через некоторое время думаю вновь этим серьезно заняться».

Выходит, ныне ясно одно: Александр Снесарев пропал без вести в конце 1941 года в районе Наро-Фоминска. Об обстоятельствах гибели, о месте упокоения Саши пока остается только гадать…

Ах, если бы еще лет десять-пятнадцать жизни! Однако, сколько не сетуй, уже ничего изменить нельзя. Да, его земная жизнь завершена. Но поэтическая судьба продолжается — и во времени, и в пространстве. Сегодня, спустя 85 лет после гибели Александра Снесарева, мы благоговейно входим в его духовный, творческий мир, приобщаемся к тайне его жизни. И можно ли предугадать, где и как отзовется этот молодой и глубокий голос, можно ли предугадать, что случится дальше…

Сергей ЛУЦЕНКО

* * *

Ночь морозна… Тишина

Без конца, без края…

Только тихая луна

Над степью гадает…

А быть может, в эту гладь

Полечу я вскоре

Или счастье догонять,

Иль бежать от горя…

Январь 1937 г.

* * *

Не знакомь меня ты с нею,

Милый, не своди…

Понапрасну клен синеет,

Гнется у воды.

Ну и пусть она похожа

На другую… ту…

Для меня она — прохожий…

Гляну — и пройду.

Не знакомь, желанья нету,

Нету ни черта!

Знаю, знаю, любит эта,

Да не любит та…

Январь 1937 г.

ДЕВУШКЕ ИЗ КИОСКА

Дорогие друзья, не надо,

Не дивите напрасно бровь…

Вместе с нежным девичьим взглядом

И ко мне подошла любовь.

Квас давала, смеялась, как с братом:

«Очень дешево… Лишь для вас…».

Рупь… И сердце взяла в уплату…

Я не знал, что так дорог квас!

Вечер был… Зажигались звезды…

Серебрилась луной вода…

Я сказал себе: «Лучше поздно,

Лучше поздно, чем никогда!»

И ушел по ночной дороге,

Вспоминая лучистость глаз…

Мною сделано глупостей много,

Но такая вот — в первый раз!

Январь 1938 г.

УТРО

Солнце пухлой лапкой провело

По моим небуженным ресницам…

Утро, утро, свежее тепло,

Утро, утро, с чем тебе сравниться?!

От тебя и силой не уйдешь…

И пока сиянье не остыло,

Я не верю, что вчера был дождь

И что ночью солнце не светило.

Март 1939 г.

НЯНЕ

Няня старенькая, неприметная,

Хочешь, я тебе песню спою?

Ты так много вложила светлого

В беспросветную душу мою.

И всегда неспешливо, ласково,

Каждый вечер все вновь и вновь

Ты меня провожала сказкою

В несказанное царство снов.

От восторга я только жмурился…

Так удобней, закрыв глаза,

Перепрыгивать с Ильей Муромцем

Через Муромские леса…

Так удобней, под речь напевную,

Под шуршанье вязальных спиц,

От колдуньи спасать царевну,

Караулить в саду жар-птиц,

Видеть, как с препротивным лепетом

Змей Горыныч лежит предо мной,

Как на крыльях гуси-лебеди

Нас с царевной несут домой,

Как на свадьбе веселой в пляску

Ноги сами идут у всех!

…Расскажи еще, няня, сказку,

Я ведь спать не хочу совсем!

Я задремывал… Шепот спицы

Тихо-тихо в сознании гас…

Мне и нынче порою снится

Лучшей сказкою нянин сказ.

Апрель 1939 г.

СТИХИ О ПОСЛЕДНЕМ ВЫСТРЕЛЕ

Лишь к ночи стихнул бой.

Кольцо прорвав,

Отряды красных откатились к Дону

И толпами сошлись у переправ,

У чуть синеющих прогнивших плоскодонок.

Их прикрывал туман…

Костров не жгли…

Продрогнув, глухо матюкались люди…

Лишь два бойца прорваться не смогли,

Остались там, где было их орудие.

Прикрыв собой отход, весь день оно,

Порывно вздрогнув, харкало железом…

И как узнать, что за спиной

Шоссе противник

перерезал!

Их было шесть… Теперь их только два.

Один здоров. Другой перекалеченный…

Пустые гильзы трогает трава…

Ползет к остывшему орудью вечер…

И нет коней, чтоб ускакать к своим!

И не были свои еще им так желанны…

Лишь три руки осталось на двоих,

На три руки осталось два нагана.

Стрелял один…

Вокруг кончалось все.

Закат уплыл за реку, стерлись тени…

Он все стрелял, держась за колесо,

В бегущие навстречу привидения.

Но пулям где-то свой ведется счет.

И вот последняя… Невырванное жало…

Но нервно передернулось плечо,

И пуля, тоже вздрогнув, промолчала…

Последняя…

За ней не разглядеть —

Попала или нет… А может, лучше

Последнюю — себе… и умереть,

Врагу не дав себя ни спрашивать, ни мучить?..

Так лучше… И наган к виску подполз…

Но что-то враз остановило руку!..

То ветер горе по траве пронес —

Тяжелый бред израненного друга.

И вспомнилось родимое село…

И детство их… и дружба всплыли быстро…

Коль друг, так другу уступают все —

И первый ломоть, и последний выстрел!

Спустя два дня свои пришли назад.

Безрукий труп сгибался у орудия.

Другого не было… И лишь у крайних хат,

В селе, нашли с рассеченною грудью

Еще какой-то труп… А рядом выл

Облезлый пес, тоскливо и ненужно.

Бойцы не плакали…

Вперед ушли отряды…

Вы

Поняли теперь, что значит слово

дружба?..

Апрель 1939 г.

ЭПИЗОД

День, как мысли,

был чист и ясен…

Четвертый этаж…

Весна…

Я качался на мягком матрасе

У невыставленного окна.

Как случилось,

того не знаю.

Только выбил окно — и

вниз!

Еле-еле схватился у края

За какой-то лепной карниз…

Сразу длинный,

глубокий до жути

Переулок

внизу

привстал!

И прижатые к камню люди

Что-то громко завыли там!

Только мне не понять,

что сделалось?

И висел я

лишь с думой одной —

Вниз

под ноги

смотреть не хотелось,

И хотелось

наверх,

домой!

Я не знаю,

не помню сроду,

Чтобы по дому так тосковал!

Только ум затуманила

одурь…

Только память мне

сон сковал…

…Как-то вытащили обратно.

Кто-то вовремя смог помочь…

Помню…

голову… чем-то приятным…

…И ночь.

Вот,

может, на этом карнизе

Впервые

ко мне подошла

Дума о ней,

о жизни,

О том,

как она хороша!

Апрель 1939 г.

* * *

Помню, помню, на взрослых глядя,

Я до боли не мог понять,

Почему вон они —

дяди,

А мальчишкой

зовут меня.

Я проскакивал класс за классом

И светлые видел сны,

Что, как дяди, здороваюсь басом,

Что мне длинные гладят штаны!

Это было…

А нынче не сладить

Мне с тоскливою думой такой,

Что я навсегда уже

дядя,

Что мальчишкой — теперь

другой.

Май 1939 г.

ВЕЛИКИЙ ГОД

В военных сводках

тесно от непрерывных атак…

Враг лезет, как хочется льду

долезть, дотянуться до мая.

Да, мы сжимаемся…

Но так, как сжимают кулак,

Как перед выстрелом

пружину затвора сжимают!

Ведь нам не впервые

встречать боевые года.

Опасность не раз

над Родиной злобно кружилась.

Я знаю, победа

с нами была не всегда,

Но все расшибались всегда

о русскую непобедимость!!..

Пусть в нас танки бросают,

как бросают последние козыри…

Но где-то врага

поджидает уже все равно

Маленькое местечко

у нового Чудского озера,

Маленькое местечко,

похожее на Бородино!

Там небо закроют

разрывов смертельные вспулохи.

И против нашего гнева,

против нашего злого свинца

У вас, враги,

никакого не хватит пороха —

Ни в ваших танках,

ни в ваших сердцах!

И вы побежите

при всем при честном народе

С наполеоновской скоростью

по наполеоновскому пути!

Но вы не уйдете,

как ночь от восхода уходит, —

Вам от нас не уйти —

как граду, с земли не уйти!!

Мы врага будем помнить,

но как запомнили Герострата,

Как помнят Атиллу,

как столетиями помнят чуму!

И если сегодня ему не уйти от расплаты,

Так и завтра от ненависти

никуда не укрыться ему!

Мы смело расскажем

о наших потерях и бедах —

Пусть узнает лишь Родина,

что нет на ней больше врага.

Наши внуки поймут,

сколько стоила эта победа,

Как дорого стоила! —

и потому — как дорога!!

Наши внуки узнают, как умели терпеть мы и драться!

Мы знаменем станем,

что только к победе зовет!

И будет поэмой —

как поэма для нас

«Двенадцать» —

Сорок Первый

Великий Год!

<Июнь-октябрь 1941 г.>

Подготовка текста и публикация Сергея ЛУЦЕНКО

1 Снесарев А.Е. (1865, Старая Калитва, Острогожский уезд, Воронежская губерния — 1937, Москва) — русский, советский военачальник, военный теоретик, публицист, педагог, военный географ и востоковед. В 1930 году арестован по сфабрикованному делу. Посмертно реабилитирован.

The post «А мальчишкой зовут меня...» first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Я упомянула о падении зрительского ажиотажа. Однако открывший театральную программу спектакль «Зеркало», поставленный Саввой Савельевым по «Молчанию доктора Мурке» Белля и «Бойне № 5» Воннегута, стал в этом смысле исключением. Билеты на него были раскуплены полностью, с местами для журналистов возникли проблемы, так что для меня театральную программу Платоновского фестиваля открыл спектакль «До поезда осталось» — экспериментальная танцдрама по «Анне Карениной» Толстого (режиссер Ирина Михеева, хореограф Ольга Лабовкина). Название интриговало, заставляло работать фантазию, еще до показа вызывая различные версии. Можно было предположить, что в спектакле речь пойдет о неотвратимости чудовищного финала — по типу «коготок увяз, всей птичке пропасть», как обозначил в качестве подзаголовка к своему другому шедевру, драматургическому, тот же автор. На деле же оказалось не совсем так: «До поезда осталось» — спектакль о физиологии страсти, некрасивой, неромантичной стороне любви. И хотя это действо нельзя в полной мере назвать сценическим воплощением «Анны Карениной» — скорее, это рефлексия по поводу Анны Карениной, все же одну из основных констант романа этот спектакль передает, — Лев Толстой, как мы знаем, противопоставлял физическую любовь Анны и Вронского более гармоничному и глубокому чувству Кити и Левина.

Но вернемся к спектаклю. Он начинается, как только публика входит в зал. За столом на сцене молодой мужчина при свете настольной лампы перебирает детские игрушки — что-то подолгу держит в руках, подкрашивает, подправляет: повзрослевший Сережа Каренин перебирает в памяти травматические эпизоды детства, связанные с матерью. Маленький Сережа тоже появится на сцене и, не вступая в контакт с персонажами, станет своего рода триггером всего действия. Так происходит в финале первой, наиболее гармоничной сцены, если не брать во внимание момент «раскрепощения» Анны, пытающейся вырваться то ли из гипсового, то ли из еще какого-то платья-кокона, как бы родиться, ожить из статуи (понятия не имею, что это точно означает, в спектакле много знаков, которые каждый расшифрует по-своему). Так вот, в финале первой сцены, в момент счастливой любовной идиллии, Анна вдруг услышит детский голос: «Мама». И все, с этой минуты незримый поезд начнет набирать обороты. Сценографически, в основном за счет световой партитуры, это очень эффектно показано — состав почти ощутимо присутствует на сцене, создавая напряженную атмосферу и усиливая ее. Вообще же язык спектакля содержит и символическую, знаковую составляющую, и грубовато-натуралистическую (пластически подробно решенная сцена трудных родов Анны). А вот осмысление Анной взаимоотношений с Вронским даны через спускающиеся с колосников белые кители с различными подкладками: где-то цветы, где-то темная ткань, где-то пустота. Касаясь, распахивая и даже чуть примеряя их, Анна вспоминает то разное, что внес в ее жизнь ее возлюбленный. Сам же Вронский в какой-то момент лишается своего лица (или привычной маски?) — маска, как бы отделившись от героя, повисает в воздухе, а сам он, выйдя почти на авансцену, начинает наносить белый грим, что общепринято толковать как маску смерти. То есть Вронский, если и остался живым физически, погиб нравственно.

Прямолинейных, «лобово» решенных эпизодов в спектакле немало, но по-настоящему звездный состав исполнителей заставляет не замечать огрехи постановки. Заслуженные артисты России экс-прима Мариинского театра Дарья Павленко и премьер Большого Владислав Лантратов показали высочайший класс, продемонстрировав не только блистательную технику танца, но и глубину погружения в образы, правду актерского существования на сцене. Их герои — живые, страдающие, переживающие трагический драматизм их чувства — не могли оставить равнодушными зрителей, которые по окончании спектакля устроили настоящую овацию. По признанию Дарьи Павленко, именно в этой работе она смогла наиболее полно и ярко показать то, что всегда чувствовала, когда читала этот роман и примеряла образ Анны на себя. И в отличие от классической версии Ратманского, в которой она танцевала на сцене Мариинки, где возможно было существовать только в жестких рамках определенного стиля, здесь, цитирую: «Физиологиче­ски более честная история. Я могу работать на полную, не стесняясь. Иногда это может выглядеть слишком откровенно, но мне кажется, когда в этом есть честность, это настоящее». Видимо, у актрисы особое отношение к своей героине. Танцуя Анну Каренину, Дарья Павленко показала себя не только как прекрасную балерину, но и как настоящую трагическую актрису.

Спектакль из Колумбии «Невесомая» тоже начинается задолго до третьего звонка. По центру длинный, чуть не в ширину сцены стол. Животом на нем лежит девушка — что-то черкает на маленьких листиках бумаги и беспечно напевает, по-детски болтая ногами. На столе кувшин, стаканы с водой, крупные мандарины. В целом сценография представляет собой что-то вроде высокой выгородки, приближенной к авансцене. Действующих лиц двое — Алиса (Даниэла Камачо) и Билл (Хуан Пабло Вильямиль, который также является художником-постановщиком спектакля). Само действие представляет собой их бесконечный и до определенного момента совершенно непонятный диалог. Они говорят об уже ушедшей из жизни молодой женщине и ее последнем, находящемся в руках Билла, письме. Алиса требует, чтобы тот открыл письмо (конверт все еще запечатан), а он отвечает на это одной фразой: «Она сказала:

— Сегодня 52. Что я сделала не так?

— Не знаю. Сегодня ты выглядишь лучше, чем обычно».

Цифра будет варьироваться — 52, 46, 42. Нередко героиня испытывает что-то сродни панической атаке — бежит на авансцену, закрывая уши руками, а звуковые шумы и видеопроекция из ломаных красных линий передают ощущение ее крайней тревожности. Действие в этот момент как бы замирает. Затем тревога проходит, она возвращается в свое обычное состояние, действие продолжается с повтора предыдущей фразы. Каждый раз в ответ на ее реплику Билл говорит: «Закрой свой рот». На что Алиса реагирует: «Самый лучший совет», — и неестественно громко хохочет. И еще наиболее часто звучит его фраза: «Мы говорим не о тебе». И все это зрителям надо было как-то понять. Театр абсурда? Да вроде нет. Тогда что? Они танцуют, играют в догонялки, целуются. Молча сидят, разглядывая друг друга, стараясь не встречаться глазами. Эта сцена похожа на игру — актеры просто молча сидят, но сцена наполнена, и мы наблюдаем за ними с большим интересом. Билл постоянно приносит мандарины и по одному выкладывает на стол, Алиса пересчитывает их и складывает обратно в корзину. Мы узнаем, что она любит мандарины; но когда Билл пытается ее накормить, она давится ими. Он периодически выливает воду из стакана в кувшин — кувшин наполняется все больше, на столе остаются пустые стаканы — и это тоже надо как-то считывать. Вода — жизненная влага. Уходит жизнь?..

Все начинает обретать смысл ближе к финалу. Сначала героиня говорит о том, что ожирение является третьей по частоте причиной смерти в мире. А когда звучит слово «анорексия», все становится на свои места. Алиса — и есть та умершая от анорексии девушка. Их диалог с Биллом — попытка понять, почему так случилось — ведь он все время был рядом, а она, стараясь следовать навязанным стандартам, не ощущала его поддержки и просто уходила из жизни. Вот, собственно, и вся история. И вряд ли она показалась бы очень интересной, не будь существование актеров на сцене предельно включенным в действие. Их энергия и искренность проживания обеспечили спектаклю успех. Даниэла к тому же продемонстрировала прекрасный вокал, исполнив заключительную песню: «Ураган бушует во мне, разрушая изнутри…», строки которой как бы и явились содержанием ее письма. И еще меня очень тронул их поклон. Спектакль закончился, актеры вышли, к ним присоединилась драматург и режиссер спектакля Каролина Родригес, затем вышли те, кто помогал спектаклю за кулисами, спустились работавшие в световой и звуковой рубке. И только когда все причастные к состоявшемуся событию оказались на сцене, состоялся поклон.

На пресс-подходах, которые проходили после каждого спектакля, и режиссер «До поезда осталось» Ирина Михеева, и режиссер «Невесомой» Каролина Родригес говорили, что толчком к постановке послужила личная история, драматичное переживание, требовавшие своей сценической реализации. И этот личный, сугубо женский взгляд на проблему объединил постановки, осуществленные в разных жанрах представителями непохожих культур в различных частях света. И оставил на них налет частной истории, не всегда достигая (даже в Толстом) художественного обобщения.

Для меня из всей театральной программы фестиваля наиболее интересна ее платоновская часть, потому что здесь художник чаще ступает на непроторенную дорожку, поневоле открывая для себя и для нас мир Андрея Платонова и возможности его сценического воплощения.

Независимый театральный проект из Сергиева Посада «Общество любителей одного узкоколейного паровоза» (название представляет собой цитату из Платонова) привез на фестиваль «Цветок на Земле» — спектакль Ирины Криворуковой по одноименному рассказу Андрея Платонова, написанному в 1945 году. Рассказ очень короткий, как, впрочем, и спектакль. Он (рассказ) имеет сходство с притчей — только вступающий в жизнь маленький мальчик Афоня и его дедушка Тит, глубокий, постоянно погружающийся в сон старик. Мальчику хочется знать все про самое главное, он боится, что дедушка умрет и не успеет ему про это рассказать. А главным оказывается маленький, растущий на песке цветок, потому что «он из смерти работает жизнь». И Афоне хочется тоже делать из смерти жизнь, узнать у цветов, «из чего они в мертвом песке живут». Но цветы живут молча, мальчику предстоит понять это самому, и дедушка, засыпая, смотрит на своего внука, «как на цветок на земле». Рассказ короткий, но насыщенный. В нем мало действия, но много содержательных подробностей. Автор описывает мир, каким он видится глазами ребенка, где важно все — и крошки хлеба в бороде у деда, и освобожденный из той же бороды комарик, и долетающий из-за реки звук косы… Если вдуматься, в прозе Платонова важна каждая фраза. Это как в стихах — опусти любую строку, и что получится?

Спектакль давали на так называемой Площадке — нетеатральном помещении типа ангара, который легко можно приспособить под различные экспериментальные показы. К слову, для премьеры в Сергиевом Посаде тоже искали и нашли подобное помещение. И здесь, и там важным условием было расположение недалеко от железнодорожного вокзала.

Пока зрители рассаживаются, в левом углу работает какой-то механизм, осыпая мелкие опилки и выбрасывая маленькие деревянные брусочки. Сквозь атмосферную музыку детский голос периодически произносит «дедушка» и еще какие-то короткие фразы. Декорация представляет собой щиты, на которых словно выжжены головы взрослого и ребенка. Они абсолютно плоские и напоминают лики, какими их пишут на иконах. Фигурка ребенка, который говорит с дедом, решена условно. Текст рассказа читается за кадром вживую и звучит целиком. Действие течет тягуче и подробно. Мы видим медленно скатывающуюся по лицу деда старческую слезу и погружаемся в состояние особого покоя этой истории. В какой-то момент лики отделяются от плоскости, и в образовавшемся проеме мы видим женщину в белом халате и мужчину. Столб света и омовение песком, медиапроекция кадров с дождем, яблоками, лежащими на земле, подсолнухами, козой, косьбой, кадры кинохроники… Не теряя своей цельности, спектакль будто рассыпается на множество пазлов, составляющих мозаику жизни ушедшей эпохи, представляя ее солнечные, жизнеутверждающие черты. Полноту картине добавляет завораживающе звучащая песня той поры (или, возможно, удачно стилизованная под песню той поры).

Честно сказать, с такой любовью воссозданную на сцене картину времени, в котором жил и творил Андрей Платонов, я увидела впервые. Автор идеи и постановщик спектакля Ирина Криворукова — ученица Руслана Кудашова, режиссер и художник-постановщик Театра кукол. Команда актеров (Олег Пинжов, Данил Шуклин, Марина Топоркова, Любовь Степанюк, Татьяна Генералова) и постановочная группа (куратор и помощник Иван Заславец, дизайнер декораций Александра Мещанова, медиахудожницы Камила Юсупова и Виктория Самохина, художник по свету Дмитрий Илюшин) — тоже кукольники. В спектакле задействованы куклы, предметы, медиапроекция, живой план, значительную смысловую нагрузку несет свет. В финале рабочие сцены выносят лестницу, кладут ее на пол (получаются рельсы-шпалы, чем не железная дорога?), разбирают декорацию, переносят лестницу и устанавливают вертикально. Мальчик выносит патефон, ставит плошку с цветком, заводит пластинку, забирается на лестницу и молча смотрит на цветок, вертящуюся пластинку, зрителей… Так театр закольцовывает историю, в которой происходит диалог начала (мальчик Афоня) и финала жизни (дедушка Тит), и выводит историю на новый круг, потому что она должна длиться бесконечно, как сама жизнь.

Я не знаю, какое впечатление спектакль произвел на зрителей. Возможно, тем, кто не был знаком с рассказом и пытался сосредоточиться на сюжете, было сложно и не все понятно. Мне же это действо показалось очень интересным, потому что это была попытка воплотить на сцене даже не сюжет, а язык Платонова. И в этом смысле спектакль впечатлял своей простотой и нетривиальностью подхода одновременно. Чувствовалось, что для его создателей художественные миры Андрея Платонова очень притягательны и находят в их душах живой творческий отклик. Общаясь с журналистами, Ирина Криворукова подчеркнула, что для нее Андрей Платонов — суперсовременный автор и что в этот спектакль она вложила свое ощущение и понимание не только конкретного рассказа, а его прозы в целом.

Вторым в Платоновской части театральной программы был спектакль «Фро» Краснодарского академического театра драмы им. Горького. Это название встречалось в афише фестиваля не раз. Рассказ Андрея Платонова о любви как абсолютно поглощающем человека чувстве привлекает внимание многих режиссеров. Но для сценического воплощения рассказ непрост и даже коварен: при всей внятности сюжета и насыщенности действия суть заключена в описании внутреннего мира героев — причем не только Фро, для которой разлука с мужем невыносима, но и ее отца, машиниста, а затем резервного механика Нефеда Степановича, не менее драматично переживающего после ухода на пенсию разлуку с паровозом, ставшим для него живым существом. То есть смысловую нагрузку несет не само действие, скажем, то, что после разлуки с мужем Фро шла по путям, примкнула к проходившим мимо женщинам и пошла с ними очищать шлаковую яму, а то, как это описано — т.е. в самом языке Платонова. И задача режиссера — попытаться найти этому сценический эквивалент всеми доступными театру средствами. Задача, как говорится, не проста, но тем и интересна.

Поставивший спектакль Филипп Гуревич начал с того, что поменял актеров и зрителей местами. Мы уселись на сцене, а актеры расположились в зале. Причем главные действующие лица Фро (Анастасия Довбыш) и Федор (Иван Романюк) стояли прямо перед сценой все то время, пока зрители рассаживались. Признаться, я не очень поняла, зачем это понадобилось режиссеру. Где-то, видимо, в рекламной аннотации прочла, что зрительный зал дает ощущение железнодорожного вокзала. Не знаю, как другим, а мне он давал ощущение зрительного зала большой сцены Академического театра драмы им. А. Кольцова, между рядами которого снуют актеры Краснодарского академического театра драмы им. М. Горького. Хоть на балконе и были размещены специальные, похожие на вокзальные, фонари, общего впечатления это не меняло. Женщин и других, как указано в программке, персонажей играют три актрисы: Татьяна Корякова, Татьяна Голоперова и Елизавета Вареникова. Одетые в своего рода униформу — пиджак, галстук, светлая рубашка, микрофоны, — в самом начале спектакля они появляются на балконе, а затем спускаются в зал и выступают от лица всех второстепенных персонажей. Нефед Степанович (его играет Евгений Женихов) появляется с паровозиком в руках и говорит о своем герое какой-то жалостливой, как мне показалось, не совсем верной интонацией. В бабочке и черной шапочке он больше напоминает булгаковского персонажа. Невероятно трогательный эпизод рассказа, когда парторг Пискунов возвращает в депо старого, «устаревшего» — как написано у Платонова — механика, приходящего каждый день на бугор в полосе отчуждения и наблюдающего оттуда за паровозами, подается в каком-то ерническом ключе. Вот, мол, тра-та-та, взял старика за руку и вернул, блин, в депо. После шлаковой ямы Фрося отрывается с новой подружкой на клубной дискотеке с бутылкой шампанского в руке. Музыкальный ряд сплошь из западных хитов. Федор уезжает и возвращается под «Вояж-вояж». Словом, для тех зрителей, кто, возможно, как я, перед просмотром спектакля перечитал рассказ, зрелище было нелегким. Единственной осмысленно решенной мне показалась любовная сцена после возвращения Федора. Тут и зрительный зал как место действия оказался кстати — актеры нырнули в проход между рядами, их накрыли огромным полотном, а сама сцена была решена через театр теней и вполне передавала нежность их чувства.

Отказавшись от поэтической составляющей рассказа, режиссер постарался усилить внешние, сюжетные ходы, сделать их более эффектными. И потому Федор больше походит на героя-супермена, а не на человека, всегда занимавшегося «тайнами машин, надеясь посредством механизмов преобразовать весь мир для блага и наслаждения человечества», а финальной точкой после его скрытного отъезда становится призывно-отчаянный крик Фроси: «Федор!!!» И она замирает, как в кадре. Получается крупный план, будто в кино. Этакий Голливуд. И, конечно, никакого мальчика с губной гармошкой, ставшего в ее глазах «тем человечеством, о котором Федор говорил ей милые слова».

Заключительным и самым мощным аккордом театральной программы фестиваля должен был стать спектакль Государственного академического театра им. Е. Вахтангова «Повести Пушкина» в постановке главного режиссера театра Анатолия Шульева. В него вошли почти все (кроме «Гробовщика») произведения цикла «Повести Белкина». Первое действие составили «Барышня-крестьянка» и «Выстрел», второе — «Метель» и «Станционный смотритель». Инсценировку режиссер написал сам, сопроводив каждую историю то ли подзаголовком, то ли жанровым определением: весна, лето — это «Барышня-крестьянка»; осень — «Выстрел»; «Метель», соответственно, — зима; «Станционный смотритель» — снова весна. Видимо, предполагалось, что, объединенные вместе, эти самостоятельные и завершенные истории должны будут составить свою драматургию, развитие определенной мысли. Задумка и впрямь грандиозна. Ведь, по сути, это четыре самостоятельных спектакля. Особенно если учесть, что продолжительность предыдущих фестивальных постановок варьировалась от сорока минут до полутора часов.

Для связки этих историй режиссером был изобретен новый персонаж Человек дороги (Валерий Ушаков), сценический Белкин, от чьего имени ведется повествование. Его присутствие дает возможность органично включить в спектакль пушкинские стихи, и начинается он ни больше ни меньше, как с «Клеветникам России». В «Барышне-крестьянке» читает «Сожженное письмо»: «Прощай, письмо любви! прощай: она велела. / Как долго медлил я! Как долго не хотела / Рука предать огню все радости мои!..», что дает возможность выразить любовные переживания Лизы Муромской (Анна Чумак) и Алексея Берестова (Василий Серегин) через пластический диалог. И в дальнейшем по ходу спектакля пушкинские поэтические строки будут звучать в самом разном ключе: лирическом, драматическом, шутливом. Здесь много подробностей, красивых, выразительных мизансцен. Хотя в «Выстреле» именно подробное изложение повествования привело к нежелательной иллюстративности и несколько понизило градус действия — несмотря на том, что события повести предполагают и напряженную интригу, и неожиданную развязку. И даже образ Сильвио (Владимир Гуськов) получился не столь загадочным и значительным.

Мне представляется, что причина кроется в инсценировке. Повторюсь, мы увидели 4 спектакля разом. И каждый в отдельности имеет массу достоинств, ярких моментов и просто красивых мизансцен: кружение снега в «Метели» и листьев в «Барышне-крестьянке», вокал под аккомпанемент колокольчиков в «Выстреле». Россыпь оригинальных режиссерских придумок. Но если говорить об общем впечатлении, то порой возникало ощущение некоторой перегруженности и однообразия. Пока не дошли до «Станционного смотрителя». И вот здесь все сложилось. Нельзя не отметить прекрасную работу Александра Рыщенкова в роли смотрителя Самсона Вырина. Его постепенный переход от замкнутости, полного ухода в себя к пронзительной исповеди убитого горем отца, когда он открывает перед Человеком дороги всю цепочку печальных событий, рассказывая о том, как проезжий гусар Минский (Владимир Гуськов) обманом увез юную Дуню (Анна Ляхова) — его дочь и единственную радость на свете. И о судьбе ее ничего неизвестно, а воображение рисует ему картины одну другой страшнее. И чувствуется, что он не изливает душу каждому встречному, а проговаривает это впервые, как нарыв вскрывает. Все в этой истории оказалось соразмерным и органичным: и лукавый, участвовавший в обмане за деньги немец-лекарь (Юрий Шлыков), и наконец-то включенный в реальное действие Человек дороги, и та интонация, которую вложил режиссер в уста Ваньки (Михаил Коноваленков), когда тот рассказывал о смерти смотрителя и о том, как взрослая Дуня (Наталья Масич) приезжала поклониться могиле своего несчастного отца. И то ли счастливый (Дуня все же не пропала, а стала «прекрасной барыней»), то ли глубоко драматичный, со слезами на глазах, но светлый финал.

При всех рассуждениях о плюсах и минусах спектакля «Повести Пушкина», его участие в фестивале стало важным событием. Воронежский зритель увидел прекрасных артистов, профессиональная оснащенность которых очевидна и невероятно впечатляет; встретился с высокой постановочной культурой — сценография, пространственное и световое решение обеспечивали не только красивую картину, но и придавали спектаклю масштабность и содержательность (сценография — Максим Обрезков, свет — Александр Матвеев). И главное — зритель почувствовал: это спектакль про людей и для людей. Я наблюдала за обычными зрителями в зале, слышала их впечатления — они сопереживали героям. А это, наверное, самое ценное, то, ради чего мы ходим в театр.

В Платоновском фестивале вахтанговцы участвуют не впервые. Мы видели чеховского «Дядю Ваню» и «Царя Эдипа» Софокла в постановке Римаса Туминаса. Анатолий Шульев — его ученик. В увиденном нами спектакле он преподнес трогательный оммаж своему учителю, сделав в «Станционном смотрителе» маленькое вкрапление — короткую цитату из сцены Ольги и Онегина в «Евгении Онегине». Но в его спектакле нет даже слабого намека на слепое подражание. Он самостоятельный мастер со своей эстетикой, что, конечно же, вызывает уважение и интерес. Так что можем констатировать, что завершающий театральную программу аккорд удался.

Не могу не упомянуть еще об одном, пожалуй, самом ярком и запоминающемся впечатлении от прошедшегося фестиваля — концерте Большого симфонического оркестра имени Чайковского. Дирижировал Арсентий Ткаченко, которому, как сообщил залу комментировавший вечер Бронислав Табачников, передал бразды правления 93-летний Владимир Федосеев. В первом отделении прозвучала музыка к фильму «Гамлет» и первый концерт для скрипки с оркестром Шостаковича. Солировал Вадим Репин. Выдающийся скрипач в этом сложном концерте продемонстрировал высокое мастерство и безупречную легкость виртуоза. Во втором отделении оркестр исполнил музыку Прокофьева к балету «Ромео и Джульетта». Играли божественно. Как они чувствуют дирижера! Ведь огромный коллектив, а все как на одном дыхании. И дисциплина потрясающая. Причем видно, что это не из-под палки, не вышколенность, а профессиональное достоинство. Встреча с таким искусством запоминается надолго.

Надежда Александровна Роготовская родилась в Воронеже. Окончила театроведческий факультет Государственного института театрального искусства им. А. Луначарского. Работала на Воронежском областном радио, региональной редакции радио «Маяк-24», радио «Мелодия», «Радио «Губерния». В настоящее время — председатель секции критики Воронежского отделения Союза театральных деятелей РФ. Лауреат городских и областных конкурсов по журналистике, лауреат конкурса «Итоги сезона» в номинации «Критик сезона». Член Союза журналистов РФ и Союза театральных деятелей РФ. Живет в Воронеже.

The post Сценические эквиваленты фестиваля first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

30 мая 2026 г. В хуторе Грекове с муниципальной администрации ветром снесло крышу. При этом спланировавший с высоты птичьего полета шиферный лист контузил главу администрации Егора Олеговича Горшколепова. Единственная хуторская улица в момент происшествия была безлюдна, и никто не мог подтвердить факт контузии хуторского головы. Врачи районной больницы при осмотре пострадавшего не нашли следов ушиба, даже царапины на обнаженном, можно сказать, безупречном телосложении тридцатилетнего главы муниципалитета.

— Здоров! Даже слишком.

Белые халаты засмеялись. Пациент огрызнулся:

— У меня не могло быть ушибов и царапин, потому что не было контакта с шиферным листом. У меня другие особенные последствия…

Белые халаты оживились.

— Ну-ка, расскажи подробнее.

Подвинули стул, Егор сел по-хозяйски и охотно стал рассказывать.

— Было время обеда, бухгалтерша и секретарь побежали по домам, а я в кабинете сел перекусить. Чищу, значит, яйца. Тук-тук, тук-тук… И тут, мама родная, ка-а-к ахнет! Полыхнула молонья, свет померк. Кое-как, наощупь выполз на крыльцо… Буря подхватила и швырнула меня на улицу. Где-то рядом упал и разорвался на куски гром, запахло серой. Вмиг, как в кино, рассвело. На хутор от неба до земли с ревом шел, вихляясь и подпрыгивая, толстый как слон, настоящий ужасный смерч. Гул нарастал, ломило в ушах. Вихорь всосал меня вовнутрь, сорвал ботинки и пиджак, пощекотал подмышками и выплюнул на дорогу. Последнее, что я увидел явственно: с неба летели трава, ветки деревьев, картонные коробки, кульки и тяжелые листы шифера…

— Позвольте, — возразил главный врач. — Если ваша голова не попала под удар шифером, то о каких последствиях вы говорите?

— Последствия самые огорчительные! У меня в глазах исказилась окружающая действительность… И люди, и предметы.

Доктор умно поморгал сощуренными глазками и официально поставил вопрос:

— Как выражается это искажение?

Егор встал, подошел к доктору вплотную, посмотрел не мигая в глаза.

— Сейчас вижу в фокусе твое худощавое, умное, небритое лицо в очках. А теперь зажмуриваюсь. И так же явственно вижу твою толстую опухшую, как от укусов пчелами, рожу. Или как с похмелья после бессонной ночи. Только не обижайся… Я ужасно мучаюсь от этого искажения, доктор. Людям, которым я рассказывал, как вижу их приятные лица в искажении, ругались матом и грозились ребра посчитать. Даже мои одноклассницы лаялись. У меня явная контузия от смерча. Положите меня в больницу, доктор.

Главврач позвонил главе района.

— Мы осмотрели Горшколепова. Никакой контузии после смерча, здоров, как бык-трехлетка. Может, под капельницы положить на недельку?

— Мы его сами подлечим.

2

В том же году старинный хутор, основанный инвалидом Отечественной войны 1812 года полковником Яковом Грековым, переименовали. Он попал в районную программу укрупнения неперспективных населенных пунктов. Хутор присоединили к райцентру и назвали «Улица Заозерная». На бывшем хуторе сократили администрацию, медпункт, начальную школу и магазин.

Глава района на прощание уважил просьбу Егора Горшколепова, разрешил приватизировать разрушенный смерчем дом. Идею эту подсказал Егору бывший секретарь администрации, давний друг и единомышленник Иван Кузьмич Сердюков, по прозвищу Миленький. После оформления собственности Иван Кузьмич позвал друга к себе домой «для сурьезного разговора». Сели за стол, хозяйка Татьяна Карповна принесла пирожков с капустой, малосольного сала с прорезью, домашней поджаренной колбаски, соленых маслят и графинчик водки. Пожелала хорошо посидеть, наградила мужиков иронической улыбкой и скрылась на кухне.

Друзья выпили по чарке за родной хутор, закусили грибами. Иван Кузьмич поднялся и, собираясь с мыслями, стал ходить по комнате.

— Любезный Егорий, друг бесценный! Мы родились на хуторе Грекове, наши отцы и деды, бабки и прабабки, все родичи лежат на хутор­ском погосте. Греков — самый родной и теплый уголок, свет в окошке родительского дома, самый драгоценный адрес на просторах отечества. Мне шестьдесят лет, помереть не страшно. Страшно помирать на улице Заозерной. Я знал от депутатов, что готовится укрупнение, но мы опоздали. Надо бы в Думу написать… Народ поднять…

— Эх, Ваня! — Егор встал и обнял друга. — Не трави душу ни себе, ни мне. Ты знаешь механизм, где принимаются такие решения. Не плюй против ветра.

Друзья выпили и закусили грибами.

— Жить и помирать будем на улице Заозерной, как ты не брыкайся. — Продолжал Егор. — Зато лежать будем на бугру среди своих, в одной глине. Говори, зачем звал, а то мне некогда.

Иван Кузьмич растерялся, сбился с мысли и ни с того, ни с сего стал хвалить Егора Олеговича.

— Миленький, и я говорю… Ты голова, обмозгуешь лучше всех, мы без тебя сироты. Я сейчас принесу, покажу, зачем я тебя позвал.

Иван Кузьмич юркнул в комнатку и через минуту вынес портрет в темной золоченой раме. Аккуратно установил раму на стуле с высокой спинкой. Егор так и впился в портрет.

— Миленький ты мой Егорушка, как с тебя писаный! — в восторге завопил Иван Кузьмич. — Полковник! Гусар! Кавалер Егорьевский! Основатель нашего хутора Яков Иванович Греков!

— Как он к тебе попал?

— Случайно. Сын мой Алешка в Новочеркасске живет, с художниками якшается. За ящик водки выменял у одного собирателя.

Иван Кузьмич разволновался не на шутку, налил в рюмки и обратился к портрету:

— Со свиданием на родном пепелище, миленький Яков Иванович!

Друзья выпили и закусили маслятами. Хозяйка выглянула из кухни и погрозила пальцем.

— Вы что, в забегаловке? Водка и грибы! Закусывайте, как следовает!

Друзья послушно выпили за здоровье хозяйки, закусили малосольным салом с прорезью и поджаренными колбасками.

Иван Кузьмич опять в волнении заходил по комнате мелкими шажками. Он вкрадчиво обратился к другу торжественным шепотом.

— Миленький и разлюбезный Егорий Олегович, ты знаешь, как я тебя люблю и ценю твои таланты. Ты авторитет и голова, и никакой властью тебя нельзя сократить из родного хутора. Сейчас самый момент проявить свои таланты и способности, чтобы с благодарностью остаться в истории. Слушай меня, Егорий, и не перебивай, и бог нам поможет. Смерч не случайно сорвал крышу с дома администрации. Дом этот построил полковник Греков в 1813 году. И одно время там жила его семья. И контузия твоя не случайна. По законам физики смерч должен был засосать твое тело в свою трубу. Поднять в небо вместе с кульками, шифером и прочими бытовыми отходами и выплюнуть за хутором в каменный карьер, в котором от нашего миленького Егория нашли бы только чашку студня. Ужасный смерч чудесным образом оставил тебя посередине дороги живым, только без штанов и ботинок. Это ли не знак свыше? Смерч дал тебе двойное зрение, реальное и искаженное. Ты еще сам не знаешь, для чего это дадено…

— Не знаю, — согласился Егор. — И еще в пальцах особенная чувствительность проступила. Я могу только один раз глянуть на человека, или на фотографию, и рисую безошибочно. Могу так же слепить из пластилина, даже с завязанными глазами. Раньше и близко такого не случалось.

3

— Вот! — поддакнул Иван Кузьмич. — Твой папаша Олег Горшколепов из глины чудеса творил. Большие деньги зарабатывал. У меня десятка два человеческих фигур в книжном шкафу сохранились. И что характерно, в каждой фигурке угадывался конкретный житель Грекова. За это его любили и наливали в каждом дворе. Любовь народная и погубила папашу твоего. Ночью, пьяненький, он не доковылял до дому, присел на чужой лавочке и захлебнулся рвотой. Ты еще маленький был, не помнишь… А план мой такой… — горячо продолжал Иван Кузьмич. — Ты только не перебивай. Первым делом надо капитально отремонтировать исторический дом. Средства найдем, есть богатые земляки в Воронеже, в Новочеркасске, в Загряжске мои родичи, да и у тебя найдутся. На доме будет медного литья фигурная вывеска: «Народный музей имени основателя хутора, героя Отечественной войны 1812 года, Георгиевского кавалера, полковника Якова Ивановича Грекова». Перед домом в палисаднике поставим бронзовый бюст полковнику. Принимается?

Егор кивнул одобрительно.

— Так! — Иван Кузьмич заметно повеселел. — Потом начнем собирательскую компанию. Обратимся к старикам, чтобы несли в музей всякую старину: мебель, одежду, посуду, а также книги, альбомы, письма. За ценные вещи будем платить. Попросим помочь с экспонатами Новочеркасский музей, а также Загряжский краеведческий. А венцом всей работы должен стать твой экспонат, большой макет современного хутора. С главной улицей, с домами, с церковью. С выгоном, с садами и палисадниками. И главное, с нашими людьми. Чтобы все узнаваемо было, как на картинах Репина и Васнецова. Чтобы у гостей слезы от восторга испарялись!

— Нет! — испуганно отмахнулся Егор. — Я не могу, не осилю такую работу!

В тщедушном сентиментальном Иване Кузьмиче Сердюкове вдруг проснулся двадцатилетний грозный старшина, командир взвода Иван Сердюков.

— Хочешь, чтобы хутор на колени перед тобой стал?! Осилишь, как миленький!

Старик топнул ногой, рюмки откликнулись пустотой. Налили, выпили, закусили маслятами.

— Сможешь, Егорий… На тебя глядят твой отец Олег, полковник Греков, весь хутор глядит на тебя, друг любезный…

Через месяц к Ивану Кузьмичу зашла мать, Матрена Горшколепова. Не скрывая радости, сообщила:

— Велел сказать, начал с божьей помощью… Снес с чердака все инструменты отцовские, станок почистил, посуду перемыл. А вчера ребята школьники глину гончарную из кручи копали и ведрами носили. Прямо на душе полегчало. Егор извелся весь, пока не решился. Он упертый, как и Олег, ты знаешь. Все сделает к сроку.

4

Скоро сказка сказывается. Год прошел, а Егор еще не притрагивался к глине. В доме на огромном столе во всю комнату лежала строительная площадка хутора. Расчерчены размеры и масштаб макета. Обозначены места строений, улиц и переулков, а также деревьев, садов и огородов, всех бытовых подробностей хутора. Все, кажется, готово. Пора начинать, а Егор молчал, Егор был в сомнениях. Он часами молча бродил за выгоном, вдоль речки Серебрянки, по сенокосам на пойме, где уже стояли копны пахучего майского сена. Однажды вышел с поймы прямо к церкви с тыльной стороны. Настоятель отец Софроний возился с замком на двери запасного входа. Егор поздоровался и вызвался помочь.

— Заржавел за зиму, — с благодарностью отозвался настоятель. — У тебя пальцы молодые, способные.

— Хотел на днях зайти за советом, батюшка. — спросил Егор.

— Заходи прямо сейчас, я не занят.

Старик умел слушать. Он понял сомнения молодого человека. Но возразил:

— Тебе нужнее не мое мнение, а суждение творческого человека. И я порекомендую такового. Художница Криничная Софья Мироновна, пишет иконы. Моя исповедница. Она сейчас гостит у меня. Пойдем знакомиться. Кстати, Софья Мироновна хлопочет в Москве о возвращении хутору прежнего имени…

Иконописица была барышней лет двадцати пяти в вязаном свитере, потертых джинсах. Гладкие волосы цвета недозрелого овса разделены пробором и схвачены на затылке бабочкой. В умных быстрых глазах светилось детское любопытство, а на тонких губах играла ироническая улыбка. Такие глаза и губы Егор видел в детстве у козы Зинки, которую мама величала Зинаидой Горшколеповной.

Соня с интересом и вниманием слушала рассказ Егора о смерче, контузии и музее. Ее взгляд ободрял гостя, он легко подбирал нужные слова и говорил складно, как по писаному. Рассказ произвел впечатление не только на девушку, но и на задремавшего было старца Софрония.

— Все шло, как по маслу. И средства нашлись, и помощники из наших, хуторских. Исторический дом полковника отделывали мастера-реставраторы. Красота ненаглядная! А сколько всякой старины собрали, в два флигеля не поместились. Бюст полковника я лепил с прижизненного портрета, натуральней некуда. Как отлили из бронзы в Загряжске, даже специалисты ахнули: раритет! А с макетом заковыка вышла… Основа для макета размером шесть на три метра лежала на огромном столе в большой комнате. Я уже замочил глину… В этот момент подвела моя контузия. Слышу голос:

— Кому нужна твоя мертвая глина? Зачем лепить раскрашенную игрушку?

Меня как переклинило. Работа остановилась, я стал думать. С утра до вечера бродил вокруг хутора в сомнениях. Я, конечно, чувствовал правоту незримого критика. Без идеи, без смысла глина мертва. Это был знак свыше. Но не находил выхода, не видел положительного разрешения… И вот пришел к вам.

Неловкое молчание продлилось недолго. Соня вышла на середину комнаты с сияющим лицом и объявила:

— Да здравствуют муки творчества! — И по-дружески попросила Егора: — Я хочу, просто жажду увидеть музей и все-все.

5

Иван Кузьмич был зол на друга, но больше переживал за его состояние и боялся перегнуть палку. Все работы в музее и вокруг него замыкались на Егории, как его называли хуторяне. Он был главным, и без его ведома не забивался ни один гвоздь. Пока Егорий был погружен в сомнения и искал главную мысль в художественном образе хутора, все работы в музее остановились. Иван Кузьмич сидел в доме у окна и смотрел, как рабочие маялись, слонялись по двору без дела. Пили пиво, курили, травили анекдоты. Иван Кузьмич ворчал и уже громко выражал недовольство:

— У него ипатия. Идею ищет! Тьфу!.. Взять бы оглоблю да выбить дурь!

Легкий на помине, Егорий неожиданно появился перед музеем. Иван Кузьмич выглянул в окно и обомлел. Его друг держал под локоть красавицу и оживленно что-то рассказывал ей.

Старик машинально перекрестился.

— Только не это… Отведи, господи.

Егорий коротко представил другу Соню.

— Художник из Новочеркасска, будет консультировать нас.

Иван Кузьмич как-то неловко хмыкнул: «Рад». И скрылся с глаз долой.

Гостья, как собачонка, молча ходила за Егорием в доме и по двору, он беспрерывно говорил, жестикулировал. Потом они вдвоем пошли на речку, долго гуляли, вернулись вечером. В пустом доме сели за стол рядом с портретом Якова Ивановича Грекова. Егорий признался:

— Я сегодня, кажется, впервые досыта наговорился. Вообще я замкнутый человек. Скажи теперь что-нибудь ты, Соня.

— Да, я долго думала, что тебе сказать… Я только осмелюсь предложить тебе одну подсказку в работе над макетом. Просто скопировать хутор — это ширпотреб, игрушка. Нужен сюжет, яркое событие. Твоя величальная песня родной земле. Мне кажется, таким событием может стать свадьба на хуторе. Расположи ее в самом центре. Это символ жизни, радость. Свадьба в хуторе укрупнит в макете саму идею музея.

На уставшем от бессонных ночей лице Егория дрогнула робкая улыбка, он отвернулся, чтобы скрыть внезапную слабость, и громко прошептал:

— Величальная песня!

Эпилог

Пять лет я не бывал в Грекове. И впервые ехал на автобусе «Загряжск — хутор Греков». С хутором у меня связаны воспоминания о юношеской любви, о несбывшихся мечтах, о лучших движениях души. Я пешком ходил на свидания за восемь километров. Живы еще несколько стариков в хуторе, с которыми я мог повспоминать те золотые дни. Один из них — Иван Кузьмич Сердюков, к которому сегодня еду.

От остановки прошел пешком по хутору. Улица как-то странно изменилась, не сразу понял, в чем дело. Лет двадцать назад, в лихие годы, в селах и хуторах вспыхнула эпидемия бытовых краж. От безработицы, от безысходности. Несли все, что плохо лежало во дворах и на участках. Стройматериалы, металлолом, алюминиевую посуду, старые чугунные ванны. Даже домашнюю закупорку из погребов выносили. Тогда же, спасаясь от воровства, начался бум огорожения. Вокруг домов и огородов ставили двухметровые заборы из листов металлопрофиля. Улица стала похожа на сплошной железный тоннель. Исчезли палисадники, лавочки, детские качели и зеленые лужайки. Хутор потерял человеческий облик.

Я медленно прошел вдоль улицы и оглянулся. Вместо железного тоннеля вернулись низкие оградки из штакетника. Палисадники зацвели мальвами, пионами, астрами, ромашками. Перед палисадниками, как и сто лет назад, стояли лавочки. Пунцовели ягодами вишни, янтарем светилась алыча и крыжовники. Иномарки и скутеры носились по улице, поднимая пыль. Хутор жил полнокровной жизнью.

Исторический дом полковника Грекова был виден издалека. После реставрации и ремонта он как-то сказочно подсвечивал весь хутор свежестью и белизной. Приусадебная территория вокруг дома вымощена дорожками и засеяна газонной травой. Двор украшал свежий сосновый сруб колодезя с журавлем. Вокруг колодезя на скамейках сидела детвора с чипсами и мороженым. Я воротом поднял ведро на цепи, напился ледяной воды и отправился на встречу.

Иван Кузьмич ждал на веранде в плетеном кресле.

Мы обнялись и долго стояли молча. Грустно видеть, как стареют близкие люди.

— Боже, ты совсем белый, Ваня!

— А у тебя лысина уже на всю голову, друг любезный.

Хозяйка Татьяна Карповна посмотрела на обоих и засмеялась.

— Лысый с белым соревнуются. Что пить будете?

После обеда мы сидели в холодке на веранде, говорили и не могли наговориться. Я больше спрашивал и слушал. Позже записал некоторые комментарии к известным событиям в хуторе.

Из воспоминаний Ивана Кузьмича

Умер Егорий Горшколепов, 37 лет от роду. Плачу и рыдаю безутешно. Говорят, от онкологии. Но я знаю от него лично, что жизнь пошла наперекосяк после смерча и контузии. Сократили администрацию и переименовали хутор в улицу Заозерную. После контузии Егорий почувствовал в глазах и в пальцах художественный талант. Не имея специального образования и будучи самоучкой, он взялся за непосильную работу. Не иначе, как с божьей помощью и под влиянием контузии из гончарной глины сотворил картину «Свадьба в хуторе Грекове». И хутор с садами и огородами, и свадьба посередине улицы с женихом и невестой, с толпой хуторян — все натурально. От картины веет радостью. Раскрасил всю лепку и обжигал в печи по частям, а потом соединял. Я думаю, что все жизненные силы он вложил в свой огромадный труд.

Он и сам не понимал ценности картины. Когда ее выставили на открытии музея, люди плакали. Потом валом пошло: телевидение, корреспонденты. В календари и альбомы помещали вместе с фотографиями Егория. А гонораров — шиш, ни копейки не заплатили.

О подруге Егория Соньке ничего плохого сказать не могу. Говорили, что она руководила, помогала лепить картину. Это брехня. Я живой свидетель, как он работал, как мучился. После смерти Егория Сонька все хозяйство прибрала к рукам. Вроде бы, по его завещанию. Она и живет теперь в музее. Эта барышня еще развернется. Музей оборудовала лучше, чем в Загряжске. Выиграла какой-то правительственный грант в Москве. Теперь она — директор, и трое сотрудников зарплату получают. Сейчас, говорят, хлопочет в Москве, чтобы вернуть хутору прежнее название и муниципальную администрацию. Она и главой администрации потянет, я двумя руками проголосую. Только один пример приведу, как она переломила наших куркулей, заставила убрать железные заборы с улицы. Хутор, как из тюрьмы освободила. Мы с Егорием много лет были в администрации, но, признаюсь, против заборов мы в свое время зубы поломали. А городская барышня по дворам ходила, разговаривала, плакала. Чем она взяла, не пойму. С ней и поп наш ходил, отец Софроний. Я не верю, чтобы люди, частники, весь хутор, поддались на уговоры. Тут темное дело. И смерч, и контузия Егория, и картина эта «Свадьба в хуторе Грекове», и улица Заозерная — все сошлось в одном месте. Теперь задам провокационный вопрос. Стал бы мучиться Егорий над картиной из глины: «Свадьба на улице Заозерной»?..

Сейчас на могилу Егория цветы носят. И молодожены после регистрации едут почтить художника. Я вот думаю посоветоваться с Сонькой и установить на надгробии «Свадьбу в хуторе Грекове». На вечную память.

Василий Афанасьевич Воронов родился в 1948 году в хуторе Ющевка Землянского района Воронежской области. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Работал сотрудником районной газеты, редактором Ростовского книжного издательства, главным редактором журнала «Дон». Член Союза писателей России. Лауреат литературной премии имени Виталия Закруткина (1997). Автор многих книг прозы, изданных в Ростове-на-Дону. Живет в станице Старочеркасской Аксайского района Ростовской области.

The post Контузия first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Во времена великого переселения народов балто-язычные племена галинды (славяне их называли «голяды») скитались в поисках лучшей доли, и за это людей племени славяне прозвали «голью перекатной». Перекатывались они по Московии, Смоленщине, Днепру, Десне, Неруссе, докатились до Брянских лесов и заблудились в их дебрях, остановились на берегу небольшой речки, назвали ее именем своего племени — Голодневка, село — Глоднево, а деревню в самом глухом углу на окраине Брян­ского леса — Тихая. Красивее места на своем долгом пути они не встретили. А рыбы в речке было больше, чем в их Балтийском море! Жили они в окружении вятичей, кривичей, те и выродили в голядах всю голь, славянизировали их, прижилось от них только аканье. Так оно в их наречии и используется, они до сих пор акают. Вятичи не поддались влиянию Запада и остались верны оканью. Во времена Ивана Третьего, когда тот не согласился с существованием второго русского государства — Литовского княжества и освободил часть славянского мира от его ига, перевели с их языка на русский название Тихая как Глушье и записали в паспорте. Так и писали до последней Большой войны, а после войны она стала называться Глушня. Придали немного цивилизованности. А когда провели электричество, то назвали Краснопольем, но не прижилось такое название, и до сих пор для жителей она Глушня, для старого поколения — Глуща.

Знал бы Эдисон, что будет с Глущей после изобретения лампочки, никогда не изобрел бы ее. Ну и что, что осветила все темные углы в домах вечером и керосиновую лампу снесли на свалку истории? Все равно ведь деревню сгубили! Наступили гигантские изменения в жизни деревни, словно ледник прошел по земле и вытеснил с нее мамонтов. Иная жизнь в деревне. Лошади стали не нужны: тысячи лет они были ближе всех к человеку, его самыми преданными помощниками, а в конце ХХ века в деревне извели всех лошадей. Урбаны забрали в города молодежь, старики померли… И сегодня в деревне остался только один житель — баба Поля, ей уже 90, она с левого берега реки. А на правом берегу, где стоял Мишкин дом на краю деревни, совсем недавно ушла из жизни последняя жительница — 94-летняя баба Варя. За доброе сердце Бог дал ей такую долгую жизнь и честь последней умереть на нашем «боку» — так мы называли свой берег. В деревне у реки и берегов-то не было, и как-то повелось среди людей называть прилегающие к реке земли правым и левом боком. А на том боку баба Поля доживает за всех жизнь деревни. Коротает свой век не одна, а с козами, которые не дают воде и растительности подобраться к дому. Болота уже забирают в свои объятья деревню, а мировые варвары-монстры мощными тракторами опахивают деревушку, выжимая из земли последние соки. Вот-вот и огороды распашут, тихо подожгут деревянные дома и последнее заровняют.

Шумной жизнью веками жила деревня, жителей было, что называется, по размеру реки: в пик расцвета, в начале двадцатого века, было около тысячи, а в середине века речку осушили, разъехались жители по большим городам у больших рек, и к началу двадцать первого века у речушки-лужайки оставались доживать свой век пятнадцать человек.

Подходит к своему концу Глущинская цивилизация. Осталось только увековечить деревню на просторах интернета, в новом, на моем веку возникшем виде материи на Земле — информационном пространстве. Может, когда-нибудь прочитают жители планеты Земля рассказ и узнают, что было такое древнее поселение у реки Глодневка, или Голодневка, — и оживет в пространстве Вселенной деревня Глушня…

* * *

После начальных классов Миша ходил в Глодневскую среднюю школу и учился с ребятами из Пересковок. Он был один из Глуши, вот и прозвали его Глушинским.

Миша Глушинский родился и вырос на окраине деревни, где заканчивалась дорога из «большого мира» и от нее тропинки вели к хутору Лужи и большому Брянскому лесу. Дом его был очень большим, не ограничивался пятистенкой, сараем для скотины, погребом и пятью сотками земли, а простирался до Лужанской лощины, что под деревней Столбово, хутора Лужи с ближним лесом и деревней Авчухи в трех верстах перед большим Брянским лесом. Такая вот привилегия бывает у домов на окраине, потому как стоит он на заслоне от внешнего мира. Жить на окраине ему нравилось — здесь бесконечная даль уплывает за горизонт. Никто в жизни не насмотрелся столько простора, сколько Миша в детстве. Правда, на окраине по-настоящему опасно жить: привидения, изгнанные из леса иль заблудшие из других деревень, странники, цыгане первыми приходили в дом на окраине. Хорошо, мама обучила Мишу по стуку узнавать, кто есть кто, велела левой рукой щеколду открывать, а в правой — кочергу держать, средство от привидений — они на дух ее не переносят! Мама в войну немцев от полицаев по удару прикладом в дверь различала, по шагам метров за пятьдесят определяла, что за незваные гости идут к дому, — постоянная жизнь в опасности, еще и во время войны, развила ее способность быть чуткой.

Радовался Миша приходу странников. Они по пятам ходили за далью, она их манила и не давала нигде надолго остановиться. Для Миши они почему были родственными душами? Да потому что, как и он, были мечтателями и романтиками. С весны, как только реки начинали мелеть и дороги просыхать, он их ждал и с почтением встречал каждый год. Мишу они тоже признавали своим и с собою часто звали. Какие-то странные речи глаголили: «Нет большей радости судьбы скитальца, нет доли сладостнее все потерять». Его поражали безумно-блаженные, с отливом древнего золота иль позднего хмурого вечера лица. И в то же время их лики его немного пугали. Но в те времена, когда еще не было телевизора и радио, странники открывали окно в мир, а маленькому любопытному Мише так хотелось в него заглянуть! К странникам и у родителей было особо почтительное отношение, как к святым, они во все века пламенные искатели высшей правды бродили по свету и все что знали, рассказывали простому народу.

В большой жизни Миша видел много далей, и морских, и горных, но величественнее той, что простиралась от порога его дома, с чарующей синевой и загадкой, перед большим Брянским лесом, — никогда не встречал.

Красуха

О нескольких днях и событиях в большой жизни деревни в то не совсем давнее время, в середине 60-х годов прошлого века, и поведает автор этого рассказа. Ведь человеческая жизнь, как и жизнь деревни, мерится не возрастом, а событиями, которыми она, жизнь, помнится.

Жила в деревне лошадь по кличке Красуха. Красавица! Окрас у нее цвета ранней зари — в молодости, в старости — вечернего зарева. В деревне лошади стареют, как и женщины, рано. Красуху совсем малой привезли из Брасовского конного завода (построенного братом царя Михаилом Романовым). Посмотреть на нее пришла вся деревня — отродясь от царей не доставалось деревне такого подарка!

Звали ее сначала Краса, а вышла в молодухи Красухой. «Красуха-краса, Цар­ская коса», — дразнила ее детвора. В деревне быстро позабыли, что Красуха царских кровей, пожить ей царской жизнью дали немного, может, год-два, а после зимы в упряжку — и на деревенские работы. И стала она сызмальства трудиться на распашке нови, потом на извозе бревен из Брянского леса, так как сожженная дотла немцами деревня после войны отстраивалась. Трудовая жизнь быстро остепенила ее молодую прыть, годам к десяти она уже выглядела на все двадцать. Красухина сильная порода помогла ей справиться с тяжестью лошадиной жизни: спина ее к старости оставалась почти ровной. Не было в ее взгляде покорности, обреченности, понурости, усталости от жизни. Порой и нрав показывала озорной, могла резво и красиво пробежаться, как в молодые годы. Определили ее к Дмитрию Егоровичу — хлеб из Глоднево возить, на лошадиную пенсию отправили, авось лет десять потрудится. Смирного норова, умная была Красуха. Порой Егорыч остограммится в Глодневском сельмаге, скажет: «Но! Домой, милая!» — сам на бочок и уснет, а она дойдет до Стреличенского моста, отдохнет маленько, так и одолеет три версты. К обеденной поре хлеб глушнянцам привезет. Только что не умела деньги считать. Народ в Глушне честный: в хлебную будку складывал и сдачи не требовал, извозчику оставлял на непредвиденные расходы.

Без лошадей в деревне никак. Самые преданные человеку во все века помощники! Они скрашивали жизнь, своей огромностью были заметны на болоте у реки, в поле, придавали местности живой красоты. Жизнь с ними была спокойнее. Порой встанешь утром, посмотришь в окно на восток — а они тихо и смирно пасутся на лугу у реки, и на душе спокойно. Существа умные, забавные, в большинстве добрые, смотреть на них — одна радость.

Миша особенно любил езду на санях зимой, в полушубке, на соломе, а летом на повозке под скрежет телеги и мерный стук колес, сравнимый с маятником на часах, — словно движешься на колесе истории, чувствуя свою сопричастность к вечности.

Красуху любили за красоту и добрый нрав. Прожила она счастливую жизнь в одной конюшне, жеребец ее обожал, выделял из всех кобыл, как любимую жену из гарема. И жеребята от нее пошли в ее породу, смирные и работящие. Что еще надо — все ей было дано для лошадиного счастья. Жеребят от нее забрали в другие селения — Фошню, Крупец, одного отправили на Брасовский конный завод, откуда Красуха родом. От царской Красухи и жеребца Ванюшки другая порода пошла — «партийная» (а какая еще могла быть при советской власти?!). Две кобылы в конюшне остались. Звали их уже не по-царски: одну — Красногвардейка, а другую, что в маму пошла, красного цвета, но с белым пятном на лбу, — Белогвардейка. А кого еще ожидать от царских кровей Красухи и Ванюшки! Лошадей в деревне называли исторически: самую вредную величали Большевичка. Посадили на нее Мишу первый раз, так она его сбросила, еще и ржала над ним. Долго тот преодолевал страх сесть верхом на лошадь, потому-то всю жизнь и боится революций.

Красуху помнили в деревне по одной истории. Как-то по неизвестной жителям причине, жеребец по кличке Ванюшка разбушевался на всю ивановскую, да так, что на людей норовил напасть, сбежал из загона. Детишки в школу не пошли, на печке сидели — вот радость была наблюдать из окон, как носится пегий Ванюшка по деревне. Волшебство необыкновенное!

В деревне каждый день — прожитая сказка, а бывали особенно сказочные дни. Час Миша ждет, уже второй пошел, в морозном стекле окна, покрытом инеем, дырку почти протер. Оно быстро запотевает, так он подует теплым воздухом, ногтями иней соскребет и рукавом доводит до прозрачности, лишь бы обезумевшего Ванюшку-красавца не проглядеть. Волнуется, побаивается: а вдруг подбежит к окну, развернется — и задним копытом по стеклу? Боязно становилось. «Смогу ли убежать и спрятаться на печке?» — размышлял про себя Миша. Терпения ждать нету, раза три деревню можно обежать, а его все нет и нет. Устал и отчаялся Миша. И вдруг конь тут как тут, как в награду детскому терпению, весь взбученный, хвост дыбом, пританцовывает, глаза мутные, так и зыркают, лошадиной головой ворочает вокруг, словно косой косит, задними копытами круги рисует, ищет, на кого напасть. Иногда казалось, умом тронется, в дверь станет копытами стучать, а то и вломится в дом. В домах двери закрыты, кто-нибудь мельком выглянет полюбоваться, да не тут-то было: подбежит Ванюшка вмиг к этому хозяину, ноздрями фыркает, а хозяин в страхе быстрей дверь на щеколду. По запаху искал Ванюшка обидчика — конюха Колю Кнута.

Мама просила Мишу уйти от окна — совсем жутко было, однако ж любопытство было сильней. А в последний раз Ванюшка на исходе лошадиных сил пошел по последнему кругу бешенства, пронесся мимо крайнего дома Миши — и в поле. А что он на нем творил! На версту скроется в синеве Брянского леса и от деревни Нижние Авчухи несется обратно стрелой к дому. «Снесет иль не снесет дом?» — лихорадочно думал Миша. А конь остановился как вкопанный и в раздумье обводит косым взглядом деревню. Прямо в ста метрах от огорода, задрал голову, наверно, выл, жаловался. В одно мгновение развернулся задом к деревне и давай копытами хлестать, видать, снежную бурю норовил вызвать и занести ею всю ненавистную Глущу.

Не вечно же Ванюшке беситься. В какой-то момент присмирел, обмяк на миг, долго смотрел на деревню, видать, опостылела она ему. Простить ее жителей за унижение не мог. Куда бежать от людей? Не в глухой же лес. И маленько смирившись, вернулся опять в деревню искать обидчика.

Утихомирила жеребца Ванюшку Варя, жена конюха Коли Кнута. Она повадки, да и все, что можно ведать о лошадиной жизни, слышала от Коли, знала она еще, как угомонить Колю, когда тот запьет и разбушуется. Оказалось, конюх Коля решил наказать за провинности Ванюшку: на неделю закрыл его в деннике, что для него было самое жестокое наказание, лишил его счастливой жизни. У него-то в стаде было двадцать кобылиц, а детворы сколько! Как же они без него? От семьи отрешил. Ванюшка не только на конюха обиделся, но и на всю деревню зловать стал. Видать, Кнут запил и забыл о нем, а то бы дал он Ванюшке волю бегать по деревне! Так принято в деревне: муж запил — жена за двоих работает. Уж как-то без помощи мужиков заманила она Ванюшку в денник. Долго тот не унимался, разбил загородки, думал, опять закроют и лишат воли и общения. Дикий нрав жеребцов усмиряли по-разному: насилием, часто били плетьми нещадно или впрягали в каток с задним сиденьем и пускали по заснеженному полю зимой, летом — по болоту, скошенной ниве, пока гордыню жеребец не умерит и не смирится. В тот раз беду деревни и Ванюшки Варюха решила своей женской логикой. Она подвела Красуху к загону Ванюшки. Та смирно обнюхала Ванюшку и стала облизывать ему гриву. Варюха тоже гладила его по голове, шее, бокам. Ванюшка не противился, все смирнел и смирнел, а к вечеру угомонился, мутные глаза его просветлились, на людей он уже не кидался, и на следующий день детей отпустили в школу. Над Варькой с тех пор посмеивались, мол, это она своим присутствием охладила нрав Ванюшки, а не Красуха. С тех пор Варюха имела авторитет в деревне.

Русская печка

После войны деревни были перенаселены, огромная молодая энергия скопилась в них, неизбалованная послевоенная молодежь жаждала своих сражений, героизма и свершений. В деревню часто стали наведываться со всех краев Советского Союза купцы, они увлекали молодежь на стройки, за длинным рублем на Донбасс, где его добывали глубоко под землей — в шахтах. Те, кто уезжал в Ленинград, перед отъездом ходили по деревне и распевали частушки: «На столе стоит бутылка, а в бутылке виноград. До свиданья, мама, папа, уезжаю в Ленинград!» Мишин дядя — тоже Миша — поехал в Целиноград, тетя Лида — в Ленинград, а позже перебралась в Эстонию, дядя Семен подался в Крым выращивать виноград. На родину деревенские парни приезжали уже с молодыми женами, и по этому поводу собирались близкие родственники и все, кто был не прочь выпить за их приезд.

Миша любил знакомиться с новыми людьми, они для него были как далекие звезды, как новые миры. Он и книги-то любил потому, что в них можно общаться с большим количеством людей, живших в других веках и на разных концах Земли.

Уж очень было интересно узнавать, как живут в других частях страны люди, покинувшие Глущу. В конце лета, к Фролову дню, вся Мишина родня ждала в гости из Крыма дядю Семена с молодой женой. По рассказам взрослых о Крыме у него сложилось такое впечатление, что дороже и милее этого места во всем Советском Союзе нет, а звучная буква «р» в слове рисовало в его воображении райское место. У учительницы начальных классов Капитолины Петровны Миша спрашивал, где рай на земле, но она ему велела не задавать глупых вопросов, мол, никакого рая нет. Однако детским умом он додумался, что рай именно в Крыму, ведь там море, горы и виноградники.

За год до приезда гостей к Семену в Крым ездил его брат, дядя Миша, отец его друга Витьки Цыгана. Витька и угостил первый раз в жизни Мишу виноградом. Это было в канун Нового года. Дядя привез еще и мешок изюма, и они с Витькой с полными карманами катались по замерзшей реке на коньках: правая рука вперед, левая — в карман за изюмом. Вдоволь наслаждались райскими ягодами! Всей деревней изюм съели за вечер. И так захотелось ребятам в Крым! Миша с Витькой расспросили взрослых, в какой стороне находится Крым. Им указали на юг, на синеву Брянского леса, что виднелся с порога Мишиного дома. И решили они на коньках по льду понемногу пробивать туда путь, мечтая, что на самом деле отправятся к Черному морю, как только подрастут. Путь начнут зимой с речки Глодневки, дальше по Неруссе, Десне, Днепру к главному городу Крыма Ялте, а там совсем рядом деревня Верхняя Кутузовка, где дядя Семен выращивал виноград, работал на тракторе. Для начала решили попробовать добраться до Брянского леса. Поход их оказался неудачным — одолели только путь до Авчухов, уж очень много ключей подземных било по реке, и мальчишки проваливались в воду и промокали. Миша сильно простудился. Мама назвала его несмышленым и пригрозила лозиной отхлестать, однако с пониманием отнеслась к его затее. Пообещала, что по осени, как сдадут на сахарный завод бураки и получат деньги, она поедет в Брянск и купит ему килограмм изюма, авось он обожрется, как их корова свежего клевера, оскомину набьет и больше в Рым (так она называла Крым) не захочет. А когда повзрослеет, хотя младшие и должны оставаться с родителями, она отпустит его в Крым. Только там, по ее разумению, на выращивании винограда он может заработать и купить мотоцикл с люлькой, а на наших горшках, свиньях, картохе и бураках только радикулит можно заработать.

Незаметно в голове у Миши поселилось огромное желание побывать в Крыму. С тех пор во снах и воображении он грезил им и мечтал, когда повзрослеет, уехать в Крым из опостылевшей деревни, где постоянная утомительная тишина, с ее картошкой и бураками. А там он будет выращивать сладкий виноград и слушать каждый день шум Черного моря с высоких гор.

Влюбившись в загадочный Крым, Миша не пропускал о нем никакой информации. В то время в деревню провели радио. Приемник висел подальше от любопытных детей, под потолком, напротив русской печки. Мишиной любимой забавой стало лежать на теплой печке, слушать радио и мечтать, мечтать о Крыме. Опостылила ему деревня, изредка радовал рев машины или трактора, а ему хотелось рева моря, бури, подвигов… Но пока приходилось пасти гусей, коров, свиней. Как младшему, ему доверяли самую неблагодарную работу, старшим даже лошадью давали управлять. Радио открывало окно в другой мир, он слышал незнакомых людей, а в деревню хорошо, если в месяц раз приедет незнакомый человек… Он жадно впитывал знания о Крыме, и чем больше узнавал, тем загадочнее становилось священное место Крым в большом государстве под названием Советский Союз. Там же, в Крыму, по его детскому разумению, родилась «Пионерская зорька». Под восторженный бодрый призыв «Слушайте «Пионерскую зорьку»!» он вставал с постели и забирался на русскую печку, где, грея бока на теплых камнях, слушал про жизнь других детей в его большой стране. Мише от этой передачи было радостно, потому что в его жизни солнце только вставало, вся жизнь у него была впереди, а заря-зорька манила в неизвестное будущее. «Пионерская зорька» с утра заряжала детей большой страны энергией на весь день.

По радио Миша много узнал о Крыме. По его детским думкам, там жила птица Артек, которая советских людей лечила от всех болезней. В давние времена за Крым воевали граф Потемкин с царицей Екатериной, в Верхней Кутузовке после победы над Наполеоном жил сам Кутузов, а еще через век, после Второй мировой войны, там заседали во дворце с видом на море и оттуда правили миром Сталин, Черчилль и Рузвельт. В давние времена враги Руси пытались отобрать Крым, и тогда туда явился Суворов и сбросил врагов с гор в море. Думалось Мише, что адмирал Грин построил корабли с алыми парусами и его воины, Ушаков, Нахимов, Сенявин громили на море завоевателей. Знания первоначально были путанными, но со временем упорядочились, и в школе он был первым в изучении истории, потому получил Похвальную грамоту.

Порой Миша засыпал на теплой печке, и снилось ему, как русская печка качается на волнах среди Черного моря, а он наслаждается запахом юга, моря, красотой вершин, мимо него проплывают белые пароходы с отдыхающими курортниками, дивятся необычному кораблю Миши, приветствуют его, просятся покататься на его судне.

Историей Крыма Миша докучал родителям и окружающим. На его вопрос, что за враги живут за Черным морем, мама отвечала — бусурмане, а отец утверждал — турки. Родители ссорились, спорили, кто из них больше знает. У мамы было четыре класса образования, а у отца — семь, он слыл, по деревенским меркам, образованным человеком, работал на «умных» должностях — бригадиром, учетчиком, а мама, с его слов, хорошо умела считать только рубли.

Крымчане приехали в конце лета. Памятное лето в Мишиной жизни. Дядя Семен прикатил на мотоцикле, да еще с коляской, а в люльке привез молодую жену. Мотоцикл при заводе так сильно кудахтал, будто все деревенские куры собирались в хор. Все дни, пока он был в гостях, детвора не отходила от мотоцикла. Он часто ломался, и Семен все время его чинил, а дети изучали «внутренности». Один раз Миша в люльке прокатился — вот это была настоящая детская радость!

31 августа, в престольный праздник Фролов день, собрались взрослые в его доме на гулянку-пирушку. Обычно детвору за стол не приглашали, однако угощали чем-нибудь вкусным, чтобы дети голодными глазами не смотрели на праздничный стол и не срамили семью голытьбой. Детвора толклась вокруг, а Миша любил на печке лежать и слушать, о чем говорят взрослые. Для него был несказанный праздник слушать рассказы взрослых людей о жизни, при этом он мечтал, что, когда гости уедут, он насытится остатками еды, особенно любил винегрет.

Мама Мише говорила: «У жизни, сынок, притуляйся к тем, кто старше и мудрее, — легче и краше жизнь будя!» Он уже умел ездить на велосипеде, запрягал лошадь и немножко катался на ней верхом, но ему очень хотелось научиться жизни. А больше всего о ней можно узнать на праздничных застольях, когда селяне выпьют немного свекольного самогона, кваса и начинают много говорить. Со слов мамы, у них язык развязывается и становится «как помяло». Гости поучали друг друга, были как никогда откровенны, мозг от самогона у них закипал, двери души открывались нараспашку, и тогда их, как и паровоз, остановить на жизнерадостном ходу было трудно. Говорили обо всем: что на уме, то и на языке! Бывали ссоры, а иногда и драки случались. Следующий после пирушки день был самый забавный: вчерашние гости приходили полечить душу от чрезмерного горения. И чтобы дальше не сгореть в душевном пламени, им по неписанному деревенскому закону полагалось сто граммов самогона на похмелку. Только волевые мужчины могли выпить, не закусывая, и молча уйти от соблазна усугубить еще, но таких в деревне можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Обычно за праздничным столом говорили об одном и том же. При дальних гостях, новых членах рода, а особенно при малознакомых, селяне преображались, словно артисты перед зрителями. Эти встречи были для творческих людей возможностью самовыразиться.

Дядя Семен свою молодую жену-крымчанку ласково называл моя Куля, отродясь таких имен в деревне не было. Она казалась инопланетянкой: городская, дородная, с веселым нравом. Полных женщин в деревне обожали. «Такая и мешок картошки поднимет, и лошадь у бригадира просить не надо», — рассуждала на эту тему мама. А обсуждать и осуждать в деревне любили! К ним часто поутру приходили бабы, и Миша, лежа на печке, все это слушал.

Бригадиров на мамином веку было много, и все они общественное считали своим, а просить у них лошадь — легче удавиться. Мама кляла советскую власть за то, что у крестьян отобрали лошаденку. Отец с Иваном Камышом, когда были начальниками, от ста граммов не отказывались, а лишились бригадирства — только одни проклятия им и семье. Всем же не угодишь. То лошадь дал несноровистую, то трудодней мало начислил — да мало ли за что. А зачем же это рабство нужно советской власти?! На три бы семьи одну лошаденку — и не пришлось бы на горбу и салазках дрова возить. Мама мечтала, чтобы у ее пяти сыновей были дородные, сильные невестки, как Семенова жена. А худая былинка-травинка как одолеет вязанку сена?

Семена с молодухой Кулей усадили на лавке в красном углу, а гостей — за двумя столами, напротив друг друга. Миша устроился на печке и из-за шторы вел наблюдение за взрослой жизнью. Перед каждой рюмкой речи складные и нескладные произносили. Он удивлялся: почему одни люди, чтобы они ни говорили, все смеются? Если записать в тетрадь их речь и речь человека несмешного, то почему-то смеются над глупостями, а над умными словами никто не смеется. Причину этого он не понимал.

Куля рассказывала, как они живут в Крыму. От слов «Ялта, курорт, юг, виноград» темный угол русский печки светлел, и Миша уже не на твердых камнях печки лежал, а плескался в волнах Черного моря и грелся на берегу с обласканными солнцем и отесанными водой ракушками.

Здоровья детям и близким, а не богатств желали молодым. Напоминали заповедь преподобного Исидора: «Не иметь нужды в богатстве — вот самое великое богатство». Наперебой всем селом учили молодых, как жить. Никто из деревни не бывал на Черном море, и потому вопросов к гостям было много, особенно интересовало, почему море Черное. Уж тут и Куля с Семеном заспорили, по какой причины оно не синее, а черное, ничуть не уступая друг другу. Семен был рассержен, Куля в обиде, и не будь все на виду у народа, буря бы разразилась. Куля была убедительней. Но Семен не отступал, заявив, что глущинское небо выше крымского, а поля и леса — загадочней гор. Куля посмотрела на потолок и заявила, что небо Крыма ниже из-за гор, а самыми загадочными и непознанными, по ее мнению, являются не море, не горы, а души людей. Этим выводом она привлекла внимание к себе еще больше, взмутив окончательно душу Семена, отчего в зрачках его глаз появились искры гнева. Глядя на возникшее на пустом месте недоразумение между молодыми, встал старейший из рода — дед Данила. Все притихли. Он уж если что и говорил, то только по делу и острой необходимости.

— Я вам тах-та скажу, — завершив пожелания, в конце здравницы сказал Данила, обращаясь к Семену. — Муж, побеждающий в споре жену, свою никчемную жизнь проведет в одиночестве. Никогда не надо переубеждать жену здравым смыслом, напраслина никчемная, а лучше вообще не спорить. А жена, постоянно поучающая мужа, тоже останется в одиночестве. От такой муж сбежит или помрет от ненадобности.

Молодые переглянулись и больше уже не спорили в этот вечер, однако Семен еле сдерживался в гневе и обиде. Это заметила тетка Мария, ее деревенские звали Маширка. Ей такие моменты в жизни людей нравились, будоражили душу, а она еще больше разжигала огонь, подливая конфликтного масла, любила вмешиваться в чужую жизнь и ходить на гусиные бои в марте, подначивая гусаков.

— Вот так и в нашей деревне — мужики совсем оскотинились, привыкли гневно управлять лошадью, коровами, так и с женами — чуть что не так, нервенными становятся! — заявила Маширка.

— Да не оскотинились мужики наши, у них природа такая. Вот моя соседка бабушка Анисья Антоновна говорила невестке, мол, молчи, не перечь Ивану, в мужике зверь сидит. Ударит, у него рука не дрогнет. Все есть в человеческой природе: доброта, жалость, уважение, и гнев звериный иногда просыпается. Куда же денешься от природы? — перечила Маширке Матвеевна.

Маширка заводила гулянки, острая была на язык, благо ее тетушка баба Нюша не позволяла ей нарушать меру, блюла старые добрые традиции в поведении женщин и могла осадить племянницу, и сама хороводить гостями.

Тетке Маширке понравилось начало пирушки, гости становились раскрепощенней. Она, видать, и решила: кто же может лучше рассказать, как управлять гневом в животном мире и нервенными людьми, как не Варюха? И попросила ее выступить с напутствием молодым крымчанам. Вот тогда Варюха раскрыла свою тайну усмирения жеребца Ванюшки и мужа — конюха Коли.

— Ласкайте, гладьте чаще мужей. Не получилось с первого шага, второй сделайте. Не успокоится сразу, снова обнимите. Вспыхнет вновь, погрейте руки у его горящей свечи и говорите ему добрые слова, так с него потихоньку и зверево выйдет. Исполняйте свое женское предназначение — укрощать мужчин. И только если это не поможет, можно и скалкой по голове! — красноречиво окончила пожелания тетка Варя.

С ней заспорили бабы, гвалт поднялся, как у воробьев после дождя. Что мужика, что жеребца вообще не надо зымать, пока он сам не остынет, а гладить его — это все равно, что рану теребить, соль на нее сыпать — утверждали одни, другие — к строгости и беспощадности к мужикам призывали. Деревня разделилась на два лагеря. Жены смирных мужей стали стеной в защиту чужих мужей, а жены дебоширов ополчились на жен смирных мужей.

— И правда, бабы, в любящей семье муж никогда не будет гневным. Вон на что Колька Паршивый зверь зверем был, а женился по любви на кроткой Протаске, не узнать мужика стало, — поддержала Варю Манька Камышова.

От выпитого дух оживления поднялся за столом, лица краснели, языки развязывались, мысли смелели. Мужики перед молодухой хорохорились и умствовали, хотели передать молодым всю мудрость семейной жизни, накопленную веками в деревне Глуща, пришельцам из другой цивилизации с турецким названием Крым.

Гости, перебивая друг друга, галдели, как в стае галки, охотник Шурик Симбирев советовал: если в душе разразится буря, метель, надо выходить в поле или лес и волком выть. Пять-десять минут повоешь — и следа от страстей не останется. От небольшого расстройства можно, как собака, поскулить маленько или потявкать, как лисица.

— То-то теперь понятно! А то Шурик идет на охоту, только за околицу — и вой раздается. А я-то думал, он зверей так к себе приманивает, — вступил в разговор сосед Васька Машаток.

— Гасить страсти ни к чему. Что лошадь, что человек теряют себя при невыраженном гневе, обиде. Человек делается опустошенным, ему ничто будет не мило, может заболеть или утопиться. Не знаю, как лошадей укрощать, а я вот в гневе, обиде смотрю на себя со стороны отрешенно, сжимаю весь гнев в кулак, за спину опрокидываю и как кувалдой ударяю о землю, и тогда потихоньку звериное уходит от меня в пространство. Так я ни себе, ни людям вреда не приношу. Этому я у природы научился: молния от грозы уходит в землю, после чего воздух разряжается, так и у меня тело, — поделился опытом самый степенный в роду двоюродный дядя Мишка Хаменков.

— Ничто не поможет: ни кнут, ни вой, — заговорил самый внешне смирный житель Никола, по прозвищу Пока, который на курицу-то голоса не повышал, не говоря уж о человеке.

— Однажды я решил в монастырь податься, гневлив был. Зачем грехи свои на люди выставлять? Да вот пока случай со мной не приключился, — продолжал Никола.

Смех в дальнем углу стола остановил Николу, взоры селян обратились туда. Да что ж, Пока, случилось-то? Вновь обитатели стола обратили взоры на Николу. Он покраснел, махнул рукой, как бы раздумывая, говорить или нет, видать, перегрелся и стал тихим, как прежде. Больше он ничего не сказал. Так и осталось тайной, что же хотел рассказать Никола Пока.

— Кнут — самое лучшее средство от гнева, обид и всех сердечных болезней, — заявил пастух деревенского стада Охонька Шатов. — Навзничь через голову опрокидываешь кнут, важно, чтобы его кончик земли касался, как громоотвод. Думкой в голове весь гнев-обиду в хвост кнута гонишь, делаешь маленькую паузу, из всего тела, особенно из головы, всю грязь сначала по своим, а потом по жилам кнута пропускаешь и отчаянно, до искринок в голове, и с громом концом кнута ударяешь, словно молнией, о землю, и так раза три. И нет больше желания хлестнуть кнутом, и ненавистный сосед станет самым добрым человеком в мире.

— Да что ты, Охонька, говоришь? Я унадысь пошла за грибами в ближний сосновый лес и увидала, как ты не землю, а коров кнутом хлестал! — заявила Манька Машаткова.

— Да, иногда и кнут применить нужно. В моем стаде 120 коров. Порой заведется одна овца, и сладу нет с ней. Вот возьми Зорьку Парашкину, всего стада стоит.

Парашка, не имеющая детей и заботящаяся о корове, как о ребенке, взвизгнула: плохой отзыв о ее корове приняла за оскорбление. Охонька пожалел о сказанном, но было поздно. Парашка вспыхнула как спичка. Что только Охонька не услыхал от нее: а не специально ли он задумал извести ее Зорьку?! Вот почему она прибаливать стала, вот отчего ее Зорюха вся в рубцах по вечерам возвращается из стада, молоко часто теряет! Все она Охоньке припомнила: как к Егорьеву дню последний кусок сала с мясными прожилками, всю зиму который берегла, в первый выпас принесла, самогон выгнала, березового сока, и вся деревня последними запасами еды ублажали пастуха, а он — кнутом!

Женщины поддержали Парашку, поверив, что Охонька кнутом пользуется, чтобы свой гнев выплескивать на их коров, ополчились деревней на пастуха, все коровьи обиды ему вспомнили. Привыкший к одиночеству и молчанию Охонька услышал пуд напраслины. Когда-то он уснул, и стадо объелось клевера, кого-то не предупредил специально, что корова загуляла. Не пастух, а колорадский жук-вредитель.

Егорьев день

Егорий из-под спуда зелену травку выгоняет.

Зеленая травка — молока прибавка.

«Понапрасну обидели Охоньку Шатова», — мысленно вмешался в спор Миша. Обидно Охоньке за укор на Егорьев день, сами ведь несут еду, одеваются празднично. Он не любит внимания к себе, да и угощают они не его, а Егория задабривают. Куда ж ему в этот день столько еды!

Мише вспомнился незабываемый первый выпас на Егорьев день в Господском логу. Перед его глазами всплыл весенний пейзаж: зеленая трава, яркое солнце, по-особому голубое весеннее небо, изумрудный и веселый май, сытые коровы и резвящиеся маленькие телята, угорело носящиеся среди стада, не понимавшие еще его законы.

Они с мамой босиком переправились через речку. Миша помог ей нести ведро. Мама в праздничном наряде. Со всех краев и переулков деревни собираются нарядно одетые женщины с ведрами. Они идут за версту от деревни в загадочный Господский ров, где, по разумению пастухов, самая сытая трава в ту сухую, без дождей весну. Жители деревни поодиночке боялись ходить в Господский лог. Но в этот раз Миша чувствовал себя среди людей и коров со взрослыми пастухами, у которых были очень длинные кнуты, в безопасности.

Господский лог, который чаще называли ров, — самый дальний из всех окружающих деревню. Свое начало берет у самой высокой точки окрестности, глубиной метров сто. На образованных из земли рыжего цвета скалах с северной стороны не было растительности, потому норы лис и отверстия от гнезд ласточек просматривались издалека. Старожилы рассказывали, что за логом, в селе Городище, располагался царский винный завод, в лог текли излишки вина, а вокруг на равнине в окрестности росли райские сады — производили царское вино, спирт. Все это было в старые добрые времена, Миша уже осознал, что такие времена были только до его жизни, потому как бабушки всегда начинали сказы о былом со слов: «Вот в старые добрые времена вино по оврагу текло ручьем с царского завода…». Будут ли у Миши добрые времена, бабушки сомневались: «А кто ж его знает, как она, будущая жизнь, сложится?

Взрослые пугали молодежь сказаниями про Господский лог — мол, через расщелины рва проходит Кащеева тропа, по ее сторонам стоят колья, а на них нанизаны человечьи черепа, сторожат их вороны черные. Миша тогда не знал про границы между мирами, состояниями, явью и сказкой — принимал все за чистую правду.

Охонька Шатов с напарником Иваном Бальиным расположились на солнечном южном пригорке лога. Женщины перед дойкой подходили к пастухам, расстилали скатерть и предлагали угощения. Пастухи немного стыдились обилия стола, потому, приступая к обеденной трапезе, приговаривали: «Егорушке и Фролушке на угощенья». Фрол — тоже покровитель животных, в его память празднует деревня Фролов день 31 августа.

Гору еды видел Мишка, и уж как ему хотелось прикоснуться к этим яствам, а мама предупреждала, чтоб не смотрел голодными глазами на пастуший стол. Но Охонька Шатов прочитал его мысли, дело было после Пасхи, угостил Мишу крашеными яйцами и пирогом. Иван Бальин подал свежий лук и протянул коробок спичечный с солью. Мама налила парного молока в кружку пастуха, и Мишка с наслаждением не спеша ел огромный кусок пирога. Ему не надо было думать, что нужно с кем-то делиться. Можно наедаться вволю.

Тут подошел к нему их телок по кличке Малыш от коровы Майки и по привычке потянулся к кружке. Мишка поделился молоком. Теленок с марта по апрель, пока жил в приполке в доме, кормился у него с рук, они дружили, игрались. Малыш такой же был любопытный, как и Мишка: вместе слушали радио, Мишка читал ему сказки. А в этот раз Малыш ластился к нему, кивал головой, видать, хотел рассказать, как привольно пастись на лугу и что он уже забыл свою конуру-закутку в приполке, где с трудом можно повернуться. Теперь он на свободе, где нет конца-краю, он может по траве кататься, прыгать и бодаться с другими малышами. Он нашел новых друзей. Они скучивались отдельным маленьким стадом и творили свои малые безобразия отдельно от взрослых коров.

Мишу пленила ранняя зелень весны. Она была нежна, скромна, как молодая девица, когда собирается на свидание. Ему было жаль, что зелень сытно поедают коровы, и она не может вырасти до взрослости, родить своих детей-травинок.

После столь обильного стола Миша погрузился в думы: после мечты стать пчеловодом, председателем колхоза в этот раз ему захотелось быть пастухом. Общался бы с лисами, зайцами, может быть, ему выделили бы маленькую добрую, похожую характером на Красуху лошаденку, чтобы с ней можно было о чем-то поговорить. Но мама говорила, что колхоз после Сталина стал скуднеть, содержать деревней лошаденку для пастухов, чтобы те пасли на ней домашних коров, было немощно.

Чувство праздника долго не покидало Мишу. Первый выпас — он всегда светлый и радостный. Сытые, довольные коровы, радостные хозяйки с полными ведрами парного молока. Это был день редкого Мишкиного счастья.

Его мечтания прервал громкий голос пастуха Бальина, который взобрался на косогор и, в одной руке держа ученическую тетрадь, начал громко читать стихи:

Здравствуй, новая весна!

Праздник розовый,

Ночи лунные

Без сна,

Сок березовый!

Здравствуй,

Первый первоцвет,

Пробужденье трав!

Спешно шлешь

Ты мне привет

Молодых дубрав.

Пробудилась ты, весна,

Вербы золотом,

Звон пасхальный

Небесам

Дарит колокол.

Здравствуй,

Новая весна!

Счастье — радуга.

Как же зорь

Твоих краса

Сердце радует!

Ничего необычного в этом не было. Каждый знает, пастух — непременно поэт, музыкант или художник. Стихи его слушали больше коровы, а их хозяйки больше были озабочены житейскими проблемами и считали стихи забавой Ивана, которая возникает от безделья.

Миша очень внимательно слушал и пытался понять эти строки. Его удивляло, что обычный человек своей головой может складно сочинять, записывать неизвестно откуда рождающиеся стихи. В тетрадке Ивана были не только собственные, но и стихи других пастухов. Одно из них — духовного брата всех пастухов большой страны, пастуха-поэта Толи Хильченко.

И несмело, и негромко

Я войду в весенний храм.

За спиной моей котомка

Шита далью по краям.

Обопрусь на прут дорожный,

Постою один в глуши.

Все, что можно и не можно,

Соберу в тайник души.

Во всея Руси известно: пастухи самые добрые люди. Да и по-другому быть не может. Какая хозяйка доверит корову недоброму и глупому человеку?! Пастуха в деревенском клубе всем миром выбирали, порой дня по три сход собирался по вечерам, спорили до хрипоты: а хватит ли мужику сил ходить за стадом по 12 часов в сутки? А не много ли по три рубля в месяц за корову и полтора за теленка? Пастухи за молодняк требовали три: уж очень малые суетные и, пока к стаду привыкают, порядка вообще не признают, как дети, требуют внимания и огромных усилий. Бывало, что и согласия не достигали в деревне, тогда, как Рюрика на правление приглашали пастуха из другой деревни.

Толстяк, Толя и паршивая овца

Об одном таком пастухе часто рассказывал старший брат Миши — Толя. Он у него какое-то время подпаском подрабатывал. Запомнил его как пастуха Толстяка. Хороший был пастух — и к коровам, и людям был добродушным, года три его выбирали пасти глущинское стадо. Пригонят в обед на дойку коров к мосту, а дело было когда власти еще не извели речку до ручья, до мелиорации, когда река была полноводной. Толстяк ждет у моста, сам пузатый, разденется, холодно, а он в речку — и ему хоть бы хны. Толя вылезет из речки и весь дрожит от холода, а Толстяк смеется и говорит, мол, у вас в деревне порода людей квелая.

Как-то Толя пришел на работу с синяком на лбу, долго не отвечал на расспросы, стыдно было признаться. Толстяк добродушно посмеялся и спросил: «Ну, за что ты, Димитрич, получил на орехи?» Для важности он иногда обращался к нему по отчеству. Толя вздрогнул, удивился, откуда он может знать про орехи. И пришлось ему рассказать историю приобретения синяка.

А было так. Мама из лесу принесла ведро орехов, высыпала их на пол, дала один молоток на всех, и детвора, кружком рассевшись, по очереди молотком начала долбить орехи. По какой-то причине сестра сочла несправедливой передачу молотка, и Толя получил от нее по лбу.

Мишка этот случай не помнит, видать, еще не родился. После того случая Толя стал о многом говорить с Толстяком. Очень хотел узнать, почему его в пастухи выбрали из другой деревни. Но тот отвечал уклончиво шуткой: потому что толстый и веселый, а такие люди отталкивают бури и грозы, значит, и коровам это не грозит, если он рядом с ними. Толя этому поверил. В грозы не бросал стадо и не бежал в деревню прятаться под кровать.

Он потом и в жизни понял, что есть люди, которые притягивают к себе смерчи и бури, и старался подальше от них держаться, за что и благодарен всю жизнь пастуху Толстяку, имя которого он теперь уж и не вспомнит.

По тому, как Толя сноровисто завязывал шнурки, Толстяк признал его смышленым мальчиком и в стаде поручил опекать одну корову, следить за ней и не давать ей что попало творить. Толя сначала не понимал, для чего он следит за каждым шагом только одной коровы, которую Толстяк называл своим заместителем. Нелегко пришлось Толе с необузданной коровой, но справился, и Толстяк его похвалил, утверждая, что он может «управлять теперича государством», раз обуздал лидера стада — непутевую корову.

У хорошего государя, как и у пастуха, коровы целы и сыты, тот пастух кнута из рук не выпускает, а у плохого — коровы растеряются и голодные придут домой, так и у плохого правителя государство развалится. Без сурового кнута, в меру применяемого, — никуда, учил Толстяк молодого пастуха Толю, будто готовил его управлять страной.

Толя уже обладал профессорскими знаниями в пастушьем деле, оттого колхоз, тоже маленькое государство, доверил Толе с его младшими братьями Колей, Славой и Витей пасти колхозное стадо телят. Очень тяжкая работа для подростков, ярмо не по силам порой и для взрослых: молодая энергия телят необузданная, заряженные лидером, они ни в чем меры не знают.

Мама больше всего боялась ответственности за потраву колхозных посевов. А куда деваться, строили деревянный дом для большой семьи на восемь человек, пятистенку. Выручала семью бочковая малосольная жирная селедка с картошкой, борщ гусиный быстро восстанавливал силы, и утром ребята были в силе снова гоняться по полям за такой же молодой порослью. Порой мама, видя, как ребята уставали, сулила вечером им каждому по две большой ложки сахара, двоешки Витик и Славик больше любили тюрю с сахаром, хлебом и ключевой холодной водой. Хранила мама сахар в чулане подальше от детских глаз, строго-настрого велела туда детям не заглядывать. Детвора за сахар любую работу делала, даже когда с ног падали от усталости.

Донимали Толю главари стада. По наивности он просил бригадира удалить их из стада. Там-то и пригодились навыки, полученные от Толстяка. Так вот, он вычислял главаря, иногда просил бригадира бестолкового лидера направить в ссылку в другую деревню, потом понял, что это бесполезно — другая появлялась на ее места, еще хуже. И тогда он пришел к мысли, что и в животном, и в человеческом стаде всегда найдется овца, которую пастух Толстяк называл паршивой.

Возвращение к пиру

После ухода Охоньки за столом стихло, женщины стали переживать, не зря ли они обидели пастуха и что ж теперь будет с их коровами. Незаметно по инерции конфликт загорелся и меж ними, вспомнились взаимные обиды: кто чью корову обидел, кому огород корова рогами снесла, чьи гуси картошку побили на цветении…

— Это что ж в деревне делается… — тихим, монотонным голосом произнесла баба Нюша. — У нас в деревне чуть корова чужой плетень рогом задела иль межу с соседом не поделили — в ответ: «Чтоб тебя рак заел, язва сибирская свела в могилу!» Выйдешь из дому поутру — коровы ревут, соловьи поют, слышен отбой кос молотками. День бы провести в радости. И вдруг то с одного края деревни, то с другого язвы и раки витают в воздухе, блуждая по деревне с одного высокого берега на другой, от воды в низине отражается, и ничем не остановить эти взаимные проклятья, так деревня в грех с раннего утра погружается.

— Дед Данила, как жить-то правильно, без раздражения, гнева, обид, ссор? — обратилась баба Нюша к самому мудрому человеку.

Дед Данила слыл молчуном, однако, когда просили его совета, любил поделиться. Он был высокий, с бородой, мудрыми глазами и вызывал у селян особое уважение. По рассказу Мишиного старшего брата Толи, дед Данила помог ему освоить первую профессию стогоправа. Он ему еще совсем малому доверил править стог сена, на изумление взрослых деревенских жителей, и Толя справился. На вершине стога он вертелся как белка, принимая сено со всех сторон, раскладывая и поправляя его, соблюдая центричность и устойчивость. И не менее важна была его красота, уж любили в деревне красивые стога. Толя был в восторге от доверия, старался, потел, тело чесалось от травинок, а в радости он этого не чувствовал. Впервые был на стогу на высоте птичьего полета и свысока наблюдал за окрестностями. Радость омрачала только одна мысль: как же он будет спускаться с такой огромной высоты? А дед Данила бросил ему веревку, приговаривая: «Не бойся, внучок, тебе еще придется много бояться в жизни, а это не тот случай».

— Не умеем мы радоваться мелочам, перестали видеть красоту овцы, лошади, петуха, стаи летящих лебедей… Заката, доброй мысли о соседе, очередного утра и вечернего заката. Оно ведь как: мелочи не заметишь — не увидишь и большого смысла жизни. Я каждый день прошу у Бога прожить тихую и незаметную жизнь, чтобы иметь время радоваться тому, что меня окружает.

Данила не был заядлым табакуром, а в этот раз свернул цигарку, важно прикурил ее, глубоко затянул и продолжил:

— Поговорка «Что посеешь, то и пожнешь» не об урожае, а о мыслях. Мне седьмой десяток, душой еще молод, однажды посмотрел в зеркало и подумал про себя: старик. И что же вы думаете, выхожу на улицу, на одного гляжу, на другого — все вокруг постарели, а раньше такого не было. Вот как сильна мысль, мозг преобразует. А в добрых мыслях энергия света, радости. Надо всем нам чистить душу. Вот Макарий Оптинский, он родился в семи верстах от нашей деревни, еще моему деду, будучи молодым, на службе в Площанской пустыни говорил: чисти душу больше, а не кобылу, когда собираешься в церковь. Макарий-то после Площанской в Оптине служил, у него на исповеди бывали Гоголь, Толстой. Макарий учил изгонять злые помыслы, беречь любовь, и Бог да пребудет с вами. Нет большей душевной радости, чем победа над грехами.

— Большую я жизнь прожил, — в завершение разговора произнес дед Данила. — И скажу, что не в силах сам человек справиться со страстями. Что ни делай, ни кнут, ни кувалда, ни вой в лесу не поможет. Я всегда в такую напасть обращаюсь к Богу и прошу его помощи, а по-другому никак…

Куля с опаской приехала в деревню, она боялась глазливых людей и внимательно всматривалась в лица деревенских жителей. На ее удивление, хмурые суровые люди деревни радовали ее мудрыми рассуждениями, некоторые из них были для Кули в новинку, она и решилась спросить о давнем своем страхе.

Деда Данилу опередил кузнец дед Михан.

— Бойтесь черных мыслей. Как кузнец скажу, никаких чертей вокруг не существует, они не водятся ни в книгах, ни в сказках, ни в Будянском лесу, ни в моей кузнице — они живут только в голове человека. Я порой, когда зол без пользы, кувалдой пруты правлю, какая-то сила руками без воли ее водит. Порой руку от кувалды не могу оторвать, он не отпускает.

Деревня вздохнула, за кузнецом дедом Миханом давно замечали, что бывает такое, когда отбойный молоток не держит, а тот за его рукой двигается, думали, с нечистой силой водится. В кузню стали бояться ходить, а по вечерам за версту обходили.

— От добрых мыслей и слов растения до неба вырастают, — пояснил дед Жарик.

Самый уважаемый мужик в деревне среди женщин: «Дети, крыхатку пейте, как дед Жарик, никогда голову не потеряете».

Дед Жарик неведомые для других вещи совершал: разговаривал со своим садом, хвалил деревья, оттого у него в саду были самые вкусные груши и яблоки. Жил на окраине, и детвора из школы всегда забиралась в его сад поживиться вкусностями. Он все это видел и стращал только для приличия. У деда Жарика был дар врачевателя, роды принимал у скотины, обезболивал животных добрыми словами: «Бессловесная скотина доброе слово чувствует лучше человека».

— Да, мужикам приходится на скотине срываться, гневаться. Вот появится в колхозе больше тракторов — и мужики перестанут гневаться, а потом они вымрут от ненадобности. Но когда это будет?

— Не будет порядка без тверезового мужика в семье, — с силой кувалды заявил кузнец дед Михан.

Поди ему возрази — кто ж резаки, тяпки править будет. У деда Михана был порядок в доме, кузнице, в семье и скотном дворе. Он деревенский мир не разделял на людей и скотину, у него что скотина, что люди делились на путевых и непутевых. Как кузнец, он хорошо знал: со временем все его животные становятся похожи на него, как и изделия, которые он ковал в кузне.

Понимаеша не ценили за философский ум. Когда в деревне размышлять, если там все время надо работать. Больше недолюбливали за частое употребление слова «понимаешь», которым он долбил вместо доводов в споре и произносил его не в меру часто, потому и прозвище имел.

Зануда и вечный ворчун по прозвищу Глыдня с хутора Лужи, дальний родственник, из глущинских был самым недовольным человеком, потому и подался жить на хутор Лужи, подальше от глушнянцев, утверждая, что они имеют среди всех народов мира больше всего недостатков, а он-то в Первую мировую по свету поездил, то в Петрограде при царе служил, то у австрияков в плену был — о, сколько люда разного повидал! Понимаешь и с ним не согласился:

— Понимаешь, недостатков не имеют только люди, которых ты мало знаешь, а наших деревенских знаешь всех, как облупленных коз, потому и для тебя они все козлы. А что бабы язвами и раками по утрам ругаются, ничего страшного в этом нет. Они так освобождаются от гнева, по-ученому — от стресса, а по-православному — от бесовщины. Сколько же ее в себе держать? Очищаются, и ничего от этого в деревне не происходит, а будь по-другому, давно бы от язв и раков померли.

Вечеринка для молодоженов замерла, одни только мухи продолжали жужжать.

— Толку от мужиков нет, — тут уже не выдержал молчун. — Вот, Хрунька, скажи: как ни пройду мимо твоего двора, так и вижу, как твои куры бьют хромую курицу, а будь в стаде петух, такого безобразия не было бы. Или от жадности чужими петухами пользуешься? А стадо без мужика, что людское, что куриное, — никчемное, так, протухшее яйцо.

Связаться в ссоре с Хрунькой не каждому по силам. Назревала крупная ссора… Под гармошку Яшки Фоменкова спор утонул: «Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка темная была…» Запел свою любимую Иван Камыш.

Дед Сидор под частушки молодел и еще громче топотал по дощатому полу:

Ко мне смерть пришла,

Меня дома не нашла:

То пирую, то б…,

То по ягоды пошла!

Больше всех в деревне любил скакать дед Сидор. Так дурь он из себя выгонял — пояснял он любопытным людям свое влечение к непомерному топанью. В тот день дед Сидор с перерывами топотал до полуночи. Ему нипочем была, как непременное явление всякой деревенской гулянки, умеренная драка. Ее затеять мог только мастер этого дела Пашка Папеша, Мишин дядька по отцовским корням.

Миша, лежа на печке, переваривал думки и разговоры взрослых. Нет, напрасно Машку Богаделку дурочкой дразнят, она деревенская блаженная. Правильно, что мама к ней бережно относится. Она любила с малым Мишей поговорить и рассказать о каком-то неведомом Боге и его сыне Христе, который незримо жил с ними на окраине деревни, со слов Машки, выше чердака дома, на небе. Мише это казалось чудным. Она, в отличие от него, и читать-то не умела, да и дальше деревни не была. А откуда так много знала? И такое, о чем никто не знал в деревне? Селяне говорили, что ее поселили с неба, да и в каждой деревне живет по Машке.

Поселилась она между домиком Коли Партизана и Зелехиным. Жила по-особому, не как все нормальные люди, и совсем по этому поводу не унывала. Ну и что, что нет ни кола, ни двора, она в божьем доме живет. «Машка, как же ты зимой жить будешь? У тебя ж никакого запаса на завтрашний день!» — укоряла Мишина мама. А Машка только улыбалась, делаясь придурковатой, и несла, по разумению нормальных людей, околесицу. Якобы ей кто-то рассказал по писанию из Книги всех книг, зовущейся Библией, что человеку ничего не надо, только нищие духом пойдут по небесной тропинке в дом к Христу, а по этой дороге с собой не надо ничего брать, с грузом без злата легче в небеса подниматься. «Чем меньше богатства и комфорта, тем лучше! Я батрачка Отца Небесного, он всегда напоит и накормит, моя душа и сердце принадлежат ему. Он мною управляет и заботится», — утверждала Машка. Мишину маму она корила, что она в церковь не ходит, посты не соблюдает, вот, мол, придет время, и мама задумается, а зачем она живет, а без веры жизнь смысла не имеет.

Мама отвечала: знает, для чего живет, ей надо на ноги поставить шестерых детей, всю жизнь помогать и вразумлять их, а когда она все это завершит, может, и задумается, зачем она жила, а сейчас эти думки ни к чему, работы много.

Мальчишкам она велела не ругаться матерными словами, якобы Богоматерь в это время плачет, ангелы таких мальчишек покидают, а черные ангелы радуются, и в их пору праздник беснуется, и нет никакой защиты от тьмы небесной. Мальчишки отвечали, мол, сроду они никаких ангелов вокруг себя не видели, ни плохих, ни хороших. «Мат в деревне, как зараза, пойдет по деревням и весям, окутает всю Россию, и Богородица отвернется от нее», — причитала Машка Богаделка. Она грозила, плакала: если бы хоть раз они вокруг себя увидели черных ангелов, они сразу бы померли от страха, только для защиты тела и души человека они и не видят их. А мальчишки все равно над ней смеялись и обзывали дурочкой.

Машка побиралась по домам, так и харчевалась, иногда отрабатывала, помогая по хозяйству. Чьего она рода и откуда пришла в деревню, до сих пор не знает никто. Хату-мазанку из хвороста, с соломенной крышей ей построили всем селом. Ее сын Ленька, очень добрый малый, помер в расцвете сил. Похоронили его за оградой кладбища под Казинкой. И совсем недавно изгородь кладбища перенесли за могилу Леника Богаделкина — теперь он со всеми ушедшими в иной мир селянами вместе. У кого из селян ни спрашивал Михаил, где похоронена Машка Богаделка, никто не знает, видать, на небо вернулась, откуда и появилась в деревне.

Хлебный извоз

Дмитрия Егоровича, хлебного извозчика, тревожило одно событие, приносившее душевное расстройство. Над Красухой часто насмехались из-за царского происхождения. Обычно извоз к Глодневской пекарне собирался часам к 11, ждали, пока хлеб допечется, остынет. А в это время извозчики допекали друг друга и лошадей. Потом, обычное это дело, враждовали деревнями. Театров в деревнях не было, и, видимо, так выражали свои творческие нереализованные способности.

Рассуждали о всяком, к чему прогресс приведет. Переживали за детей, как в город уехали, а там унитазы, столько болезней стало невиданных в деревне, запоры, радикулит. Раньше-то в туалет на корточки, в карты у горна посидеть на корточках, все по природе, оттого-то здоровее были люди. Спорили, какой бедой обернется для русской деревни новое время. Невиданное событие в деревенской жизни наступило: в каждой хате перестали печь хлеб, передав это вековое дело общей пекарне. Никто не верил, что можно обойтись без русской печки, которая для селян — как солнце для земли. «Не доведет до добра такой прогресс, вымрет деревня, — утверждал Егорыч. — Не тот хлеб пекут, вкус настоящий с каждым днем исчезает».

Супротив был только Володька Загульба, которому нравилось ездить за хлебом. Иногда мучичкой с пекарни разживался для своего дела, уверенно смотрел в будущее, слыл главным самогонщиком в округе, а на все философские вопросы советовал пить красное вино и активней топтать каких-то кур. Все спиртные изделия Загульба называл красным вином. Со всех окрестностей он собрал выброшенные старые дубовые бочки, перебрал, вымочил их. Собирал яблоко-падалицу в колхозном саду и устроил у себя в погребе винокурню. Освоив производство самогона, назвал его иностранным словом «кальвадос», о чем узнал участковый Афанасич и не знал, что же делать, сообщать ему об этом в организацию из трех букв КГБ, или втихаря наслаждаться кальвадосом, уж очень понравился ему напиток.

Самогонщик Загульба так смачно расхваливал волшебные свойства вина, что решили Миша с другом его попробовать. Купили у Ольги-магазинщицы красного вина, вроде как для родителей, спрятали в лесу, снегом прикопали. Пришли под Новый год, а вина нет. И ни одного следа вокруг. Так и не получилось его выпить.

В тот приезд за хлебом ничто не предвещало бури. Дмитрий был в хорошем расположении духа. Как обычно, коротая время, извозчики располагали подводы полукругом для удобства, в их длинных разговорах. Им надо было определиться, кто же пойдет за четвертушкой белой в ларек, в народе его называли Лошкарикинским. «Гонца за бутылочкой винца» они определяли справедливо, переделали старинную игру: каждый извозчик выставлял в круг по пятаку, клал крошку хлеба, а в хлебной будке их было всегда в избытке и все с замиранием ждали, на какой пятак первой сядет муха, а их возле пекарни в изобилии. Напряжение — муха не пролетит, а все ее ждали. А села она первой на пятак Егорыча.

— Что, в радости, Егорыч, с утра выпил или грибов объелся? — спросил Валенок Чекмарь из Троицкого.

Егорыч рассказал, что с утра запряг, погладил свою Красуху, и стало радостно на душе, в теле появилась энергия, словно сила лошадиная. Тут-то и началось. Первым придрался Володька Загульба, мол, старая кляча, рухлядь деревенская твоя Красуха, доходяга. Откуда от нее и каким черпаком энергию черпать, если она сама дохлятина и лет ей как старому пню?! «Да с нее подковы пора снимать, чтоб добро не пропадало, и на скотобойню коновалу», — вставил свой гвоздь Васька Молоток.

Чужаки из других деревень, как свора волков, словами грызли лошаденку, зловали меж собой, готовые оглоблями бросаться друг в друга. Дошли до царского рода Красухи, и началось про «твою мать». Егорыча от оскорбительной неправды била околотка: назвать его лошадь старой клячей, равносильно тому, что обозвать самого Егорыча, да и всю Глущу.

И Егорыч стал огрызаться, обзывал земляков навозными жуками, которые за день навоза накопят и носят навоз во рту на языке, а по утрам, как на базаре, продают или вываливают на других. Призывал с утра нутро чистить от гадости всякой, чтобы из уст свет лучистый исходил, а освободившиеся места добро наполняло. А Красуха, хоть лошадь, а не человек, за ночь душу вычищает, а утром полна энергии и жизни, оттого сила и радость от нее исходит, — так философствовал Егорыч.

Мишка, малой сын Егорыча, иногда по выходным ездил с отцом за хлебом. Он ждал одного — когда же начнут грузить хлеб и ему достанется горячая буханка. Добрая пекарша его может угостить. Он давно заметил, что хлеб пекут только добрые люди. А может, и сам за полцены, тринадцать копеек, купит бракованную булку. Но в тот раз спор перешел границы лошадей, извозчиков и перекинулся на деревни. Миша многое узнал о соседних деревнях того, что в школе не рассказывали.

Спор, как сухой хворост, разгорался. Оказалось, не лошадь Егорыча некудышняя, а он сам, потому как он из Глущи, да и вообще глушнянские — плохой люд, там в войну много полицаев было. Егорыч не соглашался и утверждал, что глушнянцы в округе самые добрые люди. Один только полицай был свирепый, как говорится, в семье не без урода, но сами жители его повязали и отправили в сельсовет.

Оказалось, что веженские живут особняком, сами по себе, обзывали их лосятниками — хорошо, если лося, а то могут и любую приблудную скотину из чужого селения оприходовать и никогда не признаются. Они там, в оврагах, никакую власть не признавали, жили отдельным государством. Пересковский люд веселый, поющий, однако куркулеватый. Вечные голубятники: улета голубица к голубю в Глушню — придут, в краже обвинят, а ночью корову могут увести.

Пересковцы — самые предприимчивые в округе, после революции построили первую коммуну в Глоднево, присвоили и приспособили графскую усадьбу под школу, обустроили общую столовую и зажили. Противились продразверстке, восстание подняли против советский власти, оттого и сильно пострадали, и от их коммуны осталось только название улицы.

Досталось меньше всего Казинскому. Казинцев не назовешь неказистыми: и женщины прекрасны там, и лошади красивые, как Красуха. Из Троицкого и Пожара народ во всем мерный, смирный, незлобивый. В Глоднево в былые времена хорошие люди жили, однако ж заразились ученостью от учителей, врачей, конторщиков. Оно ж как: где ученость — там и гордыня.

Нет той простоты и смиренности, когда Троицкая церковь стояла и ученых, окромя священника, не было в округе.

Спор сам по себе прекратился, когда сошлись на том, что все они из Брасовского района и когда-то их предки пришли на бросовые земли и варились в одном котле, а вот что кому из него досталось, кто ж знает.

Грачи, галки, воронье, чуя не только хлеб, но и какое-то недоразумение возле пекарни, из чрезмерного любопытства собрались кагалом и с высоких дворянских лип наблюдали за извозом возле Глодневской пекарни. Пекарня для птиц была самым солидным, загадочным и значимым в человечьем мире сооружением после лип: кормились от нее хлебными сухарями и иными отходами или наслаждались хлебным запахом.

Школа

Грачи оккупировали липовый сад издавна, еще до революции. Так размножились, что когда по осени собирались и вылетали на поле, небо над Глодневом закрывалось и наступало затмение. Лип в графской усадьбе было очень много, не меньше, чем вокруг имения брата царя Михаила Романова в Брасово.

Мишка после начальных глушинских классов перешел в пятый класс и стал обучаться в бывшей дворянской усадьбе в селе Глоднево, на улице Коммуна, в двухэтажном кирпичном здании, расположенном на самом высоком месте. Усадьба была окружена тремя огромными садами, носившими названия Верхний, Нижний и Магазейский. В былые времена она принадлежала князю Николаю Сергеевичу Волконскому — деду Льва Николаевича Толстого. Учитель истории Антонина Марковна Сережечкина и учитель литературы Клавдия Васильевна Мишина, несмотря на запреты советской власти, рассказывали своим ученикам о доме Волконских, утверждали, что они учатся у самого Льва Толстого. Они ученикам и поведали тайну: князь Волконский, генерал от инфантерии, был владельцем глодневской вотчины. Ему принадлежали земли и крестьяне во всех селениях бывшего Глодневского стана, а в Глоднево находился его господский дом с регулярным садом и двумя прудами с мельницами. Дочь Волконского Мария вышла замуж за графа Николая Толстого, и в их семье родился будущий великий писатель Лев Николаевич Толстой.

Село Глоднево когда-то было большим и знаменитым, там по средам были торжки, а в XIX веке и ежегодные ярмарки.

В детские Мишкины годы поход в пятый класс был как поездка в другое государство. Его потрясли грачи на высоченных липах и школа в два этажа, в округе Мишка еще ни разу не видел кирпичного здания. В нем была деревянная лестница, и мальчишки постарше скатывались по перилам со второго на первый этаж.

В школе на чердаке жили, видимо, главный в грачином Глодневском царстве грач с грачихой. Они были сыты, горды, довольны грачиной жизнью, важно и снисходительно запускали детвору в школу. Они заседали под крышей школы, в круглых нишах слева и справа над парадным подъездом. Учителя скромно, не для распространения, говорили, что когда-то при царе в нишах висели фотопортреты хозяина и хозяйки — последних владельцев имения.

Ходить в школу Мишке пришлось через два старых сада и липовую аллею. По дороге собирает в саду падалицу, а грачи смотрят на него и отчего-то каркают. До сих пор он не раскрыл их тайну. Грачи встречали учеников со всех деревень, а это целый полк, больше тысячи. Постоянно вступали в перепалку с учениками, передразнивали друг друга, то ли с радостью, то ли с насмешкой сопровождали до школы.

Их карканье спасало от деревенской тишины, да еще снимало нервозность перед занятиями в школе, за что им несказанная благодарность. Порой так раскаркаются, особенно при перемене погоды, будто мальчишки в этом виноваты. Непомерным карканьем будто выражали насмешку несмышленой детворе, ходившей в школу за непонятным занятием — наполнением пустой головы знаниями. Нет бы, как их детеныши, сызмальства учиться собирать тлю, червей, быстренько стать на крыло и удалиться от родителей.

Вокруг царства глодневских грачей, на окраинах его границы, вероятно, по найму, службу несли галки и вороны. Пару ворон Мишка сразу приметил, когда пошел первый раз в Глодневскую школу. Они вдвоем всегда ожидали на перилах Стреличинского моста, ворон на одной, ворониха — на другой стороне, для устрашения хмурились, ждали от него чего-то, видать, пропуск или таможенный сбор.

В деревне жизнь непростая. Куда ни кинешься, везде проказы братьев наших меньших. Мишка не обижался — они ж не люди, а людей он чурался, в отличие от птиц, животных. Люди не всегда бывают добрые. Мишке мама все детство говорила: «Бойся не зверей, а людей».

С воронами Мишка быстро подружился. Он уже знал птичий язык, их нравы, ведь ему доверяли пасти стадо гусей с раннего детства. Однажды позволили первый раз принести в хату зеленую кочку с травой маленьким гусятам-выводкам и покормить их. Это целое зрелище — концерт.

Кормили малышей в доме: на полу рассыпали просо, поили водичкой, клали две-три кочки со свежей травой. Первый раз в жизни на Мишинах глазах эти желтые пушистые существа знакомились с травой, без подсказки мамаши-гусыни начинали ее клевать и радоваться. Насытившись, «молодая поросль» начинала пищать и по очереди клювиками выражать Мише благодарность. Кто их этому учил?

В выводке было около тридцати гусят — столько радости доставалось Мишке за две недели до выхода гусиного стада на волю! Кто это зрелище видел и испытал силу такого воздействия, тот в жизни на неблагодарность людей вряд ли обидится. А что такое счастье гусыни? «Смотри, Мишка, безмозглая, а как умеет радоваться!» — говорила Мишке мама. Гусыни, радуясь малышне, начинали «топотать» — на одном месте перебирать лапами, иногда чуть с присядкой. В этот момент у них даже взгляд становился разумным. Кто-нибудь видел, как гусыня улыбается глазами? Во время танца, который продолжается около минуты, гусыни теряют бдительность, так как смотрят только на гусят. Топочут гусыни по очереди, так как одна из них обязательно наблюдает за окружением, а когда они танцуют на улице, то одна отгоняет от стада хищников и просто любопытных. Как же много потеряли люди, которые не увидели в жизни топотания гусыни! Наиграется гусиная детвора — и под пузичко к гусыне, а та прикроет их крыльями, согреет, и потом только изредка кто-нибудь из малышей попискивает во сне. С детских лет много общаясь с гусятами и целым стадом, Миша научился понимать птичий язык.

С первой встречи Миша стал с воронами делиться едой, которую ему давали в школу, — краюшка хлеба да яблоко. Он их прикормил, подружился. Птицы с моста готовы были носить его портфель, однако Миша не решался доверить — вдруг украдут книги, а они казенные, да и одноклассники в школе могли засмеять. Ворона Миша назвал Профессором. Образован был, умел считать до семи. Миша это понял, когда однажды в воскресенье пошел в продмаг в Глоднево боты купить. А они его не встретили… Видимо, знали, что на седьмой день — выходной и в школу не ходят.

В тот раз за хлебом Мишка с отцом увязался в воскресенье, чтобы проверить уже в третий раз, ждет ли его ворон. Он был счастлив, что его предположение подтвердилось. С тех пор ему нравилось исследовать жизнь, а когда он маленько подрос, решил во взрослой жизни стать следователем. Так благодаря ворону Профессору он определился со своей будущей профессией. Мишке тогда казалось, все ему по карману, все горизонты открыты и все цели достижимы, мир для него полон еще не начатых дел и не совершенных открытий. Не зря Капитолина Петровна утверждала, ворона может решать задачи на уровне ученика первого класса, а ее сестра сорока по хитрости опередит лису.

Жилось Мишке с вороном и воронихой весело и надежно. В 6 классе он учился во вторую смену, и они его из школы провожали до Стреличинского моста, а там два куста по километру — и деревня, где Мишку встречали свои собаки. А бывало, идет зимой часов в семь, темень вокруг, снег, пурга, приблизится какая тень, а Мише кажется, что это волки. Они паслись возле коровника и свинарника, однако детей не трогали. Может, в знак благодарности. Напал на доярку один глупый, та кол дала волку в зубы, а он застрял в его челюстях. Доярка его в деревню повела, но сжалилась и перед входом в деревню отпустила.

А вот кабаны на дороге могут притвориться мертвыми. Тракторист однажды вышел освободить дорогу, и кабан его загрыз. А вороны по дороге, чуть что, такой гай поднимут! Так Мишка пять лет в школу и проходил при охране.

Тяжело было ходить во вторую смену в старших классах. Днем у моста он часто встречал девушку, она переходила на другой берег и шла по большаку в сторону села Столбово. Поражали ее глаза — в них было что-то русалочье, затягивающее.

Миша прозвал ее Ундиной. Она не была красавицей — была красивей всякой красавицы. Порой при встрече метнет взгляд в него, и внутри все холодело. А однажды вечером в непогоду Миша увидел издалека ее у моста. Была осень, после второй смены уже темнело. Как же ему было нелегко храбрости набраться! Он приблизился к мосту, но остановиться и переждать, когда она покинет мост, не смог — какая-то сила тянула к ней. Ее лицо было покрыто веснушками, волосы золотистые, как вечернее солнце или листья осенней березы. Свет от них словно растекался по всей ее молодой стройной фигуре. А глаза — глубже всякого омута. Миша от нее не отводил взгляд. Ему стало рядом с ней уютно и тепло, он готов был повелеваться ей и пойти куда угодно, трепет охватил его…

Она блеснула огненным взглядом, отвернулась и пошла по столбовому большаку в сторону деревни Столбово. Потом Миша уехал в город и больше не встречал рыжую Ундину…

Глоднево — местная столица. Ее кремль — усадьба Волконских на берегу озера. От усадьбы во все четыре стороны раскинулись липовые аллеи: главная шла вдоль Троицкой дороги, мимо озера, на деревню Казинку, севернее — к деревне Перескоки, а на юг — по большаку в сторону Стрелицы до окраины села, где расположилась улица учителей.

Там жил гроза всех деревень директор школы — Бугара Илья Онаньевич. Он был главней, чем при царе священники, и отвечал за души детей. Дом Бугары — самый красивый. Миша ходил каждый день мимо него в школу, и для него он был загадочен, как дворец графа. Крыльцо примыкало к дому полукругом, было обито крашеными дощечками, что совсем необычно. За дворянской усадьбой посреди сада жил директор совхоза. Он отвечал за то, чтобы людей прокормить. За озером раскинулась площадь торговая, продмаг и сельмаг — там крестьяне издавна товаром обменивались. На месте разрушенного Троицкого храма при советской власти построили Дворец культуры с библиотекой.

Красухины слезы

Пока хлеб допекался и извозчики допекали друг друга, Мишка сбегал в колхозный сад, поздоровался с грачами, вороньем, набрал антоновских яблок и вернулся к извозу.

В тот день Красухе не было дела до споров извозчиков, их философских разговоров и выяснений, кто лучший жеребец, кто конь в пальто, а кто — без. Она по жизни к этому привыкла, только каждый раз маленько побаивалась, не достанется ли ей хлыста от этих разгоряченных людей. Больше всего ей, как и пожилым людям, хотелось не славы, а покоя и уединения. Ей хватало общения в поездке на пекарню — три версты туда, три обратно, наслушается похабных ссор и споров. Она мирно жевала сено, перемешанное с соломой, выбирала травку повкусней, однообразно чавкала, недовольно фыркала, иногда закрывала глаза, опустив голову и долго ее не поднимая, дремала или думала о своем, житейском. Иногда вздрагивала по привычке из молодости, когда на извозе леса ее жестоко погоняли кнутом.

А сейчас ее резанул не кнут, а громкие грубые слова. Извозчик, которого все звали Загульба, назвал ее старой клячей, некрасивой доходягой. Такое произошло впервые в ее жизни. Мужики-извозчики стали громко смеяться и тоже обзывали ее уродливыми словами, показывали на нее пальцам и называли глущинской уродицей. Красухе казалась, что ее бьют палками, кнутами, телу ее было совсем не больно, а душа зашлась от обиды. Она никак не допускала, что в ее жизни может произойти такое, ведь ее обожали с малых лет, хотя она и не ведала, что царских кровей, и по происхождению не было в округе лошади выше нее по крови.

От нанесенной обиды Красухе хотелось заплакать, вырваться из упряжки, взлететь свечой высоко в небо, закрыть глаза, камнем упасть вниз и разбиться о землю. Она все могла терпеть: удары плетью со свинцовой горошиной на конце кнута злого извозчика, удар корявой сучкастой палкой, звериный голос погонщика, когда у нее не было сил тащить воз с бревнами, но насмешки толпы не могла простить.

Красуха долго терпела в себе боль, пока к ней не подошел Миша, который стал гладить шею, лоб, дал с руки яблоко. Миша по привычке боялся, что Красуха откусит ему палец, а она как будто догадалась об этом, перестала жевать, стала облизывать его руку, ластиться, как жеребята к мамам. Миша догадался о лошадином расстройстве, захотелось защитить Красуху или как-то смягчить тяжелую лошадиную долю. Она тревожно раздувала ноздри и тихонько ржала.

Миша рассматривал глаза Красухи. Они сделались влажными, цвета школьных фиолетовых чернил, светились, будто в них горела свеча. В их глубине Миша увидел себя маленьким человечком. Слезинки катились из глаз Красухи. Ее горе покидало тело, слезы дождинками падали на землю. Миша такого никогда не видел, нежно гладил и говорил добрые слова, как делала это мама, когда ему было больно, и он плакал.

Красуха отвернулась от Миши, пряча глаза, опустила голову. Под лучами солнца слезинки переливались всеми цветами радуги и сыпались на землю жемчужной россыпью.

— Красуха, почему ты плачешь? Что случилось? Ты расскажи мне о своем горе — и тебе станет легче. Не обижайся на людей. Порой человеку трудно найти приют в чужих глазах, а лошади и подавно, — уговаривал ее Миша.

«Неужели ты не понимаешь?» — укоряющим взглядом ответила ему Красуха. Она головой потянулась к Мишинам рукам.

— Мишка, беги в пекарню за ведром, будем жемчуга собирать, — насмешливо попросил Загульба, увидев слезы Красухи.

Мишка испугался за Красуху, не случилось ли чего с ней, и, потеряв от расстройства разум, понесся за ведром. В пекарне спросили, зачем ведро. «Лошадь плачет», — пояснил Мишка. Женщины-пекарши поверили его искренности и ведро дали.

Извозчики, увидев Мишку с ведром, стали смеяться. У него тоже выступили слезы. Он вспомнил, как деревня смеялась над ним, когда в разлив Миша не мог уговорить гусенка выплыть на берег и от бессилия заплакал.

Красуха посмотрела на хохотавших, резво застригла ушами, она оттопырила и заострила их — уж это была не лошадь, пантера! Начала метать хлебную повозку, пытаясь освободиться от оглобель и упряжки, стала на дыбы, готова была бить и задними, и передними копытами.

Егорыч попытался усмирить Красуху, взять за уздцы, чтоб не кусалась, сунул в рот железный наконечник уздечки. Это еще больше взбеленило Красуху. Давно с ней такого не делали. Она фыркала, ржала неистово, порой хрипела, брызгая вокруг слюной. Взгляд Красухи был волчьим, и она готова была кусать и бить копытами обидчиков. Бешенство охватило Красуху.

Мишке казалось, что вокруг гроза с молнией, сильный ветер. Он не знал, что делать. Бывало, он видел разгоряченных людей, но лошадь — никогда.

Красуха долго не могла прийти в себя, презренно-тяжелым, бесстрашным взглядом смотрела на извозчиков. Во взгляде был гнев и вопрос: «Может, и вы могли родиться лошадью? Вы, человеки, лишили нас воли. Мы тысячи лет верно служили людям, вы перестали нас любить, променяли на ревущие моторы, отказались от лошадиного рода, превратили нас в забаву, выбросили живых на погост истории».

Егорыч отвел повозку с Красухой подальше от разгоряченных людей, в хвост очереди. Мишу попросил побыть с лошадью.

Мишкины рассказы Красухе о лошадях

Успокоилась она, когда извозчики перестали громко смеяться. Миша подошел к ней, долго стоял рядом. Немного помолчав, стал разговаривать с Красухой, пытался подбирать слова:

— Красуха, ты некрасивая, когда злая, а на самом деле очень-очень красивая. Ты большое теплое четырехкопытное счастье. Люди — существа скучные, ужас до чего скучные! Домашние животные и звери лучше.

Красуха навострила ухо и внимательно стала рассматривать Мишу, будто впервые видела. Он по ее взгляду понял, что она согласна с ним, что она знает не только два слова — «поехали» да «стой», а все понимает, о чем говорит человек, и ему захотелось рассказать ей, что люди по правде думают о лошадях. И Миша повел длинный разговор. Дар этот он унаследовал от мамы:

— По напраслине извозчики тебя обидели. Дурачатся они, потешают себя. Жизнь у них, ежели покумекать, и не проще лошадиной, им очень много думать приходится, как добыть пропитание, выходить детей, накормить лошадь и всю домашнюю скотину. Она же не всегда бывает за это благодарна. Вот случай такой расскажу. Толя, старший брат, малым весь вечер трудился. Ты же, Красуха, не знаешь, как хлеб тяжело достается человеку. С вечера всей семьей на металлической терке картошку трут, порой руки в кровь разбивают, а про мозоли и говорить не приходится, дело привычное. И так через каждые два дня. Мезгу от картошки смешивают с ржаной мукой, настаивают и утром уже в печке хлеб пекут, а из картофельного крахмала готовят кисель. Толя корочками краюшки хлеба и петуха не раз угощал. Знаешь, Красуха, ничего вкусней корочки хлебной из печки с киселем я еще и не пробовал. А чтобы корочка хлебная была вкусной, мама посылала Толю по утрам за соломой. Она в печке русской порохом вспыхивает и жаром обдает краюшку хлеба, та поверху и обжаривается. В тот раз он только с постели, в одних штанах да к стогу соломы за домом, а там его петух подстерегал, избил до крови, гнал до самого порога, а куры над ним смеялись, подбадривая петуха. Мама на работу спешила, не заштопала штаны, пришлось в школу не пойти. А Толя очень любил школу. Во вчерашний день они терли картошку с братьями Колей, Витей, Славой, сестрой Валей, а меня тогда еще на свете не было, терли все картошку вечером, и он им рассказывал, что о мире узнает в школе, им учитель говорил, что мир создан из ничего. Они его очень просили спросить у учительницы, можно ли хлеб испечь из ничего, уж очень тяжело картошку тереть на терке.

Как-то Толе поручили неуча одноклассника по чтению подтянуть, тот пришел к нему домой, а у него жил в доме козел. Так вместо того, чтобы букварь учить, неуч натравливал на него козла. Тот очень сильно забодал Толю. С тех пор он «козлиное» молоко и не пьет. А вот благодаря лошади Толе с базара привезли потрепанный букварь, первая книга в его жизни — вот была радость. Самые безвредные и полезные существа куры — мама их аптекарским огородом звала, уж дюже полезны. А как малышей выручали! Бывалоча старшие Коля и Толя так и ходят за курицей, кто заметит первым, как она снесет яйцо, быстрей в магазин за пять копеек сдадут, а это стоимость билета на фильм в клубе, а мама горюет все лето, почему же куры перестали нестись.

Красуха слушала Мишкин сказ и только шевелила ушами, иногда для приличия поворачивала к нему голову и сочувственно смотрела в глаза. Миша чувствовал, о чем она хочет спросить, и продолжал рассказ. Он наконец-то в мире нашел существо, которое его слушает. Взрослые люди к нему, малому, совсем не прислушивались, общаться ему приходилось больше со скотиной и птицами.

— Ты уж, Красуха, не обижайся на людей, в жизни все бывает. Хочешь, я буду называть тебя сестрой?.. Побыстрей бы хлеб загрузить, а то под дождь попадем. Что-то запозднились сегодня пекари.

Уж поверила ли Красуха, кто ее знает. Миша привел доводы:

— Нашему ветврачу предложили машину лекарскую, а он отказался. Все пять деревень думали, не сдурел ли ветврач? А он человек практичный, докторское дело магарычовое: полечит он козу — угостят врача, он на повозке проспится, протрезвеет, а лошадь до дома довезет, иногда, правда, в ветлечебницу привозила. А на машине куда ж доедет выпивши? С лошадью и поговорить можно. Вот батя мой поедет в Локоть за 25 км на базар, продаст поросят, четверочку «Русской» опрокинет, закусит ливерной колбасой, гостинцев на весь род накупит, по дороге уснет и тверезым домой приедет. И мама мораль ему не читает. А в метель лошади цены нет! Каждый знает, что в метель с занесенной дорогой вожжи надо бросить. И только на лошадь надеяться — она уж завсегда в деревню родную привезет. А рулить начнешь — пиши пропало. У лошади память и ориентация в пространстве в тыщу раз лучше развиты, чем у человека, — заявил Миша.

— Ты знаешь, Краса, мой прадед Миша с женушкой своей ругался только по одному поводу: кто из них больше любил и подкармливал свою любимицу? Баба — корову, а дед Миша — лошадь, видать, была у него своя Красуха.

Толины рассказы о Великой буре и Хрущевском извозе

В школе Миша узнал, что еще с давних времен в недалеком от их деревни городке Трубчевске родился первый русский поэт-сказитель, гусляр Боян Вещий. Его устные сказы людям пришли из глубин веков, он и поведал древним людям, что самое большое богатство — это оставленные слова — ими пишется вечность. Слово живет столетия, выходя из уст человека. А людей, которые умели хорошо и складно говорить, называли сказителями, а по-нынешнему — поэтами. Очень важные люди, ведь слово может убить, слово может спасти, лекарство иль яд, слово может полки за собой повести — оружие огромной силы. Оно способно, как нить в катушке, соединить начало и конец времен, а сказители, как и поэты, словами скрепляют поколения людей, все человечество. Люди через сказы, книги хранят и передают код бытия, а через него передается дух и сила прошлых людей, так и строится иная жизнь, складываются народы, нации, государства.

Ему казалось, что старший брат Толя и все старшие в семье жили, как и Боян, давным-давно, в другой сказочной жизни, в неведомом Мише мире. А откуда бы он и мир узнал бы о Великой буре.

В день Великой бури Толя перепахивал картошку на столбовском поле. Вдруг небо почернело, ветер затих, только воздух маленько звенел. Толя впервые увидел воробьиный звездопад и узнал, что это такое. Без всякого повода воробьи, да и другие птицы, вроде без причины, камнем падали на землю. От какой такой силы, Толя не понимал. Почувствовав беду, выжившие птицы спрятались в гнезда, да и все живое метнулось в свои убежища, ни зги вокруг не видно, все спрятались кто куда, только они с лошадью в поле.

Звенящий воздух и блеклое полутемное небо нависали над деревней, а затем начался сильный дождь с громом. Застигнутые в поле кинулись в деревню. Толя тоже сел на лошадь и поскакал. Кругом мокро, только под горку — поскользнулись. Толя — кубарем через голову лошади, а та две сажени скользкой земли животом пропахала и замерла на брюхе. Лошадь встала с земли первая, подошла к маленькому Толе. С трудом добрались они.

Мама с папой бегали по дому и сколько было ведер и иной посуды — все ставили на пол: крыша-то была соломенная, быстро прохудилась. Мама махнула рукой, смирилась перед стихией. А река уже была переполнена, водой покрылось все болото от одного края деревни до другого. Все вокруг ушло под воду, видны были только дома на пригорке, а в низине их не строили. Вот-вот деревню затопит.

Селяне решили, великий потоп начался, о котором в деревне бабушки рассказывали. Все атеисты Бога вспомнили и стали молиться. Прекратилась буря одним разом, в мгновение, дождь перестал и на небе ни облачка. Как неожиданно началось, так неожиданно и закончилось. Прошло все за полчаса, а запомнилось на всю жизнь.

Толя тогда сильно испугался, но в детстве все страхи быстро проходят.

Эту бурю вся округа помнит, потому как она повалила много деревьев в Брянском лесу. В Брасове упали вековые царские липы. Долго лежал поваленный лес, не хватало лошадей его вывезти, и товарищ Хрущев разрешил народу брать лес почти за так на строительство домов. Стали из Брянского леса на лошадях возить бревна, а это десять километров. Вот так с помощью лошадей деревня и отстроилась после войны.

Самый трудный путь на извозе леса лежал на гору через Подзаводец. Спустится воз в долину, лошадка отдохнет — и всем миром ей помогали. И Мишка встречал и помогал вместе со взрослыми тянуть воз. Любой мальчишка знает, что на гору лошадь нельзя погонять, она любит понимание, ласку и уважение, оттого все силы отдает, ее надо только по-доброму просить, как и любого человека, когда нужно трудное дело сделать. На добро и добрые духи откликаются, и не важно, что мы их не видим. А баба Матрена говорила, что добрые и злые витают вокруг нас. У кого мысли и дела добрые, они кидаются помогать этому человеку. Оно ведь и у лошадей так.

Самым дальний извоз — за Брянский лес, в Радогощь. Все, что за деревней после хутора Лужи, селяне называли стороной Медведия. Там и медведей никто не видел, однако они чудились за каждым дубом, оттого Толя побаивался туда ехать с отцом, а горшки надо продавать, чтобы прокормиться. Уж очень тяжело они семье давались. Мама производство горшков называла проклятой работой. Чуть по весне земля оттаивала, и за три километра за хорошей глиной ехали на санках с детьми под деревню Пожар. Ямы глубокие, пять-семь метров, грунтом может придавить, а глинки хотелось пожирней. Как только разморозится глина — в извоз на санках еще по снегу. В доме оттает глина, и давай по очереди детвора босиком топтать, гончарный круг в оборот — и вот чудо на глазах: кувшины, махотки, игрушки… Ночной обжиг в горне. Вся весна в трудах. И, наконец-то, надо удачно продать. Бросили этим заниматься в 61-м году, к реформе, когда вместо трудодней в колхозе живые деньги стали давать. А раньше где живой рубль поиметь, кроме как на горшках? Бросили это проклятое дело и стали поросят разводить. Хрен редьки не слаще: всю весну, вместо глины, свиньи с поросятами в доме. Ох, сколько ж вони натерпелся!

Хорошо, что людям после войны из колхоза лошадей для извоза давали. А до войны мама соберется с деревенским карагодом, на себя навьючит 25 горшков — и пешки через лес. Попервой и лошадок немощных давали, сорок верст туда и обратно. Горшки в Лопандине оставят, а лошадку опять назад — надо же скирдовать, да и дня летом не бывает, чтобы лошадь не работала.

Волнителен и загадочен день подготовки к извозу! Поздним вечером воз готов, лошади накормлены. Воз — как цыганская кибитка, шесть рогулек, связывают веревками, удлиняют гужевую повозку и на сказочной красоты кибитке на пятьсот горшков с рассветом в путь на пять суток. Хутор Лужи, деревня Буда — больше двадцати километров по Брянскому лесу, где ни одного села, только при переезде через Неруссу раскинулась древняя вотчина графини Чернышевой — село Радогощь. Там церковь стоит и базар, где были первые продажи. В ней расстреляли первых в России крестьян-бунтовщиков и их предводителя Чернодыра. Затем Лопандино. Впервые Толя увидел царский дворец графини Чернышевой, контору сахзавода, огромные кирпичные строения. А там и Севск — вотчина Лжедмитрия. Поверил народ Комарической волости неправдочному царю и жестоко поплатился. Царь Годунов был очень жесток, изничтожил половину мужского населения, жен и детей отдал в рабство Крымскому хану.

Миша гладил по шее Красуху в благодарность за весь лошадиный род.

— Откуда вы к нам пришли? — спросил он Красуху. Та пошевелила только ушами, а Миша продолжил рассказ о Толиных приключениях в поездке на родину «царя» — в село Калиновка.

— Все продали быстро, по пять рублей за горшок, деньги несметные. Половину, правда, надо было отдать в колхоз за лошадь. Кибитку разорили, воз сдвинули, рогульки под сено, прикупили за горшок накопылок сена и поехали, свысока оглядывая окрестности. Выглядели как бедные родственники — мало ли что, такие деньги! За год столько в колхозе не заработаешь, три велосипеда можно купить, еще и останется.

На обратном пути остановились на ночь возле Радогощи, перед мостом. Большие деньги при них. Мамин наказ Толя выполнил: часть денег в зашитый мамой карман в трусах положил, часть — в кувшин и в повозке, закрутив в тряпки, спрятали, а часть в узелке привязал к хомуту. Отец в сельмаге купал четыре банки кильки, четверочку «Русской» да хлеба вволю и Толе жамок с петушками — на целый кувшин закупили. Мама бы узнала, мораль бы сутки читала. Расположились возле села неподалеку от дороги, расселись на хомуты и устроили царский обед, а одной банкой консервов угостили лошадь.

Все было так хорошо, пока к ним поздним вечером не прибились двое странников. Они внесли тревогу, подозрительно отказались от четвертой банки килек — сыты были, значит. Вероятно, кого-то ограбили. «Разбойники», — решил Толя. Отец быстро уснул, ему хоть бы хны, а Толя боялся, однако ж сон к утру его приморил. Проснулся, а странников след простыл, кинулся по заначкам — все деньги на месте. Отец и говорит, что ты, мол, беспокоишься, раз лошадь к этим людям не проявила беспокойство, знать, люди нелихие. Они их догнали по дороге, угостили калачами. Люди эти перекрестили отца с сыном на добрый путь.

Ехали Толя с отцом навеселе, налегке по бескрайнему Брянскому лесу. Отец решил показать бобриный город. Он после ранения на войне лечился в Сибири, а там бобров называли братьями. Живого бобра Толя еще не видел и очень хотел познакомиться и посмотреть на своих братьев. Свернули с дороги на Буду. Перед ними открылся огромный массив леса без коры и суков, голые деревья, торчащие, как колы в заборе. Казалось, попали на другую планету. Только приблизились к бобриному государству, как лошадь остановилась как вкопанная и ни в какую вперед, дрожит, уши стояком, вспотела. Отец не стал неволить животное, пояснив Толе, что ее теперь вперед трактором не сдвинешь.

Они оставили ее одну, сами подошли к поляне. Впервые такое зрелище: вода вокруг и сплошные запруды, каскады по всей площади, направо голову повернешь — своя запруда, на другую сторону — своя. Видать, у них в каждой бобриной семье по своему озеру. Красота неземная! Было любопытно и боязно. Отец это заметил, и они развернулись в обратный путь. Толя постоянно оглядывался, в памяти картина: бобры в обнимку с деревьями взглядом их провожают, вот-вот их главарь даст команду, и с этими колами ринутся за ними и будут гнаться до самой Буды. Бобры не любят людей за то, что они леса уничтожают.

На своих братьев бобров Толя не обиделся. Кто ж любит тех, кто нарушает их мир? Отец был прав: лошадь первая, как собака, опасность почуяла.

«Лошадь на 50 верст другую лошадь чувствует, значит, и недобрых существ чувствует на большом расстоянии. Смотри, Толя, за ушами», — посоветовал отец.

Не заметили, как над лесом небо заволокли блеклые тучи, в лесу потемнело. Когда начался дождь, они спускались под горку. Вдруг раздался гром неимоверной силы, лес усилил его звук, лошадь испугалась и понеслась. На облучке в передке за вожжами Толя. Он ухватился за вожжи и держал что есть сил. Бросишь — окажешься под повозкой, и металлический шкворень раздробит все тело. И Толя держался, он уже касался задних ног лошади, солома скатывала его вниз, а он тянул вожжи назад. Лошадь поддалась его маленькой силе и остановилась. Это было Толино спасение и крупная, а может, быть первая победа в жизни.

По пути перед Будой остановились отдохнуть у лесника. Там было уютно, лошадь почувствовала близость своей родной глущинской конюшни, была не первый раз в гостях у лесника.

Нелюбовь к лесникам в Мишкиной семье от мамы. Леснику и попу всегда мало, а мама все лучшее им отдавала: сало — так с прожилками, самогон — первак и добавь ко всему три рубля. А делянку выделят то поглубже, то дерево полугнилое, а хороший лес приворовывают…

— Люди многому научились у лошадей, — продолжал рассказ Миша. — Волков после войны в брянских лесах было много, а селянам приходилось возводить сожженные дома, понемногу и приворовывали лес. Соберутся мужики несколькими подводами — и в ночь за лесом. Толю малого брали, он караулил лошадей, оводов, мух отгонял. В одну из таких поездок лошади волков почуяли и сразу в круг, выставив копыта задних ног наготове. Это римляне научились у лошадей кругом отбиваться от врагов.

Лошади у человека на первом месте, правда, мама на первое ставит корову, но я точно знаю, лошадь — на первом, потому как о корове ни одной такой истории, которую сейчас поведаю, не слышал, как о главной лошади нашей деревни, которая была важна больше, чем иной человек. После войны деревня вся о ней плакала, особенно вдовы, когда ее не стало. Звали ее Волчок.

При освобождении деревни от фашистов, по ошибке перепутав дорогу при подъезде к Стреличинскому мосту, отряд красноармейцев вместо села Столбово вошел в деревню Глушню, видать, свернули от столбовой дороги. На лошадиной тяге они везли две пушки. Один конь шел вне упряжки, прихрамывая. В деревне на конюшне командир попросил заменить раненого коня здоровой лошадью. Помощник конюха Лешка Кулинин по своей воле поменял коня, за что впоследствии получил нагоняй и условие: или он выхаживает коня, или садится в тюрьму. Лешка проводил с конем день и ночь. Он носил ему свежую траву, скошенную по росе утром, поил ключевой водой из Булкиного родника, промывал рану и перевязывал холщовым полотенцем, прикладывая к ней паутину, собранную по углам землянки, где они проживали в количестве семи человек.

Через месяц Волчок, так звали коня военные, был здоров. Этот военный конь, привыкший к бомбежкам, свисту пуль и другим тяготам войны, как старый солдат, был спокоен, трудолюбив и ничего не боялся. Десять лет после войны Волчок трудился на деревню: перепахивал картошку, возил копны сена, дрова, навоз, помогал строить хаты, возил бревна для строительства. В 1956 году коня не стало, печаль опустилась на наших деревенских вдов. Для личных хозяйственных нужд они всегда просили выделить им Волчка — самого спокойного и трудолюбивого.

— А знаешь, Красуха, однажды лошадь спасла жизнь моему брату Коле. Он тоже часто с отцом ездил продавать горшки. При спуске с горы лошадь не удержала воз и понеслась по дороге вниз. Коля пытался удержать воз, забежал вперед и встал на пути. Лошадь все же осилила телегу с горшками и стала перед Колей как вкопанная, а он и свернуть с дороги не мог, так как дорогу с двух сторон окружали горки, это было в лощине при спуске с горы.

Не только лошади, иной раз и собаки спасают людей. Вот Коля сильно заболел. Из Глодневской больницы на самолете-кукурузнике его в Брянск привезли, перенес три операции. Мама навещала Колю, все лучшее ему из еды отдавала, нас просила потерпеть. Увязался за мамой бездомный брянский пес, мама про себя думает: вот возьму пса, и сын Коля выздоровеет. Так и случилось.

Собака была верной, звали ее Чернухой, вся семья ее любила, как спасителя Коли. Она была небольшого роста, черного окраса, с белыми пятнышками. Убил кто-то Чернуху на болоте у реки. Вреда чужим людям она никогда не делала.

Илья Сергеевич

— Душа в ней есть, — сказал Гурьяныч, обращаясь к Чекмарю, — а ты — соринка в глазу! От громкого смеха взбесилась, заболела. Обидели лошадь! Все в ней как у человека. Я это знаю. Однажды на нашей конюшне кобыла родила жеребенка, вскоре он умер, так она как слегла, так больше и не встала, умерла от горя…

Миша был согласен с Ильей Сергеевичем, он давно заметил связь между характерами человека и домашних животных. В доме, где жил злой петух или гусак, обязательно злой хозяин. Скотина быстро копирует и усваивает повадки хозяина. Сорока — самая умная птица, у нее, как у человека, есть понимание. В доме Миша выхаживал хромую сороку, отбил у кошки. Присмотрелась она к жизни домашних, видела, как они часто в зеркало смотрят. Как-то в печь залезла, вся измазалась сажей, подошла к зеркалу и увидела себя грязнулей, сочла это неприличным и тщательно целый день очищала себя, непременно глядя постоянно в зеркало.

После выпитого вина сердца извозчиков смягчились. Удрученный необычным в тот день поведением Красухи, Васька Молоток достал откуда-то из запасов «рубиль» и пошел в пекарню, на все деньги купил четыре черные, только что испеченные буханки хлеба, разложил их на хлебной будке, отломил большой кусок Мишке, предложил извозчикам, ломоть протянул Красухе. Мишка выложил из карманов все запасы антоновских яблок и тоже положил их на будку.

Молоток с рук кормил Красуху. Поначалу она отказалась от хлеба и отвернулась от извозчиков, понуро опустив голову, словно тяжелая гиря-тоска пригнула ее до земли.

Загульба тоже подошел к Красухе, назвал ее большой верной собакой и обнял за шею, заглаживая и свою вину. Все столпились возле Красухи.

— Царская красавица! — тихо произнес Гурьяныч и погладил ее. — Устала от деревенской жизни, сколько груза на твоем горбу за жизнь накопилось…

Лошади легко прощают обиды. От доброты людской растопилось сердце Красухи, приняла хлеб из рук Молотка. И всем легче стало, повеселели извозчики.

Осень вступила в свои права. Листья свысока, печально кружась, падая, укрывали глодневскую землю пестрой цветастой периной. Мише нравился осенний театр, он был преданный зритель. Начали золотиться деревья, полетели нити паутины, отшумел листопад, не поют уж птицы, порой неожиданно лицо обдаст молодой холодок, напомнит о предстоящей зиме. Ему нравилась длинная, молчаливая, теплая осень, хотелось, как можно дольше смотреть на золото желтеющей листвы. Он любил забраться на скирду соломы и лежа смотреть на синеву неба, дышать утренним прозрачным воздухом, обожал, когда просторы вокруг деревни были окутаны туманом. Тогда он себя чувствовал спокойно и уединенно, отдельно от большого шумного мира. А такое состояние покоя и уединения он обожал. Ему в эти моменты мечталось, он размышлял о мироздании: почему звезды, Земля движутся и не останавливаются, живет ли кто-либо за небом?..

В каждом месяце осени Миша находил свою привлекательность. Сентябрьские дни солнечные, теплые, бабьим летом можно насладиться, хотя работно, урожай убирать надо, помогать родителям в огороде. Потихоньку начинает менять наряд природа, но еще много зелени.

А вот октябрь… Тут уж золотая светлость смотрит в окошко, даже если и солнца нет, а от желтой листвы день кажется веселым. Миша представляет, как ветер трогает нежно струны паутины и начинает бережно наигрывать мелодию этой, придуманной им свадьбы…

Как под эту мелодию ветра, легкую, чуть покличет лето осень далеким колокольным звоном, а осень в ответ отзовется высоко в небе стоном журавлиного клина, который будет кружить над его деревней, собираясь к югу. А дымные костры! Их горький запах под легким крылом листопада и шептание ярко рдеющих гроздьев рябины и еще многие другие прелести осенние, незамеченные любопытным Мишкиным взором. И даже серый, туманный ноябрь и тот не мешал Мише радоваться жизни. Ну и что с того, что бродяга-ветер наворожил всем деревьям и кустам, и траве, что они долго не порадуют Мишу своей красой. Ну и что с того, что картина дней ноябрьских не несет большой радости. Все равно в душе у Мишки поет весна, потому как он ждет ее уже с осени.

Он впервые попробовал, как пастух-поэт Иван Бальин, сложить слова в стихи и по приезду домой записать их в тетрадку в косую. Однако строчки об осени в голове его не укладывались как снопы в поле. Ни мысли путной, ни ритма барабанного. Уже не раз брался за стихи, легче огород лопатой вскопать.

За Глодневом начинались поля. У речки Стрелицы много росло в вечной грусти ив, кленов, сверкавших всеми цветами радуги еще не облетевшей листвы. Не печалились только дубы Пожарского леса. Сбросив листву, они смотрелись как короли.

Мишу не печалила осень, не опасался он холодной зимы — был молод и полон энергии жизни. Устроившись на облучке подводы, он наслаждался запахом горячего хлеба, и мечты у него были сытые. Была бы Красуха у них в доме, он бы еще больше любил лошадей, объехал бы окрестности и побывал бы в дальних селах — Городище, Веребске, Есино, Буде… Может, проехал бы двадцать верст по Брянскому лесу, переехал бы через Неруссу до Радогощи, а там до Москвы рукой подать…

От теплого южного ветра и хлебного запаха, усталости от необычного дня перед выездом на Столбовский большак Миша уже крепко спал и видел очень счастливые сны.

Снился Мише большой разноцветный деревянный коняшка в их хате. Он все детство мечтал, чтобы ему в магазине такого купили, раз уж не было у них в доме настоящего коня…

Стрелица

Дмитрий Егорович возвращался в свою деревню грустный и тверезый, выпить с теми, кто оскорблял Красуху, отказался.

По вековой привычке глущинских лошадей, Красуха остановилась у Стреличинского моста. Туда все дороги сходятся, как в Рим. Одна — прямая, как стрела, — ведет в Глушню, другая — на Глоднево, и третья — по большаку в нашу столицу Локоть.

Место имело рельеф лука со стрелой, потому и мост назывался Стреличинским. Сила в нем была, как в натянутой стреле, может, потому и манила путников. Там часто останавливались лошадь подкормить, попить водички, а кто просто передохнуть на перилах моста и поглядеть на журчащий ручеек да поразмышлять, глядя на философский валун посреди речушки. Об него вода спотыкалась и возмущенно журчала, а под этот шум легко думалось о своей человечьей судьбе.

Когда-то возле Стрелицы, в месте впадения реки в Голодневку, стояла мельница. На высоком правом берегу располагались пять домов единоличника Аксенова и четырех его сыновей. Отсюда были видны деревни Пожар, Глушня, Глоднево. Достоянием этого уголка и неведомым чудом считался глубокий двадцатиметровый колодец. В тридцатые годы четыре семьи раскулачили и выселили: троих под Волоколамск на лесоразработки, а одну — в Радогощь, за Неруссу. Работящие семьи на себя трудились, в то время, когда надо было страну поднимать. Американскую молотилку и сенокосилку отобрали на общее дело, в колхоз, и потом их как-то незаметно растащили по частям в свои хозяйства. Тяжеловато прививался коммунизм, многие селяне не верили, что новая власть сможет победить природу человека.

— Не забуду никогда, — начнет рассказ Мише через много лет о своей семье Аксенов Иван Васильевич…

За деревней Столбово действовал партизанский отряд, и моя мать пекла хлеб для партизан, который те по ночам забирали у нее в мешках. Так продолжалось месяца три, пока их не выследили полицаи. Карательную операцию проводила знаменитая Тонька-пулеметчица. Партизанам удалось вырваться из засады и унести хлеб, а мать с семерыми детьми вывезли в деревню Троицкое… Мне тогда исполнился только один год. Полицаи пытали мать, а потом начали стрелять в детей: сначала поверх голов, а потом и «в цель». Они расстреляли четырех детей, в том числе старшую Аню. В живых остались я, сестра Мария и брат Алексей. Мать во время расстрела сразу поседела. Она была наполовину гречанкой — красивой, черноволосой, а стала совсем белой. Она умерла в 1959 году. Через полгода ушел из жизни и отец…

Егорыч слез с телеги, сел на перила, стал смотреть на Пожарский лес. Торфяное болото с кустарниками, откуда текли воды в безымянную речушку. Воспоминания нахлынули на него. Сызмальства: коллективизация, война, оккупация, партизаны, полицаи… Жизнь поставила свою историческую печать на судьбах селян!

На пекарне обсудили не только Красуху, но и Егорычу досталось. Наговаривали на него, мол, о войне ничего не знает. А они, молодые, могут часами рассказывать о войне, хотя и не были там. «Не попади Егорыч на войну, служил бы в полиции — он слабохарактерный», — утверждал Чекмарь из Троицкого.

Егорыч и Чин Чинарь

— Величина страха смерти равна величине непрожитой жизни. Молодых эта мысль гложет больше, чем зрелых солдат. Хочется жизнь закончить удовлетворенным и упасть на землю созревшим яблоком, — говорил кому-то отец.

Сквозь сон, услышав разговор отца, Мишка спросил у отца, с кем он разговаривал.

— С человечеством. Когда человек молчит или разговаривает сам с собой, он говорит со всей Вселенной, — ответил отец. — О войне вспоминаю. Много жестокости в ней, неправды. В жизни много смыслов. Один из них — не озлобиться, может, и главный. Потому и разговариваю, что трудно, Мишка, в мире найти человека, себе подобного, так же мыслящего. Отсюда и беды людские от недопонимания. Может, оно и хорошо, от одинаковости все давно бы вымерло. И все же по инстинкту ищешь в жизни себе подобного и ведь знаешь, что не найдешь. Вот сегодня на пекарню в хорошем расположении духа приехал, а царь зверей одолел моих приятелей, праздник устроил.

— А кто такие звери и царь? — спросил Миша.

— Гордыня — царь, а звери: зависть, жадность, обида. Если в человеке гордыню одолеть, то и зверьки разбредутся.

— А гордыня всегда живет в человеке? — сыпались от Миши вопросы.

— Нет, Мишка, на войне она не выживает, перед боем покидает… Только отошли от войны, чуть богатеть люди стали — быстро начали портиться, как переспелые груши. А что ж дальше будет с людьми? Когда мы шли в разведку, бывало, ползешь по снегу, всю жизнь свою передумаешь, вспомнишь… Человек слаб, как вон та былинка. Иногда я болью делюсь сам с собой, потому и разговариваю сам с собой. А с людьми, Мишка, лучше не делись ни горем, ни радостью, чаще всего это во вред самому себе. Может, другу, близкому человеку, и то, если ты чувствуешь, что он сильней тебя, а то навредить можешь тому человеку. У меня в жизни было три друга — а больше и не надо человеку: двое на фронте, один в мирной жизни… Нас с отцом призвали на второй день после начала войны. Расстались мы с ним, твоим дедом Егор Мыхайловичем, в Кромах, потерялись после бомбежки. Видел, как над нами нависла немецкая «рама», а через несколько минут нас бомбили. Выживших увели в лес, там сформировали — и в Воронеж. Приехали и попали под бомбежку вокзала. Снова выжил. В эшелонах — под Москву, служил в разведроте… Дед твой, Егор Михалыч, в конце 43-го года пропал без вести в ленинградских болотах.

Отец сделал долгую паузу, вспоминая свое, и произнес:

— Живи, Мишка, своим умом и поступай, как велит сердце, никого не слушай — тогда проживешь свою жизнь, а не чужую.

Отец впервые сам стал рассказывать о войне:

— Нет, за «языками» я не ходил. Ходили более зрелые отчаюги. Мы чаще прикрывали отходы. Тогда я и получил пулю от немецкого снайпера. Мой приятель, Митька Судьбин, мне признался, что он боится на войне промежутков тишины, только в это время в нем поселяется страх. На войне и Господом, и мамой с папой становится земля, ей молишься, вкапываешься в нее, лишь бы быть незаметным снайперу. Она спасет и приютит, и в свои покрова примет навсегда. Душа в человеке там, где совесть. Она невидимыми нитями связана с Чин Чинарем. Он там живет.

Отец показал рукой в небо.

— А лучами в человеке сходится, и это называется солнечным сплетением. Я недавно прочитал в газете «Правда», ученые пишут: человек, что звезда, состоит из одних и тех же элементов, все мы из одного теста слеплены, потому и связаны. Он все определяет, иначе бы все звезды давно столкнулись и упали, похоронив нас под своими обломками. Хоть я и «партейный», а все же больше в Него верю, Он все на земле определяет. Все мы смертны, все там будем… Уйдем туда и встретим Чин Чинаря.

Гусиное царство, неудебельный гусь, Мишины сказки

Любимая Мишина птица — гусь, гуси его братья и сестры, жил с ними сызмальства в деревенской обители.

Первоначально жизнь с ними была хлопотной, пока он не изучил их язык, нравы, признавать его своим стали лет в пять, а потом в семье он, как младший, был назначен гусопасом.

Никто в мире кроме Миши не видел, как сражается гусь с самолетом. Гусь не только гордая птица, но еще и защитник, воин, причем мудрый — глупо на погибель душу не отдаст и драться зря не станет.

Орлы или коршуны на стадо с гусаком напасть не смеют: с лисой он бьется до последнего — да эта бестия, сломав шею слабому гусенку, с гусаком и не связывается и убегает с добычей восвояси.

«Еропланом» Миша называл самолет-кукурузник, с него по осени по полям рассеивали удобрения.

Гуси бродили по полю, когда низко над ними пролетел кукурузник. Гусак ощетинился на огромного летящего хищника, летчик это увидел. Видимо, был молод и представил себе, что он на истребителе схватился с врагом, или просто нашел от скуки забаву.

Летчик стал нарезать круги вокруг стаи и с разгона снижаться над ней, при каждом круге все ниже и ниже. Гусак не сдавался: ощетинился на врага, при подлете самолета во всю мощь расправлял крылья, готовясь нанести удар. При каждом следующем снижении кукурузника он уже пытался подпрыгнуть или взлететь, чтобы ударить летящего рокочущего дракона крыльями. Самолет улетел, а гусь был горд одержанной победой, и вся стая гусиным воркованием его благодарило.

В период расцвета Глущинского гусиного царства — на одном берегу реки полсотни стай, на другом — не меньше. По раннему утру, только вспыхнут огоньки в хатах, а гуси уже гогочут — на простор просятся. А как выйдут со дворов к реке, такой гай в деревне поднимут. Попьют водички, промоют крылышки, пощиплют травки, и по осени на жнивье, остатки зерна собирать. Пожирнеют, сил наберутся, и что ж им делать, кроме как подраться от сытости.

Из всех деревенских забав Миша любил гусиные бои. По весне в гусиной крови бродит азарт. Период с конца февраля до середины марта — это время, когда гусыни готовятся откладывать яйца, а значит, время наивысшей бойцовской активности гусаков. Люди давно приметили этот зов природы и превратили его в свою забаву, которой уже триста лет.

В праздник 8 марта или немного позже, во время выборов в Верховный Совет СССР, у деревенских мужчин был особый повод выпить и наконец-то выяснить, чей гусь сильнее и у кого брать потомство на размножение. Гусиные бои — забава мужская, в этот день женщины знают: пошли мужики душу отводить. Без азарта мужик жить не может, заряжается гусиной потехой, почитай, на год, до следующей сшибки. Подначек и зубоскальств над побежденными гусаками и их хозяевами потом на год хватает.

Самый признанный бойцовый гусь — тульский. Он больше всех похож на диких потомков, потому и силен. Датские, китайские ему не чета.

В старину гусакам «для зла» давали сырую говядину или печенку, ведь гусю нужна не только храбрость, но еще и стойкость.

Устроители боев, как правило, молодые мужики, — к обеду собирались у незамерзающего ручья возле магазина, рядом с колодцем Васьки Лазаря. Для куража и возбуждения гусака к месту схватки подгоняли всю стаю.

Мартовский бой гусаков — это не людская прихоть, а все та же природа: чтобы продолжать род, надо драться за любимую гусыню, отстоять ее в борьбе с чужаком. Своей «любушке» гусь по весне хотел показать, какой он сильный и лучший для продолжения рода. «Любавы» обязательно присутствуют на тех боях, иначе путной драки не будет. Во время схватки «любушки» громче всех гагакают, ободряя и подзадоривая противников своим криком.

Стравливание осуществлялось легко: достаточно чуть сблизить стаи друг с другом, и начиналась схватка. Главные соперники были известны заранее: прошлогодний победитель и новоявленный гусь, уже имеющий репутацию местного гусиного разбойника и авторитета в своем гусином царстве, который постоянно, с первого снега, дрался со всеми деревенскими стаями, а их было около 70. Как правило, это был еще молодой трехгодовалый гусь.

Гусаков называли по именам хозяев: гусак Ивана Машатка, гусак Кузьмича, Гаврюшин гусак… К драке стаи подводили не спеша, давая подраться молодым. Те дрались динамично, но глупо, и заканчивали быстро.

У опытных гусей сшибка иногда происходила в течение целого часа. Надо сказать, гусыни к побитым гусакам относились снисходительно. Гусаки же, будучи побежденными, хорохорились, как будто не произошло ничего особенного. Может быть, гусыни в своем стаде все равно считали их победителями? Гусыни не только поддерживают гусаков, но и нередко сами бьют соперниц. Иногда в ходе боев, когда один гусь сдавал позиции, в драку вступала гусыня. Это случалось крайне редко. Обычно гусыни дружно поддерживали своего вожака кегеканьем на почтительном расстоянии. Все у них происходило как у людей: в деревенские драки за правое дело или за любимого мужа, бывало, вступали женщины, и драка тогда приобретала особый колорит.

Гусь — гордая и даже царственная птица, и это особенно видно перед боем, когда он идет на схватку, как на последний бой в своей жизни.

Вот уже стада соперников тихонько сближаются, гусыни сбиваются в кучу и дружно горланят, вдохновляя своего вожака, хозяева сжали кулаки, болельщики притихли. Гусаки на чистой поляне остаются один на один, и уже гусак гусаку в бою не товарищ.

С разгона, на вытянутых лапках, расправив для удара крылья, они сталкиваются грудью; пока в силе, минут пять бьют друг друга крыльями куда попало. Если быстрой победы не случилось, начинается изнурительная борьба в ближнем бою. Соперники хватают друг друга за крылья, за их основания и стараются перевернуть противника на спину или подмять под себя, продолжая по возможности наносить удары свободным крылом. Опытный гусь захватывает клювом крыло противника в сгибе и, раз впившись в него, не отпускает и долбит свободными крыльями по месту, где шея соединяется с туловищем.

Гоготание, шипение, возня, переплетенные гусиные шеи, глухой стук массивных тел, чирканье твердых крыльев по льду. Удары гусаков бывают так сильны, что птица после боя долго не может оправиться. Силу их удара не раз Миша на себе испытал, пару раз в юности он схватывался с гусями. В таких случаях надо успеть схватить гусака за крылья и поднять над землей — гусь без опоры становится беспомощным.

Сразу обратить соперника в бегство получается далеко не всегда.

По ходу боя гусаки устают, обессиливают, последний бой у них — он трудный самый. Пух и перья вокруг, болельщики кричат: «Дай ему!», «Подбавь!», «Еще чуть-чуть!..» Вот один заядлый «гусятник» уже дымящуюся цигарку кладет в рот не тем концом, другой суется подсобить гусаку… однако успевает вовремя опомниться, страх самому быть побитым останавливает его. Человек для гусака в бою — ничто.

«В рыло ему!» — кричит, бывало, хозяин одного из гусаков. «В шею клюнул, гад!» — вторит хозяин другого. Не повезло владельцу гуся-соперника: или сразу снимут с круга, или хозяина побьют, а если нет, то вспомнят потом в течение года во время ссоры: «Ты — гад и гусак у тебя такой, и мать твоя при немцах в клуб ходила».

Умный гусь зря не расходует силы на круге. Бывало, притворится битым, а потом, на круге, пургу снежную устроит, от лап ледяные ошметки в болельщиков летят, и с одного наскока положит противника на лопатки или впивается клювом в тело врага, наносит последний удар, и соперник падает на снег, сникнув, как младенец.

Павший в бою гусь распластывается на снегу, в глазах чувство вины и смирения, но ведет себя все равно красиво, с достоинством, будто хочет сказать: «Бился до конца»… И в такой момент Мише их всегда жалко. Лежачего в гусиных битвах, как и в кулачных деревенских драках стенка на стенку, не бьют.

Победитель, еле стоя на ногах, пройдет гоголем вокруг «жертвы» и подойдет к «любушке». Та вытянет шею на поклон и особенно почтительно что-то прогогочет. А гусь надменно посмотрит на гусаков из других стай, как бы говоря на своем гусином языке: «Теперь-то вы знаете, кто есть кто», расправит для видимости крылья, разомнет их, и уже в последнюю очередь взглянет также и на хозяина. Немало почтения победителю достанется и от других гусынь, — вот откуда высказывание: «Ходит, грудь колесом». Победивший гусь на деревне — король, он никому не дает проходу, даже маленьким детям. Взрослые тоже оказывают ему почтение, всей округе его показывают, с дальних деревень к хозяину гусака будут приезжать покупать молодых гусят.

Гусиная схватка лишена жестокости и кровопролития, все потери сводятся к нескольким перьям и «моральному ущербу» — позору гусака и хозяина. Хороший гусятник, или «охотник» на языке знатоков, любит и побежденного бойца, в которого вложил знания и душу.

В деревне выращивали коноплю. Она росла хорошо — как сорняк. Погода и земля ей нипочем, вырастала до трех метров. Ухода конопля не требовала никакого, и в начале сентября ее просто убирали с поля, вязали в снопы, а потом на две недели клали на мочку в реку. Работы более интересной, Миша в деревне не встречал. Во время вымачивания из конопли вместе с соками выходила вся «дурь», оставаясь в воде. Видимо, на несколько дней она зависала над деревней, вот и происходило со всем миром неладное.

Когда конопля вымокала, «как хрюда», ее вытаскивали и сушили — ставили «на пятки» и «расправляли крылья». Сноп становился похожим на солдата, только без винтовки. После вымачивания коноплю уже называли пенькой, а снопы — пеньковыми. Снопы на конопляном поле расставляли, как солдат на параде. Селяне не позволяли себе нарушать рядность, чтобы не ударить друг перед другом лицом в грязь. Пеньковое поле для деревни, как театральная сцена, любо-дорого посмотреть на образцовый порядок.

Идет Миша однажды в школу, темно, туман, и видит: в снопах прячутся три немца — видать, еще со времен войны заблудились, а сейчас вредят, снопы валят на землю. Всякому, кто окажется среди царства снопов или рядом, и не такое причудится. Один раз, бродя по снопам, Миша увидел необычную сову. Уж на что они людей боятся, а тут сова вдруг развязно заговорила с ним, как Мише показалось, на немецком языке. Он и подумал, что, видно, она прилетела из Брянского леса: жила там в войну, была в оккупации «под немцами» и немного их язык подучила.

Во время вымачивания конопли вода в реке начинала не сразу, но понемногу «дурнеть»: пузырилась сначала нежными бульбочками, а потом с синевой. Видимо, так «вызревал» конопляный «яд». В течение недели вода «дурнела» окончательно и «созревала», как бражка для самогона. Вот тут-то и начинались все напасти. Прежде всего рыба травилась и бревнами всплывала со дна, переворачивалась с живота на спину и глотала воздух, а потом начинала мучительно умирать. В это время в деревне прекращались все работы: селяне ведрами и корытами вылавливали полуживую рыбу, солили ее впрок, иные даже кормили ею скотину. Дня три в колхозе никто не работал.

Недели две мокнущая конопля отравляла воду, а звери и птицы об этом не знали и как прежде ходили к реке на водопой. И вот тут-то начинало происходить неладное со всем живым миром.

Однажды утром по осени, деревня проснулась и видит: у реки почти все снопы повалены. Бабы сказали, что ночью был шторм, но одни поверили, а другие нет. Какой шторм, когда на небе ни одного облачка? Поговорили, поспорили между собой и нашли крайних. Мол, вчера детвора в войну играла, все снопы они и повалили. Каждый школьник знал, что еще царь Петр I повелел в деревне выращивать коноплю для веревок на нужды флота. Поэтому к пеньке селяне относились бережно.

Да, вокруг деревни творилось что-то невероятное. Звери в округе днем и ночью шастали то к реке, то обратно домой. Повод-то у них был. Селяне не могли собрать всю полуживую рыбу, и часть ее оставалась реке, — бери сколько угодно. Вот и приходило зверье «на рыбалку». Шаг ступишь из дома, и уже от них прохода нет, шныряют туда-сюда, и так всю неделю.

Мишин уже престарелый еж, бывший на полном молочном содержании, и тот к реке подался, загрузился, как телега с сеном, и ползет к себе домой. Миша сходил за тележкой, положил его туда вместе с рыбой и отвез домой — к плетневому забору под лопухи: пусть порадуется добытому своим трудом.

Гусиные стаи любили поздней осенью собираться в коноплиных снопах, занимавших все болота на двух берегах реки. Вечером нехотя гуси шли домой.

Миша, в один из дней, исполнял свою повседневную обязанность — пригнать стаи и пересчитать. Окунулся вглубь коноплино-гусиного царства — на поляне среди полей гусаки бьются. Миша попытался разнять, а не получилось, гвалт только поднял. Пока ходил в поисках своей стаи, взбудоражился весь гусиный кагал, начались меж ними сплошные драки. На него набросились чужие гусаки, пришлось бежать с моченых конопей.

Много снопов в тот вечер было повалено. Стыдно ему было признаться селянам, почему снопы порушены. Это был единственный случай, когда Миша был обижен на гусиное племя.

Работа гусопаса ответственна и полна опасностей, возможно воображаемых Мишей, тогда-то он не делил мир на видимый и сказочный.

Мама очень бережно относилась к сохранению гусят, говорила, спасая гусей, он спасает человечество.

В один из дней туман у реки над конопляно-пеньковым полем был настолько густым, что в некоторых местах Миша даже спотыкался. Вечером он недосчитался в стае гусенка и пошел его искать. Не лиса ли с гусенком расправилась? Рыбы вокруг полно, значит, есть надежда найти, размышлял он про себя.

Миша начал бродить по конопляным снопам от бугра до моста, кегекает гусенок поодаль, за мостом, возле капустника. А за мост в сумерках Миша ходить боялся. Чего только в своей голове он не надумал. В деревне-то все знали от взрослых, что у моста живет черт с водяным, а чуть дальше за озерком у подножия Папешиной горки — Баба-Яга. Ступил на мост, а кто жил в деревне знает, что такое мост в сумерки, там черте что собирается, и водяные из воды выходят.

Капустник располагался в хмуром месте у реки, за мостом, возле малого озерка. Туда не только дети, но и взрослые побаивались ходить. Озерко было полно осоки и ольховых кустарников, а над ним нависала Папешина горка, на вершине которой находились кузня и кладовая. Надо сказать, что кладовая в деревне — это как ресторан в городе: поживиться туда ходили не только люди, но и прочие живые существа. Вот напитается в кладовой всякая «нечисть», прикупит самогоночки по соседству у тетки Дарьи, выпьет, хомутами закусит. Что они делают дальше? Конечно, идут в кузню — покуражиться над кузнецом: он был единственным, кто их не боялся, потому они и мстили ему. А потом эта братия всю ночь каталась с Папешиной горки на колхозных санях и повозках.

Своим детским умом Миша полагал, что именно на вершине Папешиной горки живет Баба-Яга, — ей с бугра на кочерге взлетать легче: три метра пробежала с горы — и уже в полете, а если и упадет, то в озеро. С Бабой-Ягой ему в детстве как-то не пришлось подружиться: вздорная баба, да и жадна была не в меру. Мстила, что ребятня все ее заготовленные впрок метлы на лыжные палки, клюшки использовали.

Капустник был огорожен колами и кое-где оплетен ивовыми прутьями. Гусенок не выбрался бы без Мишиной помощи: бродил кругами за плетневым забором. Просунет голову между колами, возрадуется, а туловище с крыльями не проходит. Так ходил он по кругу, каждую дырку опробовал, не сумев выбраться. Звать на помощь у гусенка уже не было сил, он смирился, сложил крылья и приготовился к погибели.

Миша взял гусенка на руки, а он весь дрожит, прижался к нему и благодарит: «Тег, тег, тег!» — уж Миша-то понимал их язык. Сунул гусенка под мышку, кинулся быстрей переходить плотину у моста…

Через года

В дом Егорыч вошел в большом душевном расстройстве. Кузьминична не стала расспрашивать, что случилось, а наполнила, как когда-то после войны, в молодые годы, до краев, выше окоемочки, бригадирский стакан ангельской и не стала произносить свою обычную проповедь о моральном кодексе коммуниста, его партийной принадлежности и о том, что коммунисты при советской власти «споили всю Рассею, кнутами у космос ракету загнали, а мужиков не сберегли и деревню угробили…»

Егорыч выпил одним рывком-глотком, закусил рукавом и уже в тысячный раз произнес свои любимые слова: «Все будет Чин Чинарем!»

Через много лет отвыкший от деревенской жизни Михаил тягу к природе, деревенским далям начал восполнять увлечением живописью.

В один из осенних дней Михаил Глущинский входит в вечерний ослепительно освещенный зал, где проходит Юбилейная выставка классика воронежской живописи Алексея Павловича Давыдова, которому исполнилось 80 лет. Его окружают огромные полотна из собраний музея Крамского, частных коллекционеров — всего около сотни работ. В этом красочном мире художника особо тронула одна картина. Пиршество для глаз, голубое небо, зеленая трава и… лошадка.

Спустя годы Миша узнал свою Красуху! Она стояла, как и тогда у Глодневской пекарни, понуро опустив голову, привязанная к столбу, с усталым от вечного труда взглядом.

Особая радость исходила от этой картины, словно от теплой маминой ладони. Картина вернула в былое — палитра чувств из мира Мишиного детства. Нахлынули воспоминания: поездка на пекарню в Глоднево, ссора извозчиков. Запах теплого хлеба окутал выставочный зал…

— В колхоз приехали кавалеристы — отбирать лошадей для красной кавалерии. Животных осматривали, годных отгоняли в сторону, лошади чуяли разлуку и, положив головы, друг другу на шею, прощались и плакали. Слезы лились из их прекрасных очей. Алеша смотрел на них и тоже плакал. Потом коней маленьким табунком погнали в район и дальше — на фронт. Ни одна лошадь не вернулась домой. Колхоз опустел! — вспоминал юбиляр Алексей Давыдов.

Художник встретил на пути такую же Красуху, как и Миша, оковал ее в раму, окрасил солнечным светом, наполнил энергией и поселил на века среди людей, чтобы они помнили лошадиный род, верно служивший человеку тысячи лет.

Михаил Дмитриевич Николаенков родился в 1957 году в Брянской области. Окончил юридический факультет Воронежского государственного университета. Работал в органах следствия, на производстве, в банке, занимался предпринимательской деятельностью, галерейным делом. Публиковался в журнале «Подъём», региональных изданиях. В 2014 году издал книгу «Моя деревня». Живет в Воронеже.

The post Красуха, Егорыч и Чин Чинарь first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

«Сейчас ставенка хлопнет», — подумала старуха, не открывая глаз. — Щелк. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. И снова размеренно: тик-так, тик-так… Вот уже три. Скоро светать начнет, а даже и не забылась хоть бы на маленько. А ходики-то, гляди, как справно работают! Ведь сколько годов им, а все кукуют. Это что же? Если решиться столько годов прожить, сколь они накуковали? У-у, страсть подумать! Не-ет, спаси и сохрани. Всякому свое отмеряно. Коли приспеет, тут ты никуда не денешься. Да в наши ходики и верить нельзя. Там птицы-то нету».

Старуха слабо улыбнулась последней мысли. И вспомнилось.

Она пошевелила под одеялом ногами, обутыми в валенки, мостясь поудобнее, подтянула концы у косынки и, подобрав под нее седые редкие пряди, принялась вспоминать. Водила в темноте рукой, поворачивала голову, словно обращалась к кому-то невидимому, и шевелила губами.

«Я тогда ведь моложе была. Доила еще сама. Ну, а кому? Дарья моя, доча, помянута не к ночи, на Север, на какой-то завербовалась. От постылого за милым, вроде бы. Ну а Гуте чего тогда было? Пять? Маленько на шестой пошло. Остались мы с ней на хозяйстве вдвоем. Старый да малый.

Ну и вот. Дою я нашу Жданку, уже додаиваю. Лето на дворе, вечер, тихо так. А в избу дверь кинута настежь, только марля от мух болтается. И вдруг слышу грохот такой, как кто с печи квашню столкнул. И ре-ев! Рев во всю головушку. Августа. Я как встрепенулась, да за подойник, а корова тоже напугалась, да в молоко-то и заступила копытом. Мамонька ты моя! Еле я ей ногу-то выдернула. Выливать жалко, и так как коза доит. Процежу, думаю, да хоть на простоквашу. Так ведь нет! Выдавила дно у подойника, скотина безрогая!

Бегу, а слышу, по подолу льется. Охти-мне! Рукой зажала, да в избу. Вся в молоке. Гляжу, лежит моя Гутька на полу и орет. Слава те, живая. Кринку-то никак не могу найти. Еле слила, подойник в сторону и к ней.

— Как, где болит, что к чему?

Щупаю ее, все вроде целое, только шишка на лбу надувается на глазах. На столе табуретка перевернута, тарелка разбитая, ходики на боку висят и не тикают. Шишку холодным утюгом прижали — успокоилась.

— Так ты скажи, какой леший тебя на стол-то занес? Да с табуреткой! Как только ты ее подняла туда? Отвечай давай! Ну!

Сопит, упертая ведь с малолетства.

Открывает кулачок, а там кукушка из часов. Я и не поняла сразу-то, а потом… Мать честная! Все! Нарушила первые и последние часы в доме! Эх, сгребла я ее тут в сердцах, да по заднице, по заднице… И за часы, и за подойник, и за молоко, и за все ей прописала. И не ревет ведь больше.

Ругаюсь, а сама на стол лезу, да боюсь: ну как сама брякнусь? Ходики поправила, гирю подтянула, толкнула маятник — идут. Подождали маленько — идут. Гутька уже и заулыбалась.

Я ей говорю:

— Смотри-ка, осмелела! Куковать-то будет ли? Не будет куковать, не так отвожу! Да-ко ее сюда! — Повертела, повертела, маленькая такая пичуга, в серое крашеная. И крапинки. — Ну как вот мы ее теперь туда всунем?

— А как двелка хлопнет, мы ее туда и залетим… — советует.

— Ушлая ты у меня больно. “Залетим”. К Егору вон с кринкой сметаны мы с тобой залетим, когда чинить понесем. Покажи шишку-то…

Ждем обе, поглядываем. Я было к корове, думаю умом, успею пригон закрыть, а та за мной:

— Ба-а! Жашкволчало!

И правда, поскрипело, как всегда, и «щ-щелк» ставенкой. Высунулся насест, на чем птица сидела до этой поры, и «ку-ку» восемь раз. А кто чего — никого в окошке-то нет. Пусто.

И как на нас смех напал! Да до слез!

— Я… я ее подкалаулила! — выкладывает.

А я, как представлю ее на столе да на табуретке с ручонкой наготове, так и не могу опять. Теперь уж и не вспомнить, когда еще так смеялись. Не пошли мы к этому Егору, так и остался у нас домик без хозяйки.

А молока-то с кружку всего и сцедилось. Коту отдали».

* * *

Рассвет размывал ночную синеву на стеклах наружных рам и предметы в доме обретали очертания. Отодвинув немного одеяла, старуха спустила с кровати ноги и пошла на крыльцо. Тихонько шла, чтоб не споткнуться в полумраке. Постояла немного на воле, осторожно вдыхая, словно бы отпивая глоточками раннего студеного рассвета, и прислушалась.

Тишина. Тихо, пасмурно и немного знобко. От влажной, еле ощутимой лицом пыли предутреннего тумана перила, крыльцо и дом потемнели и казались чуть набухшими. Запах только-только распускающейся черемухи натягивал из палисадника. Небо, хоть и разорвано просветами, но было понятно, что дождевых туч все-таки нагонит.

А ведь только вчера, при замечательной солнечной погоде крыльцо было чисто вымыто и застелено узорчатым тканым половичком. И по этим праздничным ступеням в белопенном свадебном наряде, осторожно ступая туфельками-лодочками, к свадебному кортежу из трех легковых машин сошла ее внучка, Августа. Авочка, как называл ее жених, коренастый смуглый парень с коротко стриженой бородкой и волосами до плеч.

— Лебедь. Ну чисто лебедь! А? — умилялись соседки, провожая взглядом

кортеж, на котором уехали молодые. — Внучка-то, погляди, красавица, да и только! Надо же, как быстро растут чужие дети!

— Марфа Петровна, а тебя-то чего не взяли на банкет? Какая уж и даль, тридцать верст. Не растряслась бы, поди.

— Ой-е, девки, — говорила старуха озабоченно, теребя подаренный московскими гостями платок, — Скажите вы мне, он ведь, вроде, короче ее? Или мне мерещится?

— Клабуки! — уверяли товарки. — Клабуки у ей, Петровна! А сымет — пара-парочка, гусь да гагарочка!

Никто же не видел и даже не догадывался, что за углом старого кирпичного амбара на противоположной стороне улицы стоял и плакал Сережка Лапин, бывший одноклассник и давний, а с некоторых пор наотрез отвергнутый воздыхатель Гути Ермиловой.

Кто бы приобнял парня за плечи, да попытался успокоить, кто погладил бы его по вздрагивающей спине? Нет. Не было сейчас на белом свете человека более одинокого, чем Серега. Он выглядывал из-за стены на свадебный поезд, прибывший за его…еще совсем недавно его, девушкой.

Смотрел и не видел этих незнакомых людей, что толклись возле дома, плохо различал их лица сквозь влагу, туманящую взор. Лишь белоснежное платье невесты кучевым облаком накрывало его горькую голову до полуобморока, и глухая потаенная ревность невыносимо щемила сердце.

А когда кортеж, смешав дорожную пыль с выхлопным смрадом, тронулся в путь, Серега даже тихонько взвыл, стиснув зубы и вскинув к небу мокрое лицо. Любимая уезжала из его судьбы, даже не удостоив это памятное место прощальным взглядом.

Мир с небес обрушился на него гулкой пустотой, обнажив стороннему взгляду фигуру сидящего на земле невыразимо несчастного человека. Обхватив ладонями виски, прижимался согбенной спиной к облезлой кирпичной стене амбара, этого, до известной поры, заветного места, где они с Гутей прощались вечерами. И где случился первый в их жизни поцелуй.

Тряхнув головой, он поднялся и тут, вспомнив давнюю примету, достал из кармана случайную купюру и взмахнул ею крестообразно им вослед, словно благословил уехавших счастливчиков. Народная молва уверяет: чтобы в новой семье поселилось счастье и финансовое благополучие, нужно помахать вслед свадебному кортежу деньгами.

— Пусть будет им… — пробурчал хрипло и поник головой.

Медленно и бесцельно брел вдоль улицы, но около крыльца сельмага неведомая сила остановила. Он уж и не помнил, как в его кулаке оказалась купюра, но, таки, поднялся на крыльцо, зашел в лавку и молча подал Наташке мятую деньгу.

Только ведь «От людей на деревне не спрятаться», как поется. Еще ничем ничего, а все уже в курсе, какое горе постигло парня. Продавщице хватило одного взгляда на его посеревшее лицо, чтобы все понять.

Она лишь спросила для верности:

— Бутылку?

— Две, — хрипло ответил Серега.

* * *

Этот столичный парень, по фамилии Шнайдер, чужим на селе не был. Но не был и своим, коренным жителем. Приезжал из Москвы на короткие побывки посреди календарного года, а в пору прошлого летнего отпуска задержался почти на все лето. Местных не чурался, охотно знакомился в клубе с парнями, угощая их американскими сигаретами, купался и загорал на речном бережке, нередко посещал храм Божий, смиренно выстаивая службы. Явно не рыбак и не охотник, какими зачастую позиционируют себя столичные отпускники.

Он вызывал неподдельный интерес другим своим увлечением.

Закинув на плечо ремень переносного фанерного ящичка, отправлялся рано поутру на крутой пригорок, что высился по другую сторону сельской церкви. С этой высоты открывался великолепный панорамный вид. Старинный храмовый ансамбль с высокой белокаменной звонницей словно бы парил по-над речной гладью. Река же плавным изгибом увлекала взгляд за своей стремниной через ярко-зеленую пойму далеко-далеко, к темнеющей полосе соснового леса, сливающейся с рассветной линией горизонта.

А фанерный переносной «ларчик» открывался просто: устанавливался на три телескопические ноги, под открытой верхней крышкой обнаруживались тюбики с разноцветными красками, кисти и разновеликие флакончики с разбавителями и льняным маслом. Картон, прикрепленный к внутренней стороне крышки этюдника, первозданной белизной своей немного пугал и, в то же время, словно призывал художника не робеть и твердой рукою смело наносить первый мазок.

Трепетная, вдохновенная минута! «О, белизна бумажного листа! Ни завитка, ни черточки, ни знака!»

Людей с подобными увлечениями на селе прежде никогда не бывало и любому праздному прохожему становилось жгуче притягательно зайти к «небожителю» со спины и краем глаза заглянуть в святая святых — творческую лабораторию, где вершится возвышенное искусство живописи.

Проживал художник у своей пожилой тетки Натальи Борисовны, женщины строгой и малообщительной, но, вопреки врожденной холодной горделивости, любившей племянника нежно, безмерно и, не сказать для нее обидно, иной раз навязчиво.

Такое нередко нисходит на бездетных и одиноких женщин. Неуемное желание искренне и всем сердцем любить детей своих родственников, а то и совсем чужих ребятишек, душою принимая их, как своих собственных. Наталья также была, как говорят, пришлой, но укоренилась на селе давно, еще по молодости прикупив здесь небольшой дом. После развода с мужем, по слухам, большим ученым.

Институт иностранных языков, что имелся у нее за плечами, помог легко вписаться в учительский коллектив местной школы в качестве преподавателя английского языка и дал возможность подрабатывать репетиторством.

Жил художник своей отпускной жизнью, но все же понятно было деревенскому заметливому глазу, что будто примеряется парень к чему-то, к людям приглядывается чуть пристальнее, чем надо бы. Особливо к сельским девушкам. Настороженность это вызывало, но не более того. Сельчане не больно-то придирчивы к залетным московским отпускникам.

Живет, да и пусть себе.

* * *

Марфа вздохнула, мелко перекрестилась и пошла через пригон к поленнице. Вот уж пять лет как продали корову, а жаль по ней осталась, как вчерашняя. И дух прежний — никаким ветрам не выдуть. Почти на ощупь выбрала поленьев штуки три поровней, покачала на руке, донесет ли, взяла еще одно и снова грустно улыбнулась давней, почти подзабытой истории.

Дрова в подтопке взялись хорошо. Петровна покрутилась у печи, поставила чайник, подогнала веником мусор в сторонку, взяла коротенькое поленце, чтоб добавить жарку, и… как наяву всплыл в памяти тот день.

«Вот так же, думаю, пойду дровец охапку принесу, да в печь складу. Она теплая еще, пусть до утра сохнут, а то ведь уйдет девчонка в школу голодная, пока я тут с сырьем расстараюсь. Подхожу, а за поленницей, слышу, поет кто-то. Гутька!

— Баю, баюшки-баю, не ложися на краю.

Во втором-то классе уже «р» выговаривала.

— Там мышка живет, тебе хвостик отгрызет…

Гляжу, а у ней поленце в тряпку завернуто, как в пеленку, она качает его, да поет. Меня не видит. А у меня сердце заходится и слезы ручьем. Подхватила ее, да целовать, да обнимать…

— Гутенька, кровинка, родная моя, да Господь с тобой, как же это…с поленом-то… как же…

А она нахмурилась, стоит себе, сопит набычившись, только чувствую, вот-вот разревется:

— А Катюшке мамка куклу купила, а наша только пишет, что привезет, а сама не везет и не везет…

— Да привезет, Гутя, привезет! Вот погоди-ка, и привезет!

А сама думаю: что делать, что делать-то, где денег взять? Нищенская доля поганая. Ведь взаправду не привезет, халда. Она про себя-то не помнит, не говоря уже за дочь. И тут как вступило мне:

— А мы вот чего с тобой, доченька. Мы сами, Гутя, сами куклу сошьем!

Та смотрит недоверчиво.

— Ну! Давай сами возьмем, да и сошьем. Мы ведь какие с тобой мастерицы! У Катьки-то, какая кукла, ну-ка?

— Такая вот, — от полу показывает.

— Нет-нет, одето на ней чего?

— Платье на ней. Трусики. Белые. Косынка…

— Фу-у, — говорю, — косынка. А мы! Мы давай с тобой вот чего. Невесту. Невесту сошьем. И фату ей сошьем, и в сарафан нарядим, и ленты навяжем. Как звать назовем, а потом и замуж отдадим. А? Давай?

— Давай. — а сама дышит прерывисто и глаза трет.

Кое-как уговорила и тем же кругом сама испугалась. Вот, думаю умом, дура старая, наобещала, а портновского дела сроду у рук не бывало».

День незаметно близился к вечеру. Внезапно принялся моросить дождь. Потрескивали горящие поленья, шелестели за окном капли по кронам деревьев — умиротворяющая деревенская музыка.

И вот тут в дверь осторожно постучали.

* * *

Ермиловы и Лапины издавна жили по соседству, а Гутя и Сережка с малых лет были неразлучны. А когда Марфе Петровне пришлось держать перед внучкой слово, Сережка был нигде иначе, а тут как тут! Это ведь он, едва поняв, что требуется, принялся перочинным ножом вырезать для куклы основное — голову. Наутро принес этот деревянный шарик и с гордостью протянул Гуте. Та повертела изделие в руках и зашвырнула его за печку. Сережка не обиделся, а только спросил:

— А из чего тогда?

— Стойте-ка, ребятишки, — призадумалась Петровна, взяв подбородок в горсть. — Где-то ведь должны храниться дареные мне тятенькой по молодости фильдеперсовые чулки. Крученой персидской нитки. Если Дарья их не утянула или моль не побила. — Она откинула тяжелую крышку сундука и с головой ушла в его нафталиновые недра.

— Вот! Вот они, мои заветные! Идите, дети, потрогайте. Прямо, как шелковые! А теперь щеки свои потрогайте! Поняли? И цветом светлые, как детская кожа! Только надо подумать, чем набить бы. Может быть…

— Сеном! Или мхом, — предлагала Гутя.

— Не, здесь только опилки сгодятся, — басовито возражал Сережка.

— Погодите, ребята, меня послушайте. Мох или сено высохнут и струхнут в пыль, опилки могут влаги набрать, тяжелыми станут, голова не будет держаться. Как у Нюры-кособоки. Надо будет нам к Федору на конюшню идти, наверное, просить конского волосу, начесу. Это будет самый подходящий материал для набивки. Он и форму держать будет и не собьется в комок.

Долго ли коротко трудились они втроем над созданием куклы, изделие вышло на славу. На фигурку хватило и одного чулка, а в закоулках бездонного сундука обнаружилось много чего для свадебного наряда. И кисейная белоснежная занавесь, и разноцветные ленты, и тесьма под золото, и даже рассыпной рубленый стеклярус для кокошника и мониста.

А на сарафан Марфа не пожалела распороть красную атласную подушечку, на которой издавна был прикреплен солдатский «Егорий», Георгиевский крест 4-й степени, заслуженный ее покойным дедом в Первую Мировую.

— А разве бывают свадебные платья красными? — резонно спрашивал Сережка, чем вводил в сомнение и Августу. Та глядела на бабулю вопрошающе.

— А как же! В старину-то только красные сарафаны и были праздничными. В двунадесятые праздники в храм Божий девки наряжались. А уж на свадьбу и говорить не надо. «Красный» и значит красивый. Если не верите, давайте хоть у диакона отца Василия узнаем. Он, хоть и молодой, а как хорошо иконы подновляет. Попросим, он нам заодно и личико кукле наведет.

Отец Василий не только во всем поддержал Петровну, но с удовольствием и тщанием выписал кукле румяное детское личико с широко открытыми голубыми глазами и ямочками на щечках.

А между делом много интересного порассказал о старинных русских обычаях. Одновременно, правда, сетуя, что у многих народов на земле национальные костюмы свято сохраняются и люди в праздники патриотично в них облачаются, а вот у русских ношение старинных одежд как-то не прижилось. Разве только по клубам, в фольклорных коллективах.

Извечное и коренное не вдруг, но стало экзотикой.

— Ну, а как вы назвать хотите невесту вашу? — Он крутил в поднятой руке куклу, явно любуясь удачным завершением работы. — Имя-то уже придумали? — спрашивал отец Василий. Дети в растерянности молчали.

— Тогда давайте рассуждать: наряд на кукле старинный? Старинный. Сделана кукла для игры да забавы, правильно? Тогда и хорошее старославянское имя Забава будет ей в самую пору.

Забавушка. Забава Ермилова. Дочка будет тебе, Гутя.

Надо было видеть Гутькину улыбающуюся физиономию и сверкнувшие слезинки, навернувшиеся на глаза, чтобы понять, диакон попал в самую точку!

В это сакральное мгновение, буквально перемкнувшее дыхание, в детской груди трепетно всколыхнулось еще неведомое, но уже живущее в каждой девочке глубокое первородное чувство.

Великое чувство безоглядной и жертвенной материнской любви.

* * *

Момент, когда случилось нечаянное знакомство Августы и заезжего художника, Серега прозевал. Пробовал вызнать у Гути, как это произошло, но та лишь улыбалась таинственно. Впрочем, чего здесь особенно загадочного? Наверняка подошла к нему из простого любопытства, когда он живописал наши сельские немудреные пейзажи. Сережка не придавал, вернее, не хотел придавать этому случаю какого-то особого значения и делал это совершенно напрасно.

Поначалу все было до обыденного просто.

Действительно, любопытство принудило ее неслышно подойти к художнику со спины и, не приближаясь совсем уж тесно, взглянуть, неловко вытянув шею, на его работу. Там, по картону стремительно метались кисти, сменяя одна другую, а из-под их, казалось бы, суматошной беготни удивительным образом вырисовывались дома, деревья, коровы на лугу…

Живописец, видимо, был так увлечен творчеством, что до остального ему словно не было никакого дела. Гутя уже намеревалась тихонько ретироваться, как он, не поворачивая головы, произнес негромко:

— Здравствуйте, Августа. Подходите ближе, не стесняйтесь.

Гутя, смутившись, нерешительно приблизилась.

— Вы любите рисовать?

— Да, люблю, — зарделась она, — но сказать, что умею…

— Это просто. Смотрите сюда. — Он развернул этюдник в сторону улицы и поставил новый, чистый лист картона. — Перед нами совсем иной ракурс композиционного поиска. С чего начинается этюд?

С заливки верхней части пейзажа, с неба. Это дает ощущение погоды и времени суток. Дальше контуром наносим предметы, которые у нас в секторе обзора. Что здесь? Дома, деревья, забор. У ворот стоит синий трактор. Далее. Чтобы пейзаж не казался глухим и плоским, нужно внести живой объект. Пусть это будет на ваш выбор: собака, корова, лошадь, неважно. Лучше, конечно, люди. Сейчас их нет, но мы все же добавим. Вот так. Парень и девушка стоят и о чем-то беседуют. О чем? Ответ зависит от воображения созерцателя.

Он пристально посмотрел на Гутю, и та в смущении опустила взгляд в землю. Через мгновение кисти снова летали в его руках, разбивая и смешивая на палитре разноцветные красочные пятна.

— И, конечно, сельской доминантой белоснежная звонница. Ну вот и все, если коротко, — он тряхнул головой, отбросив упавшие волосы с лица. — Хотите сами попробовать?

— Нет, нет, что вы! Я только испорчу вам бумагу.

— Тогда разрешите, Августа Михайловна, преподнести вам этот этюд в качестве подарка. На память о нашей встрече.

Несмотря на то, что пейзаж был сработан чрезвычайно быстро, в стремительной и резкой манере письма ощущалась профессиональная хватка. В выделенном из окружающей действительности кусочке сельской панорамы чувствовалась правда. И настроение.

Гутя зарделась и приняв картон, еле слышно прошептала:

— Право, не стоило, но… большое спасибо. Странно, вам откуда-то известно мое имя?

— Ах, простите, понимаю ваш вопрос, как неловко, я не представился, простите еще раз. Игорь Шнайдер, вольный живописец, член Союза художников России. Разрешите, я провожу вас немного, — торопливо говорил он, сворачивая свое художническое имущество.

— Ну что вы, это совсем необязательно, — смущалась Гутя, но уходить не спешила, крутила неловко картон, боясь смазать свежие краски.

— Знаете, Августа, — вкрадчивым полушепотом говорил Игорь, перехватив из ее рук этюд, — вы сами, даже глядя в зеркало, не сумеете адекватно оценить яркую неординарность вашей внешности. Поймите меня правильно, я не делаю вам пустой комплимент. Сейчас здесь нет и доли того, что называется ухаживанием, или, проще говоря, подкатом. Думаю, что… пока. Вы позволите, я закурю? Волнуюсь немного…

Речь идет только о натуре, о вашей фактурной внешности. Лишь профессиональный взгляд художника может это подметить. И вас не должно пугать слово «натурщица», за удачную натуру художники платят большие деньги. И я, простите мою нескромность, хотел бы просить вашего согласия попозировать мне для написания портрета. Теперь уже в серьезной манере — на холсте и масляными красками. Не тороплю вас с ответом и не стану неволить, если раздумаете.

Он деликатно приотстал и чуть склонив голову, вновь устремил на нее пристальный взор своих черных, пытливых глаз:

— До свидания, несравненная Августа Михайловна! Смею надеяться на новую встречу.

* * *

С появлением в доме Забавы все внимание Гути переключилось на куклу. А уж как Марфа была счастлива, что сполна угодила внучке, словами передать невозможно. Она даже стала вместе с внучкой принимать участие в вольных играх с куклой, какие в театральных кругах называют «действие в предлагаемых обстоятельствах».

Однажды Гутя, укладываясь с Забавушкой в постель, спросила:

— Ба, а спой нам колыбельную, чтоб мы обе уснули. А то, я как ни погляжу, у нее глаза завсегда открыты.

Ну разве можно отказать? Марфа подтянула концы у головного платка, выпрямила спину, откашлялась и тоненько повела:

На улице дождик с ведра поливает,

С ведра поливает, землю прибивает.

Землю прибивает, брат сестру качает,

Брат сестру качает, еще поучает.

За окном ветерок пошумливает в деревьях, а в избе полумрак и тишина. Долго тянется негромкая колыбельная песня, и Гутя, обнявши крепко свою дорогую Забаву, уже спит и, наверное, не слышит этих печальных строк:

Отдадут тя замуж во чужу деревню,

Во чужу деревню, в семью несогласну.

Мужики там злые топорами бьются,

Дождь там будет литься, да страшное сниться.

С того раза не было вечера, чтобы в доме не звучала эта грустная повесть, спетая Петровной сквозь набегающие слезы. Но, правда, до поры.

Гутя с куклой стали неразлучны до такой степени, что Марфа Петровна, стала ощущать внутреннее беспокойство. Это походило уже на какую-то болезненную зависимость.

Ну что это, в самом деле? Посылаешь внучку корову отогнать, кукла у нее подмышкой. Заставишь в огороде полоться, подвяжет ее себе на «закорки». За стол обедать сажает. Не дозовешься иной раз, может часами играть в эту бесконечную игру «Дочки-матери». И ведь не надоест!

Уроки делать — с ней, спать ложиться — с ней! Вплоть до того, что в уборную тоже с ней! Вот только в школу таскать ее стеснялась. Попробовала один раз, но девчонки обсмеяли, мол, «самодельная уродина, только выкинуть ее». Пусть Сережка и шуганул этих задавак, обида осталась.

Перед уходом на занятия Гутя укладывала Забаву на свою кровать, накрывала ее краешком одеяла и занавешивала тюлевой «накидушкой» от мух. Бабушка ворчала иной раз нешуточно, но Гутя с Забавой были нерасторжимы.

Серега тоже пребывал в легком недоумении. Куда подевались их общие интересы? Почему подругу перестали занимать уличные игры-забавы, а прошлая увлеченность теперь полностью отдана Забаве другой? Он дулся и, спустя некоторое время, перестал заходить за Гутей по дороге в школу и дожидаться ее после уроков. Но это помогало слабо.

И ведь не приходило в голову этим самым близким людям понимание, какая беспросветная тоска грызет маленькое детское сердце. Знают ли они, как это горько жить круглой сиротой при живых родителях, беззаботно разлетевшихся по неведомым городам и весям необъятной страны?

Сколько еще будет дней рождения и новогодних праздников, когда бабушка станет приносить сладости якобы от Дедушки Мороза, да немудреные подарки и открытки, подписанные рукой Сережкиной старшей сестры, неумело притворяясь, что это все от матери? Сказать им, что хватит уже обманываться нам всем, так ведь обидятся! Взрослым дядям и тетям давно не мешало бы знать, что в существование Деда Мороза дети перестают верить уже на выходе из детского сада. А то и еще раньше.

Чтобы хоть как-нибудь унять эту саднящую душевную боль, Гутя однажды даже спросила у Петровны:

— Баба Марфа, а можно я тебя буду мамой звать?

Обе рыдали, обнявшись от нахлынувшей любви, от обиды на сиротскую долю и от невозможности высказать накопившиеся упреки всем беспутным папам и мамам, не помнящим своего родства с кровными детьми. Пробовали обмениваться словами «мама» и «доченька», но скоро оставили эту затею. Чересчур уж нарочито звучало и как-то не по-правдашнему.

* * *

Как же быстро пробегают годы!

По окончании школы Августа не пыталась куда-либо поступать. Не понадеявшись на свои знания, устроилась воспитательницей младшей группы местного детского сада. Сергей же, напротив, поступил в Московский автодорожный техникум на очное отделение и жил там в общежитии, приезжая домой по выходным и праздникам.

Их давнишней дружбе с детских лет суждено бы, по логике вещей, перерасти во взрослые любовные отношения, но дальше случайного поцелуя за кирпичным амбаром дело не двинулось. Хотя все шло, вроде бы, в прежнем русле. Он приезжал, заходил в гости, вместе пили чай, гуляли из края в край, ходили в кино и на танцы…

Для окружающих было ясно и понятно, что в недалекой перспективе это будет крепкая супружеская пара. Какие сомнения? За кого ей еще выходить, как не за Серегу? Не больно на деревне женихов-то!

Но в один из приездов Сергей, не из тучи гром, взбеленился.

Подобное его натуре, завсегда покладистой, было совершенно несвойственно. Но это раньше. Видимо, проживание в столице в какой-то мере изменило его характер. Стал заносчив и горделив. И Гуте становились все очевидней подобные изменения.

Все случилось именно в этот очередной приезд.

Сидели они с Гутей за столом и, по обыкновению, болтали обо всем и ни о чем. Однако, по всему становилось понятно, что скрывать внутреннее раздражение Сергею все трудней. О встречах Августы с художником ему было, конечно же, известно. И тут…

На глаза ему попадается подаренный Игорем этюд.

— Та-ак, — кривится Серега и снимает картонку с комода. — Это что же получается? Я науки в городе грызу, а ты с заезжими мужиками шашни закручиваешь? Слышал, ты уже позируешь этому лохматому «Рубенсу» для портрета. Как там у них эти позы называются, в «неглиже»? Или уже перешли дальше, к «обнаженке»?

Августу захлестнула багровая волна негодования:

— Ты… Да как ты смеешь! Ну-ка, отдай сейчас же!

Они стали вырывать этюд друг у друга. Картон в этой возне изогнулся до критической точки, лопнул ровно пополам и упал к их ногам. Подняв от поверженной картины потерянный взгляд, Гутя встретила на Сережкином лице самодовольную ухмылку. Провалиться ко всем чертям собачьим, он ухмылялся победно!

Впавши в нервический ступор, она медленно вытянула руку, указывая пальцем на дверь и, сквозь стиснутые зубы, гневно прошептала ему прямо в лицо:

— Пош-шел отсюда вон! И никогда! Ты слышишь?! Никогда больше я не желаю тебя видеть и знать!

И не вышла из оцепенения, и не опустила указующий перст, пока Сергей в сердцах не треснул дверью на выходе.

* * *

Согласиться на просьбу Игоря Августе было непросто. Сначала ее сдерживала природная стыдливость, потом немного опасалась досужих разговоров по селу, но художник был так неотступен, велеречив и настойчив, что она, сдавшись, согласилась. Лишь спросила по-детски непосредственно:

— А можно вы нарисуете меня с Забавой?

— Забавой?

— Да. Это моя любимая кукла. Ее так зовут, Забава.

— Никаких возражений, как будет твоей душеньке угодно.

Он так незаметно перешел в общении на «ты», что и Гутя, раскрепостившись, приняла эту форму общения без претензий.

— Ты очень хорошо это придумала. В мировой живописи подобные дополнения к женским портретам считались модными и, помимо прочего, исполненными философской символики. Самые известные шедевры, конечно же, «Дама с горностаем» кисти великого Леонардо, да Рафаэлевская «Дама с единорогом».

Но, помимо этих двух выдающихся явлений, существует целый ряд других женских портретов. Дама с книгой — символ образованности, с собакой — символ верности, с цветами — невинности.

Дальше — больше: с кошкой, с попугаем, с кувшином, за роялем. На лошади, с детьми, с рукодельем. Царствующие особы позировали с атрибутами власти. Есть портреты воительниц в боевых доспехах. Орлеанская дева, к примеру.

О живописи он мог говорить бесконечно, чем и развлекал Августу в непривычные и трудные часы неподвижного сидения в старинном кресле, принадлежавшем Наталье Борисовне. Игорю-то она родная тетка, но Августе, еще совсем недавно, учительница и завуч! В школе учащиеся побаивались ее холодной, поистине английской, чопорности и отрешенности.

Это обстоятельство Гутю тоже несколько сковывало и смущало. Да и поведение самой хозяйки дома представлялось далеким от радушия и гостеприимства. Так, в пределах вежливых формальностей: «Здравствуйте — до свидания», «Умывальник там», «Тапочки здесь». И не более того. А чтобы там простецки, по-семейному: «Давайте чайку, ребята», этого — ни Боже мой! И самое неприятное, если не сказать обидное, что, впервые увидев в руках Августы куклу, учительница, поджав губы, хохотнула саркастически.

Гостья готова была тут же сорваться вон, но Игорь остановил. Он извинялся за теткин неуживчивый характер и просил не обращать особого внимания, что у Августы выходило с трудом — а если по правде, не получалось вовсе. Лишь выйдя за ворота, она вздыхала с облегчением, но чувствовала себя предельно уставшей.

День за днем лето двигалось к исходу, а отношения молодых людей становились только тесней. Игорь своей увлеченностью, образованностью и интеллектом, словно водоворотом закружил деревенской девушке голову так, что она и сама теперь не понимала, «…Как это все случилось, в какие вечера»?

Как он без видимого ее сопротивления сорвал пронзительный и жгучий поцелуй? И не один! Почему так сложилось, что она теперь с его именем встает и ложится? А самый большой секрет Гутя доверила только своей верной Забаве.

Уезжая в Москву, Игорь, преклонив колено, протянул ей тонкое колечко с бирюзовым камешком и просил стать его невестой! Какие размышления, какая осторожность, когда протянуты к любимому обе руки для объятий, а с губ уже слетело радостное «Да»!

Все это вместе взятое рисовало в воображении Августы романтическую картину, которая совсем не походила на пресную сельскую действительность.

Неужели когда-то закончится это беспросветное сиротское существование и у нее образуется своя семья?

Она станет женой талантливого человека и подарит мужу двух прекрасных ребятишек. Мальчика и девочку. Бабушку Марфу они заберут к себе и покажут столичным докторам. Летом же, оставив ее на хозяйстве, супруги с детьми поедут к теплому морю, так как детям для полноценного развития необходим целебный морской климат.

И потом, столичный круг общения, театры, выставки, музеи…

Портрет, или что там Игорь успел написать за долгие сеансы позирования, ей посмотреть не удалось. Он сказал, что будет доделывать работу зимой, а показывать незаконченную вещь плохая примета. Если подходить к проблеме серьезно, а несерьезно и подходить не стоит, то кропотливое и неспешное письмо потребует времени не менее полугода. Портрет, по его словам, должен стать свадебным подарком и увидеть его Авочка сможет, пожалуй, только весной, в этот, счастливый для них обоих, день свадьбы.

Осенью и зимой он несколько раз приезжал из Москвы на своей бежевой «Волге» с оленем на капоте, сводя с ума сельских парней, из которых лишь единицы имели технику не круче громоздких велосипедов «ЗИФ», наследуемых от отцов.

Однажды вместе с Игорем приехала его мать, Капитолина Борисовна. Без слов было понятно, что это смотрины.

Они состоялись в доме тетки. Визит был коротким и предельно дипломатичным. Знакомились, пили чай, разговаривали на темы от Августы далекие настолько, что ей приходилось по большей части молчать.

По лицу будущей свекрови решительно ничего понять было нельзя, а Игорь только улыбался и ободряюще обнимал невесту за плечи.

Собираясь прощаться, сестры, перекуривая перед дорогой, обменялись несколькими фразами на английском, скосив взгляд на молодую, чем ввели ее в такое смятение, что она тихо шепнула Игорю:

— Проводи меня.

Откланявшись, молодые вышли за ворота. На их одинокие фигуры с небес тихо ложился снег рождественской поры.

Игорь, нервничая, курил одну за одной.

— Знаешь, милый, когда они говорят на английском и смотрят в это время в мою сторону, возникает такое чувство, что меня прилюдно раздевают.

— Перестань, Авочка, ты преувеличиваешь. Я прекрасно знаю свою маму, ты ей очень понравилась. А отношения сестер издавна так запутаны, что я не хочу даже вникать, а не то что как-то разобраться в их хитросплетениях. И тебе советую выбросить из головы лишние сомнения. Нам же с ними не жить.

У меня своя квартира, мастерская в центре столицы, ты же в курсе. Кто нам сможет помешать? Все будет хорошо. Я люблю тебя и готовлюсь к нашей свадьбе. Давай прощаться, они вон стоят, ждут. Надо ехать…

Он поцеловал Августу в холодную щеку и побежал, не оглядываясь и теснее запахиваясь в полушубок.

* * *

Для свадебного торжества арендовали маленький уютный ресторанчик на Большой Никитской.

С сиротской стороны Августы была только подружка одноклассница Зина с лентой «Свидетель» через плечо. Зато со стороны жениха присутствовал целый сонм персонажей, живописных в буквальном смысле этого слова.

Мужчины все, как один, с бородами различной длины и пышности, в свободных блузах и беретах набекрень. Коротко стриженые дамы в нарядах ярких, но совершенно не соответствующих торжественности случая. И это, по всей видимости, было для них делом принципиальным.

Конечно же, Наталья Борисовна и мама жениха, Капитолина Борисовна под руку с солидным мужчиной, занимающим видный пост, как стало понятно чуть позже, в Министерстве культуры. Стол был накрыт изысканно и выше всяких похвал: дорогие вина, икра, фрукты, свечи…

Но все же собрание больше походило на профессиональный междусобойчик художников, представителей различных направлений в изобразительном искусстве. Этакое, узкопрофильное собрание творчески личностей, именуемых в просторечии богемой.

После первых поздравлений и поднятых тостов Игорь попросил у всех гостей внимания и тишины.

— Кому как ни вам, друзья мои, знать, что в прошлые времена мужчины перед свадьбой, если, конечно, позволяли средства, заказывали у популярных на то время художников портреты своих невест. Я же, не сочтите за самонадеянность, решил взяться за эту работу сам, поскольку понимаю, что упорным трудом и созданными картинами снискал в нашем сообществе некоторое признание моих способностей.

Вспыхнувшие рукоплескания он остановил открытой ладонью. Затем вытянул из-за оконной шторы и поставил на стол большую раму. Полотно было закрыто большим чистым листом ватмана.

— Дорогая Августа, прошу принять эту скромную работу в знак моей искренней преданности и любви.

Он отделил липучки от изысканной багетной рамы, защитный лист упал и тотчас раздались оглушительные овации и возгласы: «Брависсимо! Шедеврально! Великолепно!».

У невесты перехватило дыхание от неожиданного появления из ниоткуда ее двойника. Да, это была она! До последнего завитка волос и мельчайшей складочки на платье. И внезапность этой встречи лицом к лицу с самой собою даже высекла непроизвольные слезы. Августа поцеловала автора в щеку и сконфузилась.

Но вскоре возбуждение поутихло, портрет водрузили на каминную полку и веселое застолье продолжилось. Между тостами за здоровье молодых вспыхивали жаркие споры. Тема одна — изобразительное искусство, но волнующая всех по-разному.

Дискуссии из-за стола перемещались в курительную комнату, не стихая. В перистых облаках сигаретного дыма носились имена великих живописцев: Гойя, Леонардо, Серов, Маковский, Репин, Врубель, Куинджи… Скрещивали шпаги поборники различных течений в живописи, от импрессионизма до модерна, от футуризма до абстракции, от авангарда до примитивизма. Алкоголь все выше подстегивал градус кипения страстей.

В предмет споров включился и жених, а Гутя, подойдя к своему портрету, ощутила вдруг какое-то беспокойство. Приглядевшись, она вдруг поняла нечто. Кукла, сидящая у нее на коленях, не была Забавой. Да, кукла. Но в заурядном голубом платье и с одутловатыми щеками на целлулоидном лице! Автор в ответ на ее вопрос «Как же так, Игорь?» отмахнулся:

— Ты не понимаешь, твоя Забава не в формате полотна. Облик современной девушки и самопальная архаика с грубо намалеванным лицом. Она, эта тряпичная кукла, просто ломала конструктивный принцип, диссонировала с концепцией замысла. Пришлось ее немного осовременить… И потом: я трудился чуть ли не год и не заслужил твоих придирок. Вещь состоялась, какие еще могут быть претензии?

Он был раздражен, если не сказать уязвлен.

Погрустнев, Августа бесцельно тронулась вглубь узкого коридора и, достигнув окна, боком присела на подоконник. Улица за стеклом была полна людей и автомобилей, но звуки не проникали внутрь из-за двойных рам.

И тут… Различив за щитовой перегородкой голоса, она невольно прислушалась. Говорила Капитолина Борисовна, очевидно, своему спутнику:

— Эдуард Николаевич, дорогой, ну хоть вы повлияйте на него. Ведь жалко мальчишку, такой невероятный талант. На Лондонском аукционе МакДугалс проданы две его картины. С «Третьяковкой» подписан договор на покупку еще одной. Такие высвечиваются грандиозные перспективы, а он вешает себе этот хомут. Абсолютно непонятно с самого начала, зачем ему эта деревенская кукла… с куклой.

— Полностью солидарна с сестрой, — раздался легко узнаваемый голос Натальи Борисовны, — девушка круглая сирота, бедность беспросветная. Невысокий интеллект, заурядный кругозор. Как ее учительница вам говорю.

Августа окаменела и не смела шелохнуться.

— Ну давайте, я согласен побеседовать, — басил министерский чиновник. — Можно попытаться поговорить, но, как я понимаю, ведь дело зашло довольно далеко?

— Да его разве можно переубедить? Наташа, беги позови этого негодника. Эдуард, я скажу тебе больше — У Игоря в мастерской живет одна его пассия. Никак не может с ней развязаться, путается с ней уже года два. А тут вот еще чище, с женитьбой фортель закрутил. Ведь когда-то все это выплывет наружу!

— И пусть выплывет! — с хмельной отвагой нагнетал Эдуард. — Станет прекрасным поводом к развязке. Одним ударом рассечь этот Гордиев узел и с женой, и с любовницей. Но можно, конечно, пойти другим путем. Есть у меня возможность предложить ему вакантное местечко в одной итальянской галерее. Вытолкать его за рубеж на пару лет. Только согласится ли он? И потом, вдруг невеста уже беременна?

— Да откупится, в средствах он не стеснен… В крайнем случае, поднимем все наши связи. А я, Эдуард, как буду благодарна тебе, просто безмерно. Вот он! Игорь, иди-ка поближе к нам!

Августа не могла дальше слушать эту мерзость и на ватных ногах тронулась в праздничный зал. На приличном подпитии художники уже поснимали свои безразмерные блузы и тискали в медленном танце своих стриженых дам. Дождавшись окончания музыки и возвращения всей компании за стол, Августа дрогнувшим голосом спросила у Игоря:

— Дай мне, пожалуйста, свидетельство о браке посмотреть.

Тот вынул из внутреннего кармана сложенный пополам гербовый листок и подал ей. Августа встала, наполнила себе высокий фужер и постучала ножом по бутылке с шампанским, требуя внимания:

— Прошу всех наполнить бокалы, у невесты есть тост!

Народ оживился, ибо не предполагал вовсе, что молодая вообще умеет говорить. Держа на отлете бокал, она, улыбаясь, медленно двинулась вдоль праздничного стола:

— Я предлагаю всем сейчас выпить за Игоря Шнайдера, одаренного художника, чей талант безусловен и общепризнан. За его маму, Капитолину Борисовну, безмерно счастливую успехами своего сына, оцененными даже за рубежом. За его тетю, Наталью Борисовну, мою бывшую учительницу, умеющую тонко и точно оценивать людей и их способности. За родственников и друзей этой прекрасной интеллигентной семьи, собравшихся сегодня за праздничным столом.

Пауза длилась томительно и невообразимо долго.

Гуте так необходимо время, чтобы решиться на этот отчаянный, неимоверно трудный шаг. Над столом уже пошел легкий ропот, когда она гордо вскинула поникшую голову:

— А еще я хочу выпить за неизвестную мне девушку, которой нет на сегодняшнем празднике. Ей, этой девушке, возможно, горько и обидно сидеть в пустой мастерской нашего гения и не догадываться, что деревенская простушка пытается занять ее место.

На застолье разом обрушилась оглушительная тишина, лишь ойкнула какая-то девица, тут же прихлопнув рот ладонью.

— В связи с этими, как говорится, вновь открывшимися обстоятельствами, мне ничего не остается, как великодушно уступить незнакомке эту завидную вакансию, принадлежащую ей по праву первенства! А волшебным рукам этого прохвоста не составит труда заменить на портрете мое лицо на лицо очередной поклонницы его удивительных способностей.

Августа поднесла гербовый листок к подсвечнику и тот, охваченный пламенем, покорно скрутился в черную пепельную завитушку.

В воздухе повис судорожный вздох.

Запрокинув голову так, что фата упала с ее прически на пол, она выпила до конца вино и, высоко подняв перевернутый бокал, разжала пальцы. В гулкой тишине фужер, ударившись о кафель, разлетелся на осколки с пронзительным звоном, отдаленно напоминающим колокольный.

Все присутствующие оцепенели, и даже Зина, подхватившая упавшую фату, не осмелилась догонять подругу.

* * *

Марфа Петровна от стука в дверь вздрогнула, но так, просто от неожиданности. Кого здесь в деревне бояться-то! «Не заперто, заходите», — крикнула.

Дверь отворилась, на пороге стояла Августа.

На ней был большой черный мужской плащ, до нитки мокрый, волосы от дождя свалялись в паклю. Из-под плаща виднелся подол белого свадебного наряда, босые ноги по щиколотку в черной дорожной грязи. В одной руке туфли-лодочки, в другой — в потемневшем от воды сарафане несчастная Забава.

— Святые угодники! — только и вымолвила Марфа, принявшись торопливо сдирать с внучки все чужое, сырое и грязное. Сняла с плиты вскипевший чайник, разбавила в тазу немного холодной. Бесцеремонно, как в детстве, нагнула внучке голову, вымыла волосы, отжала, замотала полотенцем. В этой же воде, прибавляя кипятка, отпарила озябшие ноги. Растерев до красноты, надела на них ручной вязки носки и валенки. Укутала вздрагивающие худые плечики пуховой шалью…

Долго сидели так, тесно обнявшись, и молчали. А о чем было говорить, Господи? Ходики, скрипнув, прокуковали девять раз.

— Ба, — тихо попросила Гутя, тесней прижимая к себе мокрую Забаву, — спой «На улице дождик…»…

Валерий Геннадьевич Морозов родился в городе Шадринске Курганской области. Окончил Высшую профсоюзную школу культуры, дополнительно обучался на сценарном факультете ВГИКа. Публиковался в журналах «Москва», «Наш современник», «Сибирские огни», «Север», «Нижний Новгород» и других. Автор нескольких сборников прозы и поэзии. Лауреат Национальной литературной премии «Золотое перо Руси». Член Союза писателей России. Живет и работает в г. Ногинске Московской области.

The post Отдавали молоду... first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Гигантский костер в ночи разгорается все больше и больше — давно понятно, что тушить его уже бессмысленно. Сюрреалистичная картина. Меня не покидает ощущение, что где-то рядом стоит и вглядывается в нас — ненормальных, — как в свои будущие образы, сам Иероним Босх…

Опорожнив цистерны, «пожарки» убывают в город, оттуда приезжает уличная поливальная машина и начинает заливать догорающие головешки водой, штаб тушения сворачивают. Слышу, как огнеборцы по мобильникам докладывают наверх:

— Мы справились! Деревня спасена! Распространения огня нет!

Погорелец Сергей сидит на земле, обгоревшие кисти рук ему бинтуют соседи, а он рассказывает о случившемся:

— Растапливал котел, как всегда! Сам не пойму, как получилось! Видно, от перекаленной трубы загорелся рубероид на крыше, пробовал тушить — слишком высоко…

Мы все знаем, что в последнее время Сергей действительно обленился, дров не заготавливал, перешел на топку своего котла отработанным автомобильным маслом. Очень опасный вариант. Возможно, утерял контроль над ситуацией, так как у него периодически возникают припадки в виде отключения сознания — эпилепсия. А живет он бобылем, мать его умерла десять лет назад. Погорелица второго дома, одиноко живущая старушка Трудова, едва успевшая выбежать на улицу с пустыми руками, сидит здесь же, на лавочке, не проронив ни одной слезинки и не говоря ни слова… Приехала «скорая» и забрала Сергея в амбулаторию, Трудову тоже увезли в соседнее село работники поселковой администрации. Улица стала пустеть, народ с грустными мыслями пошел по домам…

Через несколько дней вижу Сергея, собирающего железо на своем участке…

— Слышь-слышь! — он всегда так обращается к собеседникам. — Подыщи мне в городе строительный вагончик, я в общагу жить не пойду!

А действительно, куда ему идти? Из-за своего скверного характера с родней он давно и насмерть разругался, в довершение всего еще и их общий родительский дом спалил. Сельская администрация, видно, хотела дать где-то койку, да разве он поедет из деревни жить в приживальщиках, привык с детства к свободе. Тут он при должности — староста, народ его знает, каждый несет чего-то из еды. Нам, дачникам, его отъезд крайне невыгоден, на зиму мы все уезжаем в город, кто теперь будет присматривать за нашими участками? Были два дома с постоянными жителями, так оба сгорели…

Сергей сдал металлолом со своего пепелища на 80 тысяч, я нашел ему в городе приличный строительный вагончик с печкой и электрообогревателями — дороже, но мы, соседи, денег добавили. Вагончик перевезли на трейлере и установили рядом с фундаментом старого дома. От пожара прошло всего ничего, а у него уже появилось свое неказистое жилье-времянка — сожженной Трудовой пришлось доживать свой век в ближайшем селе, снимая угол у подруги детства. Мы, дачники, как раньше сообща покупали для Сергея на зиму 3 тонны угля, оплачивали мобильник, привозили лекарства и еду, так и сейчас решили все это продолжить, вместо угля платя за отопление вагончика электричеством…

Вроде все устаканилось, прошло несколько месяцев, а моя первоначальная догадка о том, что в соседском пожаре присутствует некая тайна, только усиливается и усиливается. Почему так нереально быстро разгорелось? В моих глазах стоят огненные валы, идущие один за другим прямо над крышей хозяйственного двора. Что это такое? Что с такой силой, аж с завихрениями, может гореть? Рубероид — нет, дерево — нет… И дыма не было… Похоже на бензин, но как он мог попасть на крышу? И почему хозяин твердит, что загорелось в доме от котла, а мне показалось, что пожар начался во дворе? Чертовщина какая-то!..

И все-таки я догадался… Интересно, к каким наукам можно отнести наблюдательность? За полчаса до пожара мы с женой подъезжали к нашей даче в деревне. Лишь на секунду мелькнуло лицо Сергея в щель приоткрытой двери его ворот — боковым зрением успел заметить, — и по этому факту через полгода я додумался, отчего у него произошел пожар. Он услышал звук приближающейся машины и чуть-чуть приоткрыл дверь посмотреть, не к нему ли едут друзья, но, увидев нос нашего автомобиля, тут же дверь захлопнул. Не было бы этого события, догадаться было бы невозможно…

Много ли мы видим пожаров за свою жизнь? Да очень мало! А уж наблюдать горение деревянного дома от начала и до конца вообще большая редкость — обычно видишь только часть трагедии. Так и в нашем случае никто из жителей соседних домов, когда все закончилось, не сказал: «Ребята, а ведь с Сережкиным пожаром что-то не так!». Сначала — небольшой дымок, как правило, хозяин пытается справиться с огнем самостоятельно, потом крики «Пожар!», и все бегут с ведрами, и бывает, огонь удается потушить. А если нет, то когда разгорится грандиозный пожарище, с крыши начинают разлетаться куски шифера. Тут шифер с крыши хозяйственного двора полетел сразу, и через несколько секунд валы пламени объяли весь дом. Откуда они взялись? И почему Сергей вдруг закрыл ворота и спрятался? Обычно утром он открывал их нараспашку — весь двор просматривался как на ладони, а поздним вечером, когда стемнеет, закрывал. Здесь же засветло решил закрыться, он явно не хотел, чтобы кто-то видел, что он делает на дворе. Ведь если он в доме растапливал котел, как сказал на следующий день следователю, и искра попала на рубероид под крышей, то зачем было перед пожаром прятаться? Что Сережка топит котел отработкой и растапливает бензином, все знают. Пусть переливал бензин во дворе и полыхнуло — тоже скрываться не надо: бензин — его собственность. А что на дворе было не его, а наше? Газовые баллоны! Он подворовывал чужой газ! Тут все сразу встало на свои места.

Обычно машина с баллонами по графику привозила газ к его дому, так как он староста деревни. Деревенские и дачники предварительно отдавали ему деньги, по шестьсот рублей, а потом со временем, а кто и совсем по весне, забирали свои баллоны. И такая схема работала не год и не два, а несколько десятилетий. Зимой в деревне делать нечего, никого нет, вот он, наверное, и додумался до воровства. Хотя каждый баллон опломбирован, снять и вернуть назад такую пломбу никакого труда не составляет. Видно, с каждого баллона он сливал по несколько килограммов газа, баллон весит пятьдесят килограммов, ну кто проверит его вес? Где взять в деревне такие весы? Помню, как Сережкина соседка Трудова жаловалась ему:

— Безобразие, сынок! Раньше баллона хватало на месяц, а теперча только на три недели!

А он отвечал:

— Это на заправочной станции недоливают…

И действительно, вся округа считала, что заправщики не доливают газ. А потом пошли в продажу баллоны весом не по пятьдесят килограммов, а по сорок, что окончательно всех запутало.

Это каким «умным» надо быть, переливая в собственном дворе, под крышей, газ, ежесекундно играя со смертью. Люди для такой опасной операции выходят в чистое поле, ведь если произойдет взрыв, то хотя бы огненный шар улетит в небо. За много лет воровства глаз у Сергея, видно, «замылился», он потерял чувство опасности, да и алчность застила глаза. Наверняка шланг со штуцера сорвало, ведь переливают газ без понижающего редуктора, оба баллона открыты. Если сорвет шланг, то закрыть два огнедышащих баллона сразу нереально — отсюда обгоревшие кисти рук: он пытался это сделать. Газ собрался под потолком, искра, и он сдетонировал, поэтому сразу полетел шифер, Сергей стал гореть и выбежал на улицу, а два баллона, как огнеметы, продолжили палить все вокруг — вот они, огненные валы, что я видел над крышей! Через несколько минут взорвались и оставшиеся четыре баллона. Дом был обречен. Поэтому Сергей всячески скрывает причину пожара и ужасно боится, что кто-то догадается о ней. Несмываемый позор — по крохоборству спалил свой семейный дом, спалил соседку, с которой бок о бок прожил с детства, лишил 85-летнюю старушку своего угла. Попрут из старост, могут завести уголовное дело, причиненный ущерб позволяет, а он привык к безделью и чувствовать себя хоть маленьким, но «царьком». Но, похоже, об этой тайне догадался я один. Из-за нескольких килограммов газа Сергей обрек себя на бездомность. Вот она, жадность — смертный грех; ближних обкрадывал, а ведь соседи и так деньги ему дают, как больному и одинокому!

Я догадался о причинах пожара, и что толку? Все равно не могу об этом никому рассказать, разразится скандал, и зла в округе станет в несколько раз больше. А Сережка? Пожар был в октябре, а весной, в мае, он пришел ко мне на участок и так ненавязчиво стал выспрашивать, что я думаю о причинах его пожара:

— Слышь-слышь, на твой взгляд, почему рубероид на крыше так быстро разгорелся? Может, он бракованный был?

Но у него не было под листами шифера никакого рубероида! Вообще-то я ждал его прихода, понимал, что что-то такое обязательно должно произойти, я единственный человек в округе, кто видел пожар от начала и до конца, значит, представляю для него потенциальную опасность, могу догадаться. Придется врать:

— Думаю, что причина возгорания не в перекаленной трубе дымохода. Ты пролил бензин при растопке котла и не смог его затушить!

Он качает головой, ничего не говорит и уходит от меня довольный…

А ведь он тоже представляет для меня опасность! Кто знает, что у него в голове, что он дальше выкинет? Спалил два дома, на этом может не остановиться. Придется молчать. Отбился наш погорелец и от пожарников, и от судов, и от приставов-исполнителей, соседний дом был застрахован, а что с него взять?.. А перед старушкой Трудовой за сожженный дом он так и не повинился, сказал только:

— Я тут ни при чем! Искра! Случайность!

И ведь он всю жизнь позиционирует себя верующим. Висящие иконки, ревностно следит за всей округой, ходит, предупреждает: «Смотрите! Завтра работать нельзя! Церковный праздник!» Сам-то он работать и после праздника не будет, зато прочтет лекцию любому о том, чем деревенские отличаются от городских, даст массу полезных советов по облегчению тяжелого физического труда, до чего, по его мнению, не могут додуматься городские. У человека незнакомого с Сергеем наверняка сложится впечатление, что уж у такого рачительного и знающего хозяина идеальный порядок и в доме, и на огороде, хотя в действительности все с точностью до наоборот. Поприветствовав зашедшего на огонек своим обычным «слышь-слышь» и произнеся что-то, по его мнению, веселое, он сам первым начинает над этим смеяться радостным залихватским смехом. Об его слабостях — болтливости и нелюбви трудиться — все знают. За глаза, конечно, осуждают, так как в округе хозяйствуют одни трудоголики, но несмотря на это продолжают подкармливать Сергея, так как он считается добрым.

Вообще-то он местная достопримечательность: ну где еще можно встретить 45-летнего безработного сельского мужика весом 200 килограммов? Причем непьющего и неженатого, спалившего свой дом, живущего, как Диоген, в вагончике и от такой жизни нисколько не унывающего.

Когда-то он подрабатывал — своим мотоблоком пахал участки дачникам. Даже мотоцикл и «уазик» у него были, пока сельские милиционеры не провели с ним беседу и не запретили ездить по деревне, так как он с регулярной периодичностью на несколько секунд теряет сознание, может кого-то задавить. Работать он прекратил, забросил свой участок и стал жить на продуктовые подачки сердобольных соседей и дачников, разъелся до гигантских размеров, ходит с трудом. Но гонора и спеси не утерял. После начала украинских событий у него появилась такая «фишка». Чтобы показать собственную значимость собеседнику, принесшему ему в очередной раз еду, он может спросить:

— Вот ты мне скажи, ты за Украину или за Россию? Я никому не сообщу! Мне самому хочется в тебе разобраться! И чей Крым? Я, например, всегда голосую за Верховного!

И что должен ответить такому патриоту ошарашенный дачник? Как это похоже на логику Шарикова — можно даже сказать, что произошла реинкарнация булгаковского героя в современность. И должность при этом имеется, не «очистка», конечно, но тоже звучит — «староста». В нашей деревне на трех прописанных старух он единственный мужик, поэтому его выбирают 25 лет подряд старостой, больше некого. Он еще боится, что кто-то может сковырнуть его и лишить зарплаты в 1200 рублей в месяц! Уговаривает народ, чтобы голосовали именно за него.

Себя Сергей считает крестьянином. Иногда я спорю с ним по этому поводу, но так, чтобы немного его позадорить:

— Ну какой ты крестьянин? После восьмилетки нигде не работал, даже в совхозе, скотину не держишь, картошку перестал сажать 10 лет назад. Если следовать науке, то ты скорее люмпен-пролетарий, работник умственного труда!

Сопит, очень недоволен, но тут же находится:

— Ты ничего не понимаешь. Вы там, в городе, все малахольные! Если не крестьянин, то сельский житель, а мы, сельские, лучше вас, город­ских, приспособлены к жизни!

Сказал и доволен, вроде как последнее слово осталось за ним.

Совсем недавно у него появилось еще одно увлечение — сидеть безвылазно в своем вагончике, есть и смотреть по телевизору сериалы. Теперь он каждому зашедшему, ведь дверь на улицу всегда нараспашку, начинает пересказывать во всех подробностях недавно увиденное. Вынести такое нормальному человеку и пяти минут невозможно, но если проходящий странник даст слабину и не сбежит, то будет обречен слушать рассказчика пожизненно.

По отношению соседей к Сережке вижу, что у народа существует потребность помогать людям, достаток которых значительно ниже их собственного, лишь бы они не привередничали. Ведь тогда непринятое надо нести назад и пристраивать куда-то или выкидывать, а сознание уже решило, что ты сделал благое дело, и не хочет от этого состояния отказываться — это я и по себе чувствую. Сережке что-то несут незнакомые люди аж с дальних садоводческих обществ, что за деревней, многие привозят отходы из города и кормят его собак и кошек. Сердобольные люди наносят столько еды, что он не может все это съесть, она портится, и он тайком выкидывает ее за участок. Но с деревенской хитростью против подношений он не протестует: считает себя обездоленным и неспособным к крестьянскому труду из-за болезни ног, развившейся вследствие чрезмерного веса — разъелся. Обычно прием принесенного происходит у него по строго отлаженной схеме: принятия дара — «Положи туда-то!», обоюдного разговора «за жисть», где он сначала заговорит тебя до потери пульса, а потом обязательно отругает, прицепившись к чему-либо; и выражения благодарности за презент — пару слов тебе вослед — когда ты уже бегом бежишь восвояси, лишь бы отделаться от его пустой болтовни.

Как-то в начале июня я собрал в теплице несколько первых помидоров, один решил отнести Сережке. Зашел к нему в вагончик, а он спит, и это в 12 часов дня! Трудяга, умаялся ничего не делать, отдыхает, лежит на кровати и храпит, как паровоз. Сюрприз не удался, положил помидор на стол и стал уже уходить, тут он очнулся, открыл глаза, бросил орлиный взгляд на помидор и прохрипел:

— Че по одному носишь? — перевернулся на другой бок и захрапел дальше…

Но ведь бездельничать скучно, делать что-то все равно надо, а ходить для него даже к автобусной остановке, в автолавку стало трудно, поэтому он сосредоточился на работе в нескольких шагах от вагончика: стал сортировать и сдавать металлолом. Дачники, а вокруг несколько тысяч садоводческих участков, с радостью везут к нему старые холодильники, стиральные машинки, ненужные приборы, инструмент, он все это разбирает, что можно починить — чинит, остальное сдает заезжим приемщикам лома. Территория вокруг вагончика стала напоминать филиал вторчермета. Попутно все мотоблоки и бензокосы с округи тоже свозят к нему на ремонт, он в этом деле хорошо разбирается, народ доволен — и хоть немного, но платит.

Много у Сережки разнообразных качеств. Ласковый — при разговоре может так вскипеть, что «нежные» слова льются из него неудержимым потоком. Внимательный — зайдешь, сразу поинтересуется, оплатили ли мы его долги за электроэнергию. Гостеприимный — всегда берет подношения, которые люди ему приносят, никогда им в этом не отказывает. Трудяга — ведь такой вес попробуй прокорми, надо постоянно трудиться, готовить еду. Но если характеризовать его одним словом и без обиняков, то это добряк, и люди это чувствуют, их не обманешь. Вся округа ругает его на чем свет стоит за безделье, и она же его изо всех сил подкармливает и снабжает деньгами. Он никогда ничего для себя не просит, обратишься — поможет советом или обыщет все залежи старого барахла вокруг своего вагончика, но нужную тебе деталюху обязательно найдет. Попросишь, придет со сваркой или с бензокосой. Ковыляющую мимо его вагончика старуху может просто так подвезти до дачи в тележке своего мотоблока да еще и баклажку воды с собой нальет. Трезвенник, что нечасто сегодня встретишь.

Смотрю, второй день косит траву на участке у майора, что год назад ушел воевать под Херсон. Дети — главный индикатор добра в этом мире. Кого любят дети, того любит Бог! Сережку они любят! Мне кажется, что он им напоминает слона — такой же огромный, неторопливый и добродушный. Малышня подолгу стоит и просто наблюдает за ним, задрав головы. Вообще попадающие на нашу улицу, даже подростки, никогда Сережкиного вагончика не минуют, ведь там всегда вьется огромное количество подкармливаемых им кошек и собак. И соседские гуси предпочитают находиться не на собственном дворе, а у его вагончика. Странно, собаки с кошками вроде мирно не живут, а тут уживаются, причем это не находящиеся рядом с рождения животные, а опять-таки принесенные дачниками. Многие домой на зиму живность не забирают, а оставляют Сережке до лета на передержку, периодически приезжая и привозя для них еду. И он эту ораву как-то кормит. На кровати с ним спят, как правило, несколько котят, причем по их поведению складывается впечатление, что это котята пустили человека на свою кровать, разрешив ему прилечь с края…

Сережка — сельская простота, но с хитрецой! Наверное, на таких людях пока еще держится исчезающая русская деревня. И чего в них больше: гордыни, обжорства, лени или доброты, смирения, терпения?.. То, что жизнь Сережки держится на волоске, вся округа давно уже поняла. Его жалко!

— Сергей, в мире нет ни одного человека, который при весе 200 килограммов пережил бы возраст 50 лет! Ни одного! Возьмись за ум, поголодай, сбрось вес, врачи этого требуют! Перестань жрать хлеб и сахар, пухнешь как на дрожжах! Хватит безволия, найди в себе силы!

— Ты ничего не понимаешь, такой же, как все твои врачи! Они недавно в реанимации продержали меня без толку два дня! Объясняешь им, объясняешь, как надо лечить, — дохлый номер, не хотят слушать!

То, что у Сергея на всякую проблему в любой области знания есть свой взгляд, общеизвестно. Думаю, что он своим упрямством смог бы Зигмунда Фрейда в ступор ввести.

— Похудеть можно, ты же видишь, что я со своих 105 килограмм до 68 похудел и хожу с этим весом уже 10 лет?

—Ты больной, а я здоровый! Только у меня истощение!

— И в каком месте ты истощился?

— У меня не внешнее истощение, а внутреннее! Мне энергии не хватает! У меня руки и ноги мерзнут, сил нет, приходится сахар есть ложками, чтобы энергию восполнить!

Как убедить человека в том, что не врачи, а только он сам может себя спасти? Ведь в областной больнице пытались его шунтировать, но оказалось, что все сосуды забиты жиром, катетер не проходит, смогли лишь жидкость из легких откачать. Знакомый начальник кардиологии машет рукой:

— Ничего сделать нельзя! Посылать в федеральный центр по квоте бессмысленно! Чудо, если два месяца проживет!

Я везу Сережку на машине из сельской амбулатории домой в деревню, до его смерти остается полдня, он прекрасно знает, что дни его сочтены, но переживает не за себя, а за недавно погибшего нашего соседа Сашку, которому мотоблоком оторвало ногу:

— Эх, меня рядом не было! Я бы сумел его спасти!

По закрепившемуся у Сергея в сознании многолетнему ритуалу обычно с середины разговора он начинает ругать собеседника:

— Почему ты не догадался вместо короткого кровоостанавливающего жгута отрезать провод от электрического чайника или взять удлинитель? У тебя что, мозги отключились?

А ведь и правда! Уж о чем, а о проводах я тогда совсем не думал, некогда было, непослушными руками жгут на бедре травмированного изо всех сил на узел затягивал…

Мы доехали до Сережкиного вагончика и молча прощаемся — как оказалось, уже навсегда…

Что остается от нас? Только память… Он, нигде никогда после школы не учившийся, из своей деревни никуда не уезжавший. И я, много чего закончивший, видевший, как «ревет и стонет Тихий океан», как на Камчатке и Курилах извергаются вулканы… У него нет детей, у меня нет внуков, тут мы квиты. Вроде два осколки вымирающего народа.

Поставив точку в написанном, подумал: «Чего-то не хватает!» Забыл про погорелицу Трудову! А вдруг Сережка тайно извинился перед ней за пожар? Раздобыл телефон и позвонил. Ей уже девяносто, живет в райцентре одна, племянница пустила на квартиру, со всем справляется — и с уборкой, и с готовкой:

— Ой, сыночек, зрение и слух стали подводить, а так ничего! А Сережку как жалко! Такой хороший человек был! У них вся семья поумирала!

Все ясно! Русская, истинно верующая — никакого ожесточения к обидевшему.

Но ведь и у Трудовой тоже все поумирали. И муж, и дети, и внучка с зятем, и даже единственная правнучка. И я совершенно случайно открываю для себя эмпирический закон долгой жизни: «У кого умерло больше, тот и живет дольше!» — ведь надо кому-то нести память об ушедших…

Владимир Иванович Тарасов родился в 1958 году в городе Горьком. Окончил военное училище, военную академию. Кадровый военный. В последние годы увлекся литературным творчеством. Публиковался в журналах «Молодая гвардия», «Подъём», «Александръ», «Сцена» и других изданиях. Автор трех книг. Живет в Ульяновске.

The post Погорелец first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Вот оно и пришло —

то, что раньше мечтою казалось

Или вовсе в мечтах не являлось тебе никогда.

Вроде к радости все,

но какая же все-таки жалость,

Что пришло лишь сейчас,

обделив молодые года.

А года молодые из прошлого напоминают,

Что не очень-то праведно, дядя,

в ту пору ты жил.

Может, те, с кем ты знаешься,

этого не понимают,

Но ты сам-то все понял

в стремлении жить не по лжи.

Ни к чему усложнять,

то, что, в сущности, ясно и просто.

Ни к чему упрощать

то, что будет и завтра, и впредь.

Если что-то пришло,

то, конечно, ни рано, ни поздно.

В самый раз, чтобы пристально

в душу свою посмотреть.

СТРАНА

Ребята, видно, мы не поняли,

Зачем нам Господом дана

От Балтики и до Японии

Раскинувшаяся страна.

Не поняли, зачем на нехристей

Водил дружины князь Донской,

Зачем с такой жестокой нежностью

Кутузов жертвовал Москвой.

А понимать и помнить надо бы

Все, что пришлось перенести.

И ставить вновь стальные надолбы

У лихоимцев на пути.

Они, проныры закордонные,

И свой, отечественный тать,

Марш похоронный нашей Родине

Готовы запросто сыграть.

Но мы живем назло всем выжигам.

Свой, хоть и горький, хлеб жуем.

И — дайте срок! — не просто выживем,

Не хуже прочих заживем.

Чтоб и они однажды поняли,

Зачем нам Господом дана

От Балтики и до Японии

Раскинувшаяся страна.

НА ВЕТЛУГЕ

Боже мой, как там птицы кричали!

И летели потерянно прочь…

Это я от любви и печали

Плакал их голосами всю ночь.

Это я так раскидывал руки,

Что казалось: вот-вот воспарю

Над пустынным простором Ветлуги,

Чтобы встретить пораньше зарю.

И, вернувшись, увидели птицы

Из предутреннего тальника,

Как я в птицу хотел превратиться

И не мог превратиться никак.

Было это природы проклятьем

Иль ее проявленьем любви?

Но не смог я в ту ночь стать крылатым.

Что ж, опять поживу меж людьми.

Но однажды крылами взмахну я.

Ты, природа, тогда не перечь.

Даже если потом не миную

Дробь охотничью

Или — картечь.

ЗА СОБОЛЕМ

Не раз стремительным зигзагом

От лаек соболь ускользал.

Но вот, на лиственницу загнан,

Он смотрит вниз во все глаза.

И не поймет никак зверюга,

Что высота ружью — пустяк.

Что бьет в плечо приклад упруго

Не просто так. Не просто так.

Еще секунда — выстрел грянет,

В осколки тишину дробя.

А человек все тянет…

Тянет…

Как будто целится в себя.

ПОМНЮ

Одних война убила наповал,

Других годами убивала болью.

Тому, кто под бомбежку не попал,

Могло не повезти на минном поле.

Я помню покалеченных войной:

Хромых, безногих — в самых разных видах.

Они сегодня вновь передо мной —

На костылях, в колясках инвалидных.

Стучат неторопливо костыли,

На солнышке блестят колясок спицы.

Фронтовики проехали, прошли

По детству моему, чтоб не забыться.

И пусть калек не звали на парад —

Любой из них достоин пьедестала.

Не будь их, ног лишившихся солдат, —

Страна бы на ногах не устояла.

В ТИШИНЕ

Никаких в природе происшествий.

Разве что в полночной тишине

Голос то ли детский, то ли женский

Издали послышался вдруг мне.

То ли мамка плачущее чадо

Успокоить не могла никак,

То ли вдруг девчонке стало надо

В темноте окликнуть паренька.

Никогда мне этого, конечно,

Не узнать. Оно и ни к чему.

Пусть звучат таинственно и нежно

Голоса, пронизывая тьму,

Лучиками завтрашнего света

В невообразимой тишине.

Ведь еще кому-то нужно это

В ночь такую, а не только мне.

КЛЯТВА

И до Невы, и до Непрядвы,

И после, в дни народных бед,

Слыхала Русь такие клятвы,

Каких не слышал белый свет.

Клялись холопы и вельможи —

Все, кто не выжил из ума.

Но клятва в преданности все же —

Еще не преданность сама.

Другие не точили лясы.

Перед баталией любой

Никто из них ни в чем не клялся,

А просто шел на смертный бой.

От смертоносного металла

Погибли многие в те дни.

И смерть в бою их клятвой стала,

Что не предатели они!

ПРОВОДНИЦА

Во мраке поезд простучал…

Недолго… Значит, пассажирский.

Там проводница спать ложится,

Но как ей плохо по ночам!

В далеком городе ее

Ждут муж и малые ребята.

Готовят суп из концентрата,

Стирают кое-как белье.

И поезда тугая нить,

Светясь, пространство прошивает,

По-человечески желая

Скорее их соединить.

РЯБИНА

За осенью не заржавело:

Пришла, раскинула холсты.

Рябина заоранжевела

Среди желтеющей листвы.

Зима в осенние картины

Дорисовала свежий снег.

И только ягоды рябины

Не поддавались белизне.

Они по-прежнему горели

Меж оголившихся ветвей.

Хотя и никого не грели,

Но было всем от них теплей.

Рябина и в морозе лютом,

И в хлопьях снежной кутерьмы

Казалась праздничным салютом

В честь наступления зимы.

* * *

                                                  А.П.

Ты наденешь платьице в горошек,

Я рубашку в клеточку возьму.

Вот таких, красивых и хороших,

Мы покажем городу всему.

Может, позавидуют нам люди,

Даже позлословят. Что с них взять?!

Но зато у тещи радость будет:

Экий у нее завидный зять!

А потом за тещею, конечно,

В радость окунется и свекровь.

Это все так искренне и нежно,

Если настоящая любовь!

Снимков понаделаем хороших,

Чтоб увидеть через много лет:

С платья не осыпался горошек,

И рубашка сохранила цвет.

Олег Алексеевич Портнягин родился в 1948 году в городе Мариинске Кемеровской области. Служил на флоте водолазом-глубоководником. Окончил филфак Иркутского госуниверситета. Работал грузчиком, электриком, учителем русского языка и литературы. Последние 48 лет — в журналистике. Стихи печатались во многих литературно-художественных изданиях страны. Автор шести поэтических сборников. Лауреат Всероссийской литературной премии им. И. Дмитриева. Награжден Золотой Пушкинской медалью. Член Союза писателей России. Живет в городе Сызрани.

The post С жестокой нежностью first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Есть цветы, что седеют как люди,

излучая лазоревый свет.

Но восторг и почтение будит

даже полупрозрачный букет.

Седина отражается в небе

рябью нитей, столбов и венцов,

а на стол осыпается пепел

полевых, утонченных костров.

На высоких посланников неба

я могу бесконечно смотреть,

забывая, что быль, а что небыль,

погружаясь в вечернюю медь.

ЖЕЛУДЕВАЯ СЛЕЗА

Что за странный звук в лесу,

будто дождь роняет капли?

Желудевую слезу

бережно ловлю руками.

Пусть еще не листопад —

старых сучьев осыпанье,

но опустошенней взгляд

и размеренней дыханье.

Все ж надежда есть, пока

стынь сосулькой не повисла.

Возымеет жизнь-строка

с желудем бочонок смысла!

СОН

Мне снова снился сон,

что я живу в лесу,

там дом мой навесу

среди могучих крон.

Дороги над землей

из множества ветвей

сплелись листвой своей

и мощью вековой.

Для возвращенья сил

мне нравится бежать,

волос откинув прядь,

пока день не остыл.

На утренней заре

иду к моим друзьям.

Легко и просто нам

жить мыслью о добре.

Мы мало говорим,

объединив сердца,

и слушаем Творца

величественный гимн.

За лесом — мир иной,

там ходят по земле,

растят сад на золе

и плачут над судьбой.

У них — просторный дол

большой дубовый стол,

и кто бы ни пришел,

мне кажется знаком.

НА БИТЮГЕ

Сквозь узкие протоки пробираясь,

в затонах расслабляется река.

От края леса до земного края

под рукавом моим ее рукав.

Я на бугре и луг держу в ладонях,

но реку невозможно удержать…

Меж пальцев остается желтый донник,

и на ладонях — зрелости печать.

СМОТРИТЕЛЬ РОДНИКА

По росным травам к роднику,

набрать воды в дорогу,

вдоль берега реки бегу

под ястребиным оком.

Его река — неширока,

но омуты глубоки,

испытывают смельчака

таинственные токи.

Его луга — невелики,

и наклонились травы,

но пышут мелкие цветки

огнями величаво.

Его родник — природы крик,

он хищнику не нужен,

но ястреб видит, кто приник

водой очистить душу.

БЕДНАЯ ЗИМА

Едва припорошил в конце зимы

снег землю, на пригорках извиняясь,

как будто ветру был он дан взаймы

от щедрого, улыбчивого мая.

Чистейшая кристальная вода

летит с небес, когда огни стихают,

когда не пышут гневом города,

когда природа ежится нагая.

В угаре не истребовать мороз,

не выкрасть и не выцарапать снеги.

У снежной королевы чуткий нос,

но ледяные и сухие веки…

БАБУШКЕ

Твой восточный платок

Я носила до дыр,

Был он словно цветок,

Украшающий мир.

Все оттенки души

В синем и голубом

Отраженье нашли

И легли над челом.

Благородство твое,

Сила воли и свет

В том узоре поет,

Укрывая от бед.

Буду в мыслях платок

Я как прежде носить,

Стал невидим цветок,

Но надежнее нить.

ЗИМНИЙ ЛЕС

Снег лежит в лесу,

В городе — капель,

Пролила слезу

Вековая ель,

В царстве тишины

Лапы разметав,

Охраняет сны

На чужих ветвях.

Безмятежно спят

Крепкие дубы,

Грусть уносит взгляд

В океан судьбы,

Небо цветом в снег

Куполом висит —

Медлит время бег,

Создавая щит.

Тихим скрипом снег

Принимает шаг,

Добрый человек,

Жизнь — в твоих руках.

Хрупок зимний лес:

Тоже ждет тепла

И, как мир чудес,

Не приемлет зла…

Вера Галина (Вера Александровна Калашникова) родилась в Воронеже. Окончила Воронежский государственный университет по специальности «Прикладная математика». Работала в сфере информационных технологий. Второе образование — Московский гуманитарно-экономический институт, специальность «Психология». Публиковалась в журнале «Подъём», ряде альманахов. Автор четырех поэтических сборников, двух музыкальных альбомов. Член Российского союза писателей. Живет в Воронеже.

The post За лесом — мир иной first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».