……………………………………………………………………………………………………………………………………………………..

……………………………………………………………………………………………………………………………………………………..

……………………………………………………………………………………………………………………………………………………..

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

ОСЕННИЕ ЖАЛОБЫ

В саду еще тепло, но вечереет рано.

И осы уж не льнут к пролитому вину.

Летящих дев глаза – на юг, в какие страны? –

Безжалостно мою минуют седину.

Что ж, попрощаемся! Пустеет дней пространство,

Смолкает музыка, теряет силу цвет.

Усильем памяти верну из дальних странствий

Изменниц юности и утешенья лет.

Сиделки не нужны. Закатного сиянья

Осенних вечеров приятен всякий миг.

Останьтесь  хоть в строке, как зов, как обещанье,

Как птиц отлётных полуночный клик!

СЛУЧИЛОСЬ ЭТО В ТОМ СТОЛЕТЬИ…

Она в тот вечер истомила,

Смотрела грустно и светло.

Меж нами всё же что-то было,

Хоть быть, казалось, не могло.

Когда ничто не обещало

Начала радостного дня,

Она негромко мне сказала:

«Уж поздно, проводи меня».

Так долго я прожил на свете,

Что всё былое мнится сном.

Случилось это в том столетьи,

В тысячелетии ином…

НА РАССВЕТЕ

В часы, которых нет на циферблате,

Мы проходили кромкой огневой.

Я обнимал – и рвался из объятий,

Горела ты – и гасла подо мной.

Что обладанье? Только скопидому

Мгновеньем мнится, что обрел удел.

Не удержать его в полете невесомом –

И тщетным было сопряженье тел.

СЛЕД В СНЕГУ

Сколько б ни жил и ни бросался

В запой, в пургу,

Незаживающим остался

Твой след в снегу.

Он ничего не обещает,

Ни встреч, ни благ.

И все ж уводит, зазывает

Его зигзаг.

Мне память сердце иссосала,

Как червь, как жар.

Теперь не жалит, как бывало,

А ест, как ржа.

ДОГАДКА

В сожженную тетрадь

(иль так казалось)

в минувшие года

легко писалось.

Сегодня рифмы не идут.

Оторванные корки

и имени не назовут

любимой втихомолку.

Быть может, лучшее во мне

и по сей день, как знать,

записывается во сне

в сожженную тетрадь?

Геннадий Литвинцев, член Союза писателей России (Воронеж)

The post СЛУЧИЛОСЬ ЭТО В ТОМ СТОЛЕТЬИ… first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

*    *    *

Бросает КамАЗ на сугробах,

Как щепку с волны на волну.

Копится дорожная злоба

На чью – непонятно! – вину.

И дернул же чёрт нас, досужих,

Рвануть через степь налегке:

Ни водки – согреться от стужи,

Ни корки сухой в «бардачке».

Водитель, устав трепыхаться,

Лёг грудью на обруч руля,

Топорща затёкшие пальцы,

Богов о пощаде моля…

А может быть, это навечно,

И нет больше края снегам

И их белизне безупречной,

Скользнувшей, как саван, к ногам?

Покуда метель куролесит,

Одно остается, браток:

Протяжная русская песня –

Надежды последний глоток.

1989

*    *    *

Здравствуй, дед – седая голова!

Жизнь прошла – тебе никак неймётся.

Словно годы, колются дрова,

Звонкие и жаркие от солнца.

Где-то там – за садом, за селом –

Перестройка, митинги и страсти…

Кто от злобы машет топором,

Кто от предвкушенья новой власти.

Наломали в жуткой суете

Столько дров по нашенской привычке

Левые, и правые, и те,

Кто и вовсе безо всякой клички!

Грудь не греет, не ласкает слух

Эта их топорная работа…

Где же он, сосновый терпкий дух,

Ощущенье лада и полёта?

Милый дед, от зависти сгорю,

Отойду и подобрею сердцем…

Будет дров в достатке к декабрю!

Будет чем вам с бабкой обогреться!

1990

*    *    *

Что случилось со мной, славянином?

Будто чую беду и вину.

Неужели тропой соловьиной

Я назавтра уйду на войну?

Брат на брата на стыке столетий…

Кто толкает нас в тлен забытья?

Словно дробью, от злобы и сплетен

Изрешечена память моя.

Захлебнём ли свинца и от боли

Упадём на снега, чтобы ниц

Преградить обезумевшей воле

Возведение братских гробниц?

Если так – через души пройдите,

Чтоб понять, как, векам вопреки,

Рвутся с треском славянские нити

С чьей-то лёгкой бесовской руки.

Не тужи, не печалься, родная:

Есть у нас и Россия, и Бог…

Покуражится вьюга шальная

Да и сгинет у древних дорог.

1991

*    *    *

Мне снился сон, что я живу без родины.

Нет ни друзей, ни явственных примет.

На берегах ли Волги, Дона вроде бы

Век тот же, а в окне нездешний свет.

Мой мир размыт, развеян до пылиночки,

Как будто изгнан я из отчих мест

За то, что жил и пел не под сурдиночку,

И русским был, и честно нёс свой крест.

…Глупейший сон перед началом осени,

Когда сырая тишина реки

Возносит в небо чуть заметной просинью

Прохлады первой лёгкие дымки.

Мне снился сон. Он был предупреждением

Ещё неясных, но тревожных чувств

Вознёсшегося дымом поколения,

К Отечеству утратившего вкус.

1992

*     *     *

На просёлках вчерашней империи

Ветер сух и кровав, словно в прерии,

За накатом накат гонит пыль,

Заметает всё-всё, во что верили:

В сказки дедов, в отцовскую быль,

В разлучальную траву ковыль…

Даже память, и та на завалинке

Крепко дремлет, обутая в валенки,

И ничто не тревожит её:

Ни косые от времени ставенки,

Ни поросшее сором жнивьё,

Ни прожорливое вороньё.

Мимо парни несутся брезгливые,

Мимо девки гарцуют блудливые.

Что им память чужая? Так, старь!

Дай им, Боже, дорогу счастливую,

Ночью – друга плечо и фонарь,

В зной – прохлад родниковых янтарь.

Не поплатится, значит, поплачется,

Не одернётся – сдёрнется платьице.

Что судить и рядить без нужды!

Сердце воском до одури плавится,

Ветер пылью заносит следы,

Доставая крылом до звезды.

1994

ЧАРЫ

Не по дружбе пью – по службе,

Пью по датам, как солдат.

И не с теми, с кем бы нужно,

С кем начальники велят.

Встречи, проводы, банкеты,

Лестных тостов весь регистр.

Ждут и ждут стихи-куплеты.

Новый едет к нам министр…

Минет век случайных истин,

Стихнет звон застольных арф,

И пойму, что был я мистик,

У себя ж себя украв.

Друг мой верный и надёжный –

Удалая голова,

Может, силою возьмёшь ты

Разум мой из колдовства?

Вместе сбегаем к Иринке

В близлежащий гастроном,

В долг возьмём пузырь «червивки»

И на пару разопьём.

Зажуём камсичкой горечь –

Станет мир широк и мил,

Будто сдвинул с сердца гору,

Будто плечи распрямил.

Для чего нам речи, тосты?

Выпьем, молча, просто так

За отцовские погосты

И за наш родной бардак.

За берёзу в тихом поле,

За журчание ручья,

За здоровье тётки Поли

И за то, что мы друзья…

Ну их к чёрту, эти виски,

Антрекоты, всю гульбу

И заезжего министра

С умной складкою на лбу!

1995

*    *    *

Скучая, осень ворожила:

Листву по паркам ворошила,

Дышала стылым ветерком

В угрюмый люд. И вечерком

Вела по улочке Манежной

Вниз до реки, где у прибрежной

Полоски в первых скобах льда

Томилась ранняя звезда;

И где поодаль, за стремниной,

С тоской почти что журавлиной

Семейство сытых диких крякв

Будила сизый полумрак.

А рядом отражали воды

Монастыря резные своды,

Кресты и кровлю куполов

В подсветке трёх прожекторов.

И странно было: в отраженье

Душа искала искупленья,

Как будто нет у ноября

Дорог к божнице алтаря.

И в страхе чуть ли не острожном,

С предощущением тревожным

Туда, где терпкий дым свечей

Напомнит: кто ты есть и чей! –

Ты вновь по улочке знакомой

Спешил, надеждою влекомый,

Вверх по ступеням бытия –

Вернуть в привычный мир себя,

Где осень, походя, вершила

Игру: снежками порошила

Постройки, стёжек крутизну,

Гордыню чью-то и вину

И поцелуй влюблённой пары

На бойкой сцене тротуара,

Чтоб завтра новый вышний час

Блажил и вёл куда-то нас

И волновал невыразимо

Явленьем первого зазимья.

1997

*    *    *

Мчался поезд с броской вывеской «Держава»

Мимо Курска, мимо Брянска, мимо Ржева…

Мчался, сердце обжигая жгучим жаром

И шампанским пенно пыжась по фужерам.

Мчался, графики ломая и маршруты.

Даже птицы замолкали в околотках.

Щукой хищно мрак глотал, визжал до жути,

Раскаляя до свечения колодки.

И забытыми ветрами пассажиры

Устремлялись за вагонами вдогонку.

И шныряли по перрону старожилы,

Не уехавшим сбывая самогонку…

Ты меня на этот поезд провожала.

Бравым маршем оглашал оркестр вагоны.

И дрожали твои губы, как «Держава»,

Устилая дробью стыков перегоны.

С той разлуки кто я в поезде кошмарном?

Пассажир или заложник, я не знаю!

И мелькает полустанком долгожданным

Всё, что вспомнить я теперь не успеваю.

1999

*     *     *

Сохранить бы на миг шум багряной листвы

Поздних вишен в саду, где синички-кокетки,

Из округи слетевшись к кормушке, на ветки

Сыплют прямо с небес шелуху синевы;

Где за садом, к болоту, на соснах зажжён

Новый день от луча в знак широкого жеста;

И где первый мороз из серебряной жести

Ладит маковки смётанных в зиму копён…

Подступает пора уходить, увядать,

Мелкой твари сползаться под пни и под крыши,

Чтоб судьбой отведённую некогда нишу

Без смущенья, покорно, как есть занимать.

И напрасно соседская блеет коза

Возле старой ветёлки – такая чудачка!

Время плотно спрессуется пылью чердачной,

Полоснув через щель синевой по глазам.

Но в последнем наивном порыве своём

Поздней вишней душа встрепенётся над пашней

И синичкой порхнёт от кормушки домашней

За осенним коротким стремительным днём.

2000

*      *      *

                        Наташе

Дом порушен, а берёза

Все ещё цела пока.

И над нею, как стрекозы,

Кружат, кружат облака.

Ни родного голосочка,

Ни лампадки у икон…

Лёгким дымчатым платочком –

Пустота со всех сторон.

От двора до новостроек,

Где в прогорклом сосняке

Дух дневного жара стоек,

Время парится в тоске.

И порхают неприметно

Над обрывом у реки

На прозрачных струях ветра

Прошлой жизни мотыльки.

Лишь берёза за колодцем

Возле бабкиной избы

Вдоволь так и не напьётся

Из источника судьбы.

2000

*    *    *

Безумно бежали, бежали, бежали

Поодаль то годы, то горы, то дали,

За взглядом следили, над ухом жужжали…

И не было в этой картине печали,

А было знакомое сызмальства чувство

Осеннего утра, капустного хруста,

И грядок морозных литое искусство

Без лишних штрихов субъективного вкуса.

И было лицо просветлённым и милым.

И птица кружила над свежей могилой

С неистовой страстью, с чарующей силой,

Какую бы женщина в чреве носила.

И всё повторялось – во сне, наяву ли.

Скрипели качели, ходили ходули.

И дети играли в песке. И бабули

Скучали в теньке – перезрелые «дули».

И падала с веток листва без намёка

На долгую память, на давние сроки.

И нагло о сущем у чистой протоки

Трещали болтливые слишком сороки.

2001

ОТСТАВНОЙ ГЕНЕРАЛ

Наивный генерал из отставных

На раутах, точней, на VIP-пирушках,

Ещё к судьбе, как к полковой подружке,

Привязчив в домогательствах своих.

Забавная и грустная игра

Официально-деловых приёмов,

Где меж особ высоких неуёмны

Бильярдные сраженья до утра…

Как всё бойцовской ведомо душе,

Как гадко всё воинственному сердцу,

Что просто отдышаться, осмотреться

Не может он на мирном рубеже!

И у подножья взятых им высот,

Как пленнику у собственных амбиций,

Натуре генеральской примириться

Гражданский статус духа не даёт.

В манерах преднамеренно суров,

В оценках резок… Кажется, что сразу

Готовы к выполнению приказа

Пять пальцев в кулаке, как пять полков.

И кровь к лицу – обида за Афган,

За преданный по трусости Тирасполь,

Где оборону с армией не раз он

Осмеянным держал как истукан.

И за соседним столиком смешок

Двух незнакомок в модных бриллиантах:

«Вояка некудышний-то – во франтах.

В Чечню его теперь бы на годок!»

2002

*    *    *

Ездил к матери… Родина милая

Из лощин, с бугорков, со скамей

Одноклассницею шаловливою

Представала всей статью своей.

То касалась щеки камышинкою,

Щекотала травинкой в носу,

То петляла росистой тропинкою,

На простор увлекая осу.

То к речушке спускалась невестою,

На ветру колыхалась к дождю

И сквозь тучи лучами небесными

Влагу дня собирала в бадью.

То порхала беззвучною молнией,

Беспокойство на крыльях несла

И кроила портнихою модною

Даль степную и в клочья рвала…

Навещал я могилу отцовскую,

Деду с бабкой венки поправлял.

Пел сверчок свою песню сиротскую.

В небе ворон круги нарезал.

И нечастое с домом свидание

Вечер медленно вёл за бугор…

Ездил к матери… Родина давняя

Оставляла на сердце укор.

2003

*    *    *

Старый век наскучил,

Новый не прельстил.

Зря себя я мучил,

Выбился из сил.

Зря решал задачку,

Почему всё так.

Век свой как заначку

Прятал под пиджак.

Думалось: сгодится

В самый трудный час.

И как небылицу

Плёл о нём рассказ.

Отмели метели,

Остудился зной…

Всё, что мы хотели,

Было лишь игрой.

Старый век растрачен,

Новый – не про нас…

Я заначку начал,

Значит, вышел час!

2004

*    *    *

Я родился, где степи и балки,

Рукотворные всюду пруды.

Возводили их деды и бабки

Сразу после войны и беды.

А вдоль речки на семь километров

Протянулось село Красный Лог

От востока на запад, чтоб ветры

Гнали мимо холодный поток.

За домами – сады, огороды,

Луговина, лоза, камыши.

Там, сменяя друг друга, восходы

И закаты дремали в тиши,

Чтобы днём наступающим снова

Загораться и вновь отгорать…

В этом – всей нашей жизни основа,

Её горечь, её благодать!

Я теперь по чуть-чуть забываю

Край ромашек, картошки и верб,

Будто вере отцов изменяю

И меняю фамильный свой герб.

Только память сигнальной ракетой

В тёмный час озарит без огня:

Здесь мечтал быть советским поэтом,

Жаль, что поздно родили меня.

Нет Советского больше Союза!

Рвутся в новых страданьях сердца.

Собачонкой вчерашняя муза

Сиротливо скулит у крыльца.

Высоки у безвременья ставки:

Обдерут, не оставив гроша.

И российским поэтом не стал я –

Где-то в прошлом осталась душа.

Только ветры на запад с востока,

А частенько и наоборот

Гонят время вдоль Красного Лога –

Век за веком, вперёд и вперёд!

2005

ПЕСНЯ ПРО ЛЮБОВЬ

Пели девки про любовь

В сельском клубе.

Пацаны, дурачась, в кровь

Били губы.

А на утро драчунов

Желторотых

Забирали из домов

И поротно,

Прямиком  на юг, на юг,

В хмарь Кавказа,

Увозили от подруг

По приказу…

Где ж вы, Димки да Васьки?!

В сельском клубе

Искусали в кровь с тоски

Девки губы.

Чур, замри, нестройный хор!

Тише, тише!

Привезли с кавказских гор

Их мальчишек:

В одиночку, без понтов,

Не поротно –

Ненаглядных драчунов

Желторотых.

И молчком, бочком в избу

Мать-отцову

То ли в цинковом гробу,

То ль в свинцовом.

Вместо свадеб и крестин –

Лишь поминки…

И ревели что есть сил

Ксюшки, Динки!

Где ж ты, песня про любовь?!

Будто вышла…

Смыта с губ девичьих кровь

И с мальчишьих.

2006

*    *    *

Тихо. Спокойно. Звёзды

Выпятились во тьму.

Жить никогда не поздно

Вместе, по одному.

Лучше – под этим небом

И на своей земле,

Хуже – в краю, где не был,

Птицей – в чужом дупле…

Время не верит слову,

Время меняет смысл…

Что же мы снова, снова

Головы тянем ввысь?

Злыдни больного века,

Нам ли до этих звёзд?

Тенью от человека

Тлен в наши души вмёрз.

Время проходит мимо,

Выплеснув свет до дна.

Звёзды в себя незримо

Всасывает пелена.

2007

*    *    *

Я весь ещё спросонья, весь не свой,

А ты уже наигранно лукавишь,

Зовёшь с собой и колдовски рукой

Крадёшь мой сон, как музыку у клавиш.

Ну, что ж, веди! Для счастья важен миг.

Удел натур скучающе-созвучных –

Бежать подальше от себя самих,

Хотя б на Дон, на меловые кручи…

Припомнится давнишних лет апрель

И ледоход торжественно-басистый:

Он строгим маршем заглушал свирель

Сухой травы на склоне каменистом.

В нас тоже пребывает ледоход,

Хотя бы раз – в конце или в начале,

Когда хоралы пробуждённых вод

Пути торят к сердечному причалу.

Вновь требуется клавишам настрой.

Искусней нет речного камертона.

И то, что сон был кратким, Бог с тобой,

Такая мелочь в партитуре Дона!

2007

БЕЛЫЙ БОК И ЧЁРНОЕ КРЫЛО

Я тебя изъял из подреберья,

Где когда-то золотились перья.

Им на смену ветром принесло

Белый бок и чёрное крыло.

Птица моя странная – сорока.

Что мне от тебя? Одна морока!

Выболтала рощам и лугам

Всё, что полагалось только нам.

Этот голос подхватило время,

В нём созрело брошенное семя.

Чуда нет, и семя проросло

В белый бок и в чёрное крыло.

И летят, от двух начал зачаты,

Бело-чёрной масти сорочата.

Где темно от них, а где светло.

Белый бок – что чёрное крыло.

Кто не любит, пусть живёт надеждой,

А кто любит, верит, как и прежде.

Источают вечное тепло

Белый бок и чёрное крыло.

2007

ЗАМОК ИЗ ПЕСКА

Смастерил я чудный замок

Из песка.

Водрузил на башню знамя

В два вершка.

Я не спал четыре ночи

И пять дней,

Весь песок переворочал

До корней.

От восторга даже выпил

За успех.

На дверях повесил вымпел:

«Вход для всех!»

Я проделал в окнах щёлки

Для зари

И на память замок щёлкнул

Раза три.

Не пройдите, загляните.

Вход – для всех!

Добрым словом помяните

Мой успех.

Я старался очень-очень

Для людей.

Я не спал четыре ночи

И пять дней.

На шестой с грозою страшной

Дождь, резвясь,

Знамя смыл с высокой башни,

Плюхнув в грязь.

Где ж мой замок, окна, двери?!

Всё во мгле…

Крах один у всех империй

На Земле.

2008

*    *    *

Я от собственной мысли отрину,

Чтоб меня откровеньем не жгла:

Редкий ворон над русской равниной

Пролетит, не умаяв крыла!

Вдохновлённый внезапным открытьем,

Вспомню Гоголя и устыжусь.

Но прорвётся с обочин и рытвин

В синь небес васильковая Русь.

Сколько помню, не часто я плакал.

Так сияйте, слезинки в глазах!

Ворон к нам торопился на падаль

И запутал крыла в васильках.

2008

*    *    *

Малины куст жирует на задворках.

Чуть солнце ввысь – и вот они, соски

Весенних почек на лучах-оборках,

Выпячивают нежные листки.

И шевелится целое пространство

В неслышном токе соков озорных,

Напоминая нам о постоянстве

Сменяющихся радостей земных.

Вслед за лучом, вблизи сухой травинки,

Комар вонзает хобот в рыхлый бок

Чумазой, ноздреватой, поздней льдинки,

Вцепившейся отчаянно в песок.

Рожденье, смерть… От перемены места

Не рухнул мир и не убавил ход

Перед лицом житейского протеста,

Чтоб, торжествуя, продолжался род.

И потому в малиннике привычно,

От стебля к стеблю замыкая круг,

Хлопочет муравей как закадычный

И деловито-беспокойный друг.

На корточки присев, я с замираньем

Душой включаюсь в игры бытия.

И куст малины, раздвигая грани

Миров тончайших, в гости ждёт меня.

2009

*     *     *

В том краю, где меня не увидишь,

Не коснёшься губами щеки,

Зацветают старинные вишни

Над обрывом  у самой реки.

Даже ветер залётный, пацански

Демонстрируя юную стать,

В лепестково-вишнёвое царство

Прокрадётся тебя целовать.

В том краю ты меня не узнаешь,

Обойдёшь этот сад стороной.

И устелет вишнёвая завязь

Завитушки тропинки пустой.

Следом ветер, пацан-забияка,

Зря блудивший в густом вишняке,

Из цветущего вырвется мрака

И с обрыва сорвётся к реке.

2009

*    *    *

За трепетной гранью

Архивной любви –

Окошко с геранью,

Ладошки твои.

Насквозь пропылились,

Срослись со стеклом…

Мы в нём отразились –

Два неба в одном.

Хожу, не вступаю

Ни в спор, ни в борьбу.

Я знаю, я знаю,

Что память – табу.

У памяти много

Таких же, как я.

Любовь и тревога –

Одна колея.

Покой не нарушу…

Сквозь тонкую грань

Ладошками в душу

Свисает герань.

2010

*    *    *

Не волнуйте мне душу словами сердечными:

В них мне слышится чистая песня ручья

Среди ив серебристых с лугами приречными

И такая большая, вся в солнце земля.

Не травите мне душу дымами пушистыми,

Теплым духом бревенчатых низеньких хат

И смешливой девчонкой с глазами лучистыми,

С кем ходил целоваться в пустующий сад.

Не жалейте мне душу за долю сиротскую:

Я совсем не в обиде на злую судьбу.

Жизнь прошла, слава богу, ни в чём не юродствуя,

Всё ненужное вынесло с дымом в трубу.

Не лишайте мне душу свершившейся памяти:

Не могу, не хочу повториться я впредь…

Повторенье – греховней прошенья на паперти,

Повторенье для сердца страшнее, чем смерть.

2011

*   *   *

                          Владимиру Новохатскому

Таких сентябрей я давно не припомню,

Чтоб солнце – охапкой и синь – через край.

И даже ромашка цветёт по Придонью:

В ладошку возьми и на счастье гадай!

Гадай на любовь и беспечную юность,

На звёздные ночи и лунную грусть…

И будто бы с возрастом вдруг соревнуюсь,

За поздней ромашкой из города рвусь.

Безумный порыв оцените, равнины!

Я знаю, что время нельзя обыграть

И проще нарвать под окном сентябрины,

Чем позднюю где-то ромашку искать.

Но сердцу не мил мой расчётливый разум,

Его календарный отстроенный рай.

Я к поздним ромашкам спешу, чтобы сразу

На всё погадать, а зачем – угадай!

2012

*    *    *

Не вышло родиться святым, непорочным,

А вышло родиться обычным, урочным:

Ветлой, чернозёмом, ромашкой, ручьём,

Засевшим по брюхо в грязи тягачом…

С меня не напишут монахи иконы,

Хоры не исполнят на Пасху каноны.

Зато без меня не мерцает свеча,

И в небе звезда Вифлеема – ничья.

Мне страшно представить, что все будут святы

И вслед за Христом изуверски распяты.

Кому будут петь воробьи у стрехи?

Кому искупать перед Богом грехи?

2013

*    *    *

Служение пуще охоты…

Поэты – народец такой.

Не скажешь о них: из пехоты,

Но каждый – на передовой.

Ни в танке, ни в шахте ракетной,

Ни в лодке средь мёртвых пучин,

Они – из других, неприметных,

Но живородящих глубин.

Они от особого фронта,

От мирных резервных полков:

Не бьют из эсминцев по фортам,

Напалмом не жгут городов.

Бойцы благородного толка,

По воле небес и творца

Строкой, а не дулом винтовки

В полон собирают сердца.

От хладных полярных предместий,

До вечных хоривских купин

Сдаются им розно и вместе

Германец, еврей, славянин.

Ни в пошлой войне дилетантов,

Ни в марше глобальных свобод

Поэты, подобно десанту,

Своих не оставят высот.

2014

*    *    *

Запросто мог бы на дно опуститься,

Бомжем на лавке лежать в подворотне,

Но твоё платье в горошек из ситца

Чар колдовских во сто крат приворотней.

Как и откуда волшебные ветки

Вызрели в девичьих нежных изгибах,

Чтобы нести мои мёртвые клетки

К солнцу за голую плату: спасибо!

Двор клокотал от порочных соблазнов,

Лихо вытряхивал медные гроши…

Ты выручала меня сообразно

Сказке, где вырос до неба горошек.

Время откупоришь – ортодоксальным

Страхом террора скорёжатся лица.

Быть бы и мне бородатым и сальным,

Если б не платье из яркого ситца.

В жизненной драке есть повод напиться

Либо скатиться по скользкой дорожке…

Но, затревожившись, платье из ситца

Ссыплется под ноги горьким горошком.

2015

*    *    *

Красный паук на чернёной земле.

Лето в разгаре – от края до края.

Солнце букашкой на пыльном стекле

Радугу чертит, лучами играя.

Что это – страсть или грусть ни о ком:

Сроки сдвигать, словно шторы из тюля,

Чтобы букашкою с красным брюшком

Ползать в весёлых соцветьях июля?

Лето уйдёт – ни следа, ни тепла,

Лишь сохранится от целого частью

Радуга в раме на месте стекла

С красным брюшком от паучьего счастья.

2016

*    *    *

Век мой белый, век мой красный,

Весь в бореньях поседелый,

Ты ужасный ли, прекрасный

Или просто обалделый.

Просто душу потрепавший,

Просто сердце простреливший…

Брат, в чужом краю пропавший,

Сват, в тайге сибирской сгнивший…

Кто ты мне, мой век-разбойник,

Резких красок злой метатель?

Прадед был кулак-раскольник,

Дед – партейный, председатель.

Красит лист октябрь подённо

В красный, в белый, в серебро ли…

Красный – с конницей Будённый,

Белый – Мамонтов, Шкуро ли…

Ты, Воронеж, в переливах

Цвета пёстр, в былое канул

Вихрем белого прорыва,

Маршем с красными полками.

В революцию, как в небо,

Вместе с памятью вплываю…

Век прошёл, а мне бы, мне бы

Примириться как – не знаю.

2017

*    *    *

Сенокос на авиазаводе…

По краям бетонной полосы

Рой бензокосилок хороводит

Под жалейки шмеля и осы.

Лайнером из мотыльковых крыльев –

Без пилотов, стюардесс, ремней –

Запах трав бежит всё торопливей

За пунктир посадочных огней.

Над тоннелем, улицей, киоском,

Над толпой из любопытных глаз

Он взмывает в небо по-геройски

Для миров посланником от нас.

В настроенье слаженно-куражном

В утренние майские часы

Небу, видно, тоже очень важно

Окропиться капелькой росы.

Ничего в том сенокосе вроде…

Отчего же всякий раз потом

Вопреки погоде и природе

Сердце в выси рвётся мотыльком?

2019

*    *    *

Волосы треплет, волосы треплет

Ветер в периметрах парка Трептов.

Сердце немеет. Томится душа.

В потных ладонях – будто цевьё ППШ…

Дети в сторонке. С натуры рисунки.

Девочка-немка с советским бойцом…

А у меня под рубахою струйки

Дедовой крови напополам со свинцом.

Вчера ещё жил легко, без запарки.

Что ж нынче зябко мне в Трептов парке?

Дети рисуют смешных пап и мам…

Стоит ли расстраиваться по пустякам?

Ветер утихнет – не вечная ж сила,

Хоть и рвёт со статуй-коней уздцы…

А на Дону май… Победа в России.

На вражьих дотах проклюнулись воронцы.

Волосы треплет, волосы треплет

Ветер берлинский… Не злость и не лепет –

Трепет и боль от времён, от имён.

Кто замыкающий в шелесте русских знамён?

2020

*    *    *

Когда-то был я октябрёнком,

Носил на помочах штаны.

Зато желанным рос ребёнком

У мамы, папы и страны.

Когда-то был я пионером –

К добру и помощи готов.

Для малышей служил примером,

Надеждою – для стариков.

Когда-то был я комсомольцем.

Нас юность к подвигам звала.

И верил я, что жизнь даётся –

Вершить великие дела.

Когда-то был я коммунистом.

Ум, честь и совесть – всё при мне.

Шагал под знаменем лучистым

С мечтой о счастье и стране.

Когда-то был я тем и этим,

С реальным именем, судьбой.

Теперь я ник в глобальной Сети,

Мне никогда не стать собой.

2021

*    *    *

Пока я жил в один мазок,

Почти в набросок,

Мир с полотна сошёл в песок

Снегами с просек.

И был художник именит,

И своенравен,

Творил меня, как Бог велит,

Как совесть правит.

Небритость в несколько недель,

Глазища с обруч…

Штрихами в лёгкую метель

Рождался образ.

Скрипел по сердцу карандаш –

Туда, обратно…

Входил с художником я в раж,

В свой, неотвратный.

Но и в набросках, и в мазках

Душа на милость

В моих недрёманных зрачках

Вся отразилась.

Не по касательной, не вскользь,

А сходу, с бою

Прошла блаженная насквозь,

Чтоб быть со мною…

Я душу берегу как есть:

Она ведь – знамя.

Ютится где-то слева, здесь.

Я точно знаю!

2022

*    *    *

По всем направленьям взъярённой души –

Засады, броски и пальба…

Ты сердце моё в добровольцы впиши,

Пока не утихла борьба.

Впиши меня в пасмурный этот рассвет,

В июньскую морось с Донца…

Что было – к тому возвращения нет,

Что будет – к тому до конца.

И вязнет в густой чернозёмной грязи

Хвалёный заморский сапог.

Ты только назад ничего не вези:

Нет в мире обратных эпох.

Впиши в добровольцы надежд, и побед,

И скорых на смену погод,

Чтоб сердце себе ж не стучало во вред,

Впадая в безвольный разброд.

Ненастье закончится с первым лучом,

Пройдёт с пробужденьем от сна…

И взгляд устремляется вслед за ручьём

Туда, где пока что война.

2023

*    *    *

Птица белая. Время чёрное…

Что здесь делаю? Дёрнул чёрт меня…

Что здесь делаю? И по праву ли

Птицей белою душу правлю я?

То ли не жил я,  то ль живу сейчас…

Жил бы, нежился в свой досужий час.

Но пришли горя, беды прочие…

Голосит заря девкой спорченной.

Над яругами, над болотиной

Вдаль с хоругвями смотрит родина.

Птицей чёрною – время дымное…

Заграничный чёрт до войны довёл.

Матерь божия – птица горняя –

Растревоженной вьётся горлицей

Над Оскол-рекой, над овражками…

Я и сам такой, взбудораженный.

Распростёр крыла в небе родины.

Эх, была ль, не была – целы вроде бы!

Звоны. Благовест… Сердце – птахою…

Лишь поправлю крест под рубахою.

2024

*    *    *

                На русском просторе, на русской дороге…          

Александр Нестругин

На русском просторе, на русской дороге

Ты думай о вечном, ты думай о Боге.

Полно большаков и раздолий на свете,

Но только они не такие, как эти.

На русской дороге, на русском просторе

Душа закалялась в родстве и раздоре,

И волю крепила водой родниковой,

И силу давала для битвы суровой.

На русском восходе, на русском закате

Ты помнил о матери, помнил о брате,

Ходил босиком по росистому лугу,

К крыльцу провожал со свиданья подругу.

Поют родники вековечно и звонко,

Кровь предков вливается в жилы потомков…

Все токи едины в любви и тревоге

На русском просторе, на русской дороге.

2024

*    *    *

Через сны мои и бессонницу,

Размыкая створ тишины,

Полночь выпалит по околице

Раскалённым ядром луны.

Будет свет, как напалм, накрапывать,

Выжигая остатки сна,

Чтобы полночь смотрелась храброю

В стороне, где живёт война.

А на сотни вёрст от околицы

Смерть в ответку пальнёт внахлёст

Бронебойным или осколочным

С приземлением на погост.

Ты, душа моя, в несуразности,

В беспросветности чёрной лжи

Доберись уже по-спецназовски

До сокровищ, где прячут жизнь.

В небе коптеры – словно кречеты.

Над окопом у нас – луна:

Видно, трудно ей рядом с вечностью,

Если здесь, на земле, война.

2025

СЫН ПЛОТНИКА

Если чаша сия неминуема,

Если Слово в гортани стрянется,

Крестный путь Его предсказуемо

На Голгофу и к Небу тянется.

В шлемах римляне вдоль обочины

В камни вкопаны вместе с копьями…

Иссечённый в кровь, поколоченный,

Он идёт меж знати с холопами.

Сморят волками да шакалами.

Не впрямую взгляд – только в сторону.

Он идёт! Он идёт!.. Над скалами

Кружат вороны, кружат вороны.

Жаждут вороны свежей кровушки.

Ор в толпе: «Распни, вдруг опомнится!..»

Не нашлось гвоздя для головушки:

Вся с Креста к земле виснет-клонится.

Нет пощады тут Сыну плотника.

Тяжек Крест. Светла Богородица.

Ходят недруги строем плотненьким…

Что ж тут странного? Всё как водится!

2025

ЧЕРНОЗЕМЬЕ

Здесь чёрная земля, здесь вороны черны,

На крыльях держат солнечное время,

Чтоб каждый чёрный клин с явлением весны

Принял в себя отпущенное семя.

Мне чёрный этот пласт важней иных побед

И всех даров из фарисейской длани.

За этот чёрный ком в боях погиб мой дед,

Чтоб чёрным злом враг пашню не поганил.

Куда страшней, когда наглец, кичась,

Хулит дух предков, память их тревожа,

Мол, здешняя земля – от века просто грязь…

И хочется такому плюнуть в рожу!

Здесь чёрная земля не траурный платок –

Цвет торжества и чудо возрожденья.

Не нужно ничего: один глоток

Из родника – для веры, для спасенья.

Ведёт тропинка мимо речки на поля.

И в небе ворон кружит верным стражем.

Мы стерпим всё, мы выстоим с тобой, земля,

И за добро в добре мы не откажем!

2026

*    *    *

С воробьями бытую, с синицами,

С петухами из ближних домов.

Моя молодость больше не снится мне,

Повториться я в ней не готов.

А помыслю, что ей не угоден я, –

Жизнь окажется вовсе ничей.

Только капают, капают годики

Спелым воском с крещенских свечей.

Только память всё чаще тревожится,

Подбираясь к сединам висков:

Как живётся и всё ли мне можется

От несбывшихся в юности снов?

Где смешливая девушка с косами?

Где весна, у крылечка сирень?..

Просыпаюсь ночами с морозами

От истошного воя сирен.

Это всё, что осталось от юного,

От восторженного паренька:

Куст сирени, крыльцо в завитулинах

И дыханье любви у виска.

2026

*    *    *

За окном у меня тут – сосны,

А над соснами – небо, небо.

Я – не Пушкин, сюда не сослан,

Сам приехал: души потреба.

Всё привычно тут, всё знакомо.

Чищу снег и кормлю синичек.

В доме – пушкинский старый томик:

В день – с десяток-другой страничек…

Не страдаю от недосыпа,

От зазнайства и от напастей.

Сам себе я назначил ссылку –

Поостыть от житейской страсти.

Рядом с Пушкиным, в самом деле,

Даже чудо случиться может.

Тут в рождественскую неделю

Пахнет хвоей и снегом тоже.

2026

*    *    *

Как жаль, не случится осечки

У выстрела на берегу,

Где вспомнятся Чёрная речка

И Пушкин на рыхлом снегу.

Дотронусь рукой до берёзы,

На ёлке снежинки смахну,

И звякнут ледышками слёзы,

Чтоб высечь из сердца вину.

Сидящий на нейрогормонах

Наш век – балабол, лицедей –

Случайный не сделает промах

По выбранной жертве своей.

Наотмашь пальнёт и навскидку

За речкой, в горах, у дворцов,

Чтоб нас увозили в кибитках

С дуэлей, как прежних певцов.

С мечтой о возможной осечке

Бегу, добежать не могу

До Чёрной – до пушкинской – речки

С поэтом на рыхлом снегу.

2026

ПИСЬМО ПОТОМКУ В БЕССОННУЮ НОЧЬ НОЯБРЯ

«Тебе,

Родившемуся лет через сто после моей смерти,

Знакомому с пеньем щеглов и синиц лишь через микрофон в ухе,

Срывающему лепестки ромашек на мониторе компьютера,

Чтоб погадать на девушку из виртуальной страны Интернета;

Тебе,

Зачатому из пробирки и с чипом на запястье руки,

Со спутниковой антенной в ямке шеи около мозжечка,

С клёвой прядкой волос на облыселой планете черепа,

С розовой кожицей на пятках, ни разу не наступивших

На мягкий, свежевспаханный ком весенней земли

Или на росистый шёлк заливного луга;

Тебе,

Рывшемуся в архивах своих предков

И случайно наткнувшемуся на книжку стихов прапрадеда,

Поэта, который самозабвенно любил твою прапрабабушку

И на студенческих каникулах тайно гадал на ромашках

(Они цвели тогда тысячами в бескрайних полях Черноземья),

Гадал и радовался, злился и даже топтал их,

Бросая под ноги, пока, наконец, не понял простую истину:

Любовь человека спрятана не в лепестках полевых ромашек,

А там, где за частоколом рёбер в одиночестве бьётся сердце:

Удар за ударом – от первого луча восходящего солнца

До бледно-золотой, искрящейся во всё лицо улыбки ночной луны;

Тебе,

Брезгливо открывшему пожелтевший томик со стихами прапрадеда

И лениво перелиставшему пару десятков страниц вразброс;

Тебе,

Вдруг остановившему взгляд на одной прикольной строчке,

Затем на другой, на третьей и отчего-то заволновавшемуся

От непредвиденных сбоев в работе чипа на запястье твоей руки

И от потерянной волны на антенне в ямке шеи около мозжечка;

Тебе,

До чтенья стихов прапрадеда не знавшему, зачем бьётся сердце

За частоколом рёбер в самой надёжной из всех известных клеток

Не от образа девушки из виртуальной страны Интернета,

А от девушки, прижавшейся горячей щекой к щеке юноши,

И учащённо дышащей ему в лицо, и дрожащей от избытка нежности,

И запускающей в шелковистую шевелюру хулиганистого хорошиста

Из соседнего десятого «А», где и своих девчонок хоть пруд пруди,

Тонкие, нежные, слегка влажные от волнения пальцы рук,

И беспечно, радостно срывающей на бегу желтоглазую ромашку,

И громко хохочущей, если гадание совпало с её желанием, –

Тебе,

У кого вдруг что-то в груди встрепенётся подобно птице,

Выпорхнувшей из мерцающих дюймов монитора-очков

И устремившейся в небо, лихорадочно машущей крыльями,

И чип опрокинет пучки информации, как ребёнок кружку с молоком,

И антенна уловит закодированный сигнал странного чувства,

Которое у нас в конце 20-го – начале 21-го века называлось любовью, –

Тебе,

Моему потомку, я пишу это письмо в бессонную ночь ноября…»

2007

Иван Щёлоков, член Союза писателей России (Воронеж)

The post ЭТОТ ГОЛОС ПОДХВАТИЛО ВРЕМЯ (Стихи разных лет) first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

На склоне лет свой тёмный бред, /

Как шут шекспировский, лепечет /

Эпохи пасынок – поэт. /

А что другим в его причуде? /

Да ничего! И свысока /

Глядят на идиота люди, /

Деревья, кони, облака. /

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..

Знакомый мотив, не правда ли? Такого самоощущения, столь ясно выраженного моим земляком-воронежцем, автором рецензируемой книги Львом Коськовым, не избежал, наверное, никто из замысливших покорить парнасские высоты. Конечно же, подобные строки – вовсе не поза, не обречённость, не бессильная жалоба, а всего лишь отражение того особого, одновременно и возвышенного, и неловкого, положения, которое занимает поэзия в человеческом общежитии. Без осознания этой жёсткой правды, творческой и жизненной, нет преодоления, нет судьбы.

И нет пути – того самого, единственного, которой один лишь может оделить обыденное существование бытийным смыслом, а поэтическую речь – стоическим мужеством, глубоким дыханием и опаляющей губы лирической дерзостью. Ведь настоящая поэзия – всегда отрицание холодящего сердце небытия, противостояние могильному холоду, несклонённость, несломленность перед тьмой и смертью. И всякий «пасынок», сумевший найти свой путь и честно пройти его до конца, имеет право надеяться, вслед за классиком: «Нет, весь я не умру…».  Более того – имеет возможность сказать об этом даже по смерти – своими стихами, оставшимися с нами.

Впрочем, здесь есть один нюанс. Эпохи самонадеянны, горделивы и забывчивы, они не хотят заботятся о своих пасынках. И стихи после ухода поэта в мир горний нередко остаются на родной земле сиротами. И некому их утешить и обогреть, приветить, вывести к людям. Но так бывает не всегда. И выход книги «Мир навеки прекрасен…» – один из ярких примеров иного, куда более счастливого развития событий.

У стихов два года назад ушедшего от нас Льва Коськова есть родные и близкие – и в прямом, и в переносном смысле: редакторами-составителями книги стали жена поэта (не могу заставить себя выговорить слово «вдова») Вера Александровна Коськова и его друзья Виктор Михайлович и Елена Филипповна Акаткины. И работа составителей, по-родственному, по-дружески основательная, дала впечатляющий результат, который наверняка удивит ценителей творчества Л. Коськова.  Вот  что сказано об этом в аннотации: «Её (книги – А.Н.) страницы не только вбирают в себя опубликованное ранее, но и открывают нового Коськова, неизвестного даже самым близким его друзьям. В архиве поэта было обнаружено более ста стихотворений, написанных в разные годы, но нигде не публиковавшихся».

Тут впору, отринув строгие условности жанра, воскликнуть совершенно по-обывательски: «Ого! Вот это номер!». И восклицания эти будут вполне оправданы. Ведь те, кто «в теме», хорошо знают, что Лев Константинович перестал печатать новые стихи очень давно, несколько десятилетий назад. Решил, что всё, хватит – и как отрезал. И вот…

При жизни Коськова было издано пять сборников его стихотворений, и все они, от кассетной «Кассиопеи» (1978) до вобравшей, как казалось, «всего Коськова» «Лирики (2005), были скромны по объёму. Известный воронежский литературовед и критик Виктор Акаткин, принимавший самое тесное участие в подготовке к печати нескольких коськовских книг (составление, вступительные статьи), не раз в шутку жаловался мне на несговорчивого автора: дескать, «отмахивается», говорит, что «залежавшихся» стихов у него нет. И вот они нашлись, да ещё в таком количестве! В своём не лишённом эмоций, но, как всегда, глубоко профессиональном и безупречно аргументированном послесловии Виктор Акаткин всё это оценил так: «Это была поистине удивительная, неожиданная находка. Найденные стихотворения не были черновыми вариантами или отдельными строфами, они оказались вполне на уровне ранее изданных, столь же разнообразными по тематике и жанровому содержанию: лирика, сатира, эпиграммы, пародии, четырёхстрочные притчи-афоризмы. Они существенно дополняют и корректируют творческий портрет Льва Коськова-поэта, выявляют необычайную широту его духовных поисков и читательских интересов, глубину мыслей и переживаний, сближающих его поэтическое творчество с русской классикой».

После таких слов хочется поскорее «нырнуть» в раздел «Из неопубликованного», не правда ли? Но не будем спешить. Открывает книгу статья воронежской поэтессы Галины Умывакиной, и уже первая строка этого неофициозного предисловия отзывается сухотой в горле: «17 января 2024 года в Воронеже на 84 году жизни после долгой изнурительной болезни тихо ушёл поэт Лев Коськов».

В статье этой, очень личной («60 лет моей жизни прошли рядом со Львом Коськовым»), есть немало подробностей мемуарно-биографического характера, которые читаются с большим интересом. Есть и суждения о друге-поэте, которые хочется цитировать. Например, это: «Никогда не стремился идти в «первых рядах», но среди многих стихотворцев и почитателей поэзии разных идеологических принципов и эстетических пристрастий его этический и творческий авторитет не подвергался сомнению». Думаю, немного найдётся среди коллег-литераторов тех, кто возьмётся это суждение оспорить.

После предисловия идут известные стихи Льва Коськова, которые – даже одними только своими названиями – истинным любителям и знатокам поэзии многое скажут: «В детстве нимфы нам не пели…», «Как я люблю следить метаморфозы…», «Сверкала, плавилась, дышала…», «Огромной створкой перламутра…» и т. д.

Стихи поистине классического звучания, к тому же для Воронежа литературного ещё и, как теперь говорят, культовые. Такие, которым дано объединять родственные души, а то и целые поколения: на фразу-пароль «Всё гораздо проще стало…»  интересующийся поэзией воронежец легко и естественно откликнется отзывом: « …И вечерние снега / Не сравню я, как бывало, / С балеринами Дега». Впрочем, и пароль этот, и отзыв знают не только воронежцы…

Ну, а следующий раздел книги – как раз та самая «изюминка», которую обещала нам аннотация: «Из неопубликованного». Следует сразу уточнить: из неопубликованного в книгах. В периодике некоторые стихи всё же публиковались. Например, «гамлетовский» цикл. Прочёл я его в студенческие годы в «Дне поэзии ВГУ», тогда он, как мне помнится, назывался «Гамлет, вариации». В книге название уточнено: «Гамлет (впечатления и вариации)». А стихи всё те же – исполненные глубокого смысла, меченые коськовским личным клеймом.

На сцену пал тяжёлый бархат красный,

И стало ясно, умный лицедей

Нас целый вечер мучил не напрасно

По непонятной прихоти своей.

Идут на вызов бывшие герои,

Молчит державной речи серебро…

Я горд и прям. Волочится за мною

Широкий плащ, и шпага бьёт бедро.

Бежим, актёр! Ждут у подъезда кони.

Скорее в путь! Погоне не догнать…

Да, я здоров, любезнейший Полоний,

И мне ещё не скоро умирать.

Почему взыскательный автор не включал это стихотворение в свои книги, можно только гадать. И такого рода «вопрошания» можно множить и множить. Вот строфа из стихотворения «Читая Алексея Прасолова»:

Я вижу то сквозь грубые основы,

Что сами различить мы не смогли, –

Как пролетают ангелы и совы, –

И шевелятся трещины земли.

Стилистика и метафорическая размашистость здесь, конечно, не совсем характерные для Коськова (такое впечатление, что за его спиной маячит тень Юрия Кузнецова), но «схвачена» трагическая фигура поэта-земляка, как мне кажется, предельно точно – до оторопи, до мурашек.

А это уже – биографическое, глубоко личное. И сказано об этом совсем другими, но столь же ёмкими, задевающими сердце словами:

Мы теряем своих, круг становится уже и уже.

Смерть ли ржавой косою, иль ворон размахом косым?

И над тёплою осенью веет летейскою стужей,

Облетают последние листья сырых горемычных осин.

На фоне свойственной хрестоматийным стихам поэта «венецианской лазури», гармонии и ясности дня, надёжности и широкости мира «неизвестный» Коськов, оставаясь своего рода поэтическим старателем и стоиком, нередко предстаёт перед нами в облике «человека без кожи», каждым нервом своим чувствующим трагичность человеческого существования.

Звезду задёрни занавеской,

Не то в проклятой тишине

Она своим железным блеском

До утра очи выест мне.

На фоне этих горьких строк с «ножевыми» эпитетами и следующее четверостишье отнюдь не выглядит просто аллюзией или реминисценцией, литературным отзвуком, свидетельствующим лишь о высокой общей культуре автора.

Кто мне посыпал сердце острой солью?

И кровь горит и мечется, пока,

Гонимые безумием и болью,

Летят над Эльсинором облака.

Эти четверостишья – законченные произведения, причем не одномерно-плоские, а объёмные, «зримые». И не зря В. Акаткин назвал их притчами. Несколько резких и точных мазков – и безликий холст становится картиной, обретает лицо, исполненный мысли и муки взгляд, от которого невозможно оторваться…

А сколько ещё находок и открытий ждёт всякого читателя, которому выпадет радость открыть новую (именно так – всех смыслах) книгу Льва Коськова! Причём находки эти ждут и в жанрах, которые довольно далеко отстоят от сделавшей имя поэту тонкой лирики. Мне вот в разделе «Сатирические стихи» глянулся шутливый  «Ответ Г.У.» (имя адресата, скрытое инициалами, угадать не так уж трудно):

Между нами тьмы и бездны,

Расстоянья и века,

Потому что, друг любезный,

Ты на У, а я на Ка.

Строки, что называется, «альбомные», но сколько в них изящества, лёгкости, согревающего  дружеского чувства. Читаешь – и прямо-таки золотым пушкинским веком веет…

В заключение не могу не отметить, что книга «Мир навеки прекрасен…» замечательно, с родственным теплом и тактом составлена и оформлена, издана в твёрдой обложке, на хорошей бумаге. Её «подсвечивают», делают ещё более содержательной и ценной для читателей  на редкость удачные, «живые», неофициозные фотографии Льва Коскова, а также автографы двух стихотворений, которые так много значат для ценителей его творчества: «Пусть, пока горит огонь…» и «Теперь, когда распахнуты страницы..». Пожалуй, к месту здесь пришлась бы и подробная библиография, но это уже задача для составителей последующих изданий, которые непременно случатся.

Почему я в этом так уверен? Пусть за меня ответит созидатель и певец «навеки прекрасного мира», русский поэт Лев Коськов:

Я не верю печали великих разлук:

Не стоит между нами – связует нас воздух крылатый,

Высоки облака, и смеётся некошеный луг,

И прекрасны тела искалеченных временем статуй.

Как смугла Киммерия! Там парус, волна и скала!

Только сердцу милее размах среднерусской равнины.

Снег сверкает…Дымится дыханье… И песня щегла

Вплетена безупречно в продутые ветром вершины.

Разве такие стихи могут остаться невостребованными – и сегодня, и потом, спустя многие-многие годы?

[1] Коськов Л. «Мир навеки прекрасен…»: Стихотворения. – Воронеж: АО «Воронежская областная типография», 2025. – 200 с.

Александр Нестругин, член Союза писателей России (Воронеж)

The post «Я НЕ ВЕРЮ ПЕЧАЛИ ВЕЛИКИХ РАЗЛУК…» О книге стихотворений Льва Коськова «Мир навеки прекрасен…» first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

«Сказка — не пустая складка, в ней, как и во всех созданиях целого народа, не могло быть ни нарочно сочиненной лжи, ни уклонения от действительного мира». Слова эти принадлежат человеку, который, по меткому определению, сумел сдвинуть гору — открыл русскую сказку и для науки, и для широкой публики. Имя его — Александр Николаевич Афанасьев.

Тем не менее, как ни странно это прозвучит, но официально главным научным трудом Александра Афанасьева зачастую называют историко-литературное исследование «Русские сатирические журналы 1769–1774 годов».

Казалось бы, а что здесь странного? Афанасьев — русский историк, литературовед и этнограф, еще будучи студентом, в журнале «Современник» опубликовал статью «Государственное хозяйство при Петре Великом». В «Отечественных записках» размещали рецензии и обзоры Афанасьева, работы Александра Николаевича можно было увидеть на страницах издательств Московского университета, Академии наук, в журналах «Библиотека для чтения», «Филологические записки», «Книжный вестник», в альманахах «Комета» и «Атеней». Он редактировал задуманные им «Библиографические записки», издавал которые книготорговец Николай Щепкин, сын великого актера Малого театра. Там ученый поместил свои работы о Н.И. Новикове, Д.И. Фонвизине, нашем А.В. Кольцове и по рукописям опубликовал некоторые произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Афанасьев состоял членом ученых обществ — Истории и Древностей российских, Русского географического и Московского археологического обществ, вынашивал идею ознакомить соотечественников с рукописной «потаенной» русской литературой. Список далеко не полон!

И все же Александр Афанасьев для многих и многих поколений прошлого и поколений грядущих — прежде всего, человек, раскрывший русский мир через его фольклор. В первую очередь, через русские народные сказки. Именно про Афанасьева сказано: его читали все.

В отличие от Ганса-Христиана Андерсена, Вильгельма Гауфа или Шарля Перро наш земляк не сочинял, однако его имя так же прочно ассоциируется со сказками, как и имена всемирно известных писателей.

Родился Афанасьев 24 (или 23) июля 1826 года в небольшом городке Богучаре на юге Воронежской губернии. В память о том событии уже в нашем столетии в богучарском городском парке появилась мемориальная зона. Когда Саше было два года от роду, Афанасьевы переселились в уездный Бобров, где его отец, небогатый дворянин, служил стряпчим — судейским чиновником скромного ранга. Семья по тем временам была не большой и не малой — девять человек. И когда мать Варвара Михайловна умерла, семерых детей стал воспитывать отец Николай Иванович.

Зимними вечерами дворня сказывала маленькому Саше разные сказки, а мальчик слушал их с «наслаждением и трепетом». Волшебный, зачаровывающий мир входил в его сознание. Саша рано пристрастился к чтению. В доме имелась библиотека, оставшаяся от деда — члена Библейского общества. Николай Иванович запрещал сыну пользоваться ею, он считал, что те книги «не по возрасту».

Много позже Афанасьев вспоминал: «Пользуясь дедовской библиотекой, я с самых нежных детских лет начал читать, и, бывало, тайком от отца уйдешь на мезонин, где помещались шкапы с книгами, и зимою в нетопленой комнате, дрожа от холода, с жадностью читаешь… Как прежде, так и теперь, готов был я долго просиживать за книгою и забывал самый голод, и нередко приходил отец и прогонял меня, отнимая книги, читать которые он постоянно запрещал, в чем и прав был: книги были не по возрасту. Но запрещения эти действовали плохо; шкапы не запирались, и страсть неугомонно подталкивала идти в мезонин».

Николай Иванович чуть не половину своих скудных сбережений тратил на образование детей. Саша начал заниматься у преподавателя уездного училища, продолжил у двух местных священников. Однако уроки сводились в основном к зубрежке, и отец понял, что от таких учителей «толк мал». Обучаясь дома, вскоре мальчик свободно читал по-немецки и по-французски.

Когда сыну исполнилось одиннадцать лет, отец отвез его в Воронеж, в губернскую гимназию, что располагалась на нынешней улице Сакко и Ванцетти.

Гимназию Афанасьев вспоминал, иронизируя над ее уставом с правом сечь розгами до четвертого класса. Однако любви к чтению гимназия у него не отбила. Александр пробовал себя в поэзии, его шуточная поэма «Психиада» даже ходила среди гимназистов в виде списков.

После окончания Воронежской гимназии юноша уезжает в Москву, где и поступает на юридический факультет Московского университета. Это был один из ярких периодов здания на Моховой. Афанасьев жадно впитывал лекции таких корифеев, как Тимофей Грановский, Николай Калачов, Сергей Соловьев, однако наиболее близок молодому студенту стал Константин Кавелин. Под его влиянием Афанасьев начал изучать древнерусское законодательство, но вскоре заинтересовался «мифологической школой» профессора Федора Буслаева, в которой присутствовало ощущение завораживающей тайны. Афанасьев всерьез задумывается о фольклоре, о познании мира через миф.

Постепенно Александр встал в ряд лучших студентов, и ему прочили блестящую научную карьеру. В год выпуска Афанасьева из стен альма-матер в университет с инспекцией прибыл министр народного просвещения граф С.С. Уваров. Аккурат когда в качестве лекторов пробовали себя студенты. Александр Афанасьев выступил с лекцией по общественной жизни допетровской эпохи. Министр сделал студенту несколько замечаний, а тот при всем честном народе не согласился. Впоследствии А.Н. Афанасьев вспоминал: «Лекция эта вызвала несколько замечаний со стороны министра, с которыми я не догадался сейчас же согласиться. Шевырев с братиею нашли в ней то, чего в ней и быть не могло. Весьма благодарен, что печатно отозвался он о моей лекции с равнодушным хладнокровием, а в непечатных отзывах, по слухам, куда не доставало этого хладнокровия».

Это предопределило судьбу «лектора» — на его пути к университетской кафедре опустился пудовый чиновничий шлагбаум.

Время для Афанасьева настало трудное, бывало, едва хватало средств для существования. Александр Николаевич вынужденно согласился на должность учителя русской истории и словесности в частном пансионе, что сам он рассматривал как мытарство.

В конце 1849 года с помощью Кавелина ему удалось поступить в Московский главный архив Министерства иностранных дел, где Александр Николаевич прослужил тринадцать лет. В жизни Афанасьева те годы стали самыми счастливыми и плодотворными — он получил доступ к бесценным архивным материалам.

Пройдя все карьерные ступени, Александр Афанасьев вступил в должность правителя дел состоявшей при архиве Комиссии печатания государственных грамот и договоров. Благодаря «раскопкам» Афанасьева увидели свет многие документы и литературные произведения XVIII — первой половины XIX веков. Он занимается собиранием песен, заговоров, пословиц, примет и загадок, описывает сохранившиеся обряды русских деревень. Ученый открывал интересные вещи. К примеру, известнейшая песня «Во поле березонька стояла» — далеко не только сельская лирика. Это одна из песен, тайно исполнявшихся девушками в лесу в «русальные дни», когда они обращались к этим мифическим существам.

Уже в начале пятидесятых Александр Афанасьев все больше интересуется славянской мифологией. Его первым исследованием в этом направлении стала статья «Дедушка домовой». Затем была написана работа «Ведун и ведьма», появились «Религиозно-языческое значение избы славянина» и «Колдовство на Руси в старину». Возможно, это и есть предтеча дела всей его жизни…

Бывший наставник Кавелин нещадно критиковал «мифологические» статьи Афанасьева. Но что собирателю профессор, когда он публично перечил самому министру Уварову! Ответ Афанасьева маститому оппоненту был таков: «Мифология — такая же наука, как наука о допотопных животных: она воссоздает целый организм по разрозненным останкам старины».

Конкретной точки отсчета, когда именно у Александра Афанасьева возникла идея составления сборника «Народные русские сказки», нет, но что к этой мысли его подтолкнули два тома «Детских и семейных сказок» братьев Гримм — однозначно.

В 1851 году молодой исследователь письмом к редактору «Отечественных записок» объяснял: «Издание будет ученое, по образцу издания братьев Гриммов. Текст сказки будет сопровождаться нужными филологическими и мифологическими примечаниями, что еще больше даст цены этому материалу… Изданию я предпослал бы большое предисловие о значении сказок и метода их ученого издания».

Так начиналось дело, прославившее Афанасьева.

Вскоре замысел Александра Николаевича перерос объемы «Отечественных записок» и он принял решение выпустить «Сказки» отдельной книгой. Приступив к составлению сборника, Александр Афанасьев обратился за помощью в Императорское Русское географическое общество, которое собиралось всерьез заняться изучением нравов и языка народа, его поверьями, сказками, песнями. Цели РГО и Афанасьева — выпустить сказки «в люди» — совпали, и общество постановило передать ему имеющиеся в архиве сказки.

Сказок, записанных самим Афанасьевым, не так много — около десяти. Их он вместе с легендами и сотнями пословиц записал в Бобровском уезде. Несколько сказок Александр Николаевич получил от земляков-воронежцев Н.И. Второва и К.О. Александрова-Дольника. Некоторые сказки были записаны П.И. Якушкиным для известного собирателя былин и народных песен П.В. Киреевского. Однако Киреевский умер, и его брат передал тексты Афанасьеву, из которых ученый отобрал часть. Несколько текстов он взял из старинных рукописей. Основу же сборника составило то, что собрал В.И. Даль — более тысячи текстов. Из этого доверенному ему кладезя ученый выбрал около ста пятидесяти сюжетов.

Александр Афанасьев не являлся первопроходцем. Почти за сто лет до него выходили «Русские сказки» В.А. Левшина и М.Д. Чулкова, в тридцатые годы XIX века издали «Русские сказки…» В.И. Даль и «Русские народные сказки» Б. Бронницын. Однако те сказки переделывали на книжный лад, тот же Чулков вообще явил литературное произведение со сказочным налетом. Да и «путеводные звезды» Александра Николаевича — братья Гримм — зачастую объединяли несколько сюжетов в одну сказку. Таким образцом являются хорошо известные «Красная Шапочка» или «Гензель и Гретель». Афанасьев же, оставляя варианты в чистом виде, убирал повторы, сами тексты собиратель если и обрабатывал, то минимально. Он старался не вмешиваться в течение повествования, сложенного и отшлифованного многими поколениями, проявляя при этом удивительно тонкое чувство языка и меры. Афанасьев хочет проникнуть под тайную подкладку событий и образов, побывать среди сказочников, которым все являлось неведомым и чудесным.

«Шестьсот сказок — не сочиненных на манер народных и не переделанных на литературный манер — шестьсот подлинных народных сказок принес нам Афанасьев», — так написал исследователь творчества Афанасьева В. Порудоминский. В сборник попали воронежские, курские, тамбовские, московские, тульские, калужские, новгородские, тверские, вологодские, астраханские, оренбургские, пермские, малорусские, белорусские и иные сказки. В каждой местности сказку сказывали на свой лад, но общий стержень оставался неизменным. В результате появился грандиозный корпус сказок, равного которому не знал мир.

Вскоре Афанасьев начал работать над вторым изданием, в котором тексты впервые классифицировались — сказки о животных, волшебные, бытовые. Эту классификацию специалисты применяют до сих пор.

Не так триумфально пробились к русскому читателю собранные А.Н. Афанасьевым «Русские заветные сказки», собранные ученым в отдельную рукопись. Полагают, что друг Афанасьева, редактор «Библиографических записок» и один из организаторов революционных кружков московской «Земли и Воли» В.И. Касаткин, в 1862 году выехал за границу, а так как его заочно приговорили к вечному изгнанию из России по политическому делу о связях с лондонскими пропагандистами, то обратно Касаткин не вернулся. Обосновавшись в Швейцарии, он стал влиятельным издателем русской эмиграции. Скорее всего, именно Касаткин вывез за рубеж рукопись Афанасьева и участвовал в подготовке ее издания. Возможно, что и сам Афанасьев во время посещения Германии, Швейцарии, Италии и Великобритании мог передать рукопись «Заветных сказок» Герцену или кому-то из его окружения.

Осенью 1862 года в квартире Афанасьева был произведен обыск. Причина — попавшие в руки властей письма революционера-эмигранта, нелегально посетившего Россию, В.И. Кельсиева. Эмигрант встретился с Александром Николаевичем и консультировался у него по вопросам быта старообрядцев, о чем и упомянул в одном из писем. Афанасьева не привлекли, но уволили из Архива с запрещением впредь состоять на государственной службе. Александру Николаевичу пришлось переезжать из одной съемной квартиры в другую, он вынужденно распродавал свою шикарную библиотеку старинных книг и рукописей.

Как бы то ни было, в 1872 году в Женеве вышли народные русские сказки не для печати, а через шесть лет там же появилось второе издание, в названии которого уже есть слово «заветные». Сейчас этих книг днем с огнем не сыскать в крупнейших библиотеках мира! В 1975 году в ФРГ вышел репринт, через десять лет в СССР в «Литературных памятниках» появилось несколько «заветных» сказок в «подрезанном» виде. Полностью в России их впервые издали только в начале девяностых.

Предисловие к первой русской публикации было взято из дореволюционного заграничного издания и подписано «Филобибл». Возможно, за этим псевдонимом скрывается В.И. Касаткин. Вот что он писал: «Наши «Заветные сказки» — единственное в своем роде явление… потому, что мы не знаем другого издания, в котором бы в сказочной форме била таким живым ключом неподдельная народная речь, сверкая блестящими и остроумными сторонами простолюдина».

Это действительно самые настоящие сказки, в которых присутствуют традиционные зачин: «В некотором царстве…», концовка: «Я там был, мед-пиво пил…», однако порой с условной классификацией. Есть сказки о животных — «Лиса и заяц», «Воробей и кобыла», «Волк», где персонажами являются звери, птицы, насекомые, а в «Медведе и бабе» зверь напрямую взаимодействует с человеком. Их нельзя строго отнести к жанру бытовому, присутствуют и сказки волшебные — к примеру, «Волшебное кольцо».

Сам язык — сочный, когда от быстрого бега «ажно дух в ноздрях захватывает». Отдельные сюжеты ушли в анекдоты и дожили до наших дней («Вошь и блоха»), еще ранее устные сказки вдохновляли известного Ивана Баркова.

По мысли Филобибла, «эротическое содержание заветных русских сказок, не говоря ничего за или против нравственности русского народа, указывает просто на сторону жизни, которая больше всего дает разгула юмору, сатире, иронии».

Искрометный юмор «Заветных сказок» порой зашкаливает, а смешное зачастую переплетается со страшным.

Уже не в «Заветных сказках», а в классических, у Афанасьева присутствует целый блок настоящих страшных сказок, которые, в принципе, претендуют на отдельный объемистый том. Это тоже завораживающая и пугающе-притягательная часть нашей жизни. Страшно оттого, что сюжеты и стиль сказок не переделаны, а переданы кратко, скупо и натурно. Это срез и грань народного бытия, отражение его отношения к Добру и злу. Но не только. Страшные сказки — некая вакцина, защита от различных фобий, этакий, по определению современного писателя Эдуарда Успенского, «витамин страха». Вовсе не случайно многие сказки Афанасьева, сообразуясь со временем, жили ранее и продолжают жить в современных детских страшилках.

Страшные сказки о мертвецах, ведьмах и колдунах породили русский литературный хоррор XIX века, хотя считается, что в нашей литературе такой жанр отсутствует, а все, что написано, — полная калька хоррора западного. Безусловно, русский хоррор был и до Афанасьева. Да, его сказки опубликованы в пятидесятые годы, но они с незапамятных времен бытовали в народе, всяк и каждый знал их. Конечно, некоторое подражание Западу — к примеру, в балладах В.А. Жуковского, стихотворениях П.А. Катенина — отрицать не стоит, однако имелась и своя собственная база. Глубочайшая по содержанию! Русские страшные сказки показали общность единого корня — на Западе хоррор тоже появился не вдруг, а на основании древних сказов обширной славянской территории и сопредельной с ней Румынии и Трансильвании. И так называемое «европейское заимствование» — последующий виток после впитывания Европой более древнего, именно славянского восприятия и память о том.

В русских литературных страшилках позапрошлого века зачастую просматривается малороссийский колорит, к примеру, у Ореста Сомова, в чем, безусловно, сказалось очарование Гоголя. Но некоторые из произведений, русские в корне, напротив, стали предтечей гоголевских повестей.

Одна из сказок собрания Афанасьева повествует о том, как попович три ночи читал в церкви по умершей королевишне, оказавшейся ведьмой. Сюжет знаком — это непревзойденный «Вий». Правда, в отличие от повести Гоголя, конец у сказки иной — королевну сын священника отчитать сумел и в одном из вариантов даже женился на ней.

Целый блок сказок посвящен противоборству солдата или иного персонажа со злобным мертвецом или колдуном. И положительный персонаж одерживает верх за редким исключением. Тем самым исключением — и то относительным — стала история о школьном учителе, который спасался в церкви от нечисти, сумел от нее отбиться, но все равно вскоре умер.

Даже в волшебных, богатырских сказках присутствует соприкосновение с темным миром. Например, троекратный приход сына на могилу отца. Линия эта ярко прослеживается в творчестве нашей народной сказительницы Анны Куприяновны Барышниковой, уроженки земли Воронежской. Сюда же можно отнести сказку «Василий Бессмертный» в пересказе еще одной нашей землячки А.Н. Корольковой.

Неотвратим приход Медведя в «Липовой ноге» — он идет, он приближается…

«Три медведя» страшны уже своим нагнетанием жути по нарастающей: «Кто сидел на моем стуле?.. Кто ел из моей чашки??. Кто лежит на моей кровати???»

Сумел уйти из дальней и безвыходной точки «пространства зла» герой сказки «Терешечка» — в погоне ведьма, кажется, вот-вот схватит мальчика, но происходит счастливое спасение в лице пролетавших гусей. Зато в сказке «Гуси-лебеди» птицы — помощники темных сил. И побег от ведьмы, как и в сказке «Баба Яга» тоже тянет на настоящую страшилку.

Баба Яга обитает в избушке на курьих ножках, что являются вратами в мир мертвых. Стоит она входом от людей в обратную сторону. Потому герой и говорит: «Стань ко мне передом, а к лесу задом». Войдя в избушку, герой попадает в «переходник» иного, загробного мира. Герой просит Ягу накормить-напоить, в бане выпарить и спать уложить. Для сравнения: покойному перед отправкой на тот свет дают с собой пищу (накорми-напои), его обмывают (выпари в бане) и кладут в гроб (спать уложи). Здесь пример не прихода в наш мир живых мертвецов, но обратный процесс — поход живого человека в иной мир.

Аналоги русских страшных сюжетов присутствуют повсюду, мало того, современные западные произведения в жанре хоррор по сюжетным линиям и развитию действия отлично «укладываются» в русские страшные сказки.

В классических же сказках А.Н. Афанасьева живут самые разные герои — волшебные Жар-птица и Сивка-Бурка, обычные — солдат, крестьянин, поп и работник, хитрый мужик и глупый барин, богатыри, злодеи, происходят чудесные приключения и превращения…

Афанасьев писал, что сказка пробуждает в человеке теплую любовь к людям, благородные намерения, освежает чувства. Искреннюю поэзию сказки он считал пленительной.

Практически в любом сюжете или образе Афанасьев видел отголоски природных явлений, «увиденные глазами древности». Саму же сказку понимал как родившийся в далекие времена рассказ человека о природе. Женихи-птицы, прилетающие с грозой, вихрем и молнией — образы стихий, Марья Моревна — поэтический образ солнца. Пиво, которое пьет Илья Муромец, — старинная метафора дождя, а Соловей-разбойник олицетворял демона грозовой тучи. Иван-царевич на богатырском коне — бог грома и молнии Перун.

Мифологическое объяснение особенно ярко проявило себя в его капитальной трехтомной монографии «Поэтические воззрения славян на природу». За подобную трактовку Александра Николаевича, бывало, сильно критиковали. Литературовед и этнограф Александр Пыпин писал: «Афанасьев всюду, кстати и некстати, объяснял мифы небесными явлениями, и особенно грозовой тучей и молнией». В то же время в откликах на сказки видных филологов того времени отмечалась полнота собрания и научный подход к текстам.

Свод народных сказок принес нашему земляку широкую известность: Российская академия наук присудила Афанасьеву Демидовскую премию, Географическое общество — золотую медаль.

Выпустил А.Н. Афанасьев и сборник «Народные русские легенды», весь тираж которого в тысячу двести экземпляров разошелся менее чем за месяц. А вот уже подготовленному второму изданию не повезло — его изъяла цензура. Причина запрета — наличие в сборнике вольных интерпретаций христианских сюжетов. Свет второе издание увидело лишь в 1914 году.

Понимая, что сказки — это наше первое знакомство с литературой и первые уроки доброты, Афанасьев считал особо важным делом издать «Русские детские сказки», куда он отобрал самые интересные сюжеты, приспособив их для детского чтения. Несмотря на прогрессирующую скоротечную чахотку, А.Н. Афанасьев не оставлял трудов по составлению этой книги. Он очень хотел, чтобы маленькие читатели узнали и полюбили народную сказку.

Два богато иллюстрированных тома «Русских детских сказок» увидели свет в 1870 году. Жизнь показала, что сказки о Лисе и Журавле, Теремке, о Пузыре, Соломинке и Лапте, Колобке, Василисе Прекрасной и Морозко и многие другие давно стали самой подлинной основой чтения для детей, читающих на русском языке.

В научном мире его по праву считали корифеем фольклористики. Один из первых английских славистов Уильям Ролстон в 1870 году встречался с Афанасьевым в его московской квартире. Британец оставил любопытный портрет русского сказочника: «Я провел с ним очень короткое время в его совершенно русском доме, стоявшем посреди такого обширного двора, что легко можно было подумать, будто находишься в деревне, а не в столичном городе. Комната его со всей обстановкой была именно в таком роде, в каком можно было надеяться встретить в доме такого истинного ученого — повсюду книги и везде следы и указания на литературный труд».

Умер Александр Николаевич в Москве 5 октября 1871 года в возрасте сорока пяти лет и упокоен на Пятницком кладбище.

Хотя о кончине Афанасьева мало упоминалось в периодике, его смерть стала для отечественной науки большой утратой. И.С. Тургенев в письме к А.А. Фету так откликнулся на известие о смерти ученого: «Недавно Афанасьев умер буквально от голода, а его литературные заслуги будут помниться, когда наши с вами, любезный друг, давно уже покроются мраком забвения».

Афанасьевские сборники весьма часто переиздавали, переводили на многие иностранные языки, и к началу XX столетия они стали самым популярным русским чтением. После революции Афанасьева признали классиком окончательно. Многие ученые и филологи, опираясь на его свод сказок и изыскания, пойдут дальше, кто-то — развивая его наработки, иные — опровергая. Но он указал путь-дорогу в сказочное царство.

Игорь Маркин,член Союза журналистов России, краевед (Воронеж)

The post «СКАЗКА – НЕ ПУСТАЯ СКЛАДКА…» К 200-летию со дня рождения А.Н. Афанасьева first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

1

На бугристом воронежском прибрежье, в окрестной, на сотни верст степи пытливый глаз увидит размытые столетиями образы сельбищ и могильников, метины валов, рвов, рукотворных всхолмий, одиночные курганы, а то и сонмы их — свидетельства былой, давно утекшей жизни; в необозримых просторах, связующе-разделяющей нитью которых был Дон-Танаис, встречались, дружественно или враждебно соседствовали, разминались племена и народы, сами имена которых ныне — сказочно-легендарный звук. Воронеж — на их видимых и невидимых следах.
В начале двадцатого века в пригородном урочище Частые Курганы археологи бережно вынесли из раскопа серебряный сосуд с редкостным рисунком; найденный под Воронежем, подаренный последнему русскому царю, а позже переданный Эрмитажу, — случайная ли он находка или доказательство того, что воронежская земля — окраина скифо-сарматского мира? Сарматские поселения близ города обнаружены. И аланские — тоже. И, конечно, хазарские, более поздние, — граница Хазарского каганата, под иго которого подпали древнерусские племена, проходила по Дону. А еще два-три века назад в приворонежской степи, полускрытые высокотравьем, с придорожных холмов взирали на путника «половецкие бабы» — тяжелые и непроницаемо похожие друг на друга глыбы-изваяния. А дальше, в нижнее Придонье, уходили волны курганов, невесть чьи (меланхлены? невры? будины?), захоронные холмы-насыпи, с веками разоренные, навсегда утраченные.
Корни славянства здесь врастают в глубь тысячелетней и далее древности. Городища наших пращуров по донскому, воронежскому правобережьям, на восточной окраине раннеславянского, древнерусского мира — ныне впечатляющий археологический заповедник. Старинные хроники говорят про город Вантит. Современные ученые «размещают» его на северном приречном окрае Воронежа. Сам же Воронеж — из какого далекого века подает он первую весть о себе?
В 1177 году от крепкой руки Всеволода Большое Гнездо битый Ярополк бежал на «Воронож», где «переходил из града в град, не зная, куда деться от печали и скорби», — об этом упоминают летописи Никоновская, Ипатьевская, Лаврентьевская.
Итак, год 1177-й. Летописно упомянутое слово — Воронеж. Что за ним? Река? Территория? Город? Слово есть. За названием — уже сама жизнь. Почти тогда же, тремя десятилетиями раньше, впервые летописно названа Москва. Еще не предпринял князь Игорь похода несчастной своей дружины в придонецкие, или придонские степи, еще, естественно, нет и поэтически-трагического «Слова о полку Игореве», но славянские дороги меж Днепром и Доном существуют.
Что же все-таки обозначает слово? Воронеж — Ворона то ж? Вирнеж — «лесная защита», мордовский корень? Или же двусоставное славянское: «воръ» — ограда, «онежъ» — вода? Или же Воронег — имя славянина-первопоселенца? Ученые не со вчера ищут в названии его точный смысл, а лирическому чувству молодых достаточно бывает и наивно-поэтического объяснения: город птицы, город зверька…

2

Настал год 1237-й. Стремительные конные массы — стрела и аркан — тумен за туменом, тьма за тьмою устремились на Русь. На окраине Рязанского княжества, на Воронеже-реке русские и монголо-татары враждебно сошлись. У князей рязанских ордынцы стали требовать (летопись употребляет слово «просить») «десятины во всем: в князех, и в людех, и в конех, и в доспесех. Князи же рязянстии князь велики Юрьи Ингворовичь и брат его князь Олег Ингворовичь, и муромскии и пронские князи отвещаша послом Батыевым, глаголюще: «коли нас не будет, то все ваше будет»… И выидоша противу их в Воронож, хотяху брань с ними сотворити тамо… и сотвориша с ними брань, и бысть сеча зла…»
Трагический отсвет черных пожарищ, всклубившихся над русскими градами и весями в страшную годину нашествия Батыевой орды, меркло лег на этих горестных, будто огнем опаленных строках Никоновской летописи. «И взяша ю и пожгоша»… Руси словно бы не стало, она едва теплилась на пепелищах, поле превратилось в Дикое Поле, обезлюдели берега Дона и Воронежа.
Много спустя, когда в 1389 году высокое православно-духовное посольство держало путь из Москвы в Константинополь, Игнатий Смольянин, дьяк из приближенных к митрополиту Пимену, поражаясь пустынности здешних донских мест, печальной их безлюдности, заметит в своем описании: «Бяше бо пустыня зело… Аще бо и бывали древле грады красна и нарочито зело видением, места точию пустошь все и не населено».
Незадолго до того, как записываются меланхолические эти строки, в придонском краю, у впадения Воронеж-реки в Дон, Мамаева орда дает передых лошадям перед последним броском в московские пределы. На поле Куликовом под мечами Засадного полка она раскалывается и кидается назад, в степь. Но набеги не прекращаются, и уже через пятнадцать лет еще более грозная — Тамерланова — конница вновь истаптывает земли, также столетиями позже названные воронежскими.

Восточная опасность сменяется южной. «Ничейную» землю русские пытаются разграничить — так, что нынешние воронежские земли оказываются под рукой Москвы; но разграничительные зарубки на стволах старых деревьев не останавливают крымцев, и много славянских пленников растекаются по дорогам и невольничьим рынкам Востока и мира. Весной 1571 года орда крымского хана Девлет-Гирея прорывается к Москве и сжигает ее. Осенью того же года сторожевая служба «на Поле» на огонь отвечает огнем тысячекрат сильным. По заморозкам, в дни, когда ветры дуют в «польскую», то есть в полевую, сторону, московские дозоры зажигают степь. На сотни верст горят травы, полыхают леса, земля становится зольной, омертвелой. Но набеги — не прекращаются. Пришедший на смену князю Воротынскому воевода Юрьев укрепляет границу сторожами и станицами, денно и нощно стерегущими степь. Одна такая сторожа располагалась на Дону, у Богатого затона, близ нынешних Лисок и выставлялась до той поры, пока не был издан указ о строительстве крепости Воронеж. Было это в последней четверти шестнадцатого века.

3

«По государеву цареву и великого князя Федора Ивановича всеа Руси указу и по приговору бояр князя Федора Ивановича Мстиславского с товарыщи… на Дону на Воронеже, не доезжая Богатого Затону два днища, велено поставить город Воронеж…»
Враждебному полю, кочевому набегу, степи непаханой, с воровскими тропами, «дочерна битыми» конскими копытами, заслоном и преградою встала деревянная крепость на высоком прибрежье реки Воронеж. Ни сруба, ни венца, ни даже бревнышка ранневоронежского не сохранило время. Но есть васнецовский рисунок, есть картины, зрительно восстанавливающие Воронеж-крепость, и когда видишь на них город, опоясанный стенами дубовыми, с башнями островерхими, с домами-теремами и высокими церковными главами, венчающими крутое прибрежье, кажется он зримым воплощением летописного, сказочно-былинного и невольно навевает мысль о древнеславянской заставе богатырской.
Московские мастера-строители, воеводы Сабуров, Судаков (Мясной) да Биркин, верно, надеялись на долгий век пусть и не каменной крепости. Но не пройдет и пяти лет, как она, доверясь попросившим крова казакам-черкасам, будет сожжена едва ли не до последнего венца. Нередко, случись такое, люди уходят с углища, избирают для жизни другую пядь. Но здесь, чуть посторонясь, скоро вырастает новая крепость.
Семнадцатый век начальными своими годами ничего хорошего ни Воронежу, ни всей Руси не приносит. Великая смута затопляет и захлестывает страну, и воронежский городской люд волнуется, соблазняясь Лжедмитриевыми посульными грамотками, поддерживает болотниковское восстание. Поскольку рушится строй государственной сторожевой службы, крымцы вольготно чувствуют себя на воронежских землях, не боятся маячить близ городских стен. Гулом гудит вестовой колокол, оповещая об опасности.
По весне 1613 года битые под Москвой и Рязанью отряды атамана Заруцкого (с ним Марина Мнишек, недавняя «царица русской смуты», жена Гришки Отрепьева — Лжедмитрия) числом не менее двух тысяч человек устремились на Воронеж. И, пожалуй, снова бы гореть городу, да воронежцы на этот раз оказались негостеприимными. Соединенно с царскими войсками они встретили незваных гостей за городом, у рощи Русский рог и так изрядно потчевали их, что Заруцкий бежал аж в прикаспийскую степь.
Постепенно (надолго ли?) жизнь налаживалась. Город рос, крепость улаживалась и упрочивалась. «Дозорная книга» за 1615 год, более поздние «Строельные книги» подробно расписывают Воронежскую крепость — с мощными стенами и многими башнями, из которых выделялись Пятницкая, Московская, Ильинская, Затинная, Девицкая, — все они были воротными; да еще Тайницкая, от нее брал начало тайник — подземный ход к роднику.
Снова и накрепко обустраивалась южная граница. На восьмисоткилометровой защитной Белгородской черте Воронеж стоял одним из главных дозорных.
Старинные, по счастью, сохранившиеся до нашего времени книги: «Дозорная», «Строельные», «Писцовые», «Роспись польским дорогам», «Столбцы Белгородского полка», «Росписи Воронежскому уезду», — добросовестно сообщают-повествуют, как жили в тот век воронежские люди, чем занимались, где служили, что строили, какими дорогами ездили в напольную сторону, что снаряжали в поездках-плаваньях на низовой Дон, к казакам.

4

Находясь на середине пути меж Москвою и донским казачьим миром, Воронеж неизбежно должен был стать их главным связным. Он снаряжал «донские отпуски», от его берегов ежевесенне, начиная с 1613 года, вниз по Дону отчаливали струги, груженные свинцом и порохом, мукой и зельем, сукнами и иными припасами — царской помощью казачеству за его защитные службы. Вдобавок Воронеж и по своей воле торговал с низовым Доном: пенькой, поташем, смольчугом, даже соболями; а воронежские торговые люди при необходимости становились и воинами, как было в долгие дни «Азовского сидения», когда воронежские купцы и гребцы с ними, пусть и в малом числе, помогли казакам отбить десятки приступов стократ превосходивших турецких сил.
Казачий Дон беспрерывно пополнялся донскими насельниками из Воронежского края. Отец Степана Разина корнями был воронежец. Собственно казачий мир обосновался и в самом Воронеже. Здесь располагались слободы — Казачья и Беломестная. Именно в Воронеж после великой смуты направились сподвижники Минина и Пожарского казачьи атаманы Борис Каменное Ожерелье и Иван Орефьев, где поступили на службу и немало сделали для обустройства города и края.
В некотором времени казачья столица, Воронеж сквозь пальцы посматривал на шалости казачьей вольницы, случалось, готов был открыть ворота «бунтошникам», а бывало, и сам бунтовал; одна его рука тянулась на московский север, а другая — на казачий юг. Подвижный, текучий город, населяемый и пополняемый людьми ратнослужилыми, привыкшими не жалеть живота своего, а также беглыми, клейменными и иными забубенными головами, искавшими здесь укромный, удаленный от жесткой длани «третьего Рима» угол, он имел дух более чем неспокойный. В середине семнадцатого века — восстание служивых воронежцев против воеводы Василия Грязного. Недолгий мятеж возглавил Герасим Кривушин, опять-таки казак. Позже, в пору разинского восстания, во власти бунтовавших оказались Острогожск, Ольшанск; однако, казачий, на стругах, отряд Фрола Разина, Степанова брата, до Воронежа не доплыл, был рассеян и разбит у Коротояка.
В конце семнадцатого века в Воронеже учреждается епархия — юрисдикция, благотворное влияние которой распространяется и на казачий Дон. Строятся церкви и монастыри, открываются церковно-приходские школы. Укрощаются и благовоспитываются нравы.
В конце века — ни значительных событий, ни восстаний, ни вражьих нашествий. Ветхая крепостная стена, острог, кабаки, теснота городской застройки. Полусонное провинциальное существование — ровное, укладное.
Но восходит на престол Петр Первый.

5

Весна 1696 года. На речном островке напротив крепости — многоголосица воронежской верфи. Галера за галерой, брандер за брандером сходят со стапелей, покачиваясь на воде, дожидаясь сигнала к отплытию. Царь за многим доглядывает сам, с утра раздаются на верфи его голос и саженный шаг. Крепят ли мачты, смолят ли канаты, укладывают ли ядра, — ничто не ускользает от его взора. Наученный неудачей первого Азовского похода, Петр хочет, чтобы флот сделал дело наверняка.
Разно и согласно звучали повелевающий голос царя и духовно-призывающий — первого воронежского епископа. Митрофан освящал корабли, прежде чем им начинать небезопасный донской рекопоход.
Едва сходят льды, головной отряд флотилии берет курс на Азов. Корабль главнокомандующего Шеина, сотни стругов, тысячи лодок. Чуть позже отплывают основные суда. Впереди — «Принципиум», его ведет царь, он же капитан Петр Алексеев. «Принципиум» в переводе с латыни обозначает «Начало». Название не без умысла. Начало успешное: через два месяца турецкая крепость Азов, лишенная поддержки с моря, сдалась.
Сложно сохранилось и в народной памяти «великое корабельное строение» — Воронежская, да еще Тавровская, Рамонская верфи, Немецкая слобода, русские мужицкие, оторванные от семейной страды руки, измученные тяжкими работами, простудами и болезнями, нередко во множестве пластом лежащие строители; но «росли — гроза Азова — корабли». Галеасы, брандеры, струги. «Принципиум», «Винкельгак», «Ойфар»… Обожал царь иноязычный лексикон. Топор в придонском крае не затихал. Леса здесь пострадали нещадно. Особенно корабельные — дуб, сосна, ясень. При спешке на один корабль уходило столько древесины, сколько при налаженно-спокойной и без брака работе ушло бы на три. Но Петр спешил.
Корабельное строение продолжалось в Воронеже и дальше — на немалое удивленье европейским дворам, долго еще надеявшимся видеть Россию страной сухопутной. Царь-преобразователь со своей одержимостью всю страну поставил «под парус». Едва не каждый взрослый человек участвовал в корабельном строении. Боярам, священникам, купцам, крестьянам, слободским — всем была дана разверстка. Иные из сановников, очутясь у тепленького котла, пытались погреть руки на корабельном деле, но царь, говаривавший, что за каждый народный рубль должен дать ответ перед Богом, быстро отбивал охоту брать не свое. Особенно крут он был с теми, кто уклонялся от набора или же пытался бежать с верфи.
Флот пополнялся новыми судами. В 1700 году спускается на воду «Гото Предестинация» («Божье Предвидение») — мощный, без малого в шестьдесят орудий, военный корабль, выстроенный отечественными мастерами по чертежам и под руководством Петра, прошедшего школу голландских и английских кораблестроителей. «Спящий лев», «Старый дуб», «Дельфин», «Воронеж», «Ластка», «Таймолар» — каждый корабль стоил немалых трудов, перенапряглых жил народных.
Примечательное, диковинное зрелище являл Воронеж на стыке тех веков. Выпроставшись из старых одежд, разросшийся далеко за крепостные стены, он как бы сбежал вниз, к речному берегу, образуя нижний город, в котором-то и заключалась диковинность: густая россыпь островерхих домов Немецкой слободы — голландских, английских, швейцарских; деревянные рубленные особняки Петровых сподвижников — Апраксина, Меншикова, Головина, Лефорта; парадный, для приема гостей дворец-терем царя, а у Стрелецкого лога невзрачный домик, в котором царь жил; и, конечно же, верфь — снующий работный люд, стук топоров и молотков, повсюду вразброс бревна, как поверженные древние воины, горы досок, бочки со смолой, канаты, остовы кораблей…
Зримый образ Воронежа той поры предстает в повествовании очевидца, голландского путешественника Корнелия де Бруина, его сопровожденное рисунком повествование — достоверный и наиболее часто используемый источник при «реконструкции» Воронежа Петровского времени.
Последний раз Петр Первый побывал в Воронеже в 1722 году, возвращаясь из Персидского похода. Начальная его флотилия ушла в небытие, но империя его была огромна. Никогда нам не узнать, о чем думал он в свой последний заезд в Воронеж. Не узнать тем более, о чем, бронзовый, думает он сегодня, твердо возвышаясь на донском гранитном постаменте в сквере его имени? Памятник — теперь на картинах и гравюрах, на открытках, календарных листках; даже — на конфетных обертках. Но не сладок был Петр-самодержец своему времени, не сладок и нашему краю. Доходя до самовольства предельного, не терпел он самовольства или непокорства в других. Дважды за непослушание поплатились Воронежского края слободы и городки: более полутора тысяч изб было сожжено. Да и само великое корабельное строение явилось великим народным притеснением. «Россию поднял на дыбы» — точнее не сказать!

6

Воронеж не враз утратил дух и образ петровских парусов. Но после того, как в середине восемнадцатого века жестокий пожар чуть не дотла выжег старинный город, где славянская изба мирно уживалась с немецкой кирхой или деловым зданием в голландском стиле, Воронеж, хотя и губернский с Петровских времен город, захирел; с трудом верилось, что еще полвека назад он был вроде своеобразной столицы, куда наведывались зарубежные миссии, где заключались договоры с европейскими дворами, где во время шведско-русской войны Петром и его сподвижниками был разработан план летней кампании 1709 года, увенчавшийся Полтавской викторией. После очередного пожара, еще раз словно бы смахнувшего полгорода, Воронеж по старовскому проекту застраивается каменными зданиями, Большой Дворянской, главной своей улицей, выходит на новый пространственный рубеж. Лишь в приречье Успенская церковь да цейхгауз — массивный «слепок» с амстердамского арсенала, да адмиралтейство, строенное безвестными каменщиками из пригородного Чертовицкого стана, гляделись в речные воды реальностями и призраками беспокойной эпохи.
Восемнадцатый век подходил к концу, век послепетровских цариц на русском престоле, воевавших не меньше, нежели цари, и войнами часто отнимавших здоровые силы русских глубинок; все же у провинции — свои уклад и ритм, свои заботы. В конце восемнадцатого века в Воронеже открывается Народное училище, первые книги выпускает типография. Чернавская дамба соединяет город с заречными слободами.

7

В 1800 году выходит «Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии», — книга, которая для нескольких поколений воронежцев станет краеведческой хрестоматией. Евгений Болховитинов, ее автор, — первый великий воронежец. Говорим так, вовсе не желая никого умалить, — ни известных воевод, ни безвестных мещан и крестьян (можно быть безвестным и великим). Болховитинов через слово дал нашему городу образ и память, именно в этом смысле и велик. Но он явление и не только для Воронежа. Это видный славянский археограф, исследователь новгородских, псковских, киевских древностей, создатель «Словаря российских писателей духовного чина», митрополит Киевский и Галицкий, краеугольный камень православной исторической науки.
Начало века девятнадцатого — время, как и два столетия назад, для России испытательное, потребовавшее от страны напряжения предельного. Тогда — польское нашествие, теперь — французское. И хотя Воронеж — в стороне от дорог войны, но война-то Отечественная! Ополчение воронежцев сражается под Малоярославцем, многие воронежцы — участники и герои Бородинской битвы. Среди них и Марин — автор знаменитого, распевавшегося во всех гвардейских полках «Преображенского марша», а также эпиграмм и сатирических строк, упоминаемых Аксаковым, Толстым, Достоевским. Это Марин, находясь в разлуке с отчим краем, писал: «И трудности пути и холод позабуду, иззябну, изобьюсь, но к вам в Воронеж буду…»
Девятнадцатый век справедливо называют золотым веком русской культуры. И для Воронежа — тоже. Великих воронежцев на ниве литературной рождает этот век. Кольцов, Никитин, Бунин, Платонов. Все четверо сказали о драме народной, драматична и судьба четверых. Кольцов и Никитин всю жизнь мыкали нужду и горе в родном городе. Платонов умер в нужде в столице, Бунин — и вовсе вдалеке от родины.
Нет пророка в своем Отечестве? «Город академических сфинксов», Воронеж для Кольцова — словно худой отчим. Не в строку жанру, но в строку доподлинности вполне укладывается кольцовское сетование: «В Воронеже мне долго несдобровать… Тесен мой круг, грязен мой мир: горько жить в нем». И после смерти — жутковатый, фантасмагорический штрих: кольцовские бумаги пойдут на завертку рыночной сельди. Но в строку той же доподлинности и справедливости как не вспомнить о Серебрянском, Станкевиче, Кашкине, — друзьях-воронежцах, помогших поэту и издаться, и выстоять? Как не вспомнить о приречных холмах и заречной степи, врачевавших кольцовское сердце?
На воронежских улицах девятнадцатого века пересекаются шаги уроженцев воронежской земли — подвижников отечественной культуры, — Станкевича и Никитенко, Афанасьева и Костомарова, Крамского и Ге, Эртеля и Суворина, Снесарева и Шингарева; да еще «заезжих» — Рылеева, Веневитинова, Жуковского, Лермонтова, Грибоедова, Белинского, Щепкина, Островского, Лескова, Успенского, Толстого, Чехова, Ермоловой, Мусоргского, Замятина, Плеханова, Горького… Что ни имя — отечественная слава. У одних Воронеж отозвался в строчке, звуке, картине, другие — благодарно восприняли свое краткое знакомство с городом, и на том спасибо!
Благодатный век! В городе вырастают новые училища, школы, гимназии. Выпадает так, что иная альма матер собирает под свою крышу целую россыпь будущих российски известных имен. Открывается публичная библиотека. «Второвский» краеведческий кружок исследует и публикует архивные бумаги о прошлом Воронежа. Издаются «Памятные книжки». Выходят газеты «Дон», «Воронежский телеграф», журнал «Филологические записки». Доброустроительными делами занимаются земства, широко по губернии разворачивается строительство школ, больниц, приютов.
Духовно-религиозная, православная жизнь, освященная памятью Митрофана Воронежского и Тихона Задонского, помогает народу устоять в скорбные времена войны, холеры, а также недорода и голода, которые время от времени обрушиваются и на хлебодатный Черноземный край.
Идет, пусть неровно, трудно, подъемами-спадами, естественное развитие народной и государственной жизни, осуществляется поступательное национальное бытие. Путь, на котором только и возможен выход за рамки национального, вклад народа в бытие всемирно-культурное.
Но уже состоялся в Воронеже съезд «Земли и воли», и принято решение лишить царя жизни, уже пущены в ход выпестованные за границей провоцирующие соблазны, уже недалеко до «Касс борьбы», до подпольных групп и партий, готовых до победного конца бороться с Россией самодержавной и православной.

8

Двадцатый век. Крестные пути страны. Февраль семнадцатого года. Октябрь семнадцатого года. Братоубийственная гражданская война. Распавшаяся связь времен и поколений. По смутному времени достается лиха многим, но особенно крестьянам — вечному источнику «вандейства» и вечному препятствию для всех разрушительных сил. Колесниковское восстание в Воронежской губернии, Антоновский мятеж в Тамбовской губернии, Вешенское восстание на казачьем Дону — пламя «вандейской контрреволюционности» революционно-комиссарствующая власть подавляет с карательной твердостью.
В тридцатые годы происходят коллективизация страны и погром церкви. Идут судебные процессы, среди подсудимых священники, промышленники, краеведы, служащие… «бывшие»! Крестьян эшелонами ссылают в промерзлые северные земли. Воронеж — тоже город ссылки. Сюда, к опальному Мандельштаму в 1936 году на несколько дней приезжает Ахматова: «И Куликовской битвой веют склоны могучей победительной земли», — увидит, напишет.

Жизнь неостановима. Уроженец воронежской земли стратонавт Федосеенко поднялся на воздушном шаре на недостижимую прежде высоту — 22 километра. Воронеж на глазах становился городом в современном его значении. Осваивалось Левобережье. Строились заводы, составившие на многие годы промышленную силу и славу города: авиационный, синтетического каучука, шинный, «Электросигнал»… Открывались вузы, школы, музеи. К началу войны Воронеж был десятикратно больше, нежели век назад; ему совсем немного недоставало до полумиллиона человек населения.

9

В конце июня 1942 года ударная фашистская группировка из двух немецких и одной венгерской армий обрушилась на обороняющиеся советские войска на Воронежском направлении. Началась операция под кодовым — «синецветным» — названием. Началось и полгода длилось роковое для противоборствующих сторон сражение за Воронеж.
Что такое Линия ратной славы? Может, скорбной славы? Может, просто скорби? Не сразу обойдешь и обозришь эти холмы, былые рощи и поля, куда подступил теперь город. Роща Сердце, от которой почти ничего не уцелело, Ботанический сад, и поныне хранящий в коре деревьев ржавые осколки, плацдарм Чижовский, плацдарм, Шиловский — много ли требуется времени, чтобы взойти на них? День? Или не хватит и жизни? Один человек — уже народ! А тут погибли роты, полки, дивизии…
Кольцовский сквер — по войне здесь, под старинными кронами, вдруг и скоро обозначилось однообразными крестами немецкое кладбище, была погребена не щадившая ни чужих, ни своих жизней немецкая молодость в серых мундирах, — обрыв живой нити. Это прошлое. А напротив — Воронежский университет, в нем учатся и иностранные юноши, берут в жены русских девушек — и это новая живая нить, будущее.

10

Когда идешь по городу, полному зелени, света, машинного и человеческого гула, во многолюдии улиц и площадей, не вдруг можешь вообразить, как он долгие месяцы стоял на передовой, на фронтовой черте противоборства исполинских сил, как долгие дни, словно беспрерывно терзаемый молниями, полыхал он и был настолько разрушен (один из самых разрушенных на всем пространстве Второй мировой войны), что на властных этажах всерьез обсуждали, не начать ли Воронеж строить заново, на другом месте, ближе к Дону. Но разве то был бы Воронеж, разве жила бы в нем его историческая душа? «Из пепла пожарищ, из обломков развалин мы восстановим тебя, родной Воронеж!» Тогда, в зимние дни сорок третьего, когда первые воронежцы вернулись на отчие пепелища, город предстал им до боли ранящим и неузнаваемым. Словно бы чужой, и родимый, и навсегда погибший, — черный, обугленный, в мутно-оранжевом зареве, в красно-кирпичной пыли разрухи; руина громоздилась на руине, редкие, не вконец разрушенные здания зияли глазницами выбитых, выжженных окон и дверей; горы щебня, траншеи, истерзанные огнем и железом сады и парки, искореженные трамваи, километры колючей проволоки; рельсы трамвайные — гнутые-перегнутые и будто землетрясеньем вырванные из мостовой.
Ни жилья, ни воды, ни света. Зато много мин! Город был — как на минном поле. В центре и на окраинах, на площадях, улицах, в разрушенных кварталах, на приречных спусках и на лугу — всюду красные флажки смертельной опасности.
Как гибли недавние десятиклассницы, пытаясь помочь израненному родному городу, как развалины под сквозным ветром стонали словно бы живыми голосами, как погибшие подолгу, месяцами лежали вокруг Воронежа, и травы скрыли их и зелеными стеблями-штыками пронзили их останки, — об этом еще не написано, а о чем-то, наверное, и не будет написано никогда.
Сразу же после войны правительственным постановлением Воронеж был включен в число пятнадцати наиболее пострадавших городов, какие решено было восстанавливать всей страной. Особое спасибо Новосибирску, Тамбову, Самаре, Чите: их помощь была наиболее заметной. Основная же градоустроительная тяжесть естественно легла на плечи воронежцев. Перемогаясь в подвалах и землянках, нуждаясь в воде, свете, тепле, люди и после войны работали словно бы по закону не знающего отдыха и жалости военного времени. Парку в молодых топольках, рельсам, по которым гулко побежал трамвай, взрослые радовались, словно дети. И вечерами все чаще и гуще исходил свет из недавно мертвых окон.

11

В тяжелейшие, помраченные дни войны и послевоенной разрухи плодоносный традиционный пласт народного бытия — пласт до конца не уничтоженной культуры — помогал выстоять. Воронеж еще развалинами чернел, а уже звучала песня: Воронежский академический русский народный хор (назывался он тогда Государственный хор народной песни) начал свою творческую жизнь со сцен — наспех возведенных площадок разоренного города и загородных полей сражений; песня добавляла сил и тем, кто сражался за Воронеж, и тем, кто восстанавливал его.
Войною, атеистическим лихолетьем культурное наследие было обращено в прах, возделывание культурно-духовного поля пришлось начинать на выжженном пустыре. Из тьмы бесконечных руин-гробниц воронежцы извлекали чудом уцелевшие книги, чтобы передать их городским библиотекам; первые музейные экспонаты, первые архивные «единицы хранения»…
Для многих теперь это трудновообразимое: город-пустырь, без театральной сцены, без исторической памяти, овеществленной в музейных, архивных, библиотечных хранилищах. Ныне заполненные читателями залы крупнейших в Черноземном крае библиотек — «Никитинки», университетской, фундаментальной педагогической — зримо свидетельствуют, что книги — особый мир, среди которого мы можем жить и быть счастливыми. И музеи — краеведческий, художественный имени Крамского, литературный имени Никитина дают приходящим полнее почувствовать историческое бытие и образ русской земли.
Переломные времена — времена отказа и поиска, потерь и обретений. Новые театры, ансамбли, новые ритмы, слова, краски. Но корень всего — традиция, без нее новая ветвь усыхает. Наверное, не было бы в лучших ее проявлениях современной культуры, порви она с культурой традиционной, народной, рожденной не только в дворянской усадьбе и крестьянской избе, но и трудами всех сословий: духовного, купеческого, военно-служилого, мещанского, чиновничьего.
Не искусство лишь, но все древо человеческой жизни взрастает на корнях традиций. Своя традиция и в ученом мире, берущая истоки еще в допетровском и, особенно, петровском времени, когда адмирал Апраксин открыл в Воронеже первую математическую школу — Цифирную.
Чреда воронежских школ, училищ, семинарий, гимназий, выпускники которых на протяжении столетий трудились для блага России и мира; чреда ученых, известных, что называется, граду и миру, — историки Болховитинов и Костомаров, изобретатель Лодыгин, географ-путешественник Северцов, педагоги Киселев и Бунаков, врачи, общественные деятели Федяевский, Шингарев, медицинская династия Русановых, хирург Бурденко, ботаник Козо-Полянский, почвовед Глинка, генетик Дубинин, физики, лауреаты Нобелевской премии Черенков и Басов… — их житейская и научно-творческая судьба сроднена с Воронежем.

12

С вертолета город предстает взору в разбросе мощных промышленных труб, заводских корпусов. Еще недавно воронежские заводы снабжали страну и зарубежье мостами, экскаваторами и подъемными кранами, самолетами и вагонами, тяжелыми механическими прессами и пневматическими молотами, телевизорами и радиоприемниками, авиационными и ракетными двигателями, алюминиевыми конструкциями и шинами, резиновыми изделиями. Еще недавно можно было ехать по большой стране, видя и невольно радуясь этому: сделано в Воронеже.
На сегодня многие промышленные связи распались, сошли на нет предприятия. И все же… Проезжаешь в Лужниках метромост через Москва-реку, вспомнишь вдруг: воронежский! Земляками-мостостроителями слажен. Как и мосты через Дон, Волгу, Днепр, Лену… Для полного перечня пришлось бы перечислять едва ли не все большие реки былого Союза, да и реки зарубежных стран. И начинаешь надеяться, что «воронежские» мосты понадобятся еще и завтра, и в будущем веке. Что они соединяют не только берега рек, но и судьбы человеческие. А люди поднимают новые технологичные производства.

13

Судьбы человеческие. Несут их в едином потоке, разъединяют и вновь соединяют городские улицы, каких в Воронеже больше тысячи. В названиях и облике улиц — наш вчерашний, нынешний и грядущий день, приметы эпох и режимов, наши победы, заблуждения, слава и бесславие.
Радуют улицы, в названиях которых — открытость миру, движение вдаль. Есть улицы, привычно напоминающие о соседях — сопредельных областях: Курская, Белгородская, Ростовская, Волгоградская, Тамбовская, Орловская. Есть улицы, самими названиями как бы протягивающие руку братской сердечности славянскому миру: Запорожская, Богдана Хмельницкого, Минская, Гомельская, Полтавская, Варшавская… Есть Южно-Моравская улица, — город не поспешил ее переименовать после того, как в одном чешско-моравском городе не стало улицы Воронежской.
У нас — в стране и в городе — уже случалась эпидемия переименований, улицы Богословские, Дворянские, Девиченские стали вдруг «вожденосными», чуждоназванными. И утратилась связь времен, пришедшая эпоха враждебно отгородилась от ушедшей, один век стал чужд другому.
Как и в любом городе, воронежские улицы — всякие: шумные и тихие, парадно-ухоженные и окраинно-глухие, веселые и угрюмоватые. На центральных теперь — приманчиво-рыночная суета. Много иностранного — от товаров до слов — как во все переломные дни. Импорт сверкает и зазывает упаковочными блестками. Лотошный парад. Киоски. Бары. Офисы. Банк, еще банк, снова банк… Чему-то остаться, чему-то уйти. Главное, чтобы в улицах и людях, на них живущих, сохранилась живая жизнь. Чтобы чаще звучал детский смех. Чтобы улицы были открыты миру и уводили вдаль.

14

Даль открывается с холма, где теперь Университетская площадь, а прежде вздымался знаменитый Митрофановский монастырь. Лобастый холм, может, и не столь высокий: метров двести-триста вниз и — берег былой реки. Но не на метры счет: холм — мощный исторический пласт! Новый университет. Старые церкви. Древний родник…
Эти строки — как посильная дань благодарности прошлым поколениям. И всем близким воронежцам, знакомым и незнакомым, ушедшим и живущим, — всем, кто родной город созидал с начального венца, обустраивал домами и церквями, оборонял при враждебных нашествиях, возвышал зримо и духовно, делами и словами прославлял далеко за его пределами во все его века.
Не то что город, но любая в отдельности судьба — вселенная! Зайти бы в каждый дом, где знают цену добру и труду человеческому, и сказать спасибо. Спасибо тем воронежцам, кто строил довоенный город, оборонял его в дни войны, поднимал его из руин последней войны, кто сегодня дает ему свет, хлеб, жизнь. Но зайти в каждый дом нет возможности. Остается лишь мысленно благодарить всех доброживущих, а о жителях грядущих думать с надеждой, что жизнь их будет созидание, но не разрушение.
Любой город — это ладная или не очень песнь архитектуры, каменная летопись. Дерево, кирпич, стекло, бетон… Но не они дают городу его душу. И высота города — не в высоте домов, а в том, с какой мерой исторического такта, душевной ответственности и проницательности сочетают люди старое и новое — сохраняют лучшее из старого и утверждают лучшее из нового. Каждое уходящее поколение говорит городу «прощай», каждое приходящее — «здравствуй!»

15

И мы снова — как в начале пути. Дома, разбег улиц, заводские трубы и корпуса. А что за ними?.. Сошлись в здешнем краю донской челн трехтысячелетней давности, сонмы курганов и городищ, дерзкие казачьи струги, первые русские военные корабли, пожары набегов, сражений и войн, Нововоронежская атомная станция, Кольцовский сквер, сверхзвуковой самолет — связка веков, тысячелетий…
Вдали за Доном — поля мирной и военной страды, скорби, памяти и надежды. За свою жизнь мне выпало видеть многие поля, знаменитые тем, что плуг на них однажды уступил мечу, — Куликово и Бородино, под Полтавой и на Курской дуге, под Аустерлицем и под Берлином, — и все они, так всякий раз думал, сколь ни хороши и удобны стратегически, как поля сражений, но как нивы, поля хлебов, они бесконечно лучше.
Придонский край. Былая уездная Русь. Сколько поэтичности в названиях: Новохоперск, Бобров, Борисоглебск, Павловск, Богучар, Россошь, Острогожск, Ольховатка, Ладомир, Землянск, Нижнедевицк… Русско-украинское порубежье, воронежская земля продлевается землями луганскими, ростовскими, белгородскими, курскими…
И город впадает в мир, как река в море.

Виктор Будаков, член Союза писателей России (Воронеж)

The post ГОРОД В МЕЖРЕЧЬЕ. К 440-летию основания г. Воронежа first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Это был чудесный край, где петли дверей пели, как птицы, а птицы скрипели, как несмазанные петли дверей. Много разных птиц и много разных дверей. Горлицы, воробьи, совы, удоды. Двери застекленные, резные, деревянные, покрашенные краской в несколько слоев, словно старые иконы с десятком записей по первоначальному сюжету.

Здесь можно было часами рассматривать узоры на старых обоях и расшифровывать скрытый в рисунках код, придуманный очень давно художниками на бумажных фабриках. На них были изображены стилизованные побеги бамбука: очевидно, это происходило в период дружбы нашей страны с Китаем. Мы долго пытались понять, на что похожи эти побеги, пока не осознали, что они напоминают человеческие кости – лучевые и бедренные – с утолщениями на концах и предполагаемыми сухожилиями, как их изображают, рисуя скелеты, или как они проявляются на рентгеновских снимках.

Еще была клеенка с древнеегипетскими мотивами, которой когда-то застелили стол. Ее потертость создавала иллюзию старины. Клеенка приклеилась к столешнице и порвалась на углах. Рисунки были не случайными, ткачи и ремесленники на них повторяли позы египетских богов, и фигуры их буквально источали достоинство и силу. В то время наша страна дружила с Арабской Республикой Египет, Хрущев вручал звезду Героя Насеру, строилась Асуанская ГЭС, которая, наверное, будет стоять столько же, сколько и пирамиды, неспешно размываемая водами Нила. Присутствовали и несоответствия. Коровы у египтян на рисунках были пятнистыми, как леопарды, женщина, играющая на флейте, походила на красавицу из какого-то древнеиндийского эпоса, а на голове у землепашца крепилось нечто вроде короны, живо напоминающей мигалку на крыше полицейской машины….

Мухи жужжали диатонически, как базарные торговки, комары попискивали, как старые доносчики, тайные осведомители, монотонно и чуть раздраженно, выкладывая порочащие кого-то сведения, пчелы вели свой деликатный, благородный разговор, напоминающий тон, принятый на приемах восемнадцатого века, осы набрасывались на мясо, как голодные беспризорники, шмели исполняли отрывки из классических арий оперными баритонами, шершни гудели, как стратегические бомбардировщики, неспешно летя по своим неведомым грозным маршрутам.

Если пройти тенистыми, пустынными, благоухающими ароматом роз улицами в географический центр, то можно было увидеть приземистые купеческие особняки с низкими воротами девятнадцатого века. Скромный, стесняющийся себя ампир 30-40-х годов века прошлого. Белые, редкие в наших широтах лабазы 50-х. Простую геометрию бетона и стекла 70-х. Железные киоски 90-х, со странными надписями: «Свежий воздух» и «Окна без свинца». Невнятную архитектуру нулевых. А дальше не было ничего, словно бы люди не знали, как и что строить, да и есть ли в этом смысл. Архитектурных представителей разных эпох было немного, все содержалось скромно, в порядке, ничто не лезло в глаза.

Когда-то здесь существовал трамвай, но его упразднили, а рельсы собрал на металлолом какой-то русский пионер, ко всему и всегда готовый, хорошо поднявшийся на этой операции в эпоху первоначального накопления капитала. Говорят, что потом он уехал в Великобританию, сменил красный галстук на зеленый и стал бойскаутом. В его рабочем кабинете висели портреты сэра Баден-Пауэлла и товарища Ленина в окружении детей. Они примирились в его сознании, словно идеи коммунизма и раннего христианства, ставшие автономными, притягательными и немного таинственными, испытавшие катарсис, очистившиеся в горниле социально-политических и религиозных катаклизмов, и превратившиеся в мечту, идеал и тему для размышлений, намекающую на то, что человечество имеет достойное прошлое и, возможно, светлое будущее… Но, наверное, это легенда, наподобие истории о местном предпринимателе Яше Золотове, разбившемся на «Жигулях» 99-й модели в 1993 году, на повороте, на скорости в 150 километров в час. Каждый раз рассказчики увеличивали скорость, пока она не дошла до трехсот километров, после чего «Жигули» пришлось заменить на «Порше» для достоверности.

Общественный транспорт здесь был представлен велосипедами и почему-то такси. Машины были, как и положено, зеленоглазыми и имели на боках нарисованные желтые шашечки.

Отсутствовал и интернет, и, что интересно, здесь не происходило ничего, о чем в интернете писали, говорили и о чем спорили.

Здесь существовало то, что должно было исчезнуть, но по какой-то причине не исчезло, а осталось, как трогательное напоминание о чем-то важном. А что ушло, то ушло, а значит, было ненужным. Что появится, Бог весть. Может, ничего не появится.

Мы иногда размышляли: музей это или заповедник, Божий промысел или недоразумение, тупик или дорога в неизвестность. Наши размышления и споры происходили, как правило, во время вечерних неторопливых прогулок, а в редкие дождливые дни мы сидели в прохладной комнате и придумывали, что могло происходить в этом доме за долгие годы его существования.

Люди здесь жили неспешно, в меру трудились, а некоторые странности, присущие отдельным индивидам, удивительным образом нивелировались и даже не считались чудачеством, принимались как должное. Мы побывали в огромном гараже пожилого человека, превращенном в музей с тысячами экспонатов. Здесь были древние секиры, топоры, копья, гири, самовары, швейные машинки, цепы, жернова, лопасти вертолетного винта, швартовые канаты, значки, монеты разных стран и веков, среди которых мог спрятаться бронзовый античный профиль, документы советских времен, пряжка солдатского ремня, с застрявшей в ней пулей, портреты генеральных секретарей, картина со скачущим в атаку Чапаевым, бабочки, вилки и ложки… А что было в запасниках? Хозяин шутил: это кайло Павла Корчагина, это – Стаханова, это – Солженицина. А этим ледорубом был убит Троцкий, вот подпись Меркадера… Мы просыпаемся утром, здороваемся с портретом Президента, целуемся с портретом Брежнева и приступаем к работе на огороде» На вопрос, откуда все это, он отвечал коротко: все найдено в земле. Мы подозревали, что и здесь не обходится без сборщиков металлолома, как и без сборщиков редкостей.

Бывало, что кто-то выпивал и, приходя в состояние любознательности, смешанной с агрессией, пытался понять чудеса этого мира. Он задавал вопросы. Почему столь разная судьба у людей? В чем тут секрет? Почему одни там, а другие здесь? Это серьезный вопрос, но ответа на него он, естественно, не получал. «Почему?» — кричал он. – «Почему? А?! У меня… У вас… У нас… А-а-а…» В этом «А» заключалось нечто начальное и конечное, альфа и омега, ответ и вопрос, как будто русский алфавит состоял из одной буквы…

Неспешно тек рассказ, предваряющий рюмку водки. «Вот поехали они на охоту, с женами, с детьми. Но забыли ружья. Приехали, сели, выпили. Жены говорят: дайте нам хоть по разу стрельнуть. Полезли в багажник, а ружей нет. Вот и не пристрелили никого. Так что правильно говорит Герда Тумблер: чем больше водки, тем целее природа»…

Цветы и птицы жили сами по себе. Люди всегда подсознательно пытались создать вокруг себя некое подобие рая, как они его понимали и представляли. Это желание лучшей доли, несбыточная, непонятная и неопределенная мечта заставляла их сажать розы и другие цветы, заводить красивых петухов и задумчиво вслушиваться в крики горлиц. Это было самое красивое, что нам довелось увидеть здесь: цветы, птицы, висящие на ветках фрукты и ягоды, словно некий бог решил нарядить деревья вишнями, персиками, орехами, шелковицей.

В одном саду мы увидели дорожки, ограниченные вкопанными донышками вверх пустыми бутылками белого и зеленого стекла. Какие в них когда-то плескались вина, узнать было уже невозможно: этикетки давно отклеились и растворились в земле. Дорожек было много; мы насчитали 1146 бутылок. Подумали о том, выпил ли хозяин все это сам или с ним делились стеклотарой соседи, зная о его увлечении? Если бы их можно было сдать в прежние времена по двадцать копеек, набралась бы приличная сумма, зарплата кандидата наук. Сколько они стоят сейчас, мы не знали, да и принимают ли их вообще? Но если рублей по десять, вышло бы тоже неплохо. Но здесь, в земле, бутылки выглядели удивительно гармонично, тревожить их не хотелось. Они напоминали о жизни ушедших людей, гораздо более зримо, чем построенные ими дома, посаженные деревья или проложенные асфальтовые дороги. Впрочем, что удивительного? Кто-то, где-то и когда-то выстроил из бутылок жилой дом. Причем, из полных, расположенных под наклоном, так что, открыв пробку, можно было продегустировать напиток…

Мы встретили человека средних лет, медленно бредущего под солнцем по дороге. На нем была футболка с изображением мухи и странной надписью на английском языке: The bird of Maine. После долгих раздумий, ассоциаций и воспоминаний об американской классике, мы перевели эту фразу, как «Птица штата Мен». Такой незамысловатый штатовский юмор на впалой груди, июньским вечером, под деревом, усыпанным созревающими абрикосами. Пожалуй, с натяжкой можно было назвать муху птицей этого места, тихого маленького городка, изобильного, низкого, светлого, не нуждающегося ни в чем. Абсолютно ни в чем, а уж тем более в нас. Он принял нас равнодушно, как море, с неслышным вздохом, спрятанным в шелесте листвы.

Здесь было мало музыки. Старушка, в доме напротив, слушала тоскливые песни про дочь графа и садовника, воспылавшего к ней неземной страстью, поплатившегося свободой за свою любовь, бредущего в кандалах по пыльной дороге и рассказывающего свою горестную историю конвоиру. Иногда казалось, что старушка и была дочерью этого жестокого графа. Мы не могли определить источник звука: то ли это был граммофон, то ли магнитофон, то ли радио русского шансона. А может, кто-то пел живым голосом, к примеру, вовсе не умерший, а тайно приехавший сюда и оставшийся здесь навеки Аркадий Дмитриевич Звездин. Поэтому и дом всегда был заперт, ставни закрыты, и замок калитки покрылся ржавчиной… Поздним вечером, у разведенного во дворе костра, цыганская семья слушала песни: «Я кайфую, мне все по барабану, беру от жизни все, что по карману…» Приблизительно так. Слушали цыгане, исполняли армянские певцы и странная, замкнутая в песне древняя тоска, сообщала голосу некую неискренность, словно певец хотел сказать совершенно другое, но не решался… Иногда мы слышали обрывки невнятного рэпа, уносимые ветром либо к морю, либо в ковыльные степи. Как-то до нас донеслась старая мелодия со словами «из-за вас, моя черешня, ссорюсь я с приятелем…»  Но если ты шел по тротуару и на уровне головы висели разноцветные гроздья черешен, лезущие в рот, то смысл  строчки становился странным. Но вовремя вспоминалось, что песня эта о неразделенной любви. А здесь не было романтических мест для любви, ведь любовь требует богатого рельефа: гор, оврагов, лесных полян, морских скал. Она карабкается вверх и спускается вниз, в небеса, в преисподнюю, в лишенные кислорода выси и пропитанный каменным запахом воздух пещер. Здесь все ровно, здесь нет препятствий, необходимых любви. Здесь она проста и естественна, как воздух, как кроны деревьев, как крик петуха, как рябь на мелководье. Она так же подчиняется физическим законам, как и эта рябь. Она ничего не опровергает. Может, это что-то другое, а не любовь?

Что-то надо было делать, работать руками. И мы натягивали проволоку, по которой будет виться виноград, потом, когда мы уже уйдем. Вряд ли кто-то вспомнит, что это ты создавал для винограда опору, кроме будущих лоз и гроздей. Надо смотреть на виноград два-три дня, не отрывая взгляд, и тогда ты увидишь, как он растет, как цепляется своими живыми усиками за любую опору, как движется к солнцу…

Случайно ли основано это место? Не знаю. Укрепление, форпост, оборона от каких-то древних, уже вымерших сил, или не вымерших, а видоизменившихся, отказавшихся от прежних диких названий. Ехали-ехали, и просыпался из мешка, притороченного к седлу, овес. Остановились. Остались надолго. В любом случае, в случайности заключалась мудрость. Проехать степь и не доехать до моря. Опять же, рядом река, как без нее. Но и река здесь не обязательна, как и музыка. Рыбы много и так, она добирается сюда как бы посуху. Когда включаешь здесь телевизор, кажется, что поймал сигнал случайно, его тут вовсе не должно быть. Разные случайности огораживают, как забор, находящуюся здесь закономерность, вспаханную, удобренную, освобожденную от сорняков, плодородную. Так бывает, ты что-то миновал, но до чего-то не добрался. Вот и живешь, с легким ощущением несбывшегося. До него подать рукой, но ты почему-то не в состоянии сделать несколько шагов. Может, в этом заключена какая-то инстинктивная, неведомая тебе справедливость. И ты начинаешь создавать то, что кажется тебе раем, и думать, что это и есть рай, который ты заслужил. Растишь цветы, слушаешь кукушку, неудачно сплевываешь вишневую косточку на белую рубашку, и она оставляет на ней красный пунктир.

Или идешь по улице и видишь табличку на стене дома, рядом с дверью: «Нотариус Петр Ключанский. Прием заявок, составление договоров и оформление пропусков».  Смешно, конечно. Но, если подумать, то не очень…

Еще несколько лет назад мы не могли представить себе, что окажемся внутри этой закономерности, станем ее частью. Мы еще не поняли, что такое людское равнодушие. Не бытовое, которое можно назвать добрым отношением. Знаете, когда люди подсказывают, советуют, сочувствуют, говорят,  как пройти туда-то, найти нужный дом, улицу, угощают огурцами и компотом. Это хорошо, но привычно, и не меняет сути существования. Нет, речь о высшем равнодушии, онтологическом, которое сродни дыханию или зрению. Оно справедливо.

— Я хочу подумать о смерти, а мне не думается, — сказала одна старушка. – Значит, она рядом. Вокруг. Уже мной стала. А мимо кладбища идешь, как мимо магазина. Все едино. Кто ж тебе бумажку эту подпишет? Ты просто поставишь всех в известность, и все. Никто ничего не оплатит тебе, ни дорогу, ни проживание.

Это она кому-то говорила на залитой солнцем улице, а мы шли мимо и слушали. Шли медленно. Я даже остановился, долго доставал зажигалку и прикуривал, хотя обычно прикуриваю на ходу. Мы хотели услышать все. А потом двинулись дальше. Я шел в шлепанцах, сбил большой палец ноги о камень и равнодушно смотрел, как капли крови падали в пыль и сворачивалась в маленькие серые шарики.

Здесь не было гостиниц, мы жили в старом доме. На кладбище, о котором говорила старушка, росли вишни и абрикосы – красные и желтые. Мы одновременно протянули руки и так же одновременно отдернули их.

— Кровь давно превратилась в вино.

— Кровь, может быть. Хотя… Съедим?

— Съедим.

Но что-то опять остановило нас, какой-то тревожный шелест в кронах деревьев, крик удода или скрип гравия под ногами.

У могилы на корточках сидел мальчик. Мы долго смотрели на него, пока не поняли, что он выбирает из песка и гравия небольшие целые скучные ракушки, привезенные сюда с морского берега. Возможно, он с детской мудростью понимал важность, а то и необходимость своего странного занятия и чувствовал пальцами их миллионнолетний возраст. Ракушка была точно такая же, в какой стояла рожденная Боттичелли Венера, но маленькая. И мальчик наверняка видел в ней маленькую Венеру и воспринимал ее, как игрушку. Нас он не заметил. Мы обошли его и двинулись дальше.

Все, о чем я рассказываю, называется просто отпуском без содержания, взятом впервые за пять или шесть лет, а может, и больше, я точно не помню.

И поезд привез нас сюда, в это закономерное место, где тоже живут люди, но словно бы нет государственных учреждений, телевидения, интернета, а есть просто жизнь.

Мы будто впервые узнали друг друга здесь, только что познакомились, хотя прожили вместе долгие годы. Вот только не знаю, догадываемся ли мы о том, что нас ждет впереди. Вроде бы догадываемся, но в тоже время теряемся и не хотим верить этим догадкам. Не знаю, повезет ли нас поезд обратно. Долгожданный отпуск может продлиться, хотя никто, как говорила безвестная старушка, не будет оплачивать ни дорогу, ни проживание.

Кто такие мы? Неважно. Мы, я, они – уже нет никакой разницы.

Здесь все хорошо, только вот Большая Медведица расположена в небе как-то слишком вертикально. Содержимое вылилось, ее ковш уже пуст, может быть, в нем задержалось несколько капель, не больше. И он висит, слегка покачиваясь, словно на гвозде, вбитом кем-то в черные доски Космоса.

Александр Бунеев

The post ОТПУСК БЕЗ СОДЕРЖАНИЯ first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Но при этом невольно, даже на эмоциональном уровне, проводится некая разделительная черта, возникает веющая холодом дистанция, которую так трудно разорвать. Возникает «эффект памятника», когда вместо дружеского рукопожатия – возложенный к подножию пьедестала дежурный букет, а вместо живой, порывистой и сбивчивой человеческой речи — торжественная медь и барабан.

А я не хочу всего этого, даже боюсь. И эти заметки мои – да, юбилейные, но не «датские». И так важно для меня, чтобы за строками «текста» увиделся не только «лауреат и депутат» – в строгом костюме, с золотой звездой Героя Соцтруда на лацкане, но и поэт с неотменимо русским даром и жестом, и восстающий против несовершенства мира человек, и, наконец, так хорошо знакомый воронежским литераторам моего поколения «дед Егор» – с виду строгий, с оценивающим крестьянским прищуром, но открытый и добрый, умеющий в трудную минуту положить на плечо руку, а то и взъерошить по-отечески совсем уже не мальчишеские вихры.

Увиделся таким, каким видел его я, когда по-сыновнему к нему тянулся:

Не брал небес из-под полы;

Сам к ним иду, упрям.

Но холодно без похвалы

Редеющим вихрам.

Темно, как стёжке той – слепой

Без высохшей реки,

Вихрам – без похвалы скупой

Отеческой руки…

А край небес закрыла мгла,

На миг и — на века.

Но на плечо моё легла

Рука фронтовика!

Он никогда небес не брал

Утайкою… И вот

Стоит он, как седой Урал,

Свет перешедший вброд.

Эти строки написаны давно, и «виной» тому – душевный порыв, а вовсе не юбилейная дата. Теперь дело другое, но ведь никто не помешает мне говорить о дорогом для меня человеке столь же откровенно, правда? Но сначала нужно перечитать то, что этим дорогим человеком написано…

Достаю с ближней полки исаевское «Избранное в трех томах». Да, именно так оно и называется. Издание памятное. Случилось оно в 2011 году, когда воронежцы готовились отметить 85-летие своего знаменитого земляка. Деньги собирали «в складчину», даже губернатор Алексей Гордеев в том славном деле поучаствовал.

Три скромных томика.

На обложке каждого из них, понизу – зовущая взгляд пойма Битюга, а выше – густая синева, как символ, как знак единения в жизни и творчестве земного и небесного.  И такие неожиданные ассоциации вдруг всплывают…

Вспомнилось стихотворение «Три синих», написанное А. Вознесенским по случаю выхода в свет на исходе советских времён его трехтомника. Не удержался, открыл завершающий это издание том, чтобы напомнить текст. Изобретатель «треугольных груш» счёл необходимым тогда первым откликнуться на выход своего собрания сочинений – как всегда, претенциозно и витиевато: «Бог, видно, прошляпил – / на вас ледерин не усек, / одел вас в оставшийся штапель, / ошибочной сини клочок!»

И тут же мысль: «Цвет похожий, а вот поэзия — ну насколько же она разная… У Исаева, при прямо-таки физической весомости каждого слова, — «всё понятно, всё на русском языке». И одёжка книг, под стать стихам, простая, без изысков, – ни штапеля, ни ледерина. Зато синь – не «ошибочная», а – влекущая, согревающая душу, родная.

В первом томе – стихотворения и баллады, во втором – поэмы, в третьем – эссе, статьи и размышления. Логика юбилейных заметок подсказывает беспроигрышный ход – начать с хрестоматийной эпики, с колокольно звучащих поэм «Суд памяти» и Даль памяти». Но об этом столько уже написано-сказано, в том числе и автором этих строк. А вот Исаев-публицист, Исаев-критик почему-то постоянно остаётся в тени. Почему? Ведь он так много может нам рассказать – о времени, о литературе, о своих друзьях-товарищах. И о себе, конечно, но совсем не в том контексте, который предполагает хорошо знакомое всем нам, устойчивое словосочетание «о себе любимом».

Вот эпизод из самого начала литературной биографии Исаева: «Помню, я безнадёжно опаздывал и всё равно спешил. С венского поезда – сразу в метро, от Арбатской площади чуть ли не бегом по Суворовскому бульвару… И вот он, вот Тверской, 25. Дом Герцена. Литературный институт им. А. М. Горького.

В приёмной комиссии меня долго разглядывали:

– Вы что, молодой человек? Уже сентябрь на дворе, занятия начались, а вы поступать вздумали…Поздно.

Огорчённый, выхожу на улицу и вдруг слышу:

– Ты что такой грустный, младший сержант?

Оглядываюсь. Тот, кто меня спрашивал, стоял примерно в семи-восьми шагах от меня. Спрашивал издалека, а глаза смотрели близко, как будто и раньше меня знали… Гимнастёрка без погон — офицерская, шерстяная, но уже до желтизны выношенная. Ремень – тоже старый и тоже – офицерский…Всё это вместе и подсказало мне: свой – иди.

Я подошёл и как младший старшему по-армейски всё как есть доложил: семь с половиной лет в армии, из них после войны – пять в наших войсках в Австрии…Стихи пишу… Два раза в Москве напечатали… В Литинститут хотел поступить, говорят, что опоздал.

– А ну пошли!

Тот, к кому он меня привёл, сказал то же самое, что и в приёмной комиссии, только жёстче даже: опоздал, приём окончен.

– Нет, не опоздал, – резко возразил мой доброжелатель. — Три дня не могут семь с половиной лет перетянуть… Армия опоздала – не он…

И настоял всё-таки: приняли».

Случай, что и говорить, удивительный, из разряда литературных легенд.  Но для меня, читателя, ещё удивительнее другое. Автор здесь даже не пытается выставить себя в выгодном свете. Отказали – и сник, смирился вроде. А ведь не желторотый птенец – фронтовик. Говоря по-нынешнему, «лайков» себе таким эпизодом не наберёшь. Так для чего тогда об этом рассказано, спросите вы?  Виноват, я просто цитату рано оборвал, одна строка выпала. Вот она, эта строка: «Так я познакомился с Юрием Бондаревым».

И всё сразу становится на место.

Это вообще характерно для Исаева: оттолкнувшись от личного, сугубо биографического, выйти к чему-то очень важному, глубокому, общезначимому. Вот разговор с соседом-односельчанином: «Говорили мы с ним о разном: о земле, о видах на урожай, о жизни городской и сельской. Говорили при полном, так сказать, согласии, в саду, за самодельным столом. Хорошо было – и вдруг, когда речь зашла о литературе, о нашем писательском деле, мой собеседник – обычно ровный, сговорчивый в беседе – вдруг резко остановил меня:

– А ты зеркало-то убери.

Опешивший от неожиданного поворота разговора столичный поэт, пусть не сразу, но догадался, о каком зеркале идёт речь. Не возмутился, не обиделся:

– Ну, убрал. Теперь что?

– А теперь… – он не спеша – козырьком – поднял ладонь на уровень бровей и из-под того козырька сычом уставился на меня. – А теперь погляди на меня вот так.

Ничего не поделаешь, старший человек – надо слушать. Я подношу ладонь к бровям. Гляжу.

– Ну?..

–  А теперь скажи: чего перед собой видишь?

– Как чего?! Тебя перед собой вижу.

– Так. А ещё кого?

На секунду я замешкался. И вдруг меня как осенило:

– Отца твоего за тобой вижу.

– А за отцом кого-нибудь ещё разглядел?

– Разглядел. Деда твоего, Андрея.

– А ты откуда его знаешь?

– Ты говорил.

– Ишь ты! – довольно усмехнулся мой сосед. – Теперь-то я и сам вижу, что ты тоже видишь. Так вот. Когда ты с человеком разговариваешь, глядишь на него, – ты эту самую руку можешь держать везде, где тебе удобно… Но мысленно, мысленно ты её всегда козырьком к бровям подноси и гляди на него, того человека – большой ли он перед тобой – маленький, маршал ли – рядовой, так, как вот сейчас на меня глядишь – гляди на всю даль, какая в нём, в том человеке, лежит».

Цитата длинновата, каюсь, но зато какая глубокая притча-быль нам явилась! И – будто бы сама собой, верно? А ведь для того, чтобы явилась она нам, эта житейская притча, рассказчику, давно уже в литературном мире носившему маршальское звание, нужно было прежде через себя переступить – через обиду свою, через гордыню. Я вот читаю и думаю: «Он сумел. А ты сам, доведись тебе оказаться в такой ситуации, сумел бы?»

И ещё думаю: а многие ли именно такого Исаева знают – не приглаженного, не придуманного, неожиданного, распахнутого? И – тонкого…

В студенческие годы Егор Исаев ходил с товарищем в гости к Пастернаку. В Переделкине. Без всякой предварительной договоренности. Рассказывает он об этой встрече просто и тепло: «Постучались. Дверь открыл человек, по моим тогдашним представлениям, вовсе никакой не поэт. Не было в нём ничего от этакого-такого, что рисовало мне до встречи моё парнасское воображение. Так же, как и мы, он был в кирзовых сапогах, в гимнастёрке, забранной под шевиотовые, мягкие брюки. Ворот гимнастёрки расстёгнут. Большой, вчерашнего бритья подбородок и – внимательные, внимательные глаза. Это-то и погасило мои сомнения: Пастернак!»

Очень зримая и о многом говорящая нам картинка, не правда ли?

Но это ещё не всё: «Пастернак проводил нас до калитки. В воздухе уже сгущались, поминутно мутнея, белые сумерки с убывающей, гаснущей розовинкой – наступал вечер. Был высокий, отвесный снег. Была глубокая, всё обступавшая, мягкая тишина».

Да это же лирика – без единой соринки, чистой воды! Один только этот снег чего стоит – «высокий, отвесный» – именно пастернаковский. Читаешь – и забываешь, что это проза, причём, если судить формально, вовсе не художественная.

А теперь самое время к стихам перейти. Причём сначала не к широко известным. Ведь Егор Александрович, кроме «громких» поэм, писал и, как говорили в пушкинские времена, «мелкие» стихотворения. Были среди них и стихи гражданственного звучания. Болевые, по-некрасовски честные и горькие. О наших днях. О нас.

Болит? Да как ещё болит!

Стоит в проходе инвалид,

Перебинтованный тоской,

Стоит с протянутой рукой.

А мы бежим, бежим, бежим,

Слегка пеняем на режим,

Полушумим, полувздыхаем,

А если честно – обегаем

Самих себя…А он стоит,

Как наша совесть, инвалид.

Звучат в поздних стихах этих и стоические нотки, возвышенно-державные; а как иначе, когда говоришь от имени поколения?

Моё седое поколение –

Оно особого каления,

Особой выкладки и шага

От Сталинграда до рейхстага.

Это привычно и понятно: Егор Исаев – поэт державный, с сильным голосом, мастер масштабных, дающих долгое эхо образов-обобщений. Но есть у него и стихи совсем другого звучания – негромкого, элегически камерного, тревожно-щемящего. Такие, как этот сердечный отклик на вынянченную самим народом, знакомую каждому русскому песню, песню-плач; отклик, в котором и грусть, и сострадание, и доля горькая, и вся душа русская, звучащая горькой доле той наперекор:

Какое несмолкающее эхо,

Какая неисплаканная боль!

Не обойти пешком и не объехать,

Лишь в память взять и увезти с собой.

Всё степь да степь, сухой наждак мороза.

Сугробов бесконечная тоска…

А я пою, а я ищу сквозь слезы

В глухой степи могилу ямщика.

Когда я читаю это стихотворение вслух, последнее двустрочье не даётся, сушит губы, перехватывает горло…

А как больно задевает сердце эта полустрока — «сухой наждак мороза»! И оно, сердце, почему-то даже не пытается эту боль утишить; более того, оно готово остаться с ней до конца, до края, чтобы вместе искать «в глухой степи могилу ямщика».

Только такая поэзия – корневая, щемящая, пронзительно-исповедальная – способна дать нам иммунитет от наползающего с Запада чёрного морока безнравственности и безверия, сохранить историческую и родовую память, дать национальному чувству широкий, знобящий, пропахший полынным простором воздух для глубокого, расправляющего лёгкие вдоха.

Дать жизнь таким строкам под силу только поэту исключительного дарования и «особого каления» – русскому национальному по масштабу и силе духа. И для меня неудивительно, что исаевская «босая Память – маленькая женщина», ставшая символом целой эпохи, уже многие десятилетия идёт к нам со своей строгой и неподкупной правдой через моря и материки. И её тихий голос звучит – как набатный колокол:

Вы думаете, павшие молчат?

Конечно, да, вы скажете.

Неверно.

Они кричат, пока ещё стучат

Сердца живых и осязают нервы.

Они кричат не где-нибудь, а в нас.

За нас кричат, особенно ночами,

Когда стоит бессонница у глаз

И прошлое толпится за плечами.

Они кричат, когда покой,

Когда

Приходят в город ветры полевые

И со звездою говорит звезда,

И памятники дышат, как живые.

Они кричат и будят нас, живых,

Невидимыми чуткими руками.

Они хотят, чтоб памятником их

Была земля с пятью материками.

Вот мы и подошли, наконец, к эпосу двадцатого века.

Трагическому. Героическому. Неотменимому.

Эпос этот можно цитировать целыми страницами-пластами, настолько насыщен он спрессованными в строгую поэтическую речь вечными смыслами. Но лучше его прочесть  (перечитать, вспомнить) весь. И поклониться русскому Гомеру, взошедшему на поэтический Олимп по стёжке, начало которой – у воронежского села Коршево, на высоком холме вблизи Битюга, с которого не только речную пойму далеко-далёко видно – вся Россия как на ладони.

А теперь несколько штрихов к портрету того самого «деда Егора», о котором я сказал уже вскользь в начале этих заметок. Увенчанный лаврами (Ленинская премия), долгие годы бывший, что называется, «при власти» (депутат Верховного Совета СССР, один из руководителей писательского союза), в делах житейских, в товарищеском общении был Егор Александрович человеком открытым и даже «свойским», особенно для литераторов-земляков. Знаю об этом не понаслышке. Встреч дружеских, «без галстуков», было у нас немного, но все они памятны.

Об одной из них, случившейся уже в нынешнем веке, в середине нулевых, я и хочу рассказать. Егор Александрович, отдыхавший в родных краях, в санатории им. Цюрупы, позвал нас, трёх своих «петропавловских Сашек» (А. Бровашов, А. Попов и аз грешный), к себе на дружеские посиделки. Мы и заглянули к нему «на чаёк» – и засиделись за полночь. Саня Бровашов, классный фотохудожник, всё щёлкал и щёлкал, мешал разговору; но оказалось, что именно его снимки главными рассказчиками о той встрече и остались.  Кое-что по-журналистски предусмотрительный Александр Попов записал на диктофон, надеясь со временем аудиозапись эту расшифровать, но звёзды не сошлись. И уже не сойдутся: земляков-товарищей моих «Сашек» давно уже нет с нами. Но голос нашего старшего друга порой всё-таки прорывается сквозь помехи времени – особенно бессонными ночами. И в груди поднимается тёплая благодарная волна, хотя, казалось бы, от чего? Ведь не хвалил, а всё больше ругал, ругал меня Егор Александрович!

– Эх, Саня, Саня, ну что ты за человек! Сколько ты ещё будешь знаться с одними тернами да лозинами, в теньке под донскими вербами прохлаждаться? Ты поэт, и потому имеешь право на виду быть, на виду и на слуху, понял? Скромный ты слишком, а в нашем деле смелые нужны, дерзкие! Воронеж тебя заметил, это хорошо, но почему дальше не идёшь, в Москву не стучишься?

Конечно, это не дословный «перевод с исаевского», но за смысл ручаюсь. Как и за жёгший мои щеки мальчишеский румянец. Подаренную мной новую книжку «Ещё цветёт кипрей», более чем скромную, карманного формата, Егор Александрович, усмехнувшись, понянчил на раскрытой ладони и отложил в сторону.

– Новые стихи есть? Читай!

Собрался я вроде, начал читать, а слова от волнения наезжают одно на другое, к гортани липнут – не отдерёшь. Исаев только рукой махнул:

– Ну что с тобой делать? Да разве так стихи читают?!

Потянулся к подаренной мной книжице, раскрыл и, держа её на отлёт, начал читать первое стихотворение: «Ещё цветёт кипрей по вырубкам и гарям…». Потом ещё одно, ещё.  Читал так, что я свои стихи не узнал: в номере санаторном тесно им было, так хотелось им высоты и воли…

Когда обнялись на прощанье, Егор Александрович, глядя мне в глаза близко-близко, сказал дрогнувшим голосом:

– Эх, Саня, Саня, друг ты мой ситцевый! Стихи свои новые собери и мне пришли, слышишь? Обязательно!

Я пообещал. Но обещание своё исполнил не сразу. Как водится, сомнения стали одолевать – стоит ли? Ведь дед Егор наш, хоть и литературный маршал, человек-то уже немолодой. И не при службе теперь, в отставке. Станет за меня кого-то просить, а это ведь беспокойство, лишние переживания.

Но – переломил себя. Собрал стихи, послал. Ответа не было долго. И я сказал себе: может, так оно и лучше. А потом пришло письмо. Вот оно:

«Саня дорогой! Прости, прости, прости!

Говорю правду и только правду. Всё какие-то дела, дела. И не всегда путёвые. Читал твою подборку трижды с перерывами в месяцы. Радовался, но как-то вскользь, поверхностно. Вот, думаю, сегодня-завтра отрекомендую «Литературке». Но вот прошло больше года… И вдруг, читая в третий раз, не только просто обрадовался, а всей искренностью почувствовал тебя, как поэта особого дарования и глубины слова. Какой ты скупой и какой ты богатый. Сначала – при первом чтении – стихи, посвящённые мне, меня как-то смутили: я постеснялся, как мальчишка, твоих слов обо мне. Такой уж я, наверное, чудак: радуюсь – хвалю, радуюсь – больше другим, чем себе. Похвалой можно унизить, радостью никогда…

И вот – стихи о Прасолове. Это не просто поэтический, заслуженный тост, а сама правда. Да и вообще все стихи удивительные. Об этом я только что сказал по телефону Полякову. Больше, чем полгода мы с ним ни разу не виделись. Я даже их премию ещё не получил. Сказал ему на выдохе то, что тебе сказал о твоих стихах. Спасибо за истинный, ненаигранный простой талант, который как дыхание. Нынешнее лето, надеюсь, в «Литгазете» будет твоим. А то и раньше.

Крепко обнимаю тебя.

Егор ИСАЕВ»

Подборка моя действительно вскоре появилась в «Литературной газете». Публикация эта была для меня важной.  Но ещё больше значило ( и значит!) для меня само письмо. Ведь было Егору Александровичу в ту пору годков поболее, чем мне сегодняшнему, восьмой десяток разменявшему. И хвори его, как и меня нынче, одолевали, и мысли невесёлые, думаю, томили, точили сердце липучей возрастной тоской-кручиной.

А ведь отозвался. Протянул руку. Не забыл.

Истинную цену этому дружескому участию я только сейчас понял – когда «может быть, и скоро мне в дорогу бренные пожитки собирать» …

А скольких ещё Исаев в литературе, да и просто в жизни поддержал, обогрел, утешил, скольким дал надежду! Среди этих многих – не только «наш» Николай Рубцов, но и долгое время пребывавший в опале участник скандального альманаха «Метрополь» Евгений Рейн, который, хоть и без большой охоты, но вспомнил всё же потом: «Так что первая моя книга под названием «Имена мостов» вышла только в 1984 году, причём помог совершенно чужой человек — поэт Егор Исаев, который в те времена возглавлял редакцию русской советской поэзии издательства «Советский писатель». А мне было уже 49 лет!»

Вот такой он, особой солдатской закалки русский советский поэт Исаев, Почётный гражданин Воронежской области, наш дед Егор. Не зря же его, выходца из воронежской глубинки, помнили и помнят. Правительством Воронежской области ещё при жизни Егора Александровича была учреждена Исаевская премия для талантливых молодых поэтов.  Имя Исаева носят две библиотеки нашего региона и улица в селе Коршево. В Боброве, родном райцентре Исаева, на Аллее Славы установлен его бронзовый бюст. И много чего ещё сделано и делается по увековечению памяти выдающегося нашего земляка.  Например, носящая имя Исаева библиотека №4 в рамках проекта «Исаевский десант» уже не первый год проводит тематические творческие встречи с молодёжью в учебных заведениях Воронежа и области. Недавно в СМИ прошла информация, что ещё одной такой встречей открыт в этой библиотеке юбилейный Исаевский год, и гостями снова были молодые люди – студенты Воронежского государственного профессионально-педагогического колледжа. Прочитал я эту новость и подумал: «Господи, ну как же славно всё это, как здорово!»

Так что подзаголовок, чтобы там ни говорили знатоки-филологи, у этих моих заметок самый что ни на есть правильный. Егору Александровичу Исаеву – большому русскому поэту, выдающемуся сыну России, любимому нашему деду Егору – сто лет. И жизнь его – продолжается…

Александр Нестругин, поэт, член Союза писателей России (с. Петропавловка, Петропавловского района Воронежской области)

The post «СТОИТ ОН, КАК СЕДОЙ УРАЛ…» Егору Исаеву – сто лет first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

21 марта 2006 года на круглом столе, подготовленном президентом ассоциации «Лермонтовское наследие» М.Ю. Лермонтовым и кавалером ордена прп. Сергия Радонежского поэтом А.В. Шацковым, прозвучало настояние ведущих поэтов страны о возрождении альманаха «День поэзии». В год своего 50-летия (2006) альманах вышел в свет.

Через его страницы прошли все наиболее значимые поэты современной России. Альманах стал настоящим просветительским проектом в области литературы, местом встречи поэтов разных стилей и направлений. Его выход празднуют по всей территории нашей страны – от Калининграда до Дальнего Востока. Приобщение – в противовес разобщению. Альманах дает возможность понять, что представляет из себя современный литературный процесс.

Андрей Шацков с командой единомышленников сумел собрать под одной обложкой зачастую разных по стилю художественного высказывания поэтов, объединенных общими для всех благородными устремлениями. Поэтов, которых роднит любовь и верность Отечеству и русскому слову. Альманах «День поэзии – XXI век» – своеобразный камертон, задающий высокую поэтическую мысль современности, где на первый план выходит духовность, патриотизм, культурный суверенитет, чувство сопричастности к процессам, происходящим в России, поиск правды Божией, утверждения непреходящих вечных ценностей.

Почетная миссия готовить альманах дважды в 2012 и 2014 годах выпала Воронежу. Весь комплекс издательских работ по сбору, редактированию, верстке и печати текстов осуществляла редакция журнала «Подъём».

В выпуске 2026 года среди известных российских поэтов есть и наши замечательные авторы, любимые многими. Благодарю главного редактора альманаха Андрея Владиславовича Шацкова и за мой поэтический дебют в этом уникальном издании.

Начну свой краткий обзор воронежской поэзии, сохраняя традицию альманаха публиковать авторов в алфавитном порядке.

В силу ограниченности объема данного материала, разберем по одному стихотворению из опубликованных подборок. Итак…

Юрий Корчагин — поэт, чье творчество тесно связано с темой «малой родины». Его стихи характеризуются как искренние, неспешные и наполненные созерцательной тишиной. Стихотворение «В святом углу» —  глубокое размышление о народной вере, где каноническое православие тесно переплетено с личной трагедией и семейной памятью.

У бабушки в углу иконка,

Лампадка тлеет фитильком,

А за иконкой – похоронка.

А рядом с Богом – дед с отцом.

В центре внимания — «святой угол», где традиционно находятся иконы. Однако автор расширяет это пространство: рядом с ликом Бога стоят фотографии погибших деда и отца. Для бабушки они становятся в один ряд со святыми, источая «больше света», чем сама икона.

Валентин Нервина часто причисляют к продолжателям традиции «тихих лириков», пишущих о духовных ценностях без эстрадного пафоса. Однако его отличает сильное игровое начало, ирония и парадоксальность мышления. Будучи выпускником экономического факультета, поэт привносит в стихи логическую ясность и выверенность слов. Его строки часто обладают лаконичностью и завершенностью афоризмов.

Я ничего не забываю –

ни понарошку, ни всерьёз.

Как я скучаю по трамваю,

который в будущее вёз!

Он дребезжал, как ненормальный,

систематически пыля,

по улочке провинциальной,

где закругляется Земля.

Мои товарищи-погодки,

со скоростями не в ладу,

не дожидаясь остановки,

выпрыгивали на ходу.

Я тоже соскочил с подножки,

перемахнув через года.

Трамвай уехал понарошку

и не вернулся никогда.

Стихотворение «Трамвай» — ностальгическая элегия, где образ старого трамвая становится метафорой ушедшей юности и необратимости времени. Его строки пронизаны светлой грустью о потере и принятии течения времени.

Стих Александра Нестругина строг, часто классичен по форме, но при этом обладает особой мелодикой и чистотой русского языка без лишних красивостей.

Даже если всего лишь зерно я,

Разве нет зрячей воли в зерне?

Безнадёжное дело земное

Без меня безнадёжно вдвойне!

Поэт много размышляет о связи поколений, об исторической судьбе России и роли личности в судьбе страны, о том, как важно сохранить «лица и голоса» прошлого.

Сергей Попов:

Тогда врывалась оттепель в умы

и перспектива выглядела круто

по яростным окрестностям зимы

на юных раскладушках неуюта.

Его творчество часто описывают как глубоко психологичное и интеллектуальное, что во многом связано с основной профессией автора- врача. Его герой – человек, находящийся в постоянном поиске правды, терзаемый сомнениями, тоской и неудовлетворенностью. В стихотворении «Тогда врывалась оттепель в умы…»  – рефлексия о «шестидесятничестве» и эпохе оттепели. Точно передана эстетика того времени: разговоры на кухнях, критика партии «за глаза», сигаретный дым, самиздат…

Для стихов Ивана Щелокова характерны гражданственность, внимание к жизни обычного человека и умение «прикладывать ухо к земле», чтобы уловить эхо времени. Творчество поэта пронизано русским мироощущением и открытостью миру, а интонации отличаются основательностью и искренностью.

Птица белая. Время чёрное…

Что здесь делаю? Дёрнул чёрт меня…

Что здесь делаю? И по праву ли

Птицей белою душу правлю я?

То ли не́ жил я, то ль живу сейчас…

Жил бы, нежился в свой досужий час…

Перед нами – экспрессивная исповедь-размышление о судьбе человека в эпоху исторических потрясений. Это глубоко патриотичная лирика, где личная судьба героя неразрывно спаяна с трагедией и верой народа.

От всей души хочу пожелать альманаху «День поэзии – XXI век» счастливой и многолетней судьбы, благодарных и вдумчивых читателей. Многая и благая лета всем причастным к созданию и выходу альманаха в свет.

Да будет Свет, да будет новый День — «День поэзии XXI век»!

Елена Колесникова, поэт, член Союза писателей России, автор всероссийского альманаха «День поэзии – XXI век»

The post ДА БУДЕТ ДЕНЬ – «ДЕНЬ ПОЭЗИИ – XXI ВЕК»! first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Даже людям, хорошо знавшим Евгения Дмитриевича, всегда казалось, что он коренной ленинградец. В Воронеж он и в самом деле перебрался из города на Неве. Но родился Люфанов на Тамбовщине, в городе Моршанске. Вот как описывает Моршанск того времени тамбовский краевед М.К. Снытко:

«…в городе насчитывалось 1335 домов, в том числе около половины каменных, 14 улиц протяженностью более 15 верст, четыре площади. В старом городе с прямыми улицами, четкими кварталами домов-особняков преимущественно жила городская знать и находился центр коммерческой жизни, присутственные места. В слободах, беспорядочно примыкавших к центру со всех сторон, в кривых улицах и переулках, застроенных одноэтажными приземистыми домиками с огородами, проживал рабочий люд, мелкие торговцы, мещане. В целом благоустройство и культура города находились на низком уровне. Отсутствовал водопровод, улицы лишь частично были замощены камнем и освещались керосиновыми фонарями. В городе действовало две больницы на 70 коек и три средних учебных заведения. Вместе с тем здесь насчитывалось 20 церквей и 34 трактира. Лишь в конце 1909 года была пущена небольшая линия водопровода и маломощная электростанция» (Снытко М. Город Моршанск. – Тамбов, 1963).

На одной из этих четырнадцати улиц и родился 20 января (2 февраля) 1908 года в семье железнодорожного служащего и учительницы будущий известный писатель Евгений Люфанов.

А вот как представляет свой Моршанск сам Евгений Дмитриевич в одном из своих произведений:

«Особых примечательностей в городе не было. Улицы как улицы: где в гору, где под гору; дома как дома: одни прятались за палисадниками, заросшими акацией и сиренью, другие открыто глядели трех- или четырехоконным фасадом… В летние солнцепеки пылились и млели от жары лопухи, репейники и крапива, неудержимо произраставшие по обочинам незамощенных дорог. Зимой ранние сумерки глушили и без того тихую жизнь заиндевелых домов, занесенных до самых окон сугробами… По городу протекала речка… неширокая и извилистая. В летнюю пору она мелела, и против собора, центрального городского места, мальчишки, купаясь, переходили ее вброд. На правом берегу – городская половина, на левом — пригородная. В городе улицы: Почтовая, Соборная, Подгорная; в пригороде: Дубиневка, Хомутовка, Громок. В стылые зимние дни с нетерпением ждали люди, когда подойдет воскресенье или, на общую радость, двунадесятый праздник. Тогда, после окончания поздней обедни, на берегах замерзшей реки одна против другой сходились обе заречные стороны… Бились до устали, до потемок, оставляя на затоптанном льду зубы, кровь, корчились и стонали…» (Люфанов Е. Набат: роман. – Воронеж, 1979. – С. 27-28).

И далее:

«В двух верстах от города – станция. Оттуда доносятся до горожан приглушенные гудки паровозов; летними вечерами ходят туда городские кавалеры и барышни, прогуливаются по платформе. С нескрываемой завистью смотрят они на пассажиров, а потом – вслед поезду, пока последний вагон не скроется за поворотом.

За станцией вкривь и вкось разбросан железнодорожный поселок; в нем живут рабочие паровозного депо, станционные служащие. Здесь время отмечается приходом почтового, курьерского и «дешевки», но все так же привычно и однообразно, как потрескивание телеграфа, как удары станционного сторожа в колокол и повторяющиеся изо дня в день его хриплые выкрики:

— Рязань – Москва… Второй звонок!.. Поезд стоит на первом путе!..

В городе – театр и бани Кожиных, восемь церквей и собор, двухэтажные каменные купеческие дома; в городе – почта, казначейство, суд, полицейский участок, тюрьма. В казенных заведениях в девять часов утра, отсморкавшись, протерев очки, раскрывают чиновники свои бумаги; на базар съезжаются мужики из окрестных деревень и сел; мальчики из магазинов открывают тяжелые ставни, протирают стекла витрин, – в городе начинается жизнь. Брешут собаки, облаивая каждого прохожего и гоняясь за редким лихачом.

В городе – старинная, заведенная дедами и прадедами жизнь. Спокойно и сытно в этом миру и ладу; ни обойти, ни объехать застоявшейся уездной тишины. Только скулы болят от частой зевоты. Не скоро голова поседеет, смерть позабудет прийти…

Все это было еще недавно. И вдруг привычный покой горожан оглушило устрашающей вестью: голод!» (Люфанов Е. Набат: роман. – Воронеж, 1979. – С. 33-34).

Жизнь маленького Жени Люфанова началась с трагедии. Когда ему было всего два года, его мать, молодая 24-летняя женщина, покончила жизнь самоубийством, бросившись под поезд. Что толкнуло ее на этот безрассудный шаг? Беспросветная нужда? Неизлечимая болезнь? Измена мужа? Безответная любовь? Ответа на этот вопрос в семье не нашли, и тайна ухода матери из жизни навсегда осталась для писателя неразгаданной загадкой.

Воспитание Жени и его брата Пети легло на плечи отца – Дмитрия Михайловича. Но и без женской заботы дети не остались, потому что за ними постоянно приглядывала их двоюродная тетя и крестная Жени – Евгения Ильинична.

Женя учился в 1-й моршанской школе. Был любознателен и старателен. Любил читать и мечтать. Будучи школьником, начал писать и опубликовал первые короткие рассказы в уездной газете «Красный звон».

Моршанск, основанный в 1623 году, давал юному Евгению Люфанову начальные уроки уважения к прошлому. Величественный собор во имя Святой Единосущной Животворящей Троицы построенный ещё в 1857 году и напоминающий своим видом своего питерского «собрата»… Вознесенский храм и часовня Казанской Божией Матери на Торгово-Вознесенской (позднее – Октябрьской) площади… «Синематограф», принадлежавший известному в городе скрипачу Вышинскому… Моршанские торговые ряды… Мануфактурный магазин Ильина с парикмахерской и магазином швейных машин «Зингер»… Доходный дом Грачевой с красивым куполом из разноцветной черепицы, с гордо поднятыми вверх шпилями и множеством балконов… Старинные особняки купцов Платитцина, Морозова, Попова, Ковригина, Прокофьева, Ядова, Афремова, Каверина, владельца махорной фабрики Белоусова, торговца табаком Петрова, городского головы Рымарева… Все это и многое другое, с чем приходилось сталкиваться буквально на каждом шагу, пробуждало интерес к истории. Не этот ли интерес станет впоследствии решающим в работе над историческими произведениями писателя?

Октябрьские события 1917 года в Петрограде отозвались в Моршанске переходом власти в руки революционного комитета, созвавшего уездный крестьянский съезд. Этот съезд провозгласил в уезде советскую власть. В 1918 году в Моршанск возвратился Василий Петрович Лютиков – преподаватель реального училища, еще в 1906 году организовавший в городе группу РСДРП, уволенный в связи с этим с работы и высланный за пределы Тамбовской губернии. Лютиков возглавил уездную организацию РКП(б).

Обстановка в городе накалялась. Экономика была подорвана войной, а затем и засухой, вызвавшей неурожай. Продовольственный кризис набирал обороты, и власть вынуждена была принимать крутые меры, чтобы успокоить население города. Но недовольство нарастало, и в Моршанске вспыхнул мятеж. Не тогда ли у юного Евгения Люфанова возникли первые желания уехать из неспокойного города?

В 1926 году он окончил школу и сразу же отправился в Ленинград. В 1927 году женился на ленинградке Зое Дмитриевне Кручининой.  К тому времени, с октября 1926 года, он уже работал литейщиком на заводе «Знамя труда» (бывший завод Рихарда Лангензипена).

«Знамя труда» в Ленинграде тех лет знали все. Предприятие возникло в 1878 году в районе Каменноостровского проспекта и представляло собой небольшой механический завод с литейной мастерской. Со временем производство расширялось, возникли новые цеха, увеличился ассортимент выпускаемой продукции. В основном завод специализировался на изготовлении бронзовой и чугунной арматуры для паро-, водо- и нефтепроводов.

Работу на заводе Люфанов сочетал с напряженным литературным трудом. Публиковал рассказы и очерки в молодежной газете «Смена». К его радости, на предприятии активно работал литературный кружок, которым руководила известная писательница Лидия Николаевна Сейфуллина. В среде заводской молодежи зачитывались ее повестями «Правонарушители», «Перегной», «Виринея», и встречи с нею всегда вызывали огромный интерес тех, кто пробовал свои силы в литературе. К тому же Сейфуллина не раз приглашала на завод своих коллег по перу – Алексея Толстого, Леонида Соболева, Виссариона Саянова, Бориса Корнилова.

Молодого добросовестного литейщика, увлекающегося литературой, на заводе заметили. Обратив внимание на то, что у него проблемы со зрением и нелегкий труд литейщика ему не по силам, Люфанова перевели в отдел главного механика, где он стал заниматься инвентаризацией заводского оборудования.

В марте 1930 года Евгений Дмитриевич уволился с завода и полностью отдался литературе. Вскоре он завершил работу над своей первой книгой – «Повесть о барашевских днях». Уже в следующем году она вышла в Государственном издательстве художественной литературы в престижной серии «Современная пролетарская литература». В центре произведения была острая для того времени тема – коллективизация сельского хозяйства. Небольшая цитата из повести говорит о том, как глубоко вник автор в суть происходящих в деревне событий и в настроение крестьян:

«Пробыл дядя Игнат с Андреем в городе пять дней… Когда вернулись, перекусили с дороги, дядя Игнат перед вечером долго обхаживал дом, двор, останавливался возле каждого угла, думал:

— Неужто ж так и будет? Неужто ж действительно? Вместе все, общее… Редкий сын с отцом вместе живут, каждый свое норовит, отделиться как бы, самому хозяином быть, а тут… Вот колода какая, пенек… Да я всю историю его знаю, беречь до гроба буду, а кто еще, кроме меня, беречь будет? Кто? Буду я чужое беречь? Не буду, не такой человек!.. По-пчелиному хотят, в один улей… Пчелы-то, они потому и дохнут так скоро… Трутней много, на них не наработаешься… Лошадь какая… А может, не я, так другой кто жеребенком ее находил, сам не ел…» (Люфанов Е. Повесть о барашевских днях. – М.-Л., 1931. – С. 33).

Но автор оптимистично смотрел в завтрашний день:

«На востоке сдавалась ночь. Ночь, родившаяся из сумерек, – в сумерках зачав день, рождала его в крови восхода» (Люфанов Е. Повесть о барашевских днях. – М.-Л., 1931. – С. 80).

Тогда же, в начале 30-х годов, писатель впервые обратился к историко-революционной теме. Она нашла свое отражение в романе «Путь», вышедшем в Ленинградском отделении издательства художественной литературы в 1932 году.

Но наряду с исторической темой Люфанова привлекала и тема современная. После выхода первого романа он отправился в творческую командировку в Сураханы – поселок, расположенный на Апшеронском полуострове в трех десятках километров от Баку. Этот поселок был известен своим нефтегазовым месторождением, а также тем, что здесь был сооружен первый в мире нефтеперерабатывающий завод и пролегла первая в Советском Союзе линия электропоездов.

Из этой поездки писатель возвратился с большим очерком о работе нефтяников «Сураханские ночи». В 1932 году очерк вышел отдельным изданием в московском издательстве «Молодая гвардия». В том же году книга «Сураханские ночи» была переиздана в издательстве учебно-педагогической литературы в переводе на мордовский-мокша язык.

Очень памятным для Евгения Дмитриевича выдался 1934-й. В том году он стал членом Союза писателей СССР. По некоторым данным, писательский билет ему вручал сам Горький. Достоверных сведений об этом нет, но с большой долей вероятности это было именно так. В 1934 году состоялся Первый съезд писателей СССР. Ленинград был представлен на нем двадцатью девятью делегатами с решающим и шестнадцатью – с совещательным голосом. Среди них были такие именитые авторы как Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Борис Лавренев, Самуил Маршак. Александр Прокофьев, Виссарион Саянов, Михаил Слонимский, Леонид Соболев, Николай Тихонов, Алексей Толстой, Юрий Тынянов, Константин Федин, Ольга Форш, Корней Чуковский, Вячеслав Шишков и другие. Вместе с ними на съезд была приглашена в качестве гостей и группа молодых литераторов. Среди них был и Евгений Люфанов. В числе докладов, прозвучавших на съезде, были доклады «О литературной молодежи нашей страны» (В.П. Ставский) и о работе издательств с начинающими писателями (К.Я. Горбунов). Вполне логично, что или на одном из заседаний съезда, или в его кулуарах было организовано вручение писательских билетов представителям творческой молодежи.

В том же 1934 году Евгений Дмитриевич выпустил в Ленинградском отделении Государственного издательства художественной литературы новый роман на историко-революционную тему под названием «Исламов».

Увеличивался не только литературный багаж Евгения Дмитриевича – росла и его семья. В 1932 году родился сын – Лев, в 1939-м дочь – Марина.

Великая Отечественная война застала писателя там же, в Ленинграде. По состоянию здоровья, из-за плохого зрения, он не был военнообязанным, но с первых же дней войны добровольно пошел в народное ополчение, в Кировскую дивизию. Руководство дивизии, узнав, что ополченец в очках – писатель, автор нескольких книг, предложило ему стать корреспондентом дивизионной газеты. Репортажи, заметки, зарисовки военкора Люфанова о событиях на Ленинградском фронте, о подвигах фронтовиков стали появляться в каждом газетном номере.

Писатель пережил все ужасы ленинградской блокады. Вот как он рассказывал об этих днях своему коллеге по перу Юрию Даниловичу Гончарову:

«Голодал, мерз, должен был умереть от истощения, но на чердаке Дома писателей нашли несколько забытых там когда-то бумажных мешков с плитками столярного клея. Из этих плиток в столовой Дома, где давно от голода передохли даже мыши, стали варить жиденький бульон, отпускать каждому писателю по кружке в день, и этих кружек хватило до той поры, когда под Невской Дубровкой, поднявшись в атаку в тысячный, наверное, раз, усталые, измотанные части Красной армии прорвали, наконец, блокадное кольцо и вошли в Ленинград, принеся с собой блокадникам освобождение, жизнь, уже забытый большинством хлеб и всякое другое продовольствие» (Гончаров Ю. Неужели это Россия и есть? // Воронежский краеведческий вестник / Воронеж. обл. универс. науч. б-ка им. И. С. Никитина. – Воронеж, 2010. – Вып. 11. – С. 15-53).

Боевые заслуги Евгения Дмитриевича Люфанова отмечены орденом Отечественной войны II степени.

Прерванную войной работу над книгами Люфанов возобновил после долгожданной Победы. В это время он горячо увлекся драматургией. Одна за другой появлялись его новые книги, написанные в этом жанре: «В сады приходит весна» (комедия в 4-х действиях, 1948), «У самого Белого моря» (комедия в 4-х действиях, 1949), «Жигули» (комедия в 3-х действиях, 1951). Все три книги вышли в издательстве «Искусство».

Комедиями Люфанова заинтересовались ленинградские театры. Они были поставлены на сцене и пользовались неизменным успехом у зрителя. Вероятно, опыт работы в драматургии у Евгения Дмитриевича появился еще в довоенное время. Во всяком случае, в списках 1-й Кировской дивизии Ленинградского народного ополчения он и сегодня значится как «военкор, драматург».

В декабре 1955 года Евгений Дмитриевич побывал в станице Вешенской. Он возвратился оттуда полный впечатлений от встреч с Михаилом Александровичем Шолоховым, а через некоторое время написал интересные воспоминания о нем.

А в 1959 году в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» вышла в свет книга Евгения Люфанова «Девушка из Заречья». В нее вошли рассказы «Девушка из Заречья», «Дело бабки Гурьянихи», «Борода», «В Беломорском посаде», «Торжественный вечер», «В гостях у Павла Петровича», «Сады». В том же году появился и «первенец» Люфанова в литературе для детей. Это была увлекательная повесть «Помощники», увидевшая свет в Ленинградском отделении Детгиза.

К концу 50-х годов состояние здоровья писателя стало ухудшаться. Не помогали ни таблетки, ни многочисленные процедуры, назначаемые докторами. И тут один опытный врач дал добрый совет:

— Вам надо менять климат. Ленинград Вам, как это ни прискорбно, противопоказан.

Евгений Дмитриевич так прикипел к Ленинграду, что решиться на отъезд было нелегко. Но очередное ухудшение самочувствия подтолкнуло его к принятию решения. И он решил перебраться поближе к своей малой родине. Выбрал Воронеж. В этом городе работало одно из крупнейших отделений Союза писателей, и это определило выбор. Позвонил руководителю Воронежской писательской организации Виктор Ивановичу Петрову. Оказалось, что тому было известно имя Люфанова.

— Приезжайте, Евгений Дмитриевич, – пригласил он. – Сразу, конечно, квартиру не обещаю, но со временем непременно получите. Сами знаете, Литфонд наш – организация богатая…

В Воронеж Люфанов переехал в 1959 году. И сразу активно включился в местную литературную жизнь, в общественную жизнь города.

Уже в 1960 году состоялась первая публикация писателя в журнале «Подъём». Это была молодежная повесть «Накануне счастья». В этом произведении автор рассказывал о первой любви, о судьбах юношей и девушек, которые ищут свою дорогу в жизни, о дыхании времени, преображающем жизнь провинциального города. Читателей подкупал авторский стиль, который отличался ироничностью и в то же время романтическими строками.

В 1963 году повесть вышла отдельным изданием в столичном издательстве «Советская Россия», а в 1964-м переиздана только что созданным Центрально-Черноземным книжным издательством, образованным на базе Воронежского книжного издательства в результате объединения издательств пяти областей Черноземного края.

Критики утверждают, что в Воронеже Люфанов создал свои лучшие произведения. Скорее всего, так и есть. Отметим и то, что в эти годы писатель работал с завидной плодотворностью. В 1962 году в «Подъёме» опубликован его большой очерк «Человек и его дело», в 1963-м – повесть «Тонька». Завершив работу над повестью «Тонька», Евгений Дмитриевич приступил к созданию романа под названием «Набат». Роман он писал уже в новом месте: в 1964 году Люфанов вместе со своей супругой, Александрой Михайловной Томилиной, обосновался в квартире на углу улиц Кольцовской и 9 января, освободившейся после смерти писателя Михаила Сергеенко.

События в романе «Набат» разворачиваются в 90-х годах XIX века. В небольшом городке, в котором угадывается родной для автора Моршанск, появляется первый металлургический завод. Его хозяин, смекнув, что голод и холера сулят ему немалую прибыль, решает наладить на заводе изготовление чугунных надгробных крестов. Разорившиеся крестьяне из окрестных сел, потеряв всякую надежду на мало-мальски безбедную жизнь, идут на завод и становятся рабочими. Но и тут их ждут нужда и горе. Становление рабочего класса России, первые его шаги к борьбе с бесправием, к революции раскрываются в романе ярко и объемно: «За Волгой ширилось зарево большого пожара. Захлебываясь, с короткими перерывами снова и снова гудел набат…»  В заключительных строках романа его герои впервые произносят фамилию Ульянов, и произведение воспринимается как прелюдия к будущим книгам писателя о Владимире Ильиче Ленине.

Книга «Набат» выдержала несколько изданий: в 1967-м, 1969-м и 1979-м, 1988-м годах она вышла в Центрально-Чернозёмном книгоиздательстве, а в 1974-м – в московском издательстве «Современник».

После «Набата» пришла очередь давно задуманной дилогии «Самый короткий путь». Ее первую часть «Подъём» опубликовал в 1969 году, а вторую – в начале 1970-го. Отдельным изданием роман вышел в Центрально-Черноземном книжном издательстве в 1969-м, а затем переиздан в 1980 году в Москве издательством «Современник». Тогда же, в 1980-м, вторая часть дилогии – «Симбирские были» – переведена на белорусский язык и издана в Минске.

Роман «Самый короткий путь» рассказывает о семье Ульяновых, о детских и юношеских годах В.И. Ленина. Повествование охватывает два периода жизни семьи – казанский и симбирский. Автор проделал колоссальную работу, связанную с поиском документов, фактов, свидетелей событий. И книга у него вышла безукоризненно выверенной и документально, и художественно.

25 января 1972 года в Воронежской писательской организации состоялось очередное отчетно-выборное собрание. Работу руководителя организации Константина Локоткова признали удовлетворительной. Но когда речь пошла о выборах нового руководителя, то неожиданно для всех присутствовавший на собрании секретарь обкома КПСС по идеологии Сергей Васильевич Митрошин предложил кандидатуру Люфанова. Некоторые старые писатели-коммунисты засомневались:

— Он же беспартийный…

Но Митрошин напомнил собравшимся об историко-революционных произведениях Евгения Дмитриевича и сказал:

— К Люфанову у нас вопросов нет.

Воронежским отделением Союза писателей Евгений Дмитриевич руководил в течение трех с лишним лет. За писательским рабочим столом в эти годы приходилось сидеть нечасто. Одному писателю надо оказать помощь в улучшении жилищных условий, другому – в издании книги, третьего в творческую командировку отправить…А еще – организовать проведение совещания молодых литераторов, обсуждение нового произведения или свежего номера журнала, наладить связь с другими творческими Союзами города… Доклады, справки, отчеты… Словом, обычная «текучка». Но среди этой «текучки» выделялся поистине гражданский подвиг Люфанова, за который воронежцы должны быть благодарны этому человеку. Проявив характер и принципиальность, Евгений Дмитриевич не дал недальновидным хозяевам города уничтожить Кольцовско-Никитинский некрополь.

Вот как вспоминал об этом Юрий Гончаров (да простит меня читатель за столь пространное цитирование, но оно, поверьте, того стоит):

«Писатели возле могил известных всей России народных поэтов, обреченных главой воронежского горсовета Поспеевым на полное исчезновение с лица земли, появлялись один за другим. Кто приезжал на трамвае, кто на городских автобусах, кто прибывал пешком. Скоро собралось до двадцати человек. Пытаюсь вспомнить, кто же пришел, кто составлял не очень большую, но плотную, настроенную крайне решительно группу защитников могил и памятников – и не получается. А не получается по той причине, что все мы как бы и не видели друг друга, смотрели в одну сторону – в перспективу улицы имени Кирова, ведущей к обкому партии, все были заняты одной мыслью, всех интересовало, волновало, тревожило одно: приедет ли Воротников? Может, уже видна, показалась его черная «Волга»? Ведь он же слывет интеллигентом, говорят, читает книги. С писателями, правда, за все годы своего правления на Воронежской земле не встречался ни разу. Но это, возможно, еще впереди. Но сейчас-то, сейчас – о каких именах идет речь! И даже не зовут Воротникова, не просят, чтобы он появился, а требуют. Требуют! Целая толпа уже собралась. И где – на улице. На глазах всего города! Не может Воротников уклониться, пренебречь, не тот это случай, когда самый главный руководитель в области может так поступить, и не та историческая обстановка в стране, когда так поступали. Кончилось то время, ушло в прошлое бесповоротно!»

Надо, видимо, пояснить, что в 60-х годах воронежские власти приняли, мягко говоря, кощунственное решение построить цирк на месте бывшего Новомитрофаниевского кладбища. В начале 70-х строительство приближалось к завершению, и верхом кощунства было то, что подлежали сносу могилы Кольцова и Никитина. По этому поводу возмущенный Люфанов напросился на прием к руководителю города. Но тот не только не успокоил Евгения Дмитриевича, а еще больше возмутил: мол, сами-то могилы мы трогать не собираемся, мы только памятники перенесем в другое место.

Тогда Евгений Дмитриевич поспешил к первому секретарю обкома КПСС В.И. Воротникову. Писателю сказали, что первый секретарь занят и принять его не сможет. Люфанов в жесткой форме потребовал, чтобы помощник Воротникова срочно доложил своему начальнику о создавшейся острой ситуации. Сам же Люфанов направился к могилам поэтов, призвав писателей присоединиться к нему.

Продолжу цитировать Ю.Д. Гончарова:

«Людское сборище возле могил всё увеличивалось. Присоединялись простые горожане, мужчины и женщины, оказавшиеся по каким-то своим делам поблизости от могил. Кто шел домой с работы, кто на рынок или с рынка, расположенного неподалеку, кто к трамвайной остановке, чтобы ехать на Левый берег. При известии, что могилы знаменитых русских поэтов и памятники с их именами будут сейчас сносить, для того и ревет, и все ближе надвигается на могилы вся эта скопившаяся у цирка техника, одних громадных бульдозеров шесть штук, у каждого из воронежцев вытягивалось лицо, каждый округлял глаза, у каждого вырывалось восклицание: «Да как же это можно?! Зачем же это делать? Это же не по-божески, не по-людски. Фашисты, уж на что зверюги, а памятники Кольцову и Никитину в городе пальцем не тронули. А свои крошат! Да за что ж это их, неужели это сделают?!»

На электромеханическом заводе, стоящем через перекресток, в начале улицы Кирова, окончилась дневная смена, рабочие расходились поодиночке и кучками. Прослышав, что готовятся совершить гудящие моторами бульдозеры, тоже присоединялись к толпе возле могил.

Шли художники после какого-то своего собрания, завершенного, конечно, как это всегда бывает, дружеской выпивкой, веселые, говорливые, с Васей Криворучко в центре своей компании… Художники увидели писателей, подошли всей кучкой. И тоже взорвались:

—  Да не может быть?! С ума, что ли, посходили?

Вася, будто был командиром над всеми, объявил:

— Ребята, остаемся! Такое позволить нельзя. Я вот встану сейчас тут, на пути бульдозеров, и с места не сойду. Пусть давят меня вместе с Кольцовым, раз уж так!»

Тут хочу кое-что уточнить. Как рассказывал мне позднее сам Василий Павлович Криворучко, никакого собрания у них в тот день не проходило. Просто у Криворучко были давние дружеские отношения со многими писателями, в том числе и с Люфановым. Вот он-то, Люфанов, и позвонил Василию Павловичу, попросив собрать художников и поддержать писателей в отстаивании справедливости.

«А старик Люфанов, – продолжает Ю.Д. Гончаров, – в клочьях седых волос вокруг лысой головы, с пышными седыми «генеральскими» усами, опирающийся на суковатую палку, стоявший к экскаваторам даже еще ближе, чем Вася Криворучко, своим неустрашимым видом походил на полководца старых времен, одного из тех, что когда-то в знаменитых сражениях обороняли порученные им редуты. Например, на поле Бородина. Пусть не покажутся читателям надуманными, искусственными, чисто словесным узором эти слова. Каждый из тех, кто находился в те минуты в железном грохоте беспощадной техники у могил, я знаю, без единого возражения согласился бы, что я полностью прав. Близость праха бородинских героев окрашивала эти напряженные минуты именно в такие краски, придавала им именно такой смысл.

Грохот бульдозеров стал совсем оглушительным. Моментами казалось: вот-вот, и пышущие жаром, жуткой вонью перегретого масла машины с их ошалелыми от шума, грохота, темпов работы, поджимающих сроков водителями, держащими свои черные, измазанные руки на рычагах управления, повернут прямо на могилы и памятники, на собравшихся вокруг них людей, и станут давить, уже ничего не видя и не разбирая.

Конечно, большинство бы не устояло, попятилось назад, и за это не упрекнешь. Но старик Люфанов, похожий на любого командира той далекой войны с Наполеоновским нашествием, и рябой Вася Криворучко, на Отечественной войне с немцами полевой телефонист, которого сотни раз посылали в самое огненное пекло налаживать перебитые осколками телефонные провода, остались бы перед надвигающимся железом на своих местах. Это точно. Могу ручаться. «Раз дошло до того, что давите Кольцова, так давите и меня вместе с ним…»

Я не раз слышал эту историю и от других писателей, поэтому не сомневаюсь, что все было именно так, как описывает Юрий Данилович.

«И тут наступил финал, – завершает свой рассказ Гончаров. – И был он совсем неожиданным.

В прогале улицы Кирова со стороны обкома партии показалась… нет, не черная «Волга» Воротникова, а фигура бегущего Жени Тимофеева, возглавлявшего отдел культуры обкома. Видно, в эти минуты возле обкома не было ни одной автомашины, чтобы воспользоваться. А Женя отлично понимал, счет идет буквально на секунды; если он опоздает – свершится непоправимое. Могли выручить только собственные ноги.

Женя приблизился, пот градом катился по его лицу.

— Я от Виталия Ивановича, сам он не может, ждет важный звонок из Москвы. Он сказал: поступить так, как решат писатели. Скажут оставить – значит, оставить.

— Что скажем? – повернулся Люфанов к стоящей подле него толпе.

— Оставить! – взметнулся хор голосов.

Этот хор был настолько дружным и настолько громким, что даже заглушил бульдозеры, которые как раз в этот момент поворачивали свои ножи в сторону могил» (Гончаров Ю. Неужели это Россия и есть? // Воронежский краеведческий вестник / Воронеж. обл. универс. науч. б-ка им. И. С. Никитина. – Воронеж, 2010 – Вып. 11. – С. 15-53).

Лично я познакомился с Евгением Дмитриевичем Люфановым в марте 1973 года, когда стал редактором отдела поэзии и публицистики журнала «Подъём». Мы с ним как-то сразу подружились. Удивительное чувство охватывает меня при воспоминании о нем. По возрасту он – ровесник моему отцу. Но по отношению ко мне был как мой ровесник. Да и с ним самим позволял себя вести на равных. При всем этом он для меня – литературный наставник. Люфанов был первым, кто – и по-дружески, и одновременно по-отечески – рекомендовал меня в члены Союза писателей СССР.

Он запомнился мне как жизнерадостный человек с молодой душой. Будучи уже пожилым человеком, он мог безоглядно влюбиться – и все воспринимали его сердечные муки с полным пониманием. Общаться с ним всегда было очень приятно. Он мог неожиданно пошутить даже в самый неподходящий момент.

Помнится, в дни работы одного из писательских съездов он, подходя к гардеробу Большого Кремлёвского Дворца, чтобы получить свое порядком изношенное пальто, элегантно подавал гардеробщице номерок и говорил:

— Девушка, подберите, пожалуйста, дубленочку получше!

В очереди добродушно улыбались. А когда гардеробщица подавала писателю его пальто и старую кроличью шапку, раздавался хохот.

В московской гостинице «Россия», где мы жили с Евгением Дмитриевичем в одном номере, он не раз одной и той же шуткой ставил меня в неудобное положение. В очереди в какой-нибудь гостиничный магазин или в буфет он вдруг громко говорил мне, стоящему рядом:

— Молодой человек, вас здесь не стояло!

Очередь начинала гудеть, возмущаться:

— Вы за кем стоите?!

И приходилось долго и нервно, вместе с самим Евгением Дмитриевичем, объяснять, что это была просто шутка.

Надолго запомнился и вот какой случай. В одной из школ Воронежа проходил литературный вечер. На встречу пригласили меня и поэта Анатолия Ионкина. За несколько минут до встречи выяснилось, что Ионкин поехать в школу не сможет. Владимир Гордейчев, руководивший тогда писательской организацией, позвонил Е.Д. Люфанову:

— Евгений Дмитриевич, выручайте. Надо вместе с Женей Новичихиным выступить в школе вместо заболевшего Ионкина.

Когда мы с Люфановым, опаздывая, входили в здание школы, нас уже заждались. Сразу повели в актовый зал. Молоденькая преподавательница, знавшая меня в лицо, но никогда не видевшая ни Люфанова, ни Ионкина, радостно представила нас:

— Дорогие ребята, сегодня к нам в гости пришли воронежские поэты Евгений Новичичин (указала на меня) и Анатолий Ионкин (указала на Люфанова).

Только хотел я открыть рот, чтобы сказать, что это не Ионкин, Евгений Дмитриевич решительным жестом остановил меня. Я подумал, что он сам хочет представиться, когда ему дадут слово. Нет, не представился.

Когда я после вечера спросил, почему он запретил мне назвать его, он сказал:

— Меня же просили выступить за Ионкина – вот я и выступил за него!

Колоритная личность, Люфанов был удивительно начитанным человеком. Память у него тоже была отменной.  Знал наизусть множество стихотворений   и мог читать их буквально часами.

На одном из очередных традиционных «Литературных вторников» в писательской организации Евгений Дмитриевич вызвался читать произведения Цветаевой, Ахматовой, Анненского, других русских поэтов, а затем перешел к «Евгению Онегину». Главу за главой, не запинаясь и не заглядывая ни в какой текст, он читал полтора часа. Присутствующие запросились:

— Пора бы перекур сделать!

После перерыва Люфанов продолжал читать пушкинский роман – до тех пор, пока все не взмолились:

— Хватит!

Забегая несколько вперед, скажу, что в 1987 году мы с ним побывали в довольно длительной поездке по Чечено-Ингушетии. В республике проходили Дни воронежской литературы. Кроме нас в воронежскую делегацию входили Виктор Будаков, Станислав Никулин и Анатолий Ионкин. Я был руководителем делегации, поскольку возглавлял тогда Воронежское отделение Союза писателей. Но тон в нашей группе задавал Евгений Дмитриевич. Будучи намного старше всех нас, он оказался, как ни странно, выносливее всех. Ему помогали природная доброта и юмор. Надо было видеть, как он, 79-летний человек, в окружении чеченских девчат, лихо отплясывал лезгинку перед нацеленными на него телевизионными камерами! И это после бессонной ночи в Минеральных Водах, где у нас была пересадка с самолета на поезд! Хозяева праздника были от него просто в восхищении! Да и на многочисленных встречах его встречали бурными овациями.

В марте 1975 года писательское собрание переизбрало своего руководителя. Им стал Владимир Григорьевич Гордейчев. Но Люфанов продолжал постоянно наведываться в писательскую организацию, в редакцию журнала «Подъём», и мы всегда встречали его как желанного гостя.

В середине 70-х годов Евгений Дмитриевич приобрел домик в селе Малая Приваловка Верхнехавского района. Здесь, в заповедных местах, он не столько отдыхал, сколько работал над новым произведением. Дважды или трижды мы, группа его друзей, коллег по перу, посещали его в Малой Приваловке. Он встречал нас с неизменной радостью, с удовольствием водил нас по селу, по дебрям Графского заповедника, увлеченно рассказывал о новой рукописи. Это был роман «Мятежная юность». Он вышел в Воронеже в 1977 году, а затем переиздан в 1985-м.

Произведение это получило множество положительных отзывов в печати – как от читателей, так и от литературных критиков. Вот что написал о нём, к примеру, поэт Олег Шевченко:

«…перед нами серьезная, незаурядная книга… Написанная ясным, почти безукоризненным языком, она с одинаковым интересом прочтется и зрелым, достаточно квалифицированным читателем, и юношей, размышляющим о своем назначении в жизни. Последнее особенно важно, ибо тяга к идеальному или, как принято сейчас говорить, к положительному герою в большей степени присуща именно юному читателю. Четко очерченный круг нравственных проблем, вызывающих ответные раздумья, – вот, пожалуй, одно из главных достоинств этого романа.  Верится, что жизнь ему предстоит долгая» (Шевченко О. Преемственность подвига. – Подъём, 1977, № 5. – С. 151).

Замечу также, что роману «Мятежная юность» предшествовала одноименная пьеса, изданная в Москве в 1972 году. Поставленная известным в нашем городе режиссером Владимиром Бугровым, она при неизменно переполненном зале шла на сцене Воронежского театра юного зрителя в сезоне 1973-1974 гг.

Труд писателя – дело тяжкое. А работа над историческими произведениями тяжела вдвойне. Каждый факт должен быть выверен до мелочей, каждое событие должно быть отражено с максимальной точностью. Художник есть художник, и он волен домысливать, фантазировать. Но у этих фантазий должен быть и свой предел. Люфанов был в этих вопросах очень щепетилен. Приведу только единственный пример. В одном из его исторических романов события на Волге разворачиваются в сентябре. В произведении говорится, что в это время здесь выпал снег.

Читатель удивится, даже не поверит? Какой снег? В Поволжье, в сентябре? Что такое сентябрь в приволжской полосе? Начало золотой осени, медленного отхождения природы ко сну. На этом фоне и следовало бы вести повествование, и это было бы вполне логичным. Но дотошный писатель решил «подстраховаться». Он копался в газетах того периода, даже изучал старые расписания движения судов по Волге. И выяснил: в том году в Поволжье действительно снег выпал в сентябре. И остался на зиму.

Казалось бы, мелочь. Но без этой мелочи и историческая правда была бы неполной, даже фальшивой.

Люфанов был интеллигентом старой ленинградской закалки. Это проявлялось во всем, даже в мелочах. Был добр и внимателен к людям, всегда приветлив и вежлив. Но порою – и резок, если речь шла о принципах, которые были ему чужды. Вспоминается, как однажды мы принимали в редакции «Подъёма» гостя из Польши – писателя Зигмунда Вуйчика. На встречу пригласили и нескольких наших именитых авторов. Официальная часть встречи плавно перешла, как водится, в застолье. И здесь, когда дело дошло до русских и польских анекдотов, Гавриил Николаевич Троепольский позволил себе ввернуть в разговор пару крепких словечек. Люфанов и Троепольский были друзьями. И несмотря на это, на присутствие зарубежного гостя, Евгений Дмитриевич вспылил.

— Это предательство русской интеллигенции! – возмущенно выпалил он, хлопнул дверью и ушёл.

Многие в тот момент не поняли его: ну подумаешь, не при женщинах же это было сказано! А он не позволял себе бранного слова даже при мужчинах.

В Малой Приваловке Евгению Дмитриевичу работалось очень продуктивно. Вслед за «Мятежной юностью» он написал новый роман – «Молодецкий курган». Тематически он был связан с предыдущим произведением. Он был опубликован в «Подъёме» в начале 1980 года и в том же году вышел в Центрально-Черноземном книгоиздательстве.

В феврале 1983 года общественность Воронежа и области широко отмечала 75-летие писателя. В библиотеках проводились конференции, посвященные его творчеству, выставки книг. Многочисленные встречи с ним проходили во Дворцах культуры и клубах, в вузах и школах, в цехах заводов и на колхозных фермах. Указом Президиума Верховного Совета СССР Евгений Дмитриевич Люфанов был награжден орденом Трудового Красного Знамени за большой вклад в развитие отечественной литературы и многолетнюю творческую деятельность.

А на рабочем столе писателя в это время был роман «Великое сидение», повествующий о Петре Первом и России того времени. В нем изображены важнейшие события эпохи. Исследовательская работа над фактами, письмами, документами – это Люфанов любил, и любовь оборачивалась интересными находками, которые он художественно интерпретировал, оставаясь в рамках исторической правды.

Во время работы над историческими романами Евгений Дмитриевич так глубоко погружался в тему, что, казалось, и сам жил в той, прошлой эпохе.

Гаврил Николаевич Троепольский не раз рассказывал, как однажды, прогуливаясь вдвоем с Люфановым по воронежской улице, они увидели на перекрестке милиционера. Евгению Дмитриевичу понадобилось что-то спросить у этого стража порядка, и он окликнул его:

— Товарищ городовой!

И журнал с публикацией «Великого сидения» («Подъём», №№ 10-12, 1983), и книга, вышедшая вскоре (1984), а потом и переизданная (1986) в Воронеже, были, помнится, в магазинах и библиотеках буквально нарасхват. Дилогия неоднократно переиздавалась в Москве, Твери и Калуге, в том числе и после смерти автора – в 1992, 1994, 1997 годах.

«Очевидно, неизбежно читательское сравнение, – писал критик Валентин Семенов, – можно ли роман «Великое сидение» поставить на книжную полку рядом с классической книгой «Петр I» Алексея Толстого? Ставьте! От этого самостоятельности «Великому сидению» только прибавится, потому что подобных книг в советской литературе пока только две» (Семенов В. Вторая книга о Петре I. – Подъем, 1986, № 3. – С. 138).

Задуманный вначале как дилогия (книга 1 – «Земля отцов», книга 2 – «Наследники»), роман «Великое сидение», по мере работы писателя над «Книгой царств», превращался в трилогию. В третьей части рассказывается о важнейших событиях в Российском государстве, последовавших вслед за смертью Петра Первого. Здесь и опала некогда всемогущего Меншикова, и восшествие на престол, а затем царствование Екатерины I, Петра II, и начало царствования Анны Иоановны. «Книга царств» публиковалась в последних двух номерах «Подъёма» за 1989 год. К сожалению, автор смог увидеть только первую часть публикации. 5 декабря 1989 года Евгений Дмитриевич Люфанов завершил свой жизненный путь.

В память о нем в моей библиотеке осталось много подаренных им книг. На одной из них рукой Люфанова написано: «Василию Ивановичу от Ивана Васильевича…»

Если через много лет эта книга попадет в руки какого-нибудь любопытного человека, он так и не сможет разгадать, кто и кому подарил этот экземпляр. Что за Василий Иванович? Какой Иван Васильевич?

А дело в том, что когда-то я в шутку назвал Люфанова Иваном Васильевичем. В ту пору только что вышел фильм «Иван Васильевич меняет профессию», и я шутил по поводу того, что Евгений Дмитриевич неожиданно поменял прозу на драматургию. В ответ он назвал меня Василием Ивановичем. Он имел ввиду Чапаева, а также то, что я, будучи секретарем партийного бюро писательской организации, принял какое-то решение по-чапаевски скоропалительно, наскоком.

Так и повелось с тех пор:

— Иван Васильевич!

— Слушаю Вас, Василь Иванович!

Через пять лет после смерти писателя, в декабре 1994 года, на доме № 42 по улице 9 января была открыта мемориальная доска, посвященная Е.Д. Люфанову. Она изготовлена по проекту художника С. Паршина из красного полированного гранита. Доску украшает бронзовый барельеф писателя.

У доски этой своя судьба. Мысль установить ее возникла в годы «демократической смуты», и нашлось, к сожалению, немало людей, которые говорили, что Люфанов не достоин такой чести. Дело дошло до того, что послали «представителя» в Ленинград. Послали с одной-единственной целью: отыскать хоть какой-нибудь компромат на Евгения Дмитриевича. По их представлениям, Люфанов уже скомпрометировал себя, написав роман, посвященный семье Ульяновых, детству и юности В. И. Ленина. Но такого «компромата» было явно недостаточно: ведь писатель рассказывал не о вожде революции, а о юноше, ставшем впоследствии исторической личностью. Только диву даешься, с какой легкостью появилась в нашем городе мемориальная доска, посвященная известной когда-то «демократке», не имеющей к Воронежу совершенно никакого отношения. Устанавливая эту доску, никто не поинтересовался даже мнением общественности. Даже комиссия по культурному наследию, которая занимается вопросами увековечения памяти, не была поставлена в известность. Такое стыдобище для Воронежа! А за увековечение памяти писателя, которым город вправе гордиться, столько пришлось сражаться…

Справедливость все же восторжествовала. Но его исторические романы, которыми зачитывались люди в 70-80-х годах минувшего века, новому поколению читателей, к сожалению, уже не известны.

…Проходя мимо жилого дома на углу улиц 9 января и Кольцовской, остановитесь у этой доски и мысленно поклонитесь замечательному писателю и человеку. Пусть память о нем действительно будет долгой…

Евгений Новичихин, член Союза писателей России (Воронеж)

The post ОПОЛЧЕНЕЦ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ. (Вспоминая Евгения Люфанова) first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

 Недавно был отмечен 100-летний юбилей нашего земляка, лётчика-космонавта СССР,

Весь мир узнал имя уроженца Воронежа 13 октября 1964 года, когда на Землю вернулся многоместный космический корабль «Восход», на борту которого вместе с Феоктистовым находились космонавты Владимир Комаров (1927-1967) и Борис Егоров (1937-1994). Константин Петрович стал первым гражданским космонавтом и единственным в истории советской космонавтики беспартийным; первым конструктором космических кораблей, кому удалось опробовать своё детище на реальной практике. Но до всего этого ему предстояло пройти немало жизненных испытаний.

Юный партизан

Родителями будущего Героя были бухгалтер Пётр Павлович (1890-1984) и медицинский работник Мария Фёдоровна (1890-1957). Предки по отцовской линии были священниками, начиная с прапрадеда Феоктиста. Костя рос обычным мальчиком: любил играть в футбол, кататься на лыжах, но от многих своих сверстников отличался страстью к чтению. В 1933 году он был принят в школу № 2 ЮВЖД (ныне – школа № 5, носящая имя Феоктистова). Учился он охотно, особенно легко парню давались математика и физика. Параллельно Костя занимался в энергетическом кружке при Доме пионеров. В 10 лет, прочитав книгу о космосе, он буквально «заболел» им. Говорят, что даже заявил тогда одноклассникам: «В 1964 году полечу на Луну». На Луну он не полетел, но дату воплощения своей мечты – оказаться в космосе – предсказал точно.

Безоблачное, казалось бы, детство кончилось с началом Великой Отечественной войны. Отец и два брата Александр (сводный) и Борис (родной, старший) ушли на фронт. Уже осенью 41-го погиб артиллерист Борис Феоктистов. Костя рвался на фронт, желая отомстить за смерть брата. Менее чем через год он внесёт свою лепту в Победу. Летом 1942 года немцы были в Воронеже. Город часто подвергался бомбардировкам. Местное население стало покидать обжитые места. Вот как вспоминал об этом Константин Петрович в своей книге «Траектория жизни»: «Дом у нас был свой. Забили мы окна и двери досками, взяли с собой корову и пошли вместе со всеми через Чернавский мост на левый берег и дальше на восток. Наша собака Дружок за нами увязалась, а кот Билли Бонс не пошёл, остался дома, хотя с собакой они очень дружили, даже спали рядом. Потом, когда я уже пробирался в оккупированный город через линию фронта и зашёл как-то домой, кот наш выскочил из кустов. Узнал меня, жалобно промяукал, потёрся об ноги и снова скрылся в кустах».

Однажды, воспользовавшись тем, что мама ушла в село менять вещи на продукты, 16-летний Костя всё же решился: написал Марии Фёдоровне записку и рванул обратно, в Воронеж. Он разыскал своих, которые охотно приняли ретивого паренька в разведгруппу при Воронежском гарнизоне. Минимальное обучение и инструктаж были недолгими. И 6 июля 1942 года Феоктистов отправился в первое своё боевое задание с целью разузнать общую обстановку в городе. Для этого нужно было ночью вплавь преодолеть реку, выбраться на правом берегу, а дальше действовать по обстановке. Подобных рейдов юный партизан успел совершить пять. Пятый мог стать роковым. Косте не удалось скрыться от эсесовского патруля. Его схватили, завели во двор ближайшего дома, располагавшегося на улице Сакко и Ванцетти, и вскоре прозвучал выстрел. Феоктистов упал в яму. Но, к счастью, ранение оказалось не смертельным: пуля прошла через подбородок и шею навылет. Некоторое время он был без сознания, а, очнувшись и дождавшись темноты, выбрался из ямы и за несколько дней, пережидая патрули, всё же переплыл реку и добрался до своей разведгруппы.

Сначала его направили в медсанбат, затем в госпиталь в Борисоглебск. Но вскоре юный разведчик сбежал оттуда, чтобы вновь воссоединиться со своей группой. Однако боевые товарищи вновь отправили неугомонного Феоктистова на долечивание. Там-то и нашла его почти отчаявшаяся мать. Вместе они поехали в эвакуацию в Коканд (Узбекистан). Там он с отличием окончил среднюю школу, поэтому имел право поступать в институт без экзаменов. Мечтал об авиационном, но документы пришли с опозданием, курс был уже набран. Тогда, чтобы не терять год, юноша решает подать документы в Московское высшее техническое училище имени Баумана на факультет тепловых и гидравлических машин.

В отряде космонавтов

В 1949 году Константин Петрович получил заветный диплом, а вместе с ним приглашение в научно-исследовательский институт, который отвечал за решение практических задач по ракетостроению. В 1957 году сбылась его мечта: стал работать в ОКБ-1, которым руководил Сергей Павлович Королёв. Сначала  Феоктистов был начальником группы проектного отдела, а с 1962 года — начальником отдела. Константин Петрович участвовал в разработке первого искусственного спутника Земли, космических кораблей «Восток» и «Восход». Когда был набран первый отряд космонавтов, Феоктистов был у них лектором-инструктором, принимал непосредственное участие в подготовке к запуску в космос Юрия Гагарина.

После ряда удачных экспериментальных стартов решили идти дальше – отправить в космос многоместный корабль, да ещё с гражданским на борту. Феоктистов предложил свою кандидатуру. Было немало тех, кто возражал против этого, но Константина Петровича поддержал Королёв. Так, в 1964 году наш земляк был зачислен в отряд космонавтов. Старт был назначен на 12 октября.

Корабль «Восход» с тремя космонавтами на борту находился в космосе 24 часа 17 минут, облетев за это время земной шар 16 раз. В обязанности Феоктистова входило фотографирование, наблюдение за Землёй, проведение экспериментов по исследованию поведения жидкости в условиях невесомости, снятие и фиксация различных характеристик корабля и т.д. Позже, в книге «Траектория жизни» он вспоминал: «Сделано было сравнительно много. Из полёта мы привезли несколько сотен снимков поверхности Земли, циклонов, облачных и ледовых полей, восходов и заходов солнца, горизонта над освещённой стороной Земли. Удалось наблюдать несколько слоёв яркости атмосферы над горизонтом Земли, что могло быть использовано для оценки возможной точности измерений высоты звёзд над горизонтом в случае, если бы у нас возникла идея использовать в полёте автономную навигацию».

С этим полётом связано и ещё несколько исторических событий: на борту космонавты находились без скафандров, без катапультирования, что предполагало мягкую посадку корабля. И она состоялась 13 октября в 10 часов 47 минут точно в намеченном районе. Но вот парадокс: в полёт их провожал генеральный секретарь Никита Сергеевич Хрущёв, а встречал уже новый генсек – Леонид Ильич Брежнев. Вот так за сутки в стране Советов сменилось руководство.

Спустя 16 лет после того знаменательного полёта 1964-го, Константин Петрович мог ещё раз отправиться в космос. С мая по октябрь 1980 года он проходил подготовку в качестве космонавта-исследователя основного экипажа корабля «Союз Т-3» совместно с Леонидом Кизимом и Олегом Макаровым. Но в октябре решением главной медицинской комиссии Феоктистов был отстранён от подготовки к полёту по состоянию здоровья и заменён Геннадием Стрекаловым.

Наука и жизнь

Отряд космонавтов наш земляк покинул в 1987 году. С 1974-го по 1990 годы Константин Петрович работал заместителем генерального конструктора НПО «Энергия». С 1990-го по 2005 годы активно занимался преподавательской деятельностью, был профессором родного МВТУ имени Баумана. Он автор более 150 научных трудов и 20 изобретений, учебного пособия для вузов «Космическая техника: перспективы развития» (1997), четырёх книг, в том числе мемуарно- биографического характера. Феоктистов являлся действительным членом Международной академии астронавтики. Его именем названы кратер на Луне, мыс в Карском море, улицы в Россоши, Бутурлиновке, Павловске, в городе Камышин Волгоградской области, школа в Воронеже, где он сам учился. К слову, к юбилею знаменитого выпускника перед входом на территорию разместили внушительных размеров баннер с портретом Героя, информацией о нём. В школьном музее бережно хранится всё то, что связано с Константином Петровичем. В 1964 году Университетская улица в Воронеже была переименована в улицу Феоктистова, о чём свидетельствует установленная на одном из домов информационная доска. Сохранился дом, где в 1926-30 годах жил будущий космонавт (улица Республиканская, 11).

Константин Петрович был трижды женат. Разводился, как говорил он сам, чаще всего из-за своего тяжёлого характера. У него было двое своих сыновей, дочь и приёмный сын.

Вплоть до своей смерти, на протяжении 11 лет Феоктистов являлся старейшим из живущих советских космонавтов. Его не стало 21 ноября 2009 года. Похоронен наш земляк на Троекуровском кладбище Москвы.

К 100-летию Константина Феоктистова учреждениями культуры региона был подготовлен целый ряд памятных мероприятий. Так, в Областной универсальной научной библиотеке имени И.С. Никитина прошли книжная выставка, всероссийская научно-практическая конференция «Константин Феоктистов: космонавт, учёный, гражданин», онлайн-марафон. В Областной детской библиотеке в феврале-апреле намечен научно-просветительский марафон «Вырасту – займусь космическими кораблями». В Областной юношеской библиотеке имени В.М. Кубанёва среди прочего были представлены патриотическая акция «Мы – патриоты и точка!», квиз «Инженер Вселенной».

Почётный гражданин

Расскажу о собственных впечатлениях от встреч и общения с Константином Петровичем.

В 2001 году он наконец-то стал почётным гражданином Воронежа. К тому времени он был уже почётным Байконура, Калуги, а родной город молчал. Тогда инициативу по продвижению решения этого вопроса взяла на себя редакция газеты «Воронежский курьер», где в то время я тоже работал. Несколько раз на рассмотрение депутатского корпуса представлялась кандидатура Феоктистова. Но власти упорно не желали признавать заслуги земляка. Тем не менее, как известно, вода камень точит. И народные избранники всё же вынесли положительный вердикт по этому вопросу. Константин Петрович приехал на вручение этой награды. Хорошо помню, как встречали легендарного человека его земляки (церемония награждения проходила в День города). Порой даже охрана не могла сдержать желающих ближе подойти к космонавту, сказать ему добрые слова,  сфотографироваться. Было заметно, что достаточно скупой на эмоции и выражение чувств Феоктистов был тронут таким вниманием к нему со стороны воронежцев. Тогда он оставил мне автограф на открытке со своим изображением, выпущенной после его полёта.

Спустя какое-то время в нашем редакционном кабинете, который много лет мы делили с известным воронежским краеведом Павлом Поповым, раздаётся звонок. Звонивший просит пригласить Павла. Интересуюсь – какого? «Попова», — говорят с того конца провода. Объясняю, что его нет. «Когда он будет?». Но на этот вопрос в редакции никто никогда не мог ответить. И тут я слышу: «Это Феоктистов, а вас как зовут?». Меня берёт секундная оторопь – сам Феоктистов на проводе! Представляюсь. «Да, я вас помню», — слышу в ответ. И так, слово за слово, между нами начался весьма продолжительный телефонный разговор. Он поинтересовался, как поживает Воронеж? Константин Петрович был неравнодушен к судьбе малой родины, хотя прекрасно знал, что местное начальство не испытывает к нему особо приязненных чувств. Понимал, и почему это происходит: неумение кланяться, желание говорить только правду, определённая жёсткость в суждениях, невзирая на лица – всё это были его черты. А вот обычных своих земляков любил. Свидетельство чему – в каждый свой приезд в Воронеж он обязательно посещал родную школу. После Константин Петрович принялся рассуждать на тему, которая его давно волновала. Меня несколько обескуражила его фраза: «Полёты человека в космос были ошибкой». Поинтересовался, почему так думает человек, сам побывавший там? Самым главным суждением из довольно пространного монолога Феоктистова была фраза: «Каждый новый полёт в космос – это новая дыра. И чем больше их становится, тем больше вреда наносится всему живому». Он считал, что в космос надо запускать только ту аппаратуру, которая даёт видимый результат на Земле. А пребывание там человека совсем не обязательно.

Задал я и ещё один вопрос. Но прежде небольшая предыстория. И Феоктистов, и другой наш легендарный земляк-космонавт Анатолий Филипченко состояли в Воронежском землячестве в Москве. В начале 2000-х туда входила целая плеяда поистине легендарных личностей, уроженцев нашего региона. Структуру возглавлял Виталий Иванович Воротников (к слову, в январе этого года ему тоже исполнилось бы 100 лет). Один из сотрудников землячества, который в каждый визит в Москву встречал воронежских журналистов, Анатолий Черкасов как-то рассказал, что если проходит какое-то мероприятие (а тогда их проводилось достаточно), они обзванивают всех членов и приглашают принять участие. «А Филипченко будет? Если да, я не приду», — говорил Константин Петрович. «А Феоктистов будет? Если да, я не приду», — говорил Анатолий Васильевич. На мой вопрос к Черкасову – почему так происходит? – он только пожал плечами. Для меня загадкой было, в чём суть этой странной неприязни между двумя космонавтами, между двумя земляками. Я задал этот вопрос Феоктистову. Он некоторое время помолчал, а потом ограничился лишь фразой: «Это давняя история». Точного ответа на этот вопрос не дал мне и Филипченко. В своих интервью он иногда касался этой темы, но как-то уклончиво, без конкретизации проблемы. Свою тайну они унесли с собой…

* * *

Напоследок несколько цитат из книг Константина Феоктистова:

«Самые болезненные воспоминания – это воспоминания о собственной глупости».

« … храбрость часто бывает просто от непонимания опасности. Видит человек вокруг смерть, но к себе это не относит, воспринимая себя как заговорённого от неё. А потом начинает понимать, что ни от чего он не заговорён — ему до сих пор просто везло».

«Как правило, это плохо, когда инженер становится начальником – привыкает слишком уж оглядываться вокруг».

КСТАТИ

В Воронежском краеведческом музее прошла торжественная церемония специального гашения почтовой карточки с маркой в честь 100-летия со дня рождения Константина Феоктистова.

В мероприятии приняли участие министр культуры Воронежской области Мария Мазур, директор краеведческого музея Роман Берестнев, главный конструктор «Конструкторского бюро химавтоматики» Виктор Горохов и директор Воронежского управления «Почты России» Денис Лычманов. Они первыми поставили оттиск штемпеля на открытке.

— Для воронежцев эта фамилия поистине является примером героического и неотступного следования своему пути. Его жизнь могла бы сложиться иначе, но он не отступил от своей детской мечты — заняться ракетостроением. Нам важно помнить о таких великих людях, жизнь которых в очередной раз доказывает: если ты веришь — можно достичь любых высот, — отметила Мария Мазур.

Карточка выпущена тиражом 5 500 экземпляров, дополнительно к ней изготовили специальный почтовый штемпель одного дня для Воронежа и Москвы. На открытке изображён портрет космонавта на фоне космического корабля «Восход-1», а на оригинальной марке — символический образ ракеты-носителя, запускаемой в космос.

Павел Лепендин, журналист, краевед, член Союза театральных деятелей (Воронеж)

The post ВОПЛОТИВШИЙ МЕЧТУ first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».