Даже людям, хорошо знавшим Евгения Дмитриевича, всегда казалось, что он коренной ленинградец. В Воронеж он и в самом деле перебрался из города на Неве. Но родился Люфанов на Тамбовщине, в городе Моршанске. Вот как описывает Моршанск того времени тамбовский краевед М.К. Снытко:

«…в городе насчитывалось 1335 домов, в том числе около половины каменных, 14 улиц протяженностью более 15 верст, четыре площади. В старом городе с прямыми улицами, четкими кварталами домов-особняков преимущественно жила городская знать и находился центр коммерческой жизни, присутственные места. В слободах, беспорядочно примыкавших к центру со всех сторон, в кривых улицах и переулках, застроенных одноэтажными приземистыми домиками с огородами, проживал рабочий люд, мелкие торговцы, мещане. В целом благоустройство и культура города находились на низком уровне. Отсутствовал водопровод, улицы лишь частично были замощены камнем и освещались керосиновыми фонарями. В городе действовало две больницы на 70 коек и три средних учебных заведения. Вместе с тем здесь насчитывалось 20 церквей и 34 трактира. Лишь в конце 1909 года была пущена небольшая линия водопровода и маломощная электростанция» (Снытко М. Город Моршанск. – Тамбов, 1963).

На одной из этих четырнадцати улиц и родился 20 января (2 февраля) 1908 года в семье железнодорожного служащего и учительницы будущий известный писатель Евгений Люфанов.

А вот как представляет свой Моршанск сам Евгений Дмитриевич в одном из своих произведений:

«Особых примечательностей в городе не было. Улицы как улицы: где в гору, где под гору; дома как дома: одни прятались за палисадниками, заросшими акацией и сиренью, другие открыто глядели трех- или четырехоконным фасадом… В летние солнцепеки пылились и млели от жары лопухи, репейники и крапива, неудержимо произраставшие по обочинам незамощенных дорог. Зимой ранние сумерки глушили и без того тихую жизнь заиндевелых домов, занесенных до самых окон сугробами… По городу протекала речка… неширокая и извилистая. В летнюю пору она мелела, и против собора, центрального городского места, мальчишки, купаясь, переходили ее вброд. На правом берегу – городская половина, на левом — пригородная. В городе улицы: Почтовая, Соборная, Подгорная; в пригороде: Дубиневка, Хомутовка, Громок. В стылые зимние дни с нетерпением ждали люди, когда подойдет воскресенье или, на общую радость, двунадесятый праздник. Тогда, после окончания поздней обедни, на берегах замерзшей реки одна против другой сходились обе заречные стороны… Бились до устали, до потемок, оставляя на затоптанном льду зубы, кровь, корчились и стонали…» (Люфанов Е. Набат: роман. – Воронеж, 1979. – С. 27-28).

И далее:

«В двух верстах от города – станция. Оттуда доносятся до горожан приглушенные гудки паровозов; летними вечерами ходят туда городские кавалеры и барышни, прогуливаются по платформе. С нескрываемой завистью смотрят они на пассажиров, а потом – вслед поезду, пока последний вагон не скроется за поворотом.

За станцией вкривь и вкось разбросан железнодорожный поселок; в нем живут рабочие паровозного депо, станционные служащие. Здесь время отмечается приходом почтового, курьерского и «дешевки», но все так же привычно и однообразно, как потрескивание телеграфа, как удары станционного сторожа в колокол и повторяющиеся изо дня в день его хриплые выкрики:

— Рязань – Москва… Второй звонок!.. Поезд стоит на первом путе!..

В городе – театр и бани Кожиных, восемь церквей и собор, двухэтажные каменные купеческие дома; в городе – почта, казначейство, суд, полицейский участок, тюрьма. В казенных заведениях в девять часов утра, отсморкавшись, протерев очки, раскрывают чиновники свои бумаги; на базар съезжаются мужики из окрестных деревень и сел; мальчики из магазинов открывают тяжелые ставни, протирают стекла витрин, – в городе начинается жизнь. Брешут собаки, облаивая каждого прохожего и гоняясь за редким лихачом.

В городе – старинная, заведенная дедами и прадедами жизнь. Спокойно и сытно в этом миру и ладу; ни обойти, ни объехать застоявшейся уездной тишины. Только скулы болят от частой зевоты. Не скоро голова поседеет, смерть позабудет прийти…

Все это было еще недавно. И вдруг привычный покой горожан оглушило устрашающей вестью: голод!» (Люфанов Е. Набат: роман. – Воронеж, 1979. – С. 33-34).

Жизнь маленького Жени Люфанова началась с трагедии. Когда ему было всего два года, его мать, молодая 24-летняя женщина, покончила жизнь самоубийством, бросившись под поезд. Что толкнуло ее на этот безрассудный шаг? Беспросветная нужда? Неизлечимая болезнь? Измена мужа? Безответная любовь? Ответа на этот вопрос в семье не нашли, и тайна ухода матери из жизни навсегда осталась для писателя неразгаданной загадкой.

Воспитание Жени и его брата Пети легло на плечи отца – Дмитрия Михайловича. Но и без женской заботы дети не остались, потому что за ними постоянно приглядывала их двоюродная тетя и крестная Жени – Евгения Ильинична.

Женя учился в 1-й моршанской школе. Был любознателен и старателен. Любил читать и мечтать. Будучи школьником, начал писать и опубликовал первые короткие рассказы в уездной газете «Красный звон».

Моршанск, основанный в 1623 году, давал юному Евгению Люфанову начальные уроки уважения к прошлому. Величественный собор во имя Святой Единосущной Животворящей Троицы построенный ещё в 1857 году и напоминающий своим видом своего питерского «собрата»… Вознесенский храм и часовня Казанской Божией Матери на Торгово-Вознесенской (позднее – Октябрьской) площади… «Синематограф», принадлежавший известному в городе скрипачу Вышинскому… Моршанские торговые ряды… Мануфактурный магазин Ильина с парикмахерской и магазином швейных машин «Зингер»… Доходный дом Грачевой с красивым куполом из разноцветной черепицы, с гордо поднятыми вверх шпилями и множеством балконов… Старинные особняки купцов Платитцина, Морозова, Попова, Ковригина, Прокофьева, Ядова, Афремова, Каверина, владельца махорной фабрики Белоусова, торговца табаком Петрова, городского головы Рымарева… Все это и многое другое, с чем приходилось сталкиваться буквально на каждом шагу, пробуждало интерес к истории. Не этот ли интерес станет впоследствии решающим в работе над историческими произведениями писателя?

Октябрьские события 1917 года в Петрограде отозвались в Моршанске переходом власти в руки революционного комитета, созвавшего уездный крестьянский съезд. Этот съезд провозгласил в уезде советскую власть. В 1918 году в Моршанск возвратился Василий Петрович Лютиков – преподаватель реального училища, еще в 1906 году организовавший в городе группу РСДРП, уволенный в связи с этим с работы и высланный за пределы Тамбовской губернии. Лютиков возглавил уездную организацию РКП(б).

Обстановка в городе накалялась. Экономика была подорвана войной, а затем и засухой, вызвавшей неурожай. Продовольственный кризис набирал обороты, и власть вынуждена была принимать крутые меры, чтобы успокоить население города. Но недовольство нарастало, и в Моршанске вспыхнул мятеж. Не тогда ли у юного Евгения Люфанова возникли первые желания уехать из неспокойного города?

В 1926 году он окончил школу и сразу же отправился в Ленинград. В 1927 году женился на ленинградке Зое Дмитриевне Кручининой.  К тому времени, с октября 1926 года, он уже работал литейщиком на заводе «Знамя труда» (бывший завод Рихарда Лангензипена).

«Знамя труда» в Ленинграде тех лет знали все. Предприятие возникло в 1878 году в районе Каменноостровского проспекта и представляло собой небольшой механический завод с литейной мастерской. Со временем производство расширялось, возникли новые цеха, увеличился ассортимент выпускаемой продукции. В основном завод специализировался на изготовлении бронзовой и чугунной арматуры для паро-, водо- и нефтепроводов.

Работу на заводе Люфанов сочетал с напряженным литературным трудом. Публиковал рассказы и очерки в молодежной газете «Смена». К его радости, на предприятии активно работал литературный кружок, которым руководила известная писательница Лидия Николаевна Сейфуллина. В среде заводской молодежи зачитывались ее повестями «Правонарушители», «Перегной», «Виринея», и встречи с нею всегда вызывали огромный интерес тех, кто пробовал свои силы в литературе. К тому же Сейфуллина не раз приглашала на завод своих коллег по перу – Алексея Толстого, Леонида Соболева, Виссариона Саянова, Бориса Корнилова.

Молодого добросовестного литейщика, увлекающегося литературой, на заводе заметили. Обратив внимание на то, что у него проблемы со зрением и нелегкий труд литейщика ему не по силам, Люфанова перевели в отдел главного механика, где он стал заниматься инвентаризацией заводского оборудования.

В марте 1930 года Евгений Дмитриевич уволился с завода и полностью отдался литературе. Вскоре он завершил работу над своей первой книгой – «Повесть о барашевских днях». Уже в следующем году она вышла в Государственном издательстве художественной литературы в престижной серии «Современная пролетарская литература». В центре произведения была острая для того времени тема – коллективизация сельского хозяйства. Небольшая цитата из повести говорит о том, как глубоко вник автор в суть происходящих в деревне событий и в настроение крестьян:

«Пробыл дядя Игнат с Андреем в городе пять дней… Когда вернулись, перекусили с дороги, дядя Игнат перед вечером долго обхаживал дом, двор, останавливался возле каждого угла, думал:

— Неужто ж так и будет? Неужто ж действительно? Вместе все, общее… Редкий сын с отцом вместе живут, каждый свое норовит, отделиться как бы, самому хозяином быть, а тут… Вот колода какая, пенек… Да я всю историю его знаю, беречь до гроба буду, а кто еще, кроме меня, беречь будет? Кто? Буду я чужое беречь? Не буду, не такой человек!.. По-пчелиному хотят, в один улей… Пчелы-то, они потому и дохнут так скоро… Трутней много, на них не наработаешься… Лошадь какая… А может, не я, так другой кто жеребенком ее находил, сам не ел…» (Люфанов Е. Повесть о барашевских днях. – М.-Л., 1931. – С. 33).

Но автор оптимистично смотрел в завтрашний день:

«На востоке сдавалась ночь. Ночь, родившаяся из сумерек, – в сумерках зачав день, рождала его в крови восхода» (Люфанов Е. Повесть о барашевских днях. – М.-Л., 1931. – С. 80).

Тогда же, в начале 30-х годов, писатель впервые обратился к историко-революционной теме. Она нашла свое отражение в романе «Путь», вышедшем в Ленинградском отделении издательства художественной литературы в 1932 году.

Но наряду с исторической темой Люфанова привлекала и тема современная. После выхода первого романа он отправился в творческую командировку в Сураханы – поселок, расположенный на Апшеронском полуострове в трех десятках километров от Баку. Этот поселок был известен своим нефтегазовым месторождением, а также тем, что здесь был сооружен первый в мире нефтеперерабатывающий завод и пролегла первая в Советском Союзе линия электропоездов.

Из этой поездки писатель возвратился с большим очерком о работе нефтяников «Сураханские ночи». В 1932 году очерк вышел отдельным изданием в московском издательстве «Молодая гвардия». В том же году книга «Сураханские ночи» была переиздана в издательстве учебно-педагогической литературы в переводе на мордовский-мокша язык.

Очень памятным для Евгения Дмитриевича выдался 1934-й. В том году он стал членом Союза писателей СССР. По некоторым данным, писательский билет ему вручал сам Горький. Достоверных сведений об этом нет, но с большой долей вероятности это было именно так. В 1934 году состоялся Первый съезд писателей СССР. Ленинград был представлен на нем двадцатью девятью делегатами с решающим и шестнадцатью – с совещательным голосом. Среди них были такие именитые авторы как Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Борис Лавренев, Самуил Маршак. Александр Прокофьев, Виссарион Саянов, Михаил Слонимский, Леонид Соболев, Николай Тихонов, Алексей Толстой, Юрий Тынянов, Константин Федин, Ольга Форш, Корней Чуковский, Вячеслав Шишков и другие. Вместе с ними на съезд была приглашена в качестве гостей и группа молодых литераторов. Среди них был и Евгений Люфанов. В числе докладов, прозвучавших на съезде, были доклады «О литературной молодежи нашей страны» (В.П. Ставский) и о работе издательств с начинающими писателями (К.Я. Горбунов). Вполне логично, что или на одном из заседаний съезда, или в его кулуарах было организовано вручение писательских билетов представителям творческой молодежи.

В том же 1934 году Евгений Дмитриевич выпустил в Ленинградском отделении Государственного издательства художественной литературы новый роман на историко-революционную тему под названием «Исламов».

Увеличивался не только литературный багаж Евгения Дмитриевича – росла и его семья. В 1932 году родился сын – Лев, в 1939-м дочь – Марина.

Великая Отечественная война застала писателя там же, в Ленинграде. По состоянию здоровья, из-за плохого зрения, он не был военнообязанным, но с первых же дней войны добровольно пошел в народное ополчение, в Кировскую дивизию. Руководство дивизии, узнав, что ополченец в очках – писатель, автор нескольких книг, предложило ему стать корреспондентом дивизионной газеты. Репортажи, заметки, зарисовки военкора Люфанова о событиях на Ленинградском фронте, о подвигах фронтовиков стали появляться в каждом газетном номере.

Писатель пережил все ужасы ленинградской блокады. Вот как он рассказывал об этих днях своему коллеге по перу Юрию Даниловичу Гончарову:

«Голодал, мерз, должен был умереть от истощения, но на чердаке Дома писателей нашли несколько забытых там когда-то бумажных мешков с плитками столярного клея. Из этих плиток в столовой Дома, где давно от голода передохли даже мыши, стали варить жиденький бульон, отпускать каждому писателю по кружке в день, и этих кружек хватило до той поры, когда под Невской Дубровкой, поднявшись в атаку в тысячный, наверное, раз, усталые, измотанные части Красной армии прорвали, наконец, блокадное кольцо и вошли в Ленинград, принеся с собой блокадникам освобождение, жизнь, уже забытый большинством хлеб и всякое другое продовольствие» (Гончаров Ю. Неужели это Россия и есть? // Воронежский краеведческий вестник / Воронеж. обл. универс. науч. б-ка им. И. С. Никитина. – Воронеж, 2010. – Вып. 11. – С. 15-53).

Боевые заслуги Евгения Дмитриевича Люфанова отмечены орденом Отечественной войны II степени.

Прерванную войной работу над книгами Люфанов возобновил после долгожданной Победы. В это время он горячо увлекся драматургией. Одна за другой появлялись его новые книги, написанные в этом жанре: «В сады приходит весна» (комедия в 4-х действиях, 1948), «У самого Белого моря» (комедия в 4-х действиях, 1949), «Жигули» (комедия в 3-х действиях, 1951). Все три книги вышли в издательстве «Искусство».

Комедиями Люфанова заинтересовались ленинградские театры. Они были поставлены на сцене и пользовались неизменным успехом у зрителя. Вероятно, опыт работы в драматургии у Евгения Дмитриевича появился еще в довоенное время. Во всяком случае, в списках 1-й Кировской дивизии Ленинградского народного ополчения он и сегодня значится как «военкор, драматург».

В декабре 1955 года Евгений Дмитриевич побывал в станице Вешенской. Он возвратился оттуда полный впечатлений от встреч с Михаилом Александровичем Шолоховым, а через некоторое время написал интересные воспоминания о нем.

А в 1959 году в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» вышла в свет книга Евгения Люфанова «Девушка из Заречья». В нее вошли рассказы «Девушка из Заречья», «Дело бабки Гурьянихи», «Борода», «В Беломорском посаде», «Торжественный вечер», «В гостях у Павла Петровича», «Сады». В том же году появился и «первенец» Люфанова в литературе для детей. Это была увлекательная повесть «Помощники», увидевшая свет в Ленинградском отделении Детгиза.

К концу 50-х годов состояние здоровья писателя стало ухудшаться. Не помогали ни таблетки, ни многочисленные процедуры, назначаемые докторами. И тут один опытный врач дал добрый совет:

— Вам надо менять климат. Ленинград Вам, как это ни прискорбно, противопоказан.

Евгений Дмитриевич так прикипел к Ленинграду, что решиться на отъезд было нелегко. Но очередное ухудшение самочувствия подтолкнуло его к принятию решения. И он решил перебраться поближе к своей малой родине. Выбрал Воронеж. В этом городе работало одно из крупнейших отделений Союза писателей, и это определило выбор. Позвонил руководителю Воронежской писательской организации Виктор Ивановичу Петрову. Оказалось, что тому было известно имя Люфанова.

— Приезжайте, Евгений Дмитриевич, – пригласил он. – Сразу, конечно, квартиру не обещаю, но со временем непременно получите. Сами знаете, Литфонд наш – организация богатая…

В Воронеж Люфанов переехал в 1959 году. И сразу активно включился в местную литературную жизнь, в общественную жизнь города.

Уже в 1960 году состоялась первая публикация писателя в журнале «Подъём». Это была молодежная повесть «Накануне счастья». В этом произведении автор рассказывал о первой любви, о судьбах юношей и девушек, которые ищут свою дорогу в жизни, о дыхании времени, преображающем жизнь провинциального города. Читателей подкупал авторский стиль, который отличался ироничностью и в то же время романтическими строками.

В 1963 году повесть вышла отдельным изданием в столичном издательстве «Советская Россия», а в 1964-м переиздана только что созданным Центрально-Черноземным книжным издательством, образованным на базе Воронежского книжного издательства в результате объединения издательств пяти областей Черноземного края.

Критики утверждают, что в Воронеже Люфанов создал свои лучшие произведения. Скорее всего, так и есть. Отметим и то, что в эти годы писатель работал с завидной плодотворностью. В 1962 году в «Подъёме» опубликован его большой очерк «Человек и его дело», в 1963-м – повесть «Тонька». Завершив работу над повестью «Тонька», Евгений Дмитриевич приступил к созданию романа под названием «Набат». Роман он писал уже в новом месте: в 1964 году Люфанов вместе со своей супругой, Александрой Михайловной Томилиной, обосновался в квартире на углу улиц Кольцовской и 9 января, освободившейся после смерти писателя Михаила Сергеенко.

События в романе «Набат» разворачиваются в 90-х годах XIX века. В небольшом городке, в котором угадывается родной для автора Моршанск, появляется первый металлургический завод. Его хозяин, смекнув, что голод и холера сулят ему немалую прибыль, решает наладить на заводе изготовление чугунных надгробных крестов. Разорившиеся крестьяне из окрестных сел, потеряв всякую надежду на мало-мальски безбедную жизнь, идут на завод и становятся рабочими. Но и тут их ждут нужда и горе. Становление рабочего класса России, первые его шаги к борьбе с бесправием, к революции раскрываются в романе ярко и объемно: «За Волгой ширилось зарево большого пожара. Захлебываясь, с короткими перерывами снова и снова гудел набат…»  В заключительных строках романа его герои впервые произносят фамилию Ульянов, и произведение воспринимается как прелюдия к будущим книгам писателя о Владимире Ильиче Ленине.

Книга «Набат» выдержала несколько изданий: в 1967-м, 1969-м и 1979-м, 1988-м годах она вышла в Центрально-Чернозёмном книгоиздательстве, а в 1974-м – в московском издательстве «Современник».

После «Набата» пришла очередь давно задуманной дилогии «Самый короткий путь». Ее первую часть «Подъём» опубликовал в 1969 году, а вторую – в начале 1970-го. Отдельным изданием роман вышел в Центрально-Черноземном книжном издательстве в 1969-м, а затем переиздан в 1980 году в Москве издательством «Современник». Тогда же, в 1980-м, вторая часть дилогии – «Симбирские были» – переведена на белорусский язык и издана в Минске.

Роман «Самый короткий путь» рассказывает о семье Ульяновых, о детских и юношеских годах В.И. Ленина. Повествование охватывает два периода жизни семьи – казанский и симбирский. Автор проделал колоссальную работу, связанную с поиском документов, фактов, свидетелей событий. И книга у него вышла безукоризненно выверенной и документально, и художественно.

25 января 1972 года в Воронежской писательской организации состоялось очередное отчетно-выборное собрание. Работу руководителя организации Константина Локоткова признали удовлетворительной. Но когда речь пошла о выборах нового руководителя, то неожиданно для всех присутствовавший на собрании секретарь обкома КПСС по идеологии Сергей Васильевич Митрошин предложил кандидатуру Люфанова. Некоторые старые писатели-коммунисты засомневались:

— Он же беспартийный…

Но Митрошин напомнил собравшимся об историко-революционных произведениях Евгения Дмитриевича и сказал:

— К Люфанову у нас вопросов нет.

Воронежским отделением Союза писателей Евгений Дмитриевич руководил в течение трех с лишним лет. За писательским рабочим столом в эти годы приходилось сидеть нечасто. Одному писателю надо оказать помощь в улучшении жилищных условий, другому – в издании книги, третьего в творческую командировку отправить…А еще – организовать проведение совещания молодых литераторов, обсуждение нового произведения или свежего номера журнала, наладить связь с другими творческими Союзами города… Доклады, справки, отчеты… Словом, обычная «текучка». Но среди этой «текучки» выделялся поистине гражданский подвиг Люфанова, за который воронежцы должны быть благодарны этому человеку. Проявив характер и принципиальность, Евгений Дмитриевич не дал недальновидным хозяевам города уничтожить Кольцовско-Никитинский некрополь.

Вот как вспоминал об этом Юрий Гончаров (да простит меня читатель за столь пространное цитирование, но оно, поверьте, того стоит):

«Писатели возле могил известных всей России народных поэтов, обреченных главой воронежского горсовета Поспеевым на полное исчезновение с лица земли, появлялись один за другим. Кто приезжал на трамвае, кто на городских автобусах, кто прибывал пешком. Скоро собралось до двадцати человек. Пытаюсь вспомнить, кто же пришел, кто составлял не очень большую, но плотную, настроенную крайне решительно группу защитников могил и памятников – и не получается. А не получается по той причине, что все мы как бы и не видели друг друга, смотрели в одну сторону – в перспективу улицы имени Кирова, ведущей к обкому партии, все были заняты одной мыслью, всех интересовало, волновало, тревожило одно: приедет ли Воротников? Может, уже видна, показалась его черная «Волга»? Ведь он же слывет интеллигентом, говорят, читает книги. С писателями, правда, за все годы своего правления на Воронежской земле не встречался ни разу. Но это, возможно, еще впереди. Но сейчас-то, сейчас – о каких именах идет речь! И даже не зовут Воротникова, не просят, чтобы он появился, а требуют. Требуют! Целая толпа уже собралась. И где – на улице. На глазах всего города! Не может Воротников уклониться, пренебречь, не тот это случай, когда самый главный руководитель в области может так поступить, и не та историческая обстановка в стране, когда так поступали. Кончилось то время, ушло в прошлое бесповоротно!»

Надо, видимо, пояснить, что в 60-х годах воронежские власти приняли, мягко говоря, кощунственное решение построить цирк на месте бывшего Новомитрофаниевского кладбища. В начале 70-х строительство приближалось к завершению, и верхом кощунства было то, что подлежали сносу могилы Кольцова и Никитина. По этому поводу возмущенный Люфанов напросился на прием к руководителю города. Но тот не только не успокоил Евгения Дмитриевича, а еще больше возмутил: мол, сами-то могилы мы трогать не собираемся, мы только памятники перенесем в другое место.

Тогда Евгений Дмитриевич поспешил к первому секретарю обкома КПСС В.И. Воротникову. Писателю сказали, что первый секретарь занят и принять его не сможет. Люфанов в жесткой форме потребовал, чтобы помощник Воротникова срочно доложил своему начальнику о создавшейся острой ситуации. Сам же Люфанов направился к могилам поэтов, призвав писателей присоединиться к нему.

Продолжу цитировать Ю.Д. Гончарова:

«Людское сборище возле могил всё увеличивалось. Присоединялись простые горожане, мужчины и женщины, оказавшиеся по каким-то своим делам поблизости от могил. Кто шел домой с работы, кто на рынок или с рынка, расположенного неподалеку, кто к трамвайной остановке, чтобы ехать на Левый берег. При известии, что могилы знаменитых русских поэтов и памятники с их именами будут сейчас сносить, для того и ревет, и все ближе надвигается на могилы вся эта скопившаяся у цирка техника, одних громадных бульдозеров шесть штук, у каждого из воронежцев вытягивалось лицо, каждый округлял глаза, у каждого вырывалось восклицание: «Да как же это можно?! Зачем же это делать? Это же не по-божески, не по-людски. Фашисты, уж на что зверюги, а памятники Кольцову и Никитину в городе пальцем не тронули. А свои крошат! Да за что ж это их, неужели это сделают?!»

На электромеханическом заводе, стоящем через перекресток, в начале улицы Кирова, окончилась дневная смена, рабочие расходились поодиночке и кучками. Прослышав, что готовятся совершить гудящие моторами бульдозеры, тоже присоединялись к толпе возле могил.

Шли художники после какого-то своего собрания, завершенного, конечно, как это всегда бывает, дружеской выпивкой, веселые, говорливые, с Васей Криворучко в центре своей компании… Художники увидели писателей, подошли всей кучкой. И тоже взорвались:

—  Да не может быть?! С ума, что ли, посходили?

Вася, будто был командиром над всеми, объявил:

— Ребята, остаемся! Такое позволить нельзя. Я вот встану сейчас тут, на пути бульдозеров, и с места не сойду. Пусть давят меня вместе с Кольцовым, раз уж так!»

Тут хочу кое-что уточнить. Как рассказывал мне позднее сам Василий Павлович Криворучко, никакого собрания у них в тот день не проходило. Просто у Криворучко были давние дружеские отношения со многими писателями, в том числе и с Люфановым. Вот он-то, Люфанов, и позвонил Василию Павловичу, попросив собрать художников и поддержать писателей в отстаивании справедливости.

«А старик Люфанов, – продолжает Ю.Д. Гончаров, – в клочьях седых волос вокруг лысой головы, с пышными седыми «генеральскими» усами, опирающийся на суковатую палку, стоявший к экскаваторам даже еще ближе, чем Вася Криворучко, своим неустрашимым видом походил на полководца старых времен, одного из тех, что когда-то в знаменитых сражениях обороняли порученные им редуты. Например, на поле Бородина. Пусть не покажутся читателям надуманными, искусственными, чисто словесным узором эти слова. Каждый из тех, кто находился в те минуты в железном грохоте беспощадной техники у могил, я знаю, без единого возражения согласился бы, что я полностью прав. Близость праха бородинских героев окрашивала эти напряженные минуты именно в такие краски, придавала им именно такой смысл.

Грохот бульдозеров стал совсем оглушительным. Моментами казалось: вот-вот, и пышущие жаром, жуткой вонью перегретого масла машины с их ошалелыми от шума, грохота, темпов работы, поджимающих сроков водителями, держащими свои черные, измазанные руки на рычагах управления, повернут прямо на могилы и памятники, на собравшихся вокруг них людей, и станут давить, уже ничего не видя и не разбирая.

Конечно, большинство бы не устояло, попятилось назад, и за это не упрекнешь. Но старик Люфанов, похожий на любого командира той далекой войны с Наполеоновским нашествием, и рябой Вася Криворучко, на Отечественной войне с немцами полевой телефонист, которого сотни раз посылали в самое огненное пекло налаживать перебитые осколками телефонные провода, остались бы перед надвигающимся железом на своих местах. Это точно. Могу ручаться. «Раз дошло до того, что давите Кольцова, так давите и меня вместе с ним…»

Я не раз слышал эту историю и от других писателей, поэтому не сомневаюсь, что все было именно так, как описывает Юрий Данилович.

«И тут наступил финал, – завершает свой рассказ Гончаров. – И был он совсем неожиданным.

В прогале улицы Кирова со стороны обкома партии показалась… нет, не черная «Волга» Воротникова, а фигура бегущего Жени Тимофеева, возглавлявшего отдел культуры обкома. Видно, в эти минуты возле обкома не было ни одной автомашины, чтобы воспользоваться. А Женя отлично понимал, счет идет буквально на секунды; если он опоздает – свершится непоправимое. Могли выручить только собственные ноги.

Женя приблизился, пот градом катился по его лицу.

— Я от Виталия Ивановича, сам он не может, ждет важный звонок из Москвы. Он сказал: поступить так, как решат писатели. Скажут оставить – значит, оставить.

— Что скажем? – повернулся Люфанов к стоящей подле него толпе.

— Оставить! – взметнулся хор голосов.

Этот хор был настолько дружным и настолько громким, что даже заглушил бульдозеры, которые как раз в этот момент поворачивали свои ножи в сторону могил» (Гончаров Ю. Неужели это Россия и есть? // Воронежский краеведческий вестник / Воронеж. обл. универс. науч. б-ка им. И. С. Никитина. – Воронеж, 2010 – Вып. 11. – С. 15-53).

Лично я познакомился с Евгением Дмитриевичем Люфановым в марте 1973 года, когда стал редактором отдела поэзии и публицистики журнала «Подъём». Мы с ним как-то сразу подружились. Удивительное чувство охватывает меня при воспоминании о нем. По возрасту он – ровесник моему отцу. Но по отношению ко мне был как мой ровесник. Да и с ним самим позволял себя вести на равных. При всем этом он для меня – литературный наставник. Люфанов был первым, кто – и по-дружески, и одновременно по-отечески – рекомендовал меня в члены Союза писателей СССР.

Он запомнился мне как жизнерадостный человек с молодой душой. Будучи уже пожилым человеком, он мог безоглядно влюбиться – и все воспринимали его сердечные муки с полным пониманием. Общаться с ним всегда было очень приятно. Он мог неожиданно пошутить даже в самый неподходящий момент.

Помнится, в дни работы одного из писательских съездов он, подходя к гардеробу Большого Кремлёвского Дворца, чтобы получить свое порядком изношенное пальто, элегантно подавал гардеробщице номерок и говорил:

— Девушка, подберите, пожалуйста, дубленочку получше!

В очереди добродушно улыбались. А когда гардеробщица подавала писателю его пальто и старую кроличью шапку, раздавался хохот.

В московской гостинице «Россия», где мы жили с Евгением Дмитриевичем в одном номере, он не раз одной и той же шуткой ставил меня в неудобное положение. В очереди в какой-нибудь гостиничный магазин или в буфет он вдруг громко говорил мне, стоящему рядом:

— Молодой человек, вас здесь не стояло!

Очередь начинала гудеть, возмущаться:

— Вы за кем стоите?!

И приходилось долго и нервно, вместе с самим Евгением Дмитриевичем, объяснять, что это была просто шутка.

Надолго запомнился и вот какой случай. В одной из школ Воронежа проходил литературный вечер. На встречу пригласили меня и поэта Анатолия Ионкина. За несколько минут до встречи выяснилось, что Ионкин поехать в школу не сможет. Владимир Гордейчев, руководивший тогда писательской организацией, позвонил Е.Д. Люфанову:

— Евгений Дмитриевич, выручайте. Надо вместе с Женей Новичихиным выступить в школе вместо заболевшего Ионкина.

Когда мы с Люфановым, опаздывая, входили в здание школы, нас уже заждались. Сразу повели в актовый зал. Молоденькая преподавательница, знавшая меня в лицо, но никогда не видевшая ни Люфанова, ни Ионкина, радостно представила нас:

— Дорогие ребята, сегодня к нам в гости пришли воронежские поэты Евгений Новичичин (указала на меня) и Анатолий Ионкин (указала на Люфанова).

Только хотел я открыть рот, чтобы сказать, что это не Ионкин, Евгений Дмитриевич решительным жестом остановил меня. Я подумал, что он сам хочет представиться, когда ему дадут слово. Нет, не представился.

Когда я после вечера спросил, почему он запретил мне назвать его, он сказал:

— Меня же просили выступить за Ионкина – вот я и выступил за него!

Колоритная личность, Люфанов был удивительно начитанным человеком. Память у него тоже была отменной.  Знал наизусть множество стихотворений   и мог читать их буквально часами.

На одном из очередных традиционных «Литературных вторников» в писательской организации Евгений Дмитриевич вызвался читать произведения Цветаевой, Ахматовой, Анненского, других русских поэтов, а затем перешел к «Евгению Онегину». Главу за главой, не запинаясь и не заглядывая ни в какой текст, он читал полтора часа. Присутствующие запросились:

— Пора бы перекур сделать!

После перерыва Люфанов продолжал читать пушкинский роман – до тех пор, пока все не взмолились:

— Хватит!

Забегая несколько вперед, скажу, что в 1987 году мы с ним побывали в довольно длительной поездке по Чечено-Ингушетии. В республике проходили Дни воронежской литературы. Кроме нас в воронежскую делегацию входили Виктор Будаков, Станислав Никулин и Анатолий Ионкин. Я был руководителем делегации, поскольку возглавлял тогда Воронежское отделение Союза писателей. Но тон в нашей группе задавал Евгений Дмитриевич. Будучи намного старше всех нас, он оказался, как ни странно, выносливее всех. Ему помогали природная доброта и юмор. Надо было видеть, как он, 79-летний человек, в окружении чеченских девчат, лихо отплясывал лезгинку перед нацеленными на него телевизионными камерами! И это после бессонной ночи в Минеральных Водах, где у нас была пересадка с самолета на поезд! Хозяева праздника были от него просто в восхищении! Да и на многочисленных встречах его встречали бурными овациями.

В марте 1975 года писательское собрание переизбрало своего руководителя. Им стал Владимир Григорьевич Гордейчев. Но Люфанов продолжал постоянно наведываться в писательскую организацию, в редакцию журнала «Подъём», и мы всегда встречали его как желанного гостя.

В середине 70-х годов Евгений Дмитриевич приобрел домик в селе Малая Приваловка Верхнехавского района. Здесь, в заповедных местах, он не столько отдыхал, сколько работал над новым произведением. Дважды или трижды мы, группа его друзей, коллег по перу, посещали его в Малой Приваловке. Он встречал нас с неизменной радостью, с удовольствием водил нас по селу, по дебрям Графского заповедника, увлеченно рассказывал о новой рукописи. Это был роман «Мятежная юность». Он вышел в Воронеже в 1977 году, а затем переиздан в 1985-м.

Произведение это получило множество положительных отзывов в печати – как от читателей, так и от литературных критиков. Вот что написал о нём, к примеру, поэт Олег Шевченко:

«…перед нами серьезная, незаурядная книга… Написанная ясным, почти безукоризненным языком, она с одинаковым интересом прочтется и зрелым, достаточно квалифицированным читателем, и юношей, размышляющим о своем назначении в жизни. Последнее особенно важно, ибо тяга к идеальному или, как принято сейчас говорить, к положительному герою в большей степени присуща именно юному читателю. Четко очерченный круг нравственных проблем, вызывающих ответные раздумья, – вот, пожалуй, одно из главных достоинств этого романа.  Верится, что жизнь ему предстоит долгая» (Шевченко О. Преемственность подвига. – Подъём, 1977, № 5. – С. 151).

Замечу также, что роману «Мятежная юность» предшествовала одноименная пьеса, изданная в Москве в 1972 году. Поставленная известным в нашем городе режиссером Владимиром Бугровым, она при неизменно переполненном зале шла на сцене Воронежского театра юного зрителя в сезоне 1973-1974 гг.

Труд писателя – дело тяжкое. А работа над историческими произведениями тяжела вдвойне. Каждый факт должен быть выверен до мелочей, каждое событие должно быть отражено с максимальной точностью. Художник есть художник, и он волен домысливать, фантазировать. Но у этих фантазий должен быть и свой предел. Люфанов был в этих вопросах очень щепетилен. Приведу только единственный пример. В одном из его исторических романов события на Волге разворачиваются в сентябре. В произведении говорится, что в это время здесь выпал снег.

Читатель удивится, даже не поверит? Какой снег? В Поволжье, в сентябре? Что такое сентябрь в приволжской полосе? Начало золотой осени, медленного отхождения природы ко сну. На этом фоне и следовало бы вести повествование, и это было бы вполне логичным. Но дотошный писатель решил «подстраховаться». Он копался в газетах того периода, даже изучал старые расписания движения судов по Волге. И выяснил: в том году в Поволжье действительно снег выпал в сентябре. И остался на зиму.

Казалось бы, мелочь. Но без этой мелочи и историческая правда была бы неполной, даже фальшивой.

Люфанов был интеллигентом старой ленинградской закалки. Это проявлялось во всем, даже в мелочах. Был добр и внимателен к людям, всегда приветлив и вежлив. Но порою – и резок, если речь шла о принципах, которые были ему чужды. Вспоминается, как однажды мы принимали в редакции «Подъёма» гостя из Польши – писателя Зигмунда Вуйчика. На встречу пригласили и нескольких наших именитых авторов. Официальная часть встречи плавно перешла, как водится, в застолье. И здесь, когда дело дошло до русских и польских анекдотов, Гавриил Николаевич Троепольский позволил себе ввернуть в разговор пару крепких словечек. Люфанов и Троепольский были друзьями. И несмотря на это, на присутствие зарубежного гостя, Евгений Дмитриевич вспылил.

— Это предательство русской интеллигенции! – возмущенно выпалил он, хлопнул дверью и ушёл.

Многие в тот момент не поняли его: ну подумаешь, не при женщинах же это было сказано! А он не позволял себе бранного слова даже при мужчинах.

В Малой Приваловке Евгению Дмитриевичу работалось очень продуктивно. Вслед за «Мятежной юностью» он написал новый роман – «Молодецкий курган». Тематически он был связан с предыдущим произведением. Он был опубликован в «Подъёме» в начале 1980 года и в том же году вышел в Центрально-Черноземном книгоиздательстве.

В феврале 1983 года общественность Воронежа и области широко отмечала 75-летие писателя. В библиотеках проводились конференции, посвященные его творчеству, выставки книг. Многочисленные встречи с ним проходили во Дворцах культуры и клубах, в вузах и школах, в цехах заводов и на колхозных фермах. Указом Президиума Верховного Совета СССР Евгений Дмитриевич Люфанов был награжден орденом Трудового Красного Знамени за большой вклад в развитие отечественной литературы и многолетнюю творческую деятельность.

А на рабочем столе писателя в это время был роман «Великое сидение», повествующий о Петре Первом и России того времени. В нем изображены важнейшие события эпохи. Исследовательская работа над фактами, письмами, документами – это Люфанов любил, и любовь оборачивалась интересными находками, которые он художественно интерпретировал, оставаясь в рамках исторической правды.

Во время работы над историческими романами Евгений Дмитриевич так глубоко погружался в тему, что, казалось, и сам жил в той, прошлой эпохе.

Гаврил Николаевич Троепольский не раз рассказывал, как однажды, прогуливаясь вдвоем с Люфановым по воронежской улице, они увидели на перекрестке милиционера. Евгению Дмитриевичу понадобилось что-то спросить у этого стража порядка, и он окликнул его:

— Товарищ городовой!

И журнал с публикацией «Великого сидения» («Подъём», №№ 10-12, 1983), и книга, вышедшая вскоре (1984), а потом и переизданная (1986) в Воронеже, были, помнится, в магазинах и библиотеках буквально нарасхват. Дилогия неоднократно переиздавалась в Москве, Твери и Калуге, в том числе и после смерти автора – в 1992, 1994, 1997 годах.

«Очевидно, неизбежно читательское сравнение, – писал критик Валентин Семенов, – можно ли роман «Великое сидение» поставить на книжную полку рядом с классической книгой «Петр I» Алексея Толстого? Ставьте! От этого самостоятельности «Великому сидению» только прибавится, потому что подобных книг в советской литературе пока только две» (Семенов В. Вторая книга о Петре I. – Подъем, 1986, № 3. – С. 138).

Задуманный вначале как дилогия (книга 1 – «Земля отцов», книга 2 – «Наследники»), роман «Великое сидение», по мере работы писателя над «Книгой царств», превращался в трилогию. В третьей части рассказывается о важнейших событиях в Российском государстве, последовавших вслед за смертью Петра Первого. Здесь и опала некогда всемогущего Меншикова, и восшествие на престол, а затем царствование Екатерины I, Петра II, и начало царствования Анны Иоановны. «Книга царств» публиковалась в последних двух номерах «Подъёма» за 1989 год. К сожалению, автор смог увидеть только первую часть публикации. 5 декабря 1989 года Евгений Дмитриевич Люфанов завершил свой жизненный путь.

В память о нем в моей библиотеке осталось много подаренных им книг. На одной из них рукой Люфанова написано: «Василию Ивановичу от Ивана Васильевича…»

Если через много лет эта книга попадет в руки какого-нибудь любопытного человека, он так и не сможет разгадать, кто и кому подарил этот экземпляр. Что за Василий Иванович? Какой Иван Васильевич?

А дело в том, что когда-то я в шутку назвал Люфанова Иваном Васильевичем. В ту пору только что вышел фильм «Иван Васильевич меняет профессию», и я шутил по поводу того, что Евгений Дмитриевич неожиданно поменял прозу на драматургию. В ответ он назвал меня Василием Ивановичем. Он имел ввиду Чапаева, а также то, что я, будучи секретарем партийного бюро писательской организации, принял какое-то решение по-чапаевски скоропалительно, наскоком.

Так и повелось с тех пор:

— Иван Васильевич!

— Слушаю Вас, Василь Иванович!

Через пять лет после смерти писателя, в декабре 1994 года, на доме № 42 по улице 9 января была открыта мемориальная доска, посвященная Е.Д. Люфанову. Она изготовлена по проекту художника С. Паршина из красного полированного гранита. Доску украшает бронзовый барельеф писателя.

У доски этой своя судьба. Мысль установить ее возникла в годы «демократической смуты», и нашлось, к сожалению, немало людей, которые говорили, что Люфанов не достоин такой чести. Дело дошло до того, что послали «представителя» в Ленинград. Послали с одной-единственной целью: отыскать хоть какой-нибудь компромат на Евгения Дмитриевича. По их представлениям, Люфанов уже скомпрометировал себя, написав роман, посвященный семье Ульяновых, детству и юности В. И. Ленина. Но такого «компромата» было явно недостаточно: ведь писатель рассказывал не о вожде революции, а о юноше, ставшем впоследствии исторической личностью. Только диву даешься, с какой легкостью появилась в нашем городе мемориальная доска, посвященная известной когда-то «демократке», не имеющей к Воронежу совершенно никакого отношения. Устанавливая эту доску, никто не поинтересовался даже мнением общественности. Даже комиссия по культурному наследию, которая занимается вопросами увековечения памяти, не была поставлена в известность. Такое стыдобище для Воронежа! А за увековечение памяти писателя, которым город вправе гордиться, столько пришлось сражаться…

Справедливость все же восторжествовала. Но его исторические романы, которыми зачитывались люди в 70-80-х годах минувшего века, новому поколению читателей, к сожалению, уже не известны.

…Проходя мимо жилого дома на углу улиц 9 января и Кольцовской, остановитесь у этой доски и мысленно поклонитесь замечательному писателю и человеку. Пусть память о нем действительно будет долгой…

Евгений Новичихин, член Союза писателей России (Воронеж)

The post ОПОЛЧЕНЕЦ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ. (Вспоминая Евгения Люфанова) first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

 Недавно был отмечен 100-летний юбилей нашего земляка, лётчика-космонавта СССР,

Весь мир узнал имя уроженца Воронежа 13 октября 1964 года, когда на Землю вернулся многоместный космический корабль «Восход», на борту которого вместе с Феоктистовым находились космонавты Владимир Комаров (1927-1967) и Борис Егоров (1937-1994). Константин Петрович стал первым гражданским космонавтом и единственным в истории советской космонавтики беспартийным; первым конструктором космических кораблей, кому удалось опробовать своё детище на реальной практике. Но до всего этого ему предстояло пройти немало жизненных испытаний.

Юный партизан

Родителями будущего Героя были бухгалтер Пётр Павлович (1890-1984) и медицинский работник Мария Фёдоровна (1890-1957). Предки по отцовской линии были священниками, начиная с прапрадеда Феоктиста. Костя рос обычным мальчиком: любил играть в футбол, кататься на лыжах, но от многих своих сверстников отличался страстью к чтению. В 1933 году он был принят в школу № 2 ЮВЖД (ныне – школа № 5, носящая имя Феоктистова). Учился он охотно, особенно легко парню давались математика и физика. Параллельно Костя занимался в энергетическом кружке при Доме пионеров. В 10 лет, прочитав книгу о космосе, он буквально «заболел» им. Говорят, что даже заявил тогда одноклассникам: «В 1964 году полечу на Луну». На Луну он не полетел, но дату воплощения своей мечты – оказаться в космосе – предсказал точно.

Безоблачное, казалось бы, детство кончилось с началом Великой Отечественной войны. Отец и два брата Александр (сводный) и Борис (родной, старший) ушли на фронт. Уже осенью 41-го погиб артиллерист Борис Феоктистов. Костя рвался на фронт, желая отомстить за смерть брата. Менее чем через год он внесёт свою лепту в Победу. Летом 1942 года немцы были в Воронеже. Город часто подвергался бомбардировкам. Местное население стало покидать обжитые места. Вот как вспоминал об этом Константин Петрович в своей книге «Траектория жизни»: «Дом у нас был свой. Забили мы окна и двери досками, взяли с собой корову и пошли вместе со всеми через Чернавский мост на левый берег и дальше на восток. Наша собака Дружок за нами увязалась, а кот Билли Бонс не пошёл, остался дома, хотя с собакой они очень дружили, даже спали рядом. Потом, когда я уже пробирался в оккупированный город через линию фронта и зашёл как-то домой, кот наш выскочил из кустов. Узнал меня, жалобно промяукал, потёрся об ноги и снова скрылся в кустах».

Однажды, воспользовавшись тем, что мама ушла в село менять вещи на продукты, 16-летний Костя всё же решился: написал Марии Фёдоровне записку и рванул обратно, в Воронеж. Он разыскал своих, которые охотно приняли ретивого паренька в разведгруппу при Воронежском гарнизоне. Минимальное обучение и инструктаж были недолгими. И 6 июля 1942 года Феоктистов отправился в первое своё боевое задание с целью разузнать общую обстановку в городе. Для этого нужно было ночью вплавь преодолеть реку, выбраться на правом берегу, а дальше действовать по обстановке. Подобных рейдов юный партизан успел совершить пять. Пятый мог стать роковым. Косте не удалось скрыться от эсесовского патруля. Его схватили, завели во двор ближайшего дома, располагавшегося на улице Сакко и Ванцетти, и вскоре прозвучал выстрел. Феоктистов упал в яму. Но, к счастью, ранение оказалось не смертельным: пуля прошла через подбородок и шею навылет. Некоторое время он был без сознания, а, очнувшись и дождавшись темноты, выбрался из ямы и за несколько дней, пережидая патрули, всё же переплыл реку и добрался до своей разведгруппы.

Сначала его направили в медсанбат, затем в госпиталь в Борисоглебск. Но вскоре юный разведчик сбежал оттуда, чтобы вновь воссоединиться со своей группой. Однако боевые товарищи вновь отправили неугомонного Феоктистова на долечивание. Там-то и нашла его почти отчаявшаяся мать. Вместе они поехали в эвакуацию в Коканд (Узбекистан). Там он с отличием окончил среднюю школу, поэтому имел право поступать в институт без экзаменов. Мечтал об авиационном, но документы пришли с опозданием, курс был уже набран. Тогда, чтобы не терять год, юноша решает подать документы в Московское высшее техническое училище имени Баумана на факультет тепловых и гидравлических машин.

В отряде космонавтов

В 1949 году Константин Петрович получил заветный диплом, а вместе с ним приглашение в научно-исследовательский институт, который отвечал за решение практических задач по ракетостроению. В 1957 году сбылась его мечта: стал работать в ОКБ-1, которым руководил Сергей Павлович Королёв. Сначала  Феоктистов был начальником группы проектного отдела, а с 1962 года — начальником отдела. Константин Петрович участвовал в разработке первого искусственного спутника Земли, космических кораблей «Восток» и «Восход». Когда был набран первый отряд космонавтов, Феоктистов был у них лектором-инструктором, принимал непосредственное участие в подготовке к запуску в космос Юрия Гагарина.

После ряда удачных экспериментальных стартов решили идти дальше – отправить в космос многоместный корабль, да ещё с гражданским на борту. Феоктистов предложил свою кандидатуру. Было немало тех, кто возражал против этого, но Константина Петровича поддержал Королёв. Так, в 1964 году наш земляк был зачислен в отряд космонавтов. Старт был назначен на 12 октября.

Корабль «Восход» с тремя космонавтами на борту находился в космосе 24 часа 17 минут, облетев за это время земной шар 16 раз. В обязанности Феоктистова входило фотографирование, наблюдение за Землёй, проведение экспериментов по исследованию поведения жидкости в условиях невесомости, снятие и фиксация различных характеристик корабля и т.д. Позже, в книге «Траектория жизни» он вспоминал: «Сделано было сравнительно много. Из полёта мы привезли несколько сотен снимков поверхности Земли, циклонов, облачных и ледовых полей, восходов и заходов солнца, горизонта над освещённой стороной Земли. Удалось наблюдать несколько слоёв яркости атмосферы над горизонтом Земли, что могло быть использовано для оценки возможной точности измерений высоты звёзд над горизонтом в случае, если бы у нас возникла идея использовать в полёте автономную навигацию».

С этим полётом связано и ещё несколько исторических событий: на борту космонавты находились без скафандров, без катапультирования, что предполагало мягкую посадку корабля. И она состоялась 13 октября в 10 часов 47 минут точно в намеченном районе. Но вот парадокс: в полёт их провожал генеральный секретарь Никита Сергеевич Хрущёв, а встречал уже новый генсек – Леонид Ильич Брежнев. Вот так за сутки в стране Советов сменилось руководство.

Спустя 16 лет после того знаменательного полёта 1964-го, Константин Петрович мог ещё раз отправиться в космос. С мая по октябрь 1980 года он проходил подготовку в качестве космонавта-исследователя основного экипажа корабля «Союз Т-3» совместно с Леонидом Кизимом и Олегом Макаровым. Но в октябре решением главной медицинской комиссии Феоктистов был отстранён от подготовки к полёту по состоянию здоровья и заменён Геннадием Стрекаловым.

Наука и жизнь

Отряд космонавтов наш земляк покинул в 1987 году. С 1974-го по 1990 годы Константин Петрович работал заместителем генерального конструктора НПО «Энергия». С 1990-го по 2005 годы активно занимался преподавательской деятельностью, был профессором родного МВТУ имени Баумана. Он автор более 150 научных трудов и 20 изобретений, учебного пособия для вузов «Космическая техника: перспективы развития» (1997), четырёх книг, в том числе мемуарно- биографического характера. Феоктистов являлся действительным членом Международной академии астронавтики. Его именем названы кратер на Луне, мыс в Карском море, улицы в Россоши, Бутурлиновке, Павловске, в городе Камышин Волгоградской области, школа в Воронеже, где он сам учился. К слову, к юбилею знаменитого выпускника перед входом на территорию разместили внушительных размеров баннер с портретом Героя, информацией о нём. В школьном музее бережно хранится всё то, что связано с Константином Петровичем. В 1964 году Университетская улица в Воронеже была переименована в улицу Феоктистова, о чём свидетельствует установленная на одном из домов информационная доска. Сохранился дом, где в 1926-30 годах жил будущий космонавт (улица Республиканская, 11).

Константин Петрович был трижды женат. Разводился, как говорил он сам, чаще всего из-за своего тяжёлого характера. У него было двое своих сыновей, дочь и приёмный сын.

Вплоть до своей смерти, на протяжении 11 лет Феоктистов являлся старейшим из живущих советских космонавтов. Его не стало 21 ноября 2009 года. Похоронен наш земляк на Троекуровском кладбище Москвы.

К 100-летию Константина Феоктистова учреждениями культуры региона был подготовлен целый ряд памятных мероприятий. Так, в Областной универсальной научной библиотеке имени И.С. Никитина прошли книжная выставка, всероссийская научно-практическая конференция «Константин Феоктистов: космонавт, учёный, гражданин», онлайн-марафон. В Областной детской библиотеке в феврале-апреле намечен научно-просветительский марафон «Вырасту – займусь космическими кораблями». В Областной юношеской библиотеке имени В.М. Кубанёва среди прочего были представлены патриотическая акция «Мы – патриоты и точка!», квиз «Инженер Вселенной».

Почётный гражданин

Расскажу о собственных впечатлениях от встреч и общения с Константином Петровичем.

В 2001 году он наконец-то стал почётным гражданином Воронежа. К тому времени он был уже почётным Байконура, Калуги, а родной город молчал. Тогда инициативу по продвижению решения этого вопроса взяла на себя редакция газеты «Воронежский курьер», где в то время я тоже работал. Несколько раз на рассмотрение депутатского корпуса представлялась кандидатура Феоктистова. Но власти упорно не желали признавать заслуги земляка. Тем не менее, как известно, вода камень точит. И народные избранники всё же вынесли положительный вердикт по этому вопросу. Константин Петрович приехал на вручение этой награды. Хорошо помню, как встречали легендарного человека его земляки (церемония награждения проходила в День города). Порой даже охрана не могла сдержать желающих ближе подойти к космонавту, сказать ему добрые слова,  сфотографироваться. Было заметно, что достаточно скупой на эмоции и выражение чувств Феоктистов был тронут таким вниманием к нему со стороны воронежцев. Тогда он оставил мне автограф на открытке со своим изображением, выпущенной после его полёта.

Спустя какое-то время в нашем редакционном кабинете, который много лет мы делили с известным воронежским краеведом Павлом Поповым, раздаётся звонок. Звонивший просит пригласить Павла. Интересуюсь – какого? «Попова», — говорят с того конца провода. Объясняю, что его нет. «Когда он будет?». Но на этот вопрос в редакции никто никогда не мог ответить. И тут я слышу: «Это Феоктистов, а вас как зовут?». Меня берёт секундная оторопь – сам Феоктистов на проводе! Представляюсь. «Да, я вас помню», — слышу в ответ. И так, слово за слово, между нами начался весьма продолжительный телефонный разговор. Он поинтересовался, как поживает Воронеж? Константин Петрович был неравнодушен к судьбе малой родины, хотя прекрасно знал, что местное начальство не испытывает к нему особо приязненных чувств. Понимал, и почему это происходит: неумение кланяться, желание говорить только правду, определённая жёсткость в суждениях, невзирая на лица – всё это были его черты. А вот обычных своих земляков любил. Свидетельство чему – в каждый свой приезд в Воронеж он обязательно посещал родную школу. После Константин Петрович принялся рассуждать на тему, которая его давно волновала. Меня несколько обескуражила его фраза: «Полёты человека в космос были ошибкой». Поинтересовался, почему так думает человек, сам побывавший там? Самым главным суждением из довольно пространного монолога Феоктистова была фраза: «Каждый новый полёт в космос – это новая дыра. И чем больше их становится, тем больше вреда наносится всему живому». Он считал, что в космос надо запускать только ту аппаратуру, которая даёт видимый результат на Земле. А пребывание там человека совсем не обязательно.

Задал я и ещё один вопрос. Но прежде небольшая предыстория. И Феоктистов, и другой наш легендарный земляк-космонавт Анатолий Филипченко состояли в Воронежском землячестве в Москве. В начале 2000-х туда входила целая плеяда поистине легендарных личностей, уроженцев нашего региона. Структуру возглавлял Виталий Иванович Воротников (к слову, в январе этого года ему тоже исполнилось бы 100 лет). Один из сотрудников землячества, который в каждый визит в Москву встречал воронежских журналистов, Анатолий Черкасов как-то рассказал, что если проходит какое-то мероприятие (а тогда их проводилось достаточно), они обзванивают всех членов и приглашают принять участие. «А Филипченко будет? Если да, я не приду», — говорил Константин Петрович. «А Феоктистов будет? Если да, я не приду», — говорил Анатолий Васильевич. На мой вопрос к Черкасову – почему так происходит? – он только пожал плечами. Для меня загадкой было, в чём суть этой странной неприязни между двумя космонавтами, между двумя земляками. Я задал этот вопрос Феоктистову. Он некоторое время помолчал, а потом ограничился лишь фразой: «Это давняя история». Точного ответа на этот вопрос не дал мне и Филипченко. В своих интервью он иногда касался этой темы, но как-то уклончиво, без конкретизации проблемы. Свою тайну они унесли с собой…

* * *

Напоследок несколько цитат из книг Константина Феоктистова:

«Самые болезненные воспоминания – это воспоминания о собственной глупости».

« … храбрость часто бывает просто от непонимания опасности. Видит человек вокруг смерть, но к себе это не относит, воспринимая себя как заговорённого от неё. А потом начинает понимать, что ни от чего он не заговорён — ему до сих пор просто везло».

«Как правило, это плохо, когда инженер становится начальником – привыкает слишком уж оглядываться вокруг».

КСТАТИ

В Воронежском краеведческом музее прошла торжественная церемония специального гашения почтовой карточки с маркой в честь 100-летия со дня рождения Константина Феоктистова.

В мероприятии приняли участие министр культуры Воронежской области Мария Мазур, директор краеведческого музея Роман Берестнев, главный конструктор «Конструкторского бюро химавтоматики» Виктор Горохов и директор Воронежского управления «Почты России» Денис Лычманов. Они первыми поставили оттиск штемпеля на открытке.

— Для воронежцев эта фамилия поистине является примером героического и неотступного следования своему пути. Его жизнь могла бы сложиться иначе, но он не отступил от своей детской мечты — заняться ракетостроением. Нам важно помнить о таких великих людях, жизнь которых в очередной раз доказывает: если ты веришь — можно достичь любых высот, — отметила Мария Мазур.

Карточка выпущена тиражом 5 500 экземпляров, дополнительно к ней изготовили специальный почтовый штемпель одного дня для Воронежа и Москвы. На открытке изображён портрет космонавта на фоне космического корабля «Восход-1», а на оригинальной марке — символический образ ракеты-носителя, запускаемой в космос.

Павел Лепендин, журналист, краевед, член Союза театральных деятелей (Воронеж)

The post ВОПЛОТИВШИЙ МЕЧТУ first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Россия долго и трудно воевала с грозным полуденным врагом – с турками и их вассалами татарами. Более-менее успешно оградив свои южные границы от бесконечных наскоков непрошенных гостей, наши предки стали совершать походы в земли неприятеля, «воевать Крым». До поры до времени – неудачно. При двух российских государях – братьях Иване и Петре Алексеевичах – был совершен поход, итог которого, как ожидалось, мог быть положительным. Тот поход уже называли не Крымским, как встарь, но – Азовским, поскольку точка удара была избрана иная.

Первый Азовский поход 1695 года повторял еще традиции царства Московского – на речных судах, по Волге и Дону, со стрельцами, с иностранными полками при отечественных и иноземных командирах. Вопреки надеждам на успех, почти полугодовая осада Азова сухопутному русскому войску победы не принесла. Турки стояли на стенах крепости и откровенно хохотали над бесплодными попытками нашей армии взять город – к басурманам морем регулярно подходили турецкие корабли, снабжая гарнизон всем необходимым, вплоть до живой силы.

Возвратившись в Первопрестольную после неудачного военного похода, царь Петр сделал вывод: для выхода в теплые моря России жизненно необходим свой флот, иначе победы над турком не жди. Надо приступать к строительству.

Выбор именно Воронежа для реализации задуманного был закономерен. Донская водная артерия, в которую впадала река Воронеж, по прямому пути выводила к Азовскому морю; строевой и мачтовый корабельный лес рос в изрядном количестве, да еще и с запасом – для выполнения намеченных целей достаточно. А еще – липецкая железная руда, месторождения которой не укрылись от зоркого царского ока. Поминая петровские начинания на Воронежской земле, в народе позднее родилась поговорка: «Все, что деревянное – в Воронеже, все железное – в Липецке».

Согласно одной из версий, Петр I, сверяясь с географическими картами, определил: самым южным городом, расположенным довольно близко к берегам Среднего Дона, является Воронеж. Существует и предание, что, изучая карты Дона, царь своим перстом отметил мужской Успенский монастырь, чьи угодья примыкали к берегу реки Воронеж, и сказал: «Около этого монастыря заложим первую верфь, а на острове напротив – вторую».

Бытует мнение, что изначально молодой царь держал в уме и Курск. Да, в ту эпоху город имел важное военное значение, строевой лес там тоже рос, хотя и не в таком обилии, как на земле воронежской. Однако путь от Курска водой до Азова, по расчетам, получался громоздким, непомерно длинным и нерентабельным, а времени – в обрез. Царь спешил! Значит, Воронеж… К тому же именно здесь сформировалась уже тогда хоть и тонкая, но все же профессиональная прослойка, состоящая из умельцев делать пусть речные пока, но все же суда. То есть на Воронеже, кроме тех, кого надо было обучать, нашлись и мастера, кто обучать мог. Причем опыт этот нарабатывался десятилетиями. Правда, и судоходная в принципе река Воронеж в жаркие дни в районе Чижовки сильно мелела, и риск этот от Петра не укрылся.

За время своего раннего правления Петр I приезжал в наш город тринадцать раз и в общей сложности провел в нем без малого полтора года. А началом стал самый первый визит 29 февраля (13 марта нового стиля) 1696 года. К тому моменту Петр Алексеевич стал единодержавным – его брат и соправитель царь Иван 29 января 1696 года двадцати девяти лет от роду отдал Богу душу в Москве. Вот так троекратно аукнулось «двадцать девять»…

В Воронеже, естественно, скоро узнали, что предстоят грандиозные работы по созданию военной флотилии для похода «на турка». Началась практическая подготовка. Предполагалось, что и государь Петр Алексеевич обязательно будет в нашем городе. Но когда? О том, что венценосец прибудет в Воронеж, стало известно за три с половиной дня до события. 25 февраля один из сподвижников Петра, преображенец Лукьян Верещагин, прикатил в Воронеж и объявил воеводе Савину Горчакову о визите царя-батюшки. Весть заставила изрядно поволноваться: что можно сделать за три дня?

В тихом Воронеже для царственного гостя заранее выбрали дом подьячего Приказной избы Игната Моторина. Сам дом о двух комнатах и с двумя сенями стоял примерно на стыке современных улиц Большая Стрелецкая и Софьи Перовской. Его стены изнутри обили ярким полотном, в небольшом дворе быстро срубили мыльню и поварню, уже имелись погреб и бревенчатые сушила. Кроме того, в комнате была изразцовая печь. Все выглядело достаточно скромно. Впрочем, многого для молодого и деятельного царя на первый визит и не требовалось. Однако со временем в Воронеже у царя Петра подобных домов насчитывалось уже три.

В город Петр въехал с московской стороны. Изначально, бегло по дороге осмотрев Воронеж, царь не впечатлился. «Много пустопорожнего места» – таково оказалось первое резюме венценосца. Естественно, после суетливой и многолюдной Москвы, где за каждый квадратный метр меж обывателями возникали споры и тяжбы, да и в сравнении с тесными улочками милого сердцу Петра немецкого Кукуя, воронежские огороды с жирным черноземом и буйной растительностью показались ему просто необъятными.

Тем не менее на следующий же день дело закипело: с 1 марта работный люд продолжил начатые уже труды по обустройству верфей, на которых предстояло «сработать» военные суда. Бурная деятельность по созданию Азовской (или Донской) флотилии стала тем зерном, из которого впоследствии вырос могучий Русский военно-морской флот.

С началом петровских преобразований заканчивается неспешное, старозаветное бытие Воронежа – свежий морской ветер и дух славных сражений потянул в наши черноземные степи…

Через два месяца со стапелей воронежских верфей один за другим спустили на воду два галеаса – «Апостол Петр» и «Апостол Павел», каждый из которых нес по тридцать четыре пушки, а также четыре брандера – этих своеобразных зажигательных судов-камикадзе, двадцать четыре парусных галеры и, конечно, струги и плоты, необходимые для флотилии.

5 мая 1696 года Петр I на галере «Принципиум» покинул Воронеж. Январь и февраль выдались обильными на снега и после бурного таяния, вызвавшего сильное половодье, воронежская флотилия смогла достичь берега Азовского моря, как и остальные суда, построенные на семнадцати верфях Воронежского края.

Появление Донской флотилии в «турецких водах» шокировало экипажи османских галер, спешивших к городу-крепости Азов. При виде наших кораблей туркам стало не до смеха. Их галеры немедля покинули Азовское море и через Керченский пролив скрылись из глаз. Азов был взят.

Эта морская победа – важная, неслыханная – стала для царя Петра первой. За пять лет до того при схожих условиях англичане – признанные «морские волки» – не сумели одолеть канадского Квебека, а чуть позже и крепости Сен-Пьер на Мартинике. В августе 1696 года варшавский резидент русского царя А.В. Никитин, получив известие о падении турецкого Азова, приказывает палить из ружей и пушек, а для народа на улицах выставляется пиво и мед. Благодарная толпа с энтузиазмом кричит: «Виват царю, Его милости!..»

Кроме корабельных забот и хлопот, деяния Петра пронизали все сферы русской жизни – сверху донизу, изнутри и снаружи. Вспомним же некоторые нюансы того времени, которые, связанные отчасти с кораблестроением, вместили в себя и другие стороны того весьма беспокойного времени.

Азовская победа подвигла Боярскую Думу принять решение: «Флоту быть». Практическое осуществление этой важнейшей задачи совершалось у нас, в Воронеже. Правда, азовский триумф требовал документального закрепления, и только через четыре года устье Дона официально отошло к России. Не менее важно и то, что в южные русские степи практически перестали наведываться крымские татары. Да, при Петре I они еще появлялись в воронежских степях, но все-таки жители нашего края вздохнули чуть спокойнее.

В конце сентября Москва праздновала победу на Азовском море, одержанную только что созданным флотом. Первое официально зафиксированное триумфальное шествие (а до этого светские торжества проводились по специально рассыльным богомольным грамотам) растянулось от Симонова монастыря до Преображенского, через Кремль. Царь Петр шел с копьем в простом камзоле. Шествовали победители, тянулись пленные. Среди последних вели изменника Янсена, которого затем по случаю торжества колесовали. Сам триумф явился не просто демонстрацией военной силы – это стало поистине всенародным осознанием своего русского единства: «Мы – русский народ» – взгляд этот получает объемное и зримое звучание. Впоследствии пышных, шумных триумфальных шествий будет немало, но нам, воронежцам, особенно дорог именно этот первый парад, и его истоки и атрибуты можно отыскать на Воронежской земле.

После взятия Азова Петр I возвращается в Москву через Воронеж и просит прислать ему коляску кравчего Нарышкина, «что поставлена на Воронеже у стрельца Сафонки Полунина». Позднее эта самая Сафонкина колесница участвовала во многих триумфах.

Конечно же, ничего не появляется «вдруг» – чтобы родиться, триумф должен быть подготовленным. В связи с этим надо отметить, что самый первый флотский (или близкий к нему) праздник двадцатилетний царь отмечал 1 мая 1692 года на Плещеевом озере. Спуск на воду «потешных» кораблей сопровождался громом пушек и скромным торжеством. Осенью там же царский двор лицезрел тринадцатипушечный корабль «Мария», где «13» – число говорящее. Именно такое количество куполов венчало старые русские церкви: в том подразумевались Господь Иисус Христос и двенадцать Его апостолов.

Пушки и апостолы… Артиллерийский залп перекликается с колокольным звоном, и эта своеобразная мелодия звучит необычно. В Воронеже спуск великолепного корабля «Гото Предистинация» по вновь заведенной традиции тоже сопровождался пушечной пальбой и барабанным боем. Всю ночь на нашей родной реке гремела музыка. Царь музыку ценил и обладал неплохим голосом, любил петь в церковном хоре – Воронежский Успенский адмиралтейский храм тому верный свидетель.

Но что действительно впервые увидели воронежцы, так это фейерверк. По случаю торжества в небе вспыхивали «огненные столпы» и рассыпались на бесчисленные искры. Позаимствовав подобную «огненную потеху» у иностранцев, в скором времени русский человек своей выдумкой так расцветил фейерверки, что искушенные заморские гости только диву давались. Например, следующая изумительная иллюминационная картина была целиком «соткана» в воздухе. Два огромных светящихся столба венчают короны, между ними движется горящий Лев. Сначала Лев касается одного столба, и тот падает. Затем другого – и столб кренится. Но вот из горящего же Орла, который парил в вышине, вылетела ракета, попала во Льва и зажгла его. Лев разлетается на куски и исчезает, а наклоненный столб с короной встает на место. Впечатляет? А ведь это не наш век всевозможных компьютерных чудес. Впечатлялись, впрочем, по-разному. Кто-то видел во всем этом диво дивное, а кто-то предрекал близкую кончину мира.

И столбы с коронами, и Орел со Львом – сплошные символы, о которых речь впереди. А пока вспомним затейника этих фантазий. Звали его Василий Корчмин – и он самая, пожалуй, загадочная фигура из ранних сподвижников Петра. Сведения о нем имеются, но они крайне скупы. Появился Василий Корчмин на свет в 1670 году в семье брянского стольника. Сержант-преображенец аж с 1691 года! Как и многие близкие к Петру люди, являлся участником первого приезда царя в Воронеж, на нашей верфи строил царскую галеру «Принципиум», но уже тогда проявил интерес к артиллерии и пиротехнике. В Воронеже работало тогда не менее трех мастерских, изготавливавших мортиры и ядра с пушками. О мортирах, отлитых в Воронеже и здесь же испытанных, напишет голландец Корнелий де Бруин – художник и путешественник, посетивший наш город в начале XVIII столетия. Один из мортирных дворов располагался на Чижовке. На соседней верфи трудились высококлассные печники Павел Зимин и Федор Кочетков. Они оборудовали печи для царского дома и изготавливали муравленые, то есть украшенные особым способом, горшки. Василий Корчмин к их работе присматривался, кое о чем расспрашивал…

Чуть позже иноземец Ульрих изготовил в Воронеже восемь «огненных» и два «горящих» ядра. Такой эксперимент породил множество слухов. «Ульрих этот, – перешептывался работный люд – колдун, не меньше. Живет бирюком, с нечистым знается». И хотя Корчмин уже отправился постигать артиллерийскую науку и искусство пиротехники в Саксонию, о воронежских опытах он был наслышан. Зерно было брошено, интерес пророс.

За границей Корчмин пробыл три года. Зарубежная практика в сочетании с первыми воронежскими впечатлениями вылились у этого незаурядного человека в ряд идей. Корчмин-артиллерист сконструировал галерную батарею из пяти пушек – и получилось оружие в полтора раза мощнее аналогичного иностранного. Памятуя о пробных «горящих» ядрах, что появились в Воронеже, Корчмин предложил оборудовать суда печами для накаливания ядер. Вот где пригодилась наука печников Кочеткова и Зимина! По замыслу Корчмина, раскаленные горящие ядра должны были прожигать деревянные корабли неприятеля. А еще он собирался установить на судах – ни много ни мало – зажигательные ракетные установки. К Воронежу того и гляди татары заявятся с луками да стрелами, а тут на́ тебе – ракеты… Еще одной из оригинальных корчминских идей явилась установка на кораблях огнеметных труб. По распоряжению Петра таким «секретным оружием» даже оснастили пару судов. Так что фейерверки для Корчмина были баловством, хотя и тут он проявил себя гораздым выдумщиком.

Но, пожалуй, что действительно поразило наших предков в первом триумфе, так это «оказы». Что же это за невидаль такая, что заставило народ во время празднеств раскрыв рты, ходить от «оказы» к «оказе»? Говорят, все гениальное просто. Для потомков – да, а современники были поражены.

Итак, в Москве у Каменного моста расставили многоярусные картины, которые в стиле аллегорий рассказывали о недавней Азовской победе. Чисто внешне «оказы» напоминали иконостас и состояли из символических и повествовательных изображений. Язык символов нашим предкам был прекрасно знаком. На нем говорили и умели передавать не только мысли, но и чувства. В древнерусских летописях миниатюры не показывали, но рассказывали: одинокий всадник означал войско, а башня – целый город. Не знающий буквенной грамоты простолюдин не чувствовал себя обделенным знаниями. Люди по-своему, но верно представляли ход событий, а мировоззрение их было глубоко объемным и во многом внематериальным.

Замешанная на вековых традициях и сдобренная новыми задачами «оказа» не являлась картиной либо образом происходившего, а была очень подробным наглядным рассказом. Познакомить людей с грандиозными петровскими преобразованиями, заинтересовать их, сделать происходящее в стране доступным и понятным – вот в чем заключалась внешняя задача «оказ». А потаенная – создать нового человека. Ну и, конечно, поразить необычайностью. И такие картины действительно стали чудом.

В их написании самое деятельное участие принял личный живописец царя Мишка Чоглоков – человек, опередивший время или сумевший «выпрыгнуть» из него. Он мог делать многое, что люди еще не то чтобы не умели – о чем просто не знали. Петра I привлекала возможность изображения живого человеческого лица. Еще в его Преображенском дворце, кстати, уже тогда обставленного в отнюдь не старой традиции, на обитых алым и зеленым сукном стенах (самые модные цвета конца XVII века) висели различные портреты. Назывались они жутковато – «бояре висячие». Конечно, название условное. Среди портретов у самодержца находились и действительно бояре, и турецкий паша, и дурак шут Тимоха. Даже здесь перемешались сословия и титулы, а грани меж ними где истончились, а где и совсем поистерлись…

Дерзновенна попытка Петра создать нового человека. От одной мысли дух захватывает, и волей-неволей закрадывается мысль – а надо ли? Но царь отметает сомнения, а Чоглоков ему в этом усердно помогает. Из послужного списка Чоглокова видно, что сам он «в Воронеже не был и не посылан», но зато был его учитель и напарник И. Салтанов. Салтанов стоял у истоков задумки: осуществить военный триумф как действо, в нашем же городе он – один из архитекторов знаменитого здания цейхгауза.

Добавляли впечатлений от действия на умы «оказ» музыканты и певчие. Не жалея пальцев, глоток и легких, они создавали «гром трубных гласов». Эти же музыканты вскоре отчитаются царю: «Служили мы тебе, государю, в трубачах… на Воронеже и Азове, и на Тагане Роге и на море на кораблях…». Все вместе взятое, конечно, еще не полноценный театр, но спрос на него в сознание постучался, и новое содержание исподволь готовилось заменить церковные мистерии.

Кстати, на стенах Преображенского дворца, тоже меж окон, которые, правда, зарешетили еще старой хитроумной вязью, висели миниатюрные модели кораблей, и это навело молодого царя на мысль о создании в Воронеже модель-каморы – хранилища моделей и чертежей всех созданных в России кораблей. Минует совсем немного времени – и Воронежская модель-камора станет предтечей Русского военно-морского музея.

Пристальнее вглядимся в содержание собственно «оказ». Одним из самых распространенных символов в них было «Время». Но сказать легко, а как изобразить такое понятие? Просто Часы – они и есть часы, это не совсем то для символа. Между прочим, одни из первых общественных часов появились в Воронеже. При входе на Адмиралтейский двор они красовались прямо над главными воротами. Большие, железные, с пятью колоколами (все вместе составляло вес в пятьдесят пудов), отбивавшими строго по времени, часы сделались достопримечательностью города. «И те часы приказал адмиралтеец Федор Матвеевич (Апраксин, – И.М.) поставить на Воронеже на Адмиралтейском дворе на воротах и установить как надлежит».

Вот ведь как получается: одни колокола церковные – снимали, другие –  вешали. Часовщиком назначили столичного дьяка И. Яковлева, а жалованье ему положили один рубль в месяц. Кстати, в то время за рубль месяц прожить было можно. Лучшим из наших корабелов платили до 280 рублей в год – хорошее жалованье, но лучшим из иностранцев (в основном англичанам) – вообще до 600! Платили щедро, ведь кроме кнута, который вовсю гулял по нерадивым спинам, требовался еще и пряник. Народ строил корабли без особого восторга: «Жили мы, слава Богу, на матушке Руси, никакими морями незнаемыми не хаживали. Зачем строим, для чего? Да куда еще попадем на этих кораблях-то окаянных» – таков был один из частых воронежских рефренов раннего петровского правления.

Популярным в иконостасных «оказах» было изображение бобра, грызущего пень. Фигуре бобра соответствовало объяснение: «Грызя постоянно, он искореняет пень». На одном из построенных у нас кораблей присутствовала подобная символика, правда, девиз звучал несколько иначе: «Терпение все преодолевает». Чуть позже, во время проведения других триумфов, на одной из «оказ» художник изобразил деревянный ствол, из которого вырастает молодая ветвь. А вот этот символ был на воронежском корабле «Старый дуб», девиз которого: «Обновляет надежду».

Изучение символики судов, сошедших на воду на воронежских верфях, дает богатейшую пищу для размышлений. Сравнивая воронежские корабельные эмблемы и сюжеты триумфальных «картинок», можно обнаружить массу перекликающихся мотивов. К примеру, корабли «Старый орел» и «Безбоязнь» – оба с рисунками Орла. На «Старом Орле» Орел сидит на ветке дерева, но не факт, что дуба. На эмблеме «Безбоязни» изображен Орел, зрящий на солнце.

Лев – знак княжеский, вспомним титульные и народные выражения «Светлый, светлейший, пресветлый князь, князь-солнышко» и им подобные. Орел – знак царский. На корабельной эмблеме Орел устремил свой взор на солнце – словно вызов солнцу. Кто знает, ведь не случайно Петра шепотом народ порой называл «антихристом», и кроме всего прочего в его грехи вплелось, что он пошел против солнца, поскольку изменил летоисчисление на Руси.

Лев тоже присутствует на воронежских судовых эмблемах: «Спящий лев» и «Лев со скипетром». Девиз первого: «Сердце его бдит», так как на изображении виден Лев спящий, а девиз второго: «Кто у меня отнимет?» – и рисунок Льва, держащего в лапе скипетр. В «огненном» триумфальном действе Орел Льва все-таки победил.

Хочется отметить еще одно судно, сработанное на Чижовской верфи: «Виноградная ветвь». На резной эмблеме его борта изображена Лоза винограда, источающая сок, а девиз раскрывает смысл: «После слез происходит плод». Уж чего-чего, а слез и впрямь было предостаточно. К тому же не лишним будет отметить, что в свое время на Чижовке Петр приказал высаживать венгерский виноград.

Один из документов за 1698 год гласил: «На кораблях знамен до указу Великого Государя не делать и на кораблях гербов… не писали б и не резали, только круги которые бывают около гербов надобно». Указ этот в воронежской Приказной избе был зачитан перед стольником и воеводой Дмитрием Васильевичем Полонским. Сразу возникает вопрос: о каких таких знаменах идет речь? В первую очередь – о морских. В Воронеже до 1710 года действовала флажковая мастерская, в которой разрабатывалась и изготовлялась различная корабельная символика. В мастерской расписывались штандарты, флаги и вымпелы. Показательно, что этим делом занимались иконописцы Василий Мартинов, Петр Черкашенин, Яков Суздалец и Еремей Казлаков с учениками. А руководил работами еще один сотоварищ Петра – Фадей Никитович Попов. Он был настолько близок к царю, что мог заходить к нему без доклада в любое время дня и ночи. Участник первых царских потешных «игрищ», Фадей Никитич именно в Воронеже получил своеобразную «путевку в жизнь». Он, уже будучи в Воронеже, проявил живой интерес к парусному делу. Так, работая над «Принципиумом», соратники Петра проявляли свои способности и наклонности. В допетровское время дворянин должен был быть мастером на все руки. Но то было ранее. Сегодня настал черед узкой специализации…

В праздновании Азовской победы особую роль сыграл первый воронежский епископ Митрофан, со свитой священников прибывший на галере в покоренный Азов. Святитель Митрофан передал Петру Первому семнадцать тысяч рублей серебром из казны молодой Воронежской епархии. Впечатляющая по своей грандиозности сумма – не забудем, что в те времена один рубль являлся месячным прожиточным минимумом. Переданными деньгами царь расплатился с участниками Второго Азовского похода за их воинскую службу. Впервые выдав военное жалованье, Петр I тем самым узаконил понятие «государевой службы» в армии и на флоте. Епископ же Митрофан, стоя во главе Воронежской епархии, утвердил не одно нововведение. Среди прочего святитель обязал не хоронить неопознанные трупы, прежде не выяснив причины их смерти. Уже после кончины владыки практика эта велением Петра войдет в «Воинский устав».

До сих пор идет полемика по поводу того, насколько святитель Митрофан был близок Петру I. Среди прочих аргументов «случайности и совпадении» взаимоотношений царя и воронежского епископа приводится тот факт, что прибывший в Воронеж голландец Корнелий де Бруин о епископе Митрофане не упоминает. Аргумент натянутый. Вообще-то встречи святителя Митрофана с царем при голландце исключались – кто такой Корнелий де Бруин? Иноземец, художник, путешественник. Да и занедужил уже епископ – не до каких-то заезжих латинян. И вовсе не по «случайному совпадению» Воронежский святитель оказался близок Петру. 25 июня 1682 года, когда на царство венчались Иван Алексеевич и Петр Алексеевич, Митрофан, уже назначенный епископом Воронежским, принимал участие в коронации, поднося Державу – знак царской власти – именно Петру. Так что Петр уже знал о владыке Митрофане с десятилетнего своего возраста, именно с момента венчания на царство. Что это, как не Промысел Божий?

Начальный этап выхода к теплым морям – красная нить геополитики Русской державы еще со времен Олега Вещего – осуществлялся именно в Воронеже. Петр рассказывал своим приближенным, как после чтения «Повести временных лет» у него возникло желание отомстить врагам христианства. Постоянные воззвания святителя Митрофана бороться против нехристей нашли в мыслях и деяниях Петра I горячую поддержку. Намерение укоротить врагов Христа окрепло в нем, когда во время поездки в Воронеж царь обозревал Дон и убедился, что этой рекой можно выйти в Черное море.

Жертвуя немалые деньги на строительство флота, воронежский владыка Митрофан говорил: «Каждый сын Отечества должен посвящать остатки от издержек своих нужде государственной: прими же, государь, и от моих издержек оставшиеся сии деньги и употреби оные против неверных».

Строительство Азовской флотилии взбудоражило Воронеж. Кроме работного люда в наш город прибыло множество иностранных мастеров, всяких-разных. Голландцы, англичане, французы, венецианцы, греки, поляки, датчане, шведы – кого только не зрил воочию житель тихого до поры Воронежа на переломном рубеже столетий. Каждый иностранец являл свой менталитет, привозил на русскую землю свои обычаи, во главу угла ставя привычный ему образ жизни и снисходительно относясь к местному порядку вещей и бытовому укладу. В свою очередь, к иноземцам наши предки относились настороженно и с подозрением, винили пришлых в невзгодах, вплоть до того, что видели в них причину затмения солнца. И тем не менее прецедент обильного присутствия на Руси чужаков и использования их навыков на пользу государству в мирное время был создан. Воронеж одним из первых русских городов увидел большое скопление не военных иностранцев, и где волей, а где неволей местное население взаимодействовало с ними. С другой стороны, благодаря этому сотрудничеству наш город стал известен в Европе и в странах Средиземноморья.

Выполнение государственной задачи – при помощи воронежской флотилии завоевать Азов с последующим выходом к теплым морям – требовало огромных ресурсов и напряжения сил страны. В дополнение к семнадцати первым верфям необходимо было создать сопутствующие и профильные предприятия. Не будет преувеличением сказать, что на речном участке Воронеж – Рамонь к началу XVIII века сложился настоящий промышленный кластер. Разумеется, в рамках той эпохи.     

С Воронежским краем связано начало самостоятельной деятельности Петра I как единодержавного монарха, дипломата, полководца, судостроителя и преобразователя. Сквозь призму и воронежских, и общерусских событий зададимся вопросом – кем же все-таки был государь Петр Алексеевич? Царь-плотник или царь-антихрист? Галломан или великий реформатор? Деяния Петра вот уже не одно столетие рассматривают с пристрастием, подетально, в результате же цельный образ русского царя дробится, и нашему взору предстает разрозненная мозаика, разные ипостаси не только правителя, но и всей эпохи. Наверное, она противоречива, а в личности могучего самодержца соседствовало многое для рядовых людей непонятное, иногда по видимости неуживаемое. Как в том первом триумфе после Азовской победы.

Будем же гордится и помнить, что город наш – поистине колыбель русского флота и что воронежские периоды в правлении Петра I отражают многие штрихи тех событий и проявлений его неуёмной натуры. А уж каковы их истоки – что гадать? История подтвердила верность геополитического решения великого царя о выходе к теплым морям с целью эффективной защиты русских территорий на южных рубежах.

Репродукция: В.П. Криворучко. Строительство флота в Воронеже. Петр I и святитель Митрофан, первый епископ Воронежский. 1991 г.

Игорь Маркин, член Союза журналистов России, краевед (Воронеж)

The post ВОРОНЕЖ И ПЕТРОВСКИЕ ПОХОДЫ К ТЁПЛЫМ МОРЯМ. (К 440-летию основания города Воронежа) first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

* * *

Прижизненно было издано пять поэтических сборников Льва Коськова: «Кассиопея» (1978), «Ветвь» (1986), «Стихотворения» (2000), «Благодарение» (2004), «Лирика» (2005). От сборника к сборнику они росли в объеме: если в «Кассиопее» было всего 64 стихотворения, то в «Лирике» — 221.
Первые два сборника редактировала Л.П. Шевченко, в трех остальных редакторы не названы. Что же касается составителей, то их фамилий нет ни в одном сборнике, сам же Л. Коськов от этой роли всегда отмахивался. Обычно друзья подолгу выманивали у него еще и еще, но поэт, невинно улыбаясь, отвечал: «Больше нет у меня стихов, все принес». Однако всякий раз что-то находилось, и сборники заметно полнели.
…Разбирая архив поэта, его жена, Вера Александровна, обнаружила около ста нигде ранее не печатавшихся стихотворений. Это была поистине удивительная, неожиданная находка. Найденные стихотворения не были черновыми вариантами или отдельными строфами, они оказались вполне на уровне ранее изданных, столь же разнообразными по тематике и жанровому содержанию: лирика, сатира, эпиграммы, пародии, четырехстрочные притчи-афоризмы. Они существенно дополняют и корректируют творческий портрет Льва Коськова-поэта, выявляют необычайную широту его духовных поисков и читательских интересов, глубину мыслей и переживаний, сближающих его поэтическое творчество с русской классикой.
Возникает вопрос: почему Коськов утаивал обнаруженные стихи от составителей его сборников? Ответы могут быть самые разные, но мы выскажем лишь предположение: эти стихи как бы не сошли еще с рабочего стола, они отложены с не поставленной точкой. Но в них — тот же строгий мастер-стихотворец: он весь в работе, с заточенным карандашом или острым копьем, поэт и критик одновременно…
А жизнь идет отважно, и она
Еще нежней, томительней и краше
И новой благосклонности полна
К тому, кто причастился этой чаши.

Статья В.М. Акаткина подготовлена для книги Льва Коськова «Мир навеки прекрасен…», которая вышла в Воронеже в конце 2025 года.

Виктор Акаткин, член Союза писателей России, доктор филологических наук (Воронеж)

The post «МИР НАВЕКИ ПРЕКРАСЕН...» (Лев Коськов — поэт «гармонической точности») first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

ОСЕНЬ

Озноб осенний землю жжет,

Гудят багровые дубравы,

Горят их яркие обновы,

И вот уж лес, как глина, желт.

Расшибла буря гнезд венцы,

В лепешку смяв в припадке диком.

Несутся птахи с хриплым криком,

Покинув милые дворцы.

То в высоту, то с высоты

Летят с закрытыми глазами,

Ломая крылья вдруг кустами,

Ломая крыльями кусты.

А полымя взахлест летит,

Обгладывая жадно кроны.

Пылает каждый клок зеленый,

И каждый лист горит, горит…

1939

УЛИЦА

Так завлекательна зима!

Так эта улица понятна!

Она не очень-то пряма

И неопрятна, но приятна.

Она всем существом своим

Распространяется и длится,

Протягивается, стоит,

Обозначается и мглится,

Выстраивается, струится,

Мелькает, высится, летит.

Она от всех своих подруг

Отлична, как от птицы птица,

И в слове должен отразиться,

Запечатлиться и развиться

Ее неповторимый дух.

Чтобы приезжий ночью, днем,

Стиху, как справочнику, вверясь,

Нашел без мальчиков ее

И заключил: «Стихи — не ересь!»

Пока ж, не сделавшись присловьем

И указателем, они

На практике не жаркой крови,

А школьным красочкам сродни.

Пусть станет до конца понятна

Поэзия — для всех, сама.

Как эта улица занятна,

Как замечательна зима!

Но, между нами говоря,

Здесь это «как» изрядно зря!

1939

В ДНИ РАЗЛУКИ

Исходи весь город

Поперек и вдоль —

Не умолкнет сердце,

Не утихнет боль.

В чьих-то узких окнах

Стынет звон и свет,

А со мною рядом

Больше друга нет.

Сколько не досказано

Самых нежных слов!

Сколько не досмотрено

Самых нужных снов!

Если б сил хватило,

Можно закричать:

На конверте белом

Черная печать.

И знакомый почерк

Поперек и вдоль.

Чем письмо короче,

Тем длиннее боль.

В дни разлуки дальней

Письменная весть —

Самое большое

Из всего, что есть.

1939

ПРОСЬБА

Утро занимается

с востока,

Пробуждается

листва от ветра,

Оживают

площади

от солнца,

Постепенно

стаивает тень.

Так ко мне твои

восходят

письма

Необыкновенно

ясным светом.

Только я хотел бы,

чтобы письма,

Как и свет —

приятный

вестник

утра,

Прибывали

тоже каждый

день,

Ведь без утра

день — какой же

день?

1939

* * *

Стихи не приказанье,
Прошедшее по ротам,
Не стильное фырчанье
По звездам, как по нотам,

Не просто упражненье,
Не любопытный опыт,
Отнюдь не угожденье
И не мотивный ропот,

Не хиханьки над долею,
Не гладенький футлярик,
Любезно изготовленный
В одном лишь экземпляре,

Не так себе, как Гельцер,
С ложбиночки на кочку.
Не выгодное дельце
По трояку за строчку,

Не ожерелье завязей
На чьей-то гибкой шее,
Не собутыльник зависти,
Не пузырек елея,

И не из-за границы
Придаренное диво,
И вовсе не страницы
Кушеточного чтива.

Стихи не прибаутки,
Не дудкины погудки,
А нечто вроде возгласа
У пограничной будки.

1939

ВАЛЕ

Ты вздыхаешь в подушку, и тут
Сновиденья садами цветут,
И не счесть, и не счесть за окном
Алых роз на лугу голубом.

Вот ракетой, рассыпавшись, вниз
Покатилась одна, и горнист
Вдалеке за безмолвным холмом
Ей в ответ прохрипел петухом.
Он других будоражит собой;
Он живых созывает на бой.
Тут и там, тут и там за холмом
Все готовятся к схватке с врагом.

Из-за края земли сквозь туман
Краснобокий ползет барабан.
И солдаты — им все нипочем —
Бьют в него раскаленным лучом.
Толпы пеших и конных чуть свет,
Тучей пыли скрывая свой след,
Предстоящим кипя торжеством,
За твоим прогрохочут углом.

Провожая печально их в путь,
Ты не сможешь вторично уснуть.
И у двери и ночью и днем
Будешь ждать их в жилище своем.
Ты разыскивать ринешься их,
Неизвестных знакомых своих.
Тем корявым кровавым путем
Мы с тобой, спотыкаясь, пройдем.

Твою резвую жизнь сторожа
От чужого от злого ножа,
Я хочу в путешествии том
Послужить тебе верным щитом.

Но пока не собрались войска,
И секунда борьбы далека,
Словно елка, блестят высотой
Стаи звезд над густой темнотой.
Сон твой сладкий, последний храня
У преддверия бурного дня,
Я б хотел на окошке твоем
Зазвенеть на заре соловьем.

1941

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПРОНИКНОВЕНИЕ В ЖИЗНЬ

 Стихи и записи Василия Кубанева

…Главный герой его писаний – мысль, и довольно часто мысль едва ли не в самой ее непосредственной форме. Конечно, во всем, что он создает, живет ярко выраженная человеческая личность, определенный характер. Но это личность прежде всего думающая, это характер, опять же выступающий прежде всего в постоянной работе мысли, непрекращающейся работе души. Понять, уразуметь и поделиться понятым с другими, помочь другому – это и есть нерв писательства Кубанева.

Кубанев ввязывался во многие дела, общался с десятками и сотнями людей, общался, вглядывался, или, как он говорил, вонзался. Вот откуда приходили к нему наиболее глубокие знания, наиболее глубокие мысли: «Десятки людей встречаются мне, рассказывают мне о своей жизни, о своем труде. Труд и жизнь становятся двумя словами, выражающими одно и то же. Это самое замечательное из того, что мы переживаем и наблюдаем». Так рождались обобщения Кубанева. Поэтому, когда он говорит: «Ясное, простое и красивое – все эти три слова обозначают одно и то же», за его словами чувствуешь не просто движение логической мысли, но проникновение в жизнь.

Стихи и записи Кубанева, как все подлинно человеческое, вылившееся из самого сердца, очень ярко рисует нам личность автора. Прежде всего, воочию видишь: Кубанев – вовсе не тот человек, который всем нравится. Он – не эталон. Его яркая, сильная, склонная к категоричным оценкам личность, его прямо-таки вулканический темперамент – хотя, разумеется, он знал и наслаждение тишиной, созерцанием – сказываются во всем. Некоторым людям его мысли покажутся крайне заостренными, а потому неправильными. Кубанев говорит: «В искусстве может быть только хорошее и плохое. Середины нет. Посредственное – это значит плохое. В сущности – это уже не искусство, а ремесло. Искусство же охватывает собой лишь хорошее».

Глубокий отклик произведения Кубанева получили и в самой различной читательской среде. Они могли бы составить интересную книгу. И так или иначе, по-разному, в ней звучала бы мысль, остро выраженная в одном из последних писем Константина Симонова: «С горечью думаешь, что смерть на двадцать первом году жизни утащила из литературы человека, который, будь он жив, был бы способен сделать в этой литературе больше, чем ты сам сделал, и больше, чем сделали многие другие, дожившие до своего возраста писатели».

Анатолий АБРАМОВ,

доктор филологических наук,

г. Воронеж

*** 

ДЫХАНИЕ ДУШИ

Василий  Кубанёв прожил в Мичуринске  всего   лишь   один год: с июля 1937-го  по июнь 1938 года. Достославное, как известно,  время, захватившее и семью Кубанёвых, которая попала под  молох репрессий в родном селе Орехово Землянского уезда Воронежской губернии. Теперь это  Касторненский район Курской области. Какую уж угрозу для Советской власти  могла представлять   хрестоматийно крестьянская семья — Прасковья Власьевна и Михаил Андреевич Кубанёвы с их детками, где три первых умерли  во  младенчестве, а самый болезненный — Василий — до десяти с половиной лет (по его собственному признанию) ходил в лаптях — даже при  самой буйной фантазии представить трудно. Но… «времена не выбирают,  в них живут и умирают»…

Спасаясь  от беды подальше, Кубанёвы и переехали  в сугубо земледельческий Тамбовский край, где родителям нашлась работа,  а их 16-летнему сыну — учёба. В прежней сельской школе Василий слыл отличником по всем статьям, которому даже   поручалось готовить плакаты и лозунги  к пролетарским праздникам. Там же он написал и первые стихи, которые не привлекли внимания молодёжной газеты «Будь готов!», но удостоились прекрасного  приза — целой стопки книг — на олимпиаде детского творчества в столице Черноземья — Воронеже!

Родная сестра поэта — Мария Михайловна — при жизни ежегодно посещавшая редакцию городской газеты «Мичуринская  правда», благодарная за неизменно тёплый приём, а ещё больше — за учреждённую в 1992 году премию имени Василия  Кубанёва для внештатных авторов, рассказывала в моём редакторском кабинете:

— Семья наша кочевала немало. В 1934 году жили около железнодорожной  станции в городе Лиски, что в ста километрах от Воронежа.  Как-то Вася позвал меня в книжный магазин, где для маленькой девочки всё показалось таким  таинственным и  незнакомым… А он, подросток, уже знал каждую полку,  каждый отдел,  и продавцы относились к нему,  как к давнему знакомому. Ещё бы:  все карманные деньги брат тратил  на новинки,  сокрушаясь только о том,  что книг в мире  тысячи, а он, даже читая в день по одной, сможет за год прочитать «всего лишь  триста шестьдесят пять», дескать, так мало…

Заметим, образование Василию уже дополнили к тому времени бабушкины сказки да молитвы, а жизненные мытарства, неустроенность семьи, наблюдения быта простых людей помогали  будущему поэту постигать природу хорошего и плохого, доброго и злого, прекрасного и уродливого, то есть   набираться   настоящего житейского опыта,  выковывать свой взгляд на вещи,  своё мировоззрение.

Школьный товарищ  Кубанёва,  Володя Попов, порой  записывал  рассуждения Василия, поражавшие его своей зрелостью. Например: «Надо, чтобы у человека была цель  и чтобы цель эта была связана с лучшими чаяниями всего трудового народа». Или: «Странно слышать жалобы на  медленность  осуществления нашей цели. А кто из  жалующихся поставил перед собою вопрос: « Что я сделал для других?»

Много у  Кубанёва рождается горячих, переполненных юношеским энтузиазмом мыслей  о приближении коммунизма.  Такое было идеологически заостренное  время в СССР.  Отсюда и революционный экстаз, пролетарские порывы души у молодого коммунара: «Трезвее смотрите на вещи, друзья! Счастливая жизнь создаётся много-много десятков лет. Мы завоевали не счастливую жизнь, а лишь возможность строить её. Чтобы построить что-то новое, надо  убрать остатки старого… Распахивая пашню для посева,  надо выкорчевать пни и вырубить корни…»

Конечно, поэтическим  кумиром  для Кубанёва, как и для тысяч других поклонников всего нового,  незнакомого,   новаторского, был «трибун революции» — (очень быстро прикипел к нему такой эпитет)  — Владимир Маяковский. Ему, автору  прошумевших поэм «Ленин», «Хорошо»,   у Василия  безоговорочное  подражание в  стихах, где непременные атрибуты — набатный гул, публицистика, острая идеологическая тематика, обличение  всех,  «кто  не  с  нами».

Типичный пример и подтверждение  сказанному — выступление  юного  «агитатора-горлана-главаря» на одном из районных совещаний учителей со своим стихотворением «Наше Отечество нас зовёт»:

Государство

гулом гудков оглашено:

Время берегите!

Дороже денег оно!

Каждой секундой

Как    слитком    золота дорожа,

Следите за временем,

сами суток своих сторожа!

ПАРТИЯ

 ХVIII Съезду  ВКП (б)

                                  Вой вокруг нас

вскипает

пенен и неистов:

«У советских

принудительна

симпатия!

У советских

партия коммунистов —

Единственная

государственная

партия!

То ли дело мы —

европейцы,

То ли дело

в Америке  у нас

Дюжины

всяческих партий имеются

И во всякую  всякий  входчив  класс».

Не будем забывать: на дворе тридцатые годы. Страна Советов переполнена  бурлящими политическими процессами, одно дело «заговорщиков»   спешит сменить другое, порой  не давая трибуналам  даже передышки… Попробуй,   стихотворец, прояви вольнодумство, когда  на всех собраниях звучит сплошной «одобрямс»,  в газетах и  из залов судов доносятся   обличения прокравшихся на шахты и  на заводы «супостатов» и —  «Мы все,  как один, требуем смертной казни врагам советской власти,  их прихвостням…»  И так далее.

В  Мичуринске Василий   учится в десятом классе благополучно существующей и поныне  школы №1, где  на  молодёжных вечерах читает свои стихотворения, благосклонно воспринимаемые мало искушёнными в поэзии слушателями:

У народа,

прошагавшего

сквозь слякоть

тёмной ночи,

Сделавшего  явью

сказочные сны,

Не  было  и   нету

гениальных одиночек,

Были,

есть

и будут

гениальные сыны!..

Василий  Кубанёв  не увидел при жизни ни одной своей напечатанной книги. Его до боли короткая жизнь не позволила свершиться прекрасным светлым замыслам. Счастье великое,  что уберегли, сохранили и восстановили,  во многом благодаря Борису Ивановичу Стукалину, писателям,  краеведам и  журналистам  Герману  Волгину, Андрею Объедкову, Михаилу Лапшину,  отдельные стихотворения,  поэмы, а также многочисленные,  сбережённые адресатами особого характера письма и разные записи из дневника, к которому Василий обращался  время от времени, делясь сокровенным.

Мичуринец по рождению, москвич по месту службы и проживанию, со школьных лет влюблённый в творчество «Василька», посвятивший ему целый ряд  книг и статей писатель Андрей Объедков  в сборнике «Неизвестный  Кубанёв »   обнародовал  трогательные воспоминания друзей, соратников и наставников  поэта, с абсолютной правдивостью рисующих его образ, начиная  от первых шагов со школьной тетрадкой стихов при посещении «Мичуринской правды», до уверенного вхождения в  заводскую  литературную  группу  и встречи  там с Музой — его  ровесницей Тасей Шатиловой.

Бывший завуч и преподаватель школы №1 Пётр Иванович Гришунин   писал о своём ученике:  «Как живой, Василёк встаёт перед моими глазами: в поношенном хлопчатобумажном костюме, с задумчивым, любознательным, всегда живым, пытливым ищущим взглядом. Своими литературными занятиями никогда не хвалился, но мы все знали, что его стихи печатаются в газетах,  а в редакции его ставят в пример требовательной работы над словом…»   Добавить бы: юноша очень чутко присушивался к ходу времени. Иначе откуда бы взялось рождение вот этого стиха – предостережения:

Я мог бы

зажечься

любой из тем,

Мне в голову

льющихся лавою,

Но я не хочу

зажигаться

тем,

Что   для всех

сегодня

не главное.

Поэту про птичек

чирикать птичкою

Сейчас совсем не резон,

Когда —

зажжённый фашистской спичкою,

Войной дымит горизонт.

Слушайте! Ещё только 1939-й  год. Ещё мальчишка — школьник.  И вот такое предвидение   скрытого до поры  пороховой завесой грядущего театра военных действий.

Поистине он уже вполне состоявшийся поэт-пророк,  поэт — прозорливый  провидец, поэт-предсказатель.

       Наверное, очерковые заметки о Василии Кубанёве  будут не полными, если не упомянуть,  хотя бы вкратце, о юношеской любви поэта. Любви пылкой, искренней,  чистой,  по-рыцарски благородной  к уже упомянутой Тасе Шатиловой.  Но прежде — характерные пометки из записных книжек юного Ромео  — философа и мудреца — о  его понимании смысла жизни.

«Самое большое желание моё — найти настоящего вечного друга — понятливого,  бережливого,  весёлого. Жить без друга — что может быть страшнее для поэта?

Откровенность  —   основа всякой дружбы. Дружба должна окрылять, вдохновлять, облагораживать…

Человек,  утративший чувство молодости, обречён на страшное, неминуемое угасание. Берегите в себе это  светлое,  чудесное чувство. Пусть житейские невзгоды и холодные обиды не тушат пламени молодости в вашем сердце…

Когда  я представляю тебя — живую, милую, взволнованную, горячую, хрупкую, молодую-молодую, светлую-светлую, хорошую и простую, когда я представляю тебя, —  мне хочется вспыхнуть,  взлететь,  взвиться, взвихриться, взметнуться,  со всей  волей, со всей страстью вспылать — и  сгореть! И чтобы меня не было! Это глупо, но ведь как-никак я поэт, а поэты порой живут  глупым,  и сами они часто глупы…

Ты    очень любишь стихи? Мне кажется, очень. Я помню, мы шли с тобою когда-то  вдаль по Кузнецовской и говорили о Шекспире. Я сказал,  что он непонятен.  Ты мне возразила: «Наоборот,  очень понятен…» Вскоре я его понял. Ты поняла его прежде меня!..

Мудрость сказывается не  только в писании учёных книг, которые трудно читать, но и в повседневных маленьких делах. И всё,  что я о тебе знаю, даёт мне полное право назвать тебя редким и мудрым человеком.

Синий ветер наполняет тобою пространство. Солнца нет ещё, оно омрачено облаками, но его свет, живой и живящий,  всюду. И синь видна только потому, что есть солнце; а облака — минута,  они пройдут. Ты тоже моё солнце, мой центр, моя сила, моё оживление. И что ж, что нет писем от тебя,  я вижу твои отблески повсюду в себе и вокруг себя. И  что ж,  что нет прямого блеска, ослепляющего глаза и повергающего сердце в кипенье. У меня есть ты и твоя дружба — далёкая, закрытая молчанием, не менее отдалённая, чем солнце, но и не менее яркая, теплообильная   и могущественная…

 А война уже стояла на пороге. Кубанёв  предвидел её приближение. И едва лишь  «прокричали  репродукторы беду», как в тот же день, 22 июня 1941 года   он откликается своим стихотворением на гитлеровское нашествие.

                                                      К   НОГТЮ!

На каждой улице, в каждом доме:

«Севастополь»,

«Каунас»,

«Киев»,

«Житомир»…

Земля

Немало видела злодеев,

Злодеям привычно

сидеть за кустом.

Но эти, на нас нападенье  затеяв,

Пред нами умильно виляли хвостом.

И вот проданных клятв цена:

Бокалы банкетов посольских

оттренькали,

Над нами сброшена война

С хищных крыльев

германских «хейнкелей».

Василий рвался на фронт, но  по состоянию здоровья (в самый канун войны тяжело переболел воспалением лёгких), не мог стать в строй, надеть солдатскую шинель. Его единственным оружием были остро отточенные строки. Те самые, ставшие крылатым девизом поколений:

Пусть шагом

спокойно широким  —

От  мощи  своей  легки —

Идут в наступление

строки,

Как праведные полки.

Кубанёв, даже находясь в тылу, всё равно оставался на передовой, призывая в стихах всех людей независимо от возраста трудом своим помогать фронту.

Ты  тоже просился в битву,

Где песни поют пулемёты.

Отец покачал головою:

«А с кем же останется мать?

Теперь на неё ложатся

Все хлопоты и заботы.

Ты будешь ей опорой,

Ты должен ей помогать».

Ты носишь воду в вёдрах,

Колешь дрова в сарае,

Сам за покупками ходишь,

Сам готовишь обед,

Сам починяешь радио,

Чтоб громче марши играло,

Чтоб лучше слышать, как бьются

Твой отец и сосед…

Кубанёв —  журналист разит врага и пером публициста. «На своих штыках,  на своих плечах  мы  несём сейчас судьбу человечества. За все жертвы человечества будем мы мстить фашизму в этих боях. И  не  дождаться врагу от нас пощады. Посеявший ветер, он пожнёт бурю. Всё для фронта!»

И, наконец, его самые мощные, афористично построенные стихи:

Ходите прямо, дышите легко,

Все, сгибавшие спины низко!

Это от Берлина до Москвы далеко,

А от Москвы до Берлина близко!

Читаем в книге Андрея Объедкова   «Неизвестный  Кубанёв»:

«В  августе 1941 года Василий Кубанёв направляется в авиационное училище.  Но, проучившись два месяца на стрелка-радиста, заболел и был направлен долечиваться домой.  Тяжело больной,  он всё равно работает в редакции, ездит в командировки, где окончательно подорвал своё здоровье».

Умер Василий Кубанёв в Острогожске 6 марта 1942 года. А через несколько месяцев  фашистская бомба угодила в дом, где жила семья Кубанёвых, уничтожив и все рукописи поэта. А  их, по воспоминаниям сестры Василия — Марии Михайловны Калашниковой, был целый мешок.  Очередная  вражеская бомба разрушила и место захоронения Кубанёва. Но    земляки-острогожцы  восстановили памятник и высекли на нём девиз  поэта: «Либо совсем не гореть, либо гореть во всю силу!»

                       Он был тревожно-радостным поэтом,

Всех  обжигавший  радостным огнём.

Читатель утром,  получив газету,

Искал в ней то, что пишет Кубанёв.

Газета, школа, полковое братство —

Судьбы нелёгкий краткий пересказ.

И всё наследство, всё его богатство —

Его стихи, дошедшие до нас.

                                                                  А. Рубцов                                                                 

Есть в  Мичуринске-наукограде улица Кубанёва. Его бюст установлен в школе №1. Редакцией городской газеты «Мичуринская правда» в  1992 году была учреждена премия имени Василия Кубанёва. Одним  из её лауреатов стал прекрасный прозаик, в то время   часто печатавшийся на страницах нашей   «Мичуринки», главный редактор   журнала «Подъём» Иван Иванович Евсеенко.

«Стихи — дыхание души», — был убеждён Василий Михайлович Кубанёв. Его поэзия вдохнула несгибаемую силу воли, солдатскую стойкость и  непобедимость в  стихи поэтов всё новых и новых поколений.

                                                                      Валерий АРШАНСКИЙ,

        член Союза писателей России,

Почётный гражданин Тамбовской области

The post В ДНИ РАЗЛУКИ. К 105-й годовщине со дня рождения поэта first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Дух, значит, шепот, робкое дыханье,

и все? А где набат – народный глас?

…………………………………………

Идет игра в свободу от эпохи,

но прячась от сегодня во вчера,

помещичьи лирические вздохи

скрывают суть холопского нутра.

Уничижительное «помещичьи лирические строки» в данном случае было вздором и формально, и по сути. Фета с большой натяжкой можно было назвать помещиком. Выйдя в отставку с военной службы, сорокалетний поэт купил в родных орловских местах участок земли, построил дом и начал хозяйствовать. Фета уместней было назвать работником, работником истовым, вдруг открывшем для себя красоту и сладостную тяготу земледельческого труда. «Я люблю землю, – писал он Льву Толстому, – черную рассыпчатую землю, ту, которую я теперь рою и в которой я буду лежать… Сегодня засадил целую аллею итальянских тополей аршин по пять ростом и рад, как ребенок».

Это формальная сторона дела. А что касается «лирических вздохов» Фета, то их по достоинству оценили уже современники поэта. Ф. Достоевский, словно предвидя наскоки на автора стихотворения «Шепот, робкое дыханье…», писал в связи с этим лирическим шедевром: «…утилитаристы требуют от искусства прямой, немедленной, непосредственной пользы, соображающейся с обстоятельствами, подчиняющейся им, и даже до такой степени, что если в данное время общество занято разрешением, например, такого-то вопроса, то искусство (по учению некоторых утилитаристов) и цели не может задать себе иной, как разрешение этого же вопроса.

…этого только можно желать, но не требовать, уже по тому одному, что требуют большею частью, когда хотят заставить насильно, а первый закон в искусстве – свобода вдохновения и творчества».

Другой современник А. Фета, поэт и драматург Алексей Константинович Толстой, заметил в частном письме: «Фет – поэт единственный в своем роде, не имеющий равных себе ни в одной литературе, и он намного выше своего времени, не умеющего его оценить».

По-моему, уяснить для себя, в чем «единственность» поэта, – увлекательная душевная работа для каждого читателя. В этом нашем поиске ключик – поэтическая строка самого Афанасия Фета «Стихом моим незвучным и упорным…», а также следующие его признания в письмах: «…в истинных художественных произведениях я под содержанием разумею не нравоучение, наставление или вывод, а производимые ими впечатления… Если мне кто скажет, что он в Гомере или Шекспире заподозрил ум, я только скажу, что он их не понял. Черт их знает, может быть, они были кретины, но от них сладко – мир, в который они вводят, действительный, узнаешь и человека, и природу – но все это как видение высоко недосягаемо, на светлых облаках. Книга давно закрыта, уже давно пишешь вечерний счет и толкуешь с поваром, а на устах змеится улыбка, как воспоминание чего-то хорошего».

Почему «стихом моим… упорным»? – спросите вы. А вот почему. Когда вокруг только и слышны разговоры, что поэзия должна приносить общественную пользу, за что-то бороться и что-то отстаивать, – писать так, как писал Фет, можно только имея непоколебимые творческие принципы. По сути дела, поэзия Афанасия Фета была полетом наперекор буре.

*    *    *

Я с детства помню фетовское стихотворение «Чудная картина…». В нем только восемь строк, но мне всегда казалось, что оно намного больше по размеру – уж слишком широкую по охвату, раздольную, протяженную в пространстве картину зимней Рос­сии оно рисует. Это не оговорка: России, а не родового имения Новоселки на Орловщине, куда Фет, студент Московского университета, вероятно, часто наведывался (стихотворение написано в студенческие годы). Такое могучее, волшебное, мистически необъяснимое воздействие на русскую душу имеет эта миниатюра:

Чудная картина,

Как ты мне родна:

Белая равнина,

Полная луна,

Свет небес высоких,

И блестящий снег,

И саней далеких

Одинокий бег.

1842

Если сказать, что патриотизм А. Фета живет в волшебных и разнообразных картинах России, то не каждый и согласится. Патриотизм – любить родную природу, воспевать ее? Да, так, а не иначе. Фета постоянно занимала его родина, жилище его души: вне ее небосвода, ее далей, ее воздуха для поэта невозможны были существование, свобода, творчество. Это чисто русская страсть, русская сладкая боль:

Какая грусть! Конец аллеи

Опять с утра исчез в пыли,

Опять серебряные змеи

Через сугробы поползли.

На небе ни клочка лазури,

В степи все гладко, все бело,

Один лишь ворон против бури

Крылами машет тяжело.

И на душе не рассветает,

В ней тот же холод, что кругом,

Лениво дума засыпает

Над умирающим трудом.

А все надежда в сердце тлеет,

Что, может быть, хоть невзначай,

Опять душа помолодеет,

Опять родной увидит край,

Где бури пролетают мимо,

Где дума страстная чиста, –

И посвященным только зримо

Цветет весна и красота.

1862

Впрочем, мы можем найти у Афанасия Фета и прямое признание в своих чувст­вах к России – вдвойне дорогое, потому что редкое, не повторявшееся всуе. В своем стихотворном послании к Ивану Тургеневу он писал:

Поэт! ты хочешь знать, за что такой любовью

Мы любим родину с тобой?

Зачем в разлуке с ней, наперекор злословью,

Готово сердце в нас истечь до капли кровью

По красоте ее родной?

После таких стихов кажется естественным рассказ Фета в его книге воспоминаний «Ранние годы моей жизни» о том, как в юности он возвращался из Лифляндии, куда родители отправляли его на два года в немецкую школу-пансион: «Когда мы за Нейхаузеном, перешедши через мосток, очутились на русской земле, я не мог совладать с закипевшим у меня в груди восторгом: слез с лошади и бро­сился целовать родную землю». Это полезно почитать, хотя бы для сведения, тем, кто в нынешней России морщится от слова «патриот», как от зубной боли. Трудно предста­вить, что бывший российский писатель, подавшийся из разоренной русской земли в Из­раиль или с вожделением добивавшийся американского гражданства и получивший его, будет целовать родную землю при очередном свидании с нею. Но зато я хоро­шо представляю, как страстно стремились к ней Н. Гоголь – из Италии, И. Тургенев – из Франции, Ф. Тютчев – из Германии, как смертно тосковали о ней вынужденные жить в эмиграции И. Бунин, И. Шмелев, Б. Зайцев. Мне понятно, почему скучал о ней и нетер­пеливо торопился домой из долгого путешествия по Европе и Америке С. Есенин. Афа­насий Фет со всей полнотой выразил в стихах свое обожание родины – и это, пожалуй, главная многостраничная песнь в его творчестве и самая патриотическая песнь в рус­ской лирике:

Из дебрей туманы несмело

Закрыли родное село;

Но солнышком вешним согрело

И ветром их вдаль разнесло.

Знать, долго скитаться наскуча

Над ширью земель и морей,

На родину тянется туча,

Чтоб только поплакать над ней.

1886

Собственно, и утвердившееся в критике мнение о том, что судьба России, ее народа не интересовала А. Фета, – это не более чем легенда. В годы, когда Фет рьяно хозяйст­вовал в своей Степановке, он написал оригинальные очерки «Из деревни» и «Записки о вольнонаемном труде». Пусть это труды экономические, при­кладные, но и их появление о многом говорит. А духовное запустение в деревне, а по­вальная нищета крестьян, а жалкое положение семьи – могли ли эти российские беды не трогать Фета? Живя в деревне, он остро чувствовал неустройство жизни, предугадывал народное возмущение. В 1879 году, во време­на Александра II, который через два года будет убит народовольцами, поэт писал Льву Толстому строки, которые, казалось бы, никак нельзя было ожидать от «певца чис­тых нег», каким представляли Фета: «К чему же мы в настоящий момент пришли? Мне кажется, к одному и тому же убеж­дению, высказываемому в разных формах, что в таком хаосе понятий, стремлений, усло­вий жизни, какие нас окружают, никакое государство, народ, общество, семейство, человек жить не могут. Нужна другая форма. Какая? Это другой вопрос. Мы, как во время бу­ри, швыряем за борт, как одурённые, все, что под руку попадет: и ненужный груз, и об­раза, и компас, и руль, и паруса, и канаты, и собственных детей. Когда это кончится? Бог знает. И чем?»

Показательно, что это обращено ко Льву Толсто­му, тоже противнику всякого насилия. Однако насилие над народом оценивалось обои­ми писателями как грех наитягчайший и не замаливаемый. Возмущение этим насилием и понимание того, что народ может выступить против него, объединяло две великих души.

*    *    *

Афанасий Фет смотрел на жизнь, человеческую душу, природу как философ. Для него каждый кусочек земной жизни связан с жизнью мировой. И всегда для него в центре мира – на все откликающаяся и все запомина­ющая душа.

Как в дни безумные, как в пламенные годы,

Мне жизни мировой святыня дорога;

Люблю безмолвие полуночной природы,

Люблю ее лесов лепечущие своды,

Люблю ее степей алмазные снега.

Каждодневная жизнь духа, то окрыленного надеждами, то угнетенного предчувстви­ями, то освященного вышними лучами, то погруженного в сумрак, стала благодаря музе Афанасия Фета подробной и поучительной книгой для тех, кто хотел бы понять самого себя и таинственный мир вокруг:

Из тонких линий идеала,

Из детских очерков чела

Ты ничего не потеряла,

Но все ты вдруг приобрела.

Твой взор открытей и бесстрашней,

Хотя душа твоя тиха;

Но в нем сияет рай вчерашний

И соучастница греха.

1890

Да, у Фета всегда – в рассказе, размышлении, жалобе или счастливом признании – участвует трепещущая душа; если это размышление, то она много раз переболела тем, о чем рассказано в стихах; если это жалоба, то она уже не может носить в себе мучи­тельное слово; если радостное признание, то она многократно ликовала и не в силах больше сдержать счастливого чувства. Фет берется за перо не потому, что поражен сверкающим небом или удручен неистовой непогодой; он берется потому, что душа его вновь откликнулась на зов большого мира:

Еще люблю, еще томлюсь

Перед всемирной красотою

И ни за что не отрекусь

От ласк, ниспосланных тобою.

Покуда на груди земной

Хотя с трудом дышать я буду,

Весь трепет жизни молодой

Мне будет внятен отовсюду.

Покорны солнечным лучам,

Так сходят корни в глубь могилы

И там у смерти ищут силы

Бежать навстречу вешним дням.

1890

Говорили о созерцательности стихов Фета. Но его «созерцательные» стихи не назовешь бездумными, лишь зеркально отразившими то, что увидел поэт. Мало то­го, что стихи Фета полны душевного огня, кипящего чувства, которыми отличают­ся люди эмоциональные; как всякий свет, ударивший мощной вспыш­кой, стихи поэта озаряют по-новому предметы, лица людей, даже их судьбу, да и саму жизнь вокруг. И тогда понимаешь: строки Фета обогатили тебя новым знани­ем; они мудры, как строки философа:

На стоге сена ночью южной

Лицом ко тверди я лежал,

И хор светил, живой и дружный,

Кругом раскинувшись, дрожал.

Земля, как смутный сон немая,

Безвестно уносилась прочь,

И я, как первый житель рая,

Один в лицо увидел ночь.

Я ль несся к бездне полуночной,

Иль сонмы звезд ко мне неслись?

Казалось, будто в длани мощной

Над этой бездной я повис.

И с замираньем и смятеньем

Я взором мерил глубину,

В которой с каждым я мгновеньем

Все невозвратнее тону.

                                              1857

Это классическое стихотворение дышит такой космической мощью, таким ор­линым охватом земли и небесной бездны за ее краями, что невольно вспомина­ются философские страницы Льва Толстого из «Войны и мира» или Федора Дос­тоевского из «Братьев Карамазовых». В шестнадцати фетовских строчках есть и восторг смельчака, и невольное оцепенение ошеломленного ребенка, и неожи­данное открытие, и страх перед непознаваемой глубиной вселенной – вся гамма чувств смертного человека, заглянувшего в бессмертный мир. Много ли найдет­ся таких стихотворений в русской лирике?

Иногда кажется, будто А. Фет опроверг мнение Г. Державина, А. Пушкина, Е. Боратынского, Ф. Тютчева, что главное в поэзии – мысль, без мысли она пуста. Но в том-то и дело, что Фет ведет читателя к мысли, к философскому размышлению, приобщив вначале к созерцанию. Оно у поэта молитвенно чисто, целомудренно, отрешенно от всяческих земных целей, оно – как общение с самой бессмертной красотой. «Говорите, что хотите, а ум, выплывающий на поверхность, – враг прос­тоты и с тем тихого художественного созерцания», – полемически писал Афанасий Фет Ивану Тургеневу. И в самом деле, Фет в своем стремлении к эстетизму, к кра­соте жизни и искусства, кажется, пошел дальше предшественников в русской поэ­зии; он сделал созерцание красоты – идет ли речь о южной ночи, облике любимой женщины или произведении искусства – символом своей веры, главным занятием своей целомудренной музы.

Какая ночь! На всем какая нега!

Благодарю, родной полночный край!

Из царства льдов, из царства вьюг и снега

Как свеж и чист твой вылетает май!

Какая ночь! Все звезды до единой

Тепло и кротко в душу смотрят вновь,

И в воздухе за песнью соловьиной

Разносится тревога и любовь.

Березы ждут. Их лист полупрозрачный

Застенчиво манит и тешит взор.

Они дрожат. Так деве новобрачной

И радостен и чужд ее убор.

Нет, никогда нежней и бестелесней

Твой лик, о ночь, не мог меня томить!

Опять к тебе иду с невольной песней,

Невольной – и последней, может быть!

                                                    1857

Постоянной причастности к красоте, ее присутствию «на этом и том берегу» – вот чего достигает своим художественным даром Афанасий Фет. Хочется повторять и по­вторять строки поэта, раздвигающие горизонт, обостряющие слух, дающие твоему сердцу новое, двойное зрение:

Одним толчком согнать ладью живую

С наглаженных отливами песков,

Одной волной подняться в жизнь иную,

Учуять ветр с цветущих берегов,

Тоскливый сон прервать единым звуком,

Упиться вдруг неведомым, родным,

Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам,

Чужое вмиг почувствовать своим.

Шепнуть о том, пред чем язык немеет,

Усилить бой бестрепетных сердец –

Вот в чем певец лишь избранный владеет,

Вот в чем его и признак и венец!

1887

Фет очень хорошо представлял эту тайную силу поэта – дарить имя рождающемуся чувству, неясному настроению, мгновенной молнии мысли. Он хорошо представлял эту силу и обладал ею – недаром же он дал точную формулу своему искусству:

Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг

И темный бред души и трав неясный запах;

Так, для безбрежного покинув скудный дол,

Летит за облака Юпитера орел,

Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах.

Афанасию Фету удавалось в лирическом стихотворении, как лучом, высветить та­кую бездну сущего, что в нее, эту бездну, со жгучим интересом и благодарным внима­нием заглядывали великие современники, например, Лев Толстой и Федор Достоевский. А он хотел большего. Он хотел, чтобы искусство потрясало сильнее, чем подлинные об­стоятельства жизни, чем действительные ее драмы. Своим поэтическим даром он хо­тел объять даже запредельное – ведь земное и зримое уже покорилось ему:

ЛАСТОЧКИ

Природы праздный соглядатай,

Люблю, забывши все кругом,

Следить за ласточкой стрельчатой

Над вечереющим прудом.

Вот понеслась и зачертила –

И страшно, чтобы гладь стекла

Стихией чуждой не схватила

Молниевидного крыла.

И снова то же дерзновенье

И та же темная струя, –

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

Не так ли я, сосуд скудельный,

Дерзаю на запретный путь,

Стихии чуждой, запредельной,

Стремясь хоть каплю зачерпнуть?

1884

*    *    *

Когда я читаю стихи А. Фета о родной природе, мне кажется, что для него Степановка, а потом Воробьевка Курской губернии, куда он перебрался, – это центр земли; здесь сосредоточилась его Россия, здесь ее главная обитель. Тут можно несуетно и внимательно рассмотреть подробности русской природы, услышать ее сокровенные, тайные голоса:

Я жду… Соловьиное эхо

Несется с блестящей реки,

Трава при луне в бриллиантах,

На тмине горят светляки…

Чтобы принять это в душу, нужно стоять в ночной чуткой тишине, в главном саду России, в потаенном уголке родины. Афанасий Фет потому и великий националь­ный поэт, что он, может быть, единственный из русских лириков подробно и точ­но, с большой любовью передал нам, читателям, особость русской природы, ее со­звучность русской душе.

Читатель скажет: но тонко и чутко воспринимать родную природу, бережно и живописно переносить ее на бумагу, в стихи могли почти все великие поэты на­шего Отечества – Пушкин и Лермонтов, Некрасов и Кольцов, Тютчев и Блок, Клю­ев и Есенин. В чем же особый талант Фета?

Его приоткрыл Ф. Тютчев в своем стихотворении, посвященном А. Фету:

Иным достался от природы

Инстинкт пророчески слепой –

Они им чуют, слышат воды

И в темной глубине земной…

Слышать и чувствовать душу природы, зреть под «оболочкой зримой» ее тайную жизнь, в которой очень много от самого Творца, – это было доступно А. Фету. Мож­но сказать, что он дал голос, подарил речь русским просторам. То качество, о кото­ром я говорил выше, соединившись с редкой способностью поэта представлять в неустанном движении, в удивительных подробностях пейзажи России, сделало его непревзойденным певцом живого цветущего мира. Да, все крупные русские поэты сказали об отчей земле свое неповторимое слово. Но Афанасий Фет словно бы по­ставил целью своей жизни дать полный, всеобъемлющий и красочный портрет родной природы, такой разнообразной, переменчивой и одушевленной нашей русской судьбой. Его гений выполнил свое предназначение, как и гений того, кто «в жесто­кий век восславил свободу», и того, кто оплакал страдания народа, и того, чье «степ­ное пенье сумело бронзой прозвенеть». Он, вдохнувший в миллионы соотечествен­ников любовь к родным неохватным далям, по праву встал в ряд наших духовных пастырей.

Есть ночи зимней блеск и сила,

Есть непорочная краса,

Когда под снегом опочила

Вся степь, и кровли, и леса.

Сбежали тени ночи летней,

Тревожный ропот их исчез,

Но тем всевластней, тем заметней

Огни безоблачных небес.

Как будто волею всезрящей

На этот миг ты посвящен

Глядеть в лицо природы спящей

И понимать всемирный сон.

Сказать о том, что А. Фет был в поэзии пантеистом[1], – это значит не сказать всего. Фет постоянно поверяет свою судьбу жизнью природы. Для него человек и птица, че­ловек и травинка, человек и дождевая капля – сородичи, подвластные одним силам, одаренные одним земным путем. И когда в его поэтическом раздумье как равные со­седствуют собственная душа и душа травы, душа метели, душа глухого бора, то я, читатель, ощущаю себя сыном огромной земной семьи, родней всего, что дышит, имеет го­лос, зрение, слух.

А. Фет, пожалуй, — первый русский поэт, который искал разгадку человеческого бытия в жизни природы. И вправду, жизнь внешнего мира более всеобъемлюща, чем челове­ческое существование, она таит объяснение любому движению человеческой души, она первопричина многих человеческих поступков или толчок для них. Нужно только зорко вглядываться в эту жизнь, точно истолковывать ее подсказки, уметь переводить ее безмолвную речь на язык человека. Фет умел это делать:

Учись у них – у дуба, у березы.

Кругом зима. Жестокая пора!

Напрасные на них застыли слезы,

И треснула, сжимаяся, кора.

Все злей метель и с каждою минутой

Сердито рвет последние листы,

И за сердце хватает холод лютый;

Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Ее промчится гений,

Опять теплом и жизнию дыша.

Для ясных дней, для новых откровений

Переболит скорбящая душа.

                                              1883

В минуты смятения скорбящая душа и впрямь не знает, как вести себя, и думает­ся, она будет благодарна вещему голосу, который подскажет ей, как переболеть «для ясных дней, для новых откровений». Недаром поэзию Фета с таким упоением и с та­ким постоянством любил мудрец Лев Толстой. Они переписывались в течение деся­тилетий; не было, пожалуй, ни одного стихотворения Фета зрелых лет, которое бы первым со жгучим вниманием не прочел писатель. На многие из них он тотчас от­кликался в письмах. Его отзыв, как правило, – это не светский или дружеский комп­лимент об еще одной понравившейся лирической пьесе; это всегда – отклик мудрого сердца, которое тревожилось о том же самом и удивлялось тому же самому, что и сердце поэта, и которое мгновенно уловило звук и смысл поэтического откровения. 22 ноября 1876 года А. Фет создал стихотворение «Среди звезд». В последнем его чет­веростишии звезды говорят человеку:

Вот почему, когда дышать так трудно,

Тебе отрадно так поднять чело

С лица земли, где все темно и скудно,

К нам, в нашу глубь, где пышно и светло.

Уже 6-7 декабря Лев Николаевич пишет автору: «Стихотворение это не только достойно вас, но оно особенно и особенно хорошо тем самым философски поэти­ческим характером, которого я ждал от вас. Прекрасно, что это говорят звезды. И особенно хороша последняя строфа».

Л. Толстой понимал, что провидеть тайную жизнь природы – это одна сторона дара; а другая – суметь воплотить ее в слове; передать ясной, внятной поэтической речью едва уловимое, текучее, теряющееся в тумане или сумраке, тихо звучащее, нарождающееся и отмирающее. Фет был волшебником того и другого. Кажется, иные стихи его сами, как природа, живут тайной жизнью, полны невыразимой прелести, понятной и близкой только сердцу, а не догадливому уму. О чем, напри­мер, это:

Прозвучало над ясной рекою,

Прозвенело в померкшем лугу,

Прокатилось над рощей немою,

Засветилось на том берегу.

Далеко, в полумраке, лугами

Убегает на запад река.

Погорев золотыми каймами,

Разлетелись, как дым, облака.

На пригорке то сыро, то жарко,

Вздохи дня есть в дыханье ночном, –

Но зарница уж теплится ярко

Голубым и зеленым огнем.

1855

Стихотворение называется обыденно: «Вечер». Но ясно, что в картине, которая нарисована автором, есть некое Божье присутствие, неземное и влекущее душу:

Прокатилось над рощей немою,

Засветилось на том берегу…

Для Фета картины природы, особенно вечерней или ночной, исцеляюще дейст­вуют на душу. В окружающем пейзаже ищет он отрады, понимания, родственного отклика. Для него часто не другая душа – друг или любимая, – а задумчивый лес, притихшая река, теплые травы, склонившийся над изголовьем месяц могут принес­ти утешение. В этом безмолвном разговоре с природой, в беззвучной исповеди пе­ред нею найдет поэт все, что нужно страдающему, обойденному счастьем сердцу – понимание, участие, сопереживание:

Как нежишь ты, серебряная ночь,

В душе расцвет немой и тайной силы!

О, окрыли – и дай мне превозмочь

Весь этот тлен, бездушный и унылый!

Какая ночь! Алмазная роса

Живым огнем с огнями неба в споре,

Как океан, разверзлись небеса,

И спит земля – и теплится, как море.

Мой дух, о ночь, как падший серафим,

Признал родство с нетленной жизнью звездной

И, окрылен дыханием твоим,

Готов лететь над этой тайной бездной.

1865

Вернемся к миниатюре «Шепот, робкое дыханье…» Пожалуй, ни одно стихотво­рение в русской поэзии не высмеивалось так часто литературными шутами, как это. В лучшем случае они ставили поэту в заслугу то, что стихотворение написано без единого глагола: вот, мол, умелец! Однако мало кто из них замечал, что в этой ми­ниатюре проявилась необычайная способность А. Фета превратить стих в тончай­ший звук замирающей  флейты, перейти из области речи в угасающую вдали волшеб­ную мелодию. Прочитайте стихотворение шепотом, к финалу все затихающим, и вы почувствуете, что сами звуки в нем требуют этого пиано, затем пианиссимо, что они – отлетающая в эфир музыка:

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы,

И заря, заря…

         1850

Это создано не по наитию, это сознательно выбранное Фетом направление рус­ской лирики. Сам он без утайки открывал свой творческий метод: «Чайковский… как бы подсмотрел художественное направление, по которому ме­ня постоянно тянуло и про которое покойный Тургенев говаривал, что ждет от меня стихотворения, в котором окончательный куплет надо будет передавать безмолвным шевелением губ.

Чайковский тысячу раз прав, так как меня всегда из определенной области слов тянуло в неопределенную область музыки, в которую я уходил, насколько хватало сил моих…»

Можно сказать, А. Фет не просто дал русскому поэтическому слову внешнюю му­зыкальность – этого сумел добиться не один поэт до и после него; Фет сообщил при­родной музыке русской речи содержательность – художественную, эстетическую. Он остался непревзойденным мастером тонкой, выразительной, много говорящей нам музыкальности родной речи:

Облаком волнистым

Пыль встает вдали.

Конный или пеший –

Не видать вдали!

Вижу: кто-то скачет

На лихом коне.

Друг мой, друг далекий,

Вспомни обо мне!

   1843

*    *    *

Афанасий Фет более, чем кто-либо из русских поэтов, был натурой чувствитель­ной. Об этом свойстве души как-то не принято говорить. Боже мой, быть чувстви­тельным, проявлять свойство, более приличное для женщины, – что в этом привле­кательного для мужчины? Но может быть, именно это качество человеческой души и помогает поэту открывать глубины бытия. «Ему хотелось скрыть от меня слезу – но я ее видел, –делился поэт и критик Аполлон Григорьев своими впечатлениями о ве­черах, проведенных с Фетом, когда они «оба бывали настроены одинаково». – Если я спас его для жизни и искусства – он спас меня еще более для великой веры в душу человека».

В случае с А. Фетом чувствительность не означала, конечно, одну сентименталь­ность, повышенную впечатлительность, хотя и эти качества не грешны, для поэта особенно. За чувствительностью тут стояла способность к глубочайшему пережива­нию, горячему отклику на красоту; способность к восприятию той прелести жизни, природы и человека, которую не ощущают другие. Разве в каждой поэтической книге прочитаешь такие строки:

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

Лучи у наших ног в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

Как и сердца у нас за песнею твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,

Что ты одна – любовь, что нет любви иной,

И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

И много лет прошло, томительных и скучных,

И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,

И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,

Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь,

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,

А жизни нет конца, и цели нет иной,

Как только веровать в рыдающие звуки,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

                                                                1877

Трогательную восприимчивость поэта смолоду полюбил Лев Толстой. Их дружба – не просто совпадение двух характеров; это сокровенное родство душ. Для Толс­того, великого сердцеведа, было ясно, что Фет из тогдашних поэтов наиболее полно выражает мечтательность, привычку к созерцанию, поэтическую чувствительность русского человека. Писатель, создавший пленительный образ Наташи Ростовой, под­линно русские характеры Константина Левина, Ивана Ильича, Андрея Болконского, Платона Каратаева, как никто другой понимал душевные переживания Фета.

Почита­ем их письма друг к другу. А. Фет – Л. Толстому в 1878 году:

«Я готов, как муэдзин, влезть на минарет и оттуда орать на весь мир: «Я обожаю Толстого за его глубокий, широкий и вместе тончайший ум. Мне не нужно с ним тол­ковать о бессмертии, а хоть о лошади или груше – это все равно. Будет ли он со мной согласен – тоже все равно, но он поймет, что я хотел и не умел сказать».

А несколько раньше, в 1866 году, Л. Толстой признавался А. Фету в своей «неспособности» (!) передать словами глубокую привязанность к поэту:

«Чем ближе люди между собою (а вы по душе мне один из самых близких), тем чувствительней несоответственность тона письма – тону действительных отношений. Настоящие мои письма к вам – это мой роман, которого я очень много написал».

В 1876 году Л. Толстой пишет А. Фету такое же удивительное письмо – о том, каких людей он хотел бы видеть в минуту ухода из жизни. Заметьте, это написано еще цве­тущим человеком, имеющим множество близких людей:

«…мне никого в эту минуту там не нужно бы было, как вас и моего брата. Перед смертью дорого и радостно общение с людьми, которые в этой жизни смотрят за пре­делы ее, а вы и те редкие  н а с т о я щ и е  люди, с которыми я сходился в жизни, не­смотря на здравое отношение к жизни, всегда стоят на самом краюшке и ясно видят жизнь только оттого, что глядят то в нирвану[2], в беспредельность, неизвестность, то в сансару[3], и этот взгляд в нирвану укрепляет зрение».

А были еще признания – и очень частые, – вызванные новыми произведениями обоих писателей; тут уже проверялись родство творческое, близость эстетическая и нравственная. В 1870 году Фет, написав стихотворение «Майская ночь», отправил его Льву Николаевичу:

Отсталых туч над нами пролетает

Последняя толпа.

Прозрачный их отрезок мягко тает

У лунного серпа.

Царит весны таинственная сила

С звездами на челе –

Ты, нежная! Ты счастье мне сулила

На суетной земле.

А счастье где? Не здесь, в среде убогой,

А вон оно – как дым.

За ним! за ним! воздушною дорогой —

И в вечность улетим!

«Развернув письмо, – сообщал Л. Толстой автору, – я – первое – прочел стихотво­рение, и у меня защипало в носу; я пришел к жене и хотел прочесть; но не мог от умиления. Стихотворение одно из тех редких, в которых ни слова ни прибавить, убавить или изменить нельзя; оно живое само и прелестно. “Ты, нежная”, да и все прелестно. Я не знаю у вас лучшего».

В 1879 году поэт обратился со стихотворным посланием к Александре Бржеской, к которой испытывал со времен молодости сердечную привязанность. Как не раз бывало в русской лирике, «адресное» стихотворение стало одним из вершин­ных произведений автора. Две заключительные строфы послания можно произно­сить как мольбу и благодарность, рыдающую песнь и благословение, обращенные к любимой:

Лишь ты одна! Высокое волненье

Издалека мне голос твой принес.

В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье —

Прочь этот сон, – в нем слишком много слез!

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

Лев Николаевич откликнулся сразу, как только узнал о стихотворении. «Коли оно когда-нибудь разобьется и засыпется развалинами, – писал он Фету, – и найдут толь­ко отломанный кусочек: “в  нём  слишком  много  слез”, то и этот кусочек поставят в музей и по нем будут учиться».

Трогательно и поучительно это чуткое понимание Толстым душевного состояния друга. Как-то он писал Афанасию Афанасьевичу: «От этого-то мы и любим друг друга, что одинаково думаем  умом  сердца,  как вы называете… Я свежее и сильнее вас не знаю человека».

*    *    *

В любовной лирике свежесть и сила поэтического характера А. Фета проявились с особой яркостью. Неостывающий накал его чувства — от молодых до преклонных лет – поразителен. Почему он и тут выделяется среди русских классиков? Разве мало нежнейших стихов посвятил женщинам Пушкин? Разве не изливал в своих стихах мучительное и сладостное чувство Лермонтов? Разве не отдал дань любви каждый русский поэт до и после Фета? Вопросы праздные – у каждого поэта своя песнь любви. Но у Фета она, при всех трагических оттенках, звучит на протяжении десятиле­тий неизменно с ровной и всепобеждающей силой как песня самоотвержения, обо­жания и верности:

Только встречу улыбку твою

Или взгляд уловлю твой отрадный, –

Не тебе песнь любви я пою,

А твоей красоте ненаглядной.

Про певца по зарям говорят,

Будто розу влюбленную трелью

Восхвалять неумолчно он рад

Над душистой ее колыбелью.

Но безмолвствует, пышно чиста,

Молодая владычица сада:

Только песне нужна красота,

Красоте же и песен не надо.

                                        1873

Это написано пятидесятитрехлетним поэтом. Но и в семьдесят, перед кончиной, он находил благоухающие слова о бессмертном чувстве. Поэт Яков Полонский, еще один друг Афанасия Фета, с восторгом и удивлением писал ему на закате его дней: «…внутри тебя сидит                                                       другой, никому не видимый и нам, грешным, не видимый человек, окруженный сиянием, с глазами из лазури и звезд, и окрыленный. Ты соста­рился, а он молод! Ты все отрицаешь, а он верит!.. Ты презираешь жизнь, а он, ко­ленопреклоненный, зарыдать готов перед одним из ее воплощений – перед таким существом, от света которого Божий мир тонет в голубоватой мгле! Господи Боже мой! Уж не оттого ли я так люблю тебя, что в тебе сидит, в виде человечка, бессмертная частица души твоей?»

А Софья Андреевна Толстая вспоминала, как Афанасий Афанасьевич гостил в Яс­ной Поляне за год до кончины: «Он декламировал нам стихи, и все любовь, любовь. И это в семьдесят лет. Но он своей вечно поющей лирикой всегда пробуждал во мне поэтическое настроение».

И еще – в письме к Фету в его преклонные годы: «Все та же, вечно молодая поэзия, для которой нет ни возраста и никаких оков».

Если бы перед нами не лежали стихи А. Фета (представим это несчастье), а оста­лись бы только приведенные выше свидетельства, то какой необыкновенный и бли­стательный образ поэта рисовался бы в нашем воображении. Но, слава Богу, мы мо­жем читать, и нести в памяти, и повторять сердцем стихи поэта, и вечно благода­рить его за строки о любви, которая выше быта – и, конечно, дольше земной жизни:

Как богат я в безумных стихах!

Этот блеск мне отраден и нужен:

Все алмазы мои в небесах,

Все росинки под ними жемчужин.

Выходи, красота, не робей!

Звуки есть, дорогие есть краски:

Это все я, поэт-чародей,

Расточу за мгновение ласки.

Но когда ты приколешь цветок,

Шаловливо иль с думой лукавой,

И как в дымке, твой кроткий зрачок

Загорится сердечной отравой,

И налет молодого стыда

Чуть ланиты овеет зарею, –

О, как беден, как жалок тогда,

Как беспомощен я пред тобою!

1887

Когда я вспоминаю строки Фета, поразившие Толстого:

Ты нежная! Ты счастье мне сулила

На суетной земле, –

то мне кажется, что они стали образцом для молодого Блока. Все его знаменитые цик­лы – «Стихи о Прекрасной Даме», «Снежная маска», «Арфы и скрипки», «Кармен» — похо­жи на молодую рощу, выросшую близ фетовской гряды зелено-шумных, ветвистых, на­литых силой деревьев. Я слышу явственно в стихах Александра Блока отзвук тех чувств, что вдохновляли его великого предшественника:

Не знаю, где приют своей гордыне

Ты, милая, ты, нежная, нашла.

Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,

В котором ты в глухую ночь ушла…

А когда я вновь повторяю процитированные выше строки:

Не тебе песнь любви я пою,

А твоей красоте ненаглядной.

Про певца по зарям говорят,

Будто розу влюбленную трелью

Восхвалять неумолчно он рад

Над душистой ее колыбелью, –

мне, как эхо, слышатся напоенные ароматами южных цветов, хмельные от молодого чувства строфы есенинских «Персидских мотивов»:

Тихо розы бегут по полям.

Сердцу снится страна другая.

Я спою тебе сам, дорогая,

То, что сроду не пел Хаям…

Тихо розы бегут по полям…

*    *    *

Мы попытались очертить особенности творчества Афанасия Фета. Эти личностные черты его поэтического гения сказались потом в новых поколениях русских лириков, как родовые черты патриарха сказываются в лицах и характерах его потомков. Сам же он отдал поэзии без остатка всю свою страстную и целомудренную душу. «Здесь человек сгорел», – это он сказал о себе и своих стихах. Но сгорев в своих песнях, Афанасий Фет каждый раз возрождается с ними для новых почитателей.

[1] Пантеист – человек, рассматривающий природу как воплощение божества.

[2] Нирвана – цель духовных устремлений человека, состояние внутренней просветленности, отрешенности от земных забот (в буддизме).

[3] Сансара – земная жизнь с ее тщетой (в буддизме).

Андрей Румянцев, член Союза писателей России (Москва)

The post ПОЛЕТ НАПЕРЕКОР БУРЕ. К 205-летию со дня рождения Афанасия Афанасьевича Фета first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Такой был человек. Спокойный, доброжелательный. Он никогда не впадал в истерику, как некоторые возбужденные творцы. Даже при очевидной несправедливости по отношению к нему. Просто улыбнется: «Да ладно, все образуется». Надежный, всегда готовый помочь… В «Подъёме» мы ощущали это по-особому. Помимо того, что на журнальных страницах Чалый был желанным автором, он всегда безотказно впрягался в многотрудные срочные подъёмовские проекты. Так было, к примеру, недавно  с увековечиванием памяти тысяч и тысяч пленных советских солдат и окрестных сельчан, погибших на строительстве железной дороги, затеянной фашистами в обход Лисок. Его материалы, кропотливо годами собранные, легли в основу книги «Дорога на крови». А все журнальные и книжные публикации побудили власти открыть памятник этим жертвам: сначала местного уровня в райцентре Каменка, затем в Острогожске – всероссийского значения.

Однако смысл работы Чалый всегда видел не в размахе, а в сути. В свои слова он переплавлял  боли и радости родной земли, заботы и чаяния людей на ней живущих. Петр Дмитриевич был блестящим журналистом. Как собкора  газеты «Коммуна» по югу области его знали, наверное, в самых дальних хуторках, потому что о них он рассказывал не только  воронежскому краю, а нередко и всему миру. К примеру, он распутал родословные ветви семейства Чеховых сначала на ольховатской, а потом и на кантемировской земле. Для российских и зарубежных «чехововедов» – открытие мирового значения.

История и люди Слобожанщины – его журналистская планета, на орбиту которой он запустил не одну районную газету. Да как! Ольховатская районка в бытность редактора Светланы Сухановой и верхнемамонская газета во главе с Раисой Анпилоговой дважды становились лауреатами всероссийских журналистских фестивалей. 100 тематических страниц «Поле слободское» об истории и людях родной земли выпустил Чалый в местных газетах. А еще издавал интереснейший россошанский литературно-исторический альманах «Слобожанская тетрадь».    Петро щедро делился с коллегами своими темами и талантами, а поскольку его журналистская строка, как правило, была результативной, то успех сопутствовал и его последователям.

Мне всегда, еще со времен нашего давнего знакомства, был интересен этот творческий полет Петра Чалого. Видно было, как журналистика вовлекла его в писательство. С неизбывным наслаждением читал его напечатанный в книге дебютный рассказ «Вишневое солнце», потом первую повесть «Косари»… С этих страниц будто повеяло полынным ароматом россошанской степи, и явились колоритные, но реальные, как с соседней улицы, герои-трудяги с непридуманными заботами и проблемами. Я понимал и радовался тому, что в когорту обожаемых народом писателей-«деревенщиков» пришел  незаурядный литератор, к тому же близкий знакомый и, можно сказать,  мой настоящий первый журналистский наставник. Петрово наставничество вспоминалось мне потом не однажды: поначалу, чего греха таить, с некоторой долей неудовлетворенности, но чем дальше по жизни – с благодарностью за то, что открыло суть и значение журналистской работы. Той, ушедшей уже советской журналистики, у которой были свои недостатки, но и глубинные преимущества в сравнении с  нынешней. А еще эта история весьма поучительна и памятна, прежде всего, тем, что ввела в мою жизнь человека совестливого, чуткого к людям, нравственного по своей искренней душевной сути. Наверное, потому и помнится все до сих пор в мельчайших деталях.

В родную россошанскую газету «За изобилие» я прибыл тогда после стройотряда, и тот сентябрь-72 удивил меня дважды. В первый же день практики после чудовищно раскаленного лета на Россошь опустился тихий обложной дождик, и город затопило до самых макушек золотисто-нежное бабье лето. В редакции все меня поздравляли: начинать  в дождь – хорошая примета! Жил я дома, в почти пригородной Лизиновке. Каждое утро выходил на поворот к остановке. В раннем рейсе я был редким пассажиром. Водитель бил по газам, автобус шустро бежал по дороге, нырял в густой молочный туман на самое дно Скаженого яра и выныривал на макушке Белой горы прямо к восходящему солнцу. В редакции я появлялся нередко раньше уборщицы. И это мне нравилось, потому что именно тем часом, как подсказал мой куратор, наверняка можно было вызвонить в колхозных диспетчерских информушки для газеты.

Куратором практики мне назначили Петра Дмитриевича Чалого, на вид молодого и деловитого, заместителя редактора. Вот он-то и удивил меня даже больше чем погодные катаклизмы:

— Володя, а план практики у тебя есть?

Плана у меня не было. Вообще-то, в теории дневник практики существовал, но ни в одной редакции до того сей документ востребован не был: что написал, то твое.

— Ты все-таки составь какой-никакой план или найди университетскую брошюрку с заданиями, легче будет работать, — сказал куратор.

А пока по его подсказкам я носился по городу и району. Мне это очень нравилось.  Стопка газет с моими материалами росла, и когда я получил с кафедры журналистики бланк дневника практики, оказалось, что мы с Петром Дмитриевичем установленные объемы перекрыли вдвое, за исключением, как я посчитал, одной позиции: у меня не было очерка. Имелась зарисовка о зав. фермой, но хотелось большего.

И мне несказанно повезло. Утром дозвонился в пригородный совхоз на полевой стан. «Есть новость, — ответила трубка басом. – Приезжай. Тут целая  интермедия…»

В редакции никого еще не было, и я рванул в совхоз на свой страх и риск. Комбайны  стояли на полевом стане из-за росы в поле. А одна машина и вовсе была на приколе со спущенными шинами. Оказалось, скаты порезали. Хмурые мужики со мной особо не разговаривали, отмахнулись – спрашивай у заместителя бригадира. Тот и расписал всю картину в красках. Ночью порезали шины. Кто-то видел у этого комбайна известную женщину-комбайнера, лидера районной жатвы. Вот она, дескать, и вывела из строя своего соперника. Ноздря в ноздрю шли в соревновании. День простоя – теперь ее, такую-рассякую, не догнать…

Все мне было предельно ясно. Помчался домой. Строчил целый день, ночь прихватил. Был усталый, но довольный. Очерк на моральную тему, по строкажу на полосу, с убийственным заголовком «Порез» мне нравился. Утром явился в редакцию в счастливом предвкушении того, как взорвется моя бомба. И грянул… неимоверный скандал! Петр Дмитриевич с утра где-то задержался, и я похвастался своим очерком перед зав. сельхозотделом. Тот, прочитав, даже побелел от гнева: «Да это ж преступление! Она ж герой!..»  И потащил меня к редактору.

Осторожный, как сапер, редактор, пошелестев моими листочками, положил их в стол, строго и осуждающе посмотрел на меня:

— Скажи спасибо, что этого больше никто не видел. И не увидит…

Где-то через час Петро нашел меня, раздавленного и опустошенного, у машинистки тети Ани. Положил руку на плечо:

— Володя, сейчас возьмем фотокора Ивана Девятко, поедем в Алейниково, к деду Мирону. Сам хотел написать о Поляничко, но  у тебя это получится лучше.

Чуток поплутав по Россоши, скоро мы вольно катили по отшлифованному грейдеру. Петро и Девятко всю дорогу наперебой рассказывали о необыкновенном пасечнике, который в годы войны продал в Москве мед, сдал деньги в Фонд обороны, чтобы купили для Красной Армии самолеты…

Редакционный «газик» затормозил у небольшой хатенки на сельской улице. Скрипнула калитка в палисаднике… И я обомлел: передо мною стоял… мой прадедушка Иван! Сходство было поразительное: белая бородка, стриженная ножницами,  на седой голове картуз с затертым от воска козырьком, опрятный пиджак… Сказал об этом Мирону Александровичу, спросил, не знал ли?

— Да, может, и виделись. Нас, пасечников, в Россоши часто собирали, — уклончиво ответил дедушка и повел нас за столик под грушей. – Сидайте, хлопцы. Я медком вас угощу. Летом сушь выжгла все. У людей меда мало, а меня пчела признает, не обижает…

Почти до вечера крутились мы с дедом Мироном по его подворью, огороду да пасеке. Он показал нам почетный знак, которым его наградил нарком земледелия Андреев. Квитанцию Госбанка о приеме денег. Телеграмму с благодарностью Сталина… Мы с Петром по полблокнота  исписали дедовыми рассказами: «В 43-м на трудодни получил я от нашего колхоза «Гражданский свет» 23 центнера меда. Куда ж мне его столько? Подумали с председателем, решили продать для Красной Армии…» — «В Воронеже немного продал. До Москвы добрался. Чувал грошей наторговал – 307 тысяч…  На три самолета хватило…» — «Почему три самолета? Так трех сынов моих немцы побили…  Савелия да Ивана… И младшего Мишку…» Мирон Александрович говорил, даже не замечая, как его слезы таяли в седой щетине на щеке.

Домой ехали молча. Лишь Петр Дмитриевич сказал: «Как все это человек пережил?.. Тяжело. И писать об этом трудно. Должно отлежаться…»

И правда, вечером я пытался что-либо написать, но ничего не получалось. Перед глазами стояли то дед Мирон, то прадедушка Иван, тоже потерявший на войне двух своих сыновей, Дмитрия и Алексея, да зятя Тимофея, деда моего значит… Самого прадедушки уже не было на свете два года… В горле стоял ком. Наворачивались слезы. На листке не появилось ни строчки. Но в душе теплилась благодарность Петру за эту поездку.

Утром я сказал ему, что писать о дедушке Мироне пока не могу и, вообще, практику мою можно считать закрытой. Редактору написал заявление с просьбой приобщить мой неопубликованный очерк «Порез» к напечатанным материалам, заверив рукопись печатью и подписью. Редактор с минуту недовольно рассматривал нелепое заявление, потом вдруг достал злосчастный очерк, шлепнул печатью и буркнул: «А подписывает эту писульку пусть Чалый».

Петр Дмитриевич ситуацию прокомментировал в своем стиле: усмехнулся, проговорил: «Что Бог ни делает, все к лучшему». Поверх печати написал: «Руководитель практики П.Д. Чалый», расписался и сказал:

— Учись, Володя. Станешь ты прекрасным журналистом, и я очень хотел бы, чтобы ты пришел к нам в газету, и мы поработали бы вместе. Надо ж мне на старости лет кому-то передавать наше безнадежное дело… Шучу.  А об этом очерке не жалей. Материал лихой, но публиковать его нельзя. Я эту женщину знаю, она не подлый человек. А история мутная. Вдруг все это наговор?  А ты с нею даже не поговорил. Подумай, а если бы твою мать по-зряшному оговорили бы… Всегда  знай цену своему слову…

Финал у этой истории оптимистичный. Мой неопубликованный очерк в  университете признали лучшим материалом журналистской практики. В награду такие творения обычно размещали в факультетской газете «Наше слово». Я даже подумал: «Вот так! А меня редакционные ретрограды гнобили». И вдруг меня будто током пронзило то Петино напутствие…  «Боже, что же я делаю, зачем?!..» Пошел в жюри нашего конкурса, попросил свой материал и тут же порвал его. Преподаватель ошарашено смотрел на меня поверх очков:

— И что это было?

— Можно считать, переоценка ценностей. Уберите этот материал изо всех списков. По личной причине…

Все предвидел мой первый куратор.  У меня за плечами полвека достойной журналистской жизни. Правда, не довелось нам с ним поработать вместе. Моя дорога, помимо личных желаний, пролегла в стороне от россошанской газеты. Были и легендарный «Молодой коммунар», и собкорство в федеральной «Парламентской газете»… А Петро остался верен Россоши. Был у него случай, когда смотрелся на собкора «Комсомольской правды». Но что-то не сложилось. Три десятка лет трудился собкором областной газеты «Коммуна», не помышляя перебираться в Воронеж, хотя руководство не раз поднимало этот вопрос. Последние годы, когда я стал шеф-редактором «Подъёма», мы общались часто. Все лучшее, что Чалый написал, напечатано в журнале. В это время он отдавал предпочтение документалистике, прежде всего, военной тематике. Я читал его книги о ратниках родного села Первомайское «Земляки на войне», «Донская высота», «Когда мы были на войне»… И думал о том, как же повезло этому селу, родившему такого верного сына, летописца отечества. Кто-то сказал, что летопись, как и вся история – это родина души. Потому, наверное, и остался Петр Дмитриевич на своей родной земле. Ведь как на свете без души прожить? И эта земля, ее люди отблагодарили его за верность, признав Почетным гражданином села Первомайское. Нашел Петро, как он говорил, кому передать свое дело. Документальные книги «Кому память, кому слава», «Поле боя, поле памяти», немало очерков в периодике он написал в творческом содружестве с Татьяной Петровной Малютиной. Это его дочь. Сейчас доктор исторических наук. Я уверен, что отцовское наследие останется в нужных и верных руках, и мы не раз еще услышим и прочитаем это имя на лекциях и в публикациях о сохранении нашей не только славной, но порой и трагической истории.

Ну, а давний сюжет об одном неопубликованном и другом ненаписанном очерках мы с Петром Дмитриевичем иногда при встречах вспоминали. Правда, на одну примечательную деталь я обратил внимание  совсем недавно, уже без него: мой куратор при всей строгости и даже  мудрости был всего на пять лет старше меня. Но уже тогда, а потом всю жизнь знал цену своему слову и служил ему безупречно.

* * *

Предлагаем вниманию читателей два очерка из готовящейся к печати книги Петра Дмитриевича ЧАЛОГО «Ты припомни, Россия…» — первой после его ухода,  — ставшей символичным памятником его подвижническому творчеству

Петр ЧАЛЫЙ

Строки биографии

 Пётр Дмитриевич Чалый (1946 – 2024), член Союза писателей, Союза журналистов России, родился 27 августа 1946 года в селе Первомайское (Дерезоватое) Россошанского района. После окончания семилетки работал в колхозе и учился в вечерне-заочной средней школе сельской молодёжи. В 1968 году окончил Воронежский педагогический институт. Преподавал русский язык и литературу в Карасукском педучилище Новосибирской области. Работал более пятидесяти лет журналистом – в россошанской районной газете «За изобилие», собственным корреспондентом областной газеты «Коммуна» по югу Воронежской области, в газете «Россошь».

Печатался в газетах «Литературная Россия», «Литературная газета» (Москва), «Литература и жизнь» (Киев), на белорусском языке в еженедельнике «Культура» (Минск). Публиковался в журналах «Наш современник», «Новая книга России», «Сельская новь», «Солдаты России», «Человек и закон» (Москва), «Подъём», «Кольцовский сквер» (Воронеж), «Волга» (Саратов), «Дон» (Ростов-на-Дону), «Север» (Петрозаводск), «Тюмень литературная», в интернет-изданиях «Русское воскресение», «Российский писатель», «Молодое Око – Русское поле», «Славянство. Форум славянских культур», «Столетие.ру», на сайте газеты «День литературы» и других.

Автор и составитель двадцати книг художественной и документальной прозы.

В составе студии документальных фильмов «Река Лена» при Военно-патриотическом центре «Вымпел» участвовал в создании полнометражных лент героико-патриотического звучания – «Прости меня, мама», «Над Дубравой месяц светел».

Лауреат премии Союза писателей России «Имперская культура» имени профессора Эдуарда Володина. За книгу «Донская высота», за рассказы о потомках слободских казаков вручена Первая премия во Всероссийском конкурсе «О казаках замолвим слово». Книга «На богатырской заставе» отмечена Бронзовым дипломом IV Международного славянского форума «Золотой Витязь». За переводы с украинского языка на русский отмечен дипломом лауреата международного конкурса Конгресса литераторов Украины. Лауреат премий «Кольцовский край», «Родная речь» (журнал «Подъём»).

Награждён государственными и общественными наградами, в том числе орденом «Знак Почёта», медалями, Почётной грамотой Фонда культуры Украины. Почётный гражданин села Первомайское Россошанского района Воронежской области.

* * *

ПОСЛЕДНИЕ МУЖИКИ

Памяти участников Великой Отечественной войны –

крестьянина Дмитрия Петровича Чалого

и писателя Фёдора Александровича Абрамова

1.

— Дедя! — то ли обрадовано, то ли напугано выкрикнула дочурка, стоявшая в коридоре.

— Гостем деда заявился. Не ждали? — сказал-спросил привычно отец.

— Отчего, ждали. — О его приезде, действительно, я знал загодя. Сам отец за телефонную трубку не брался, а дядя по его просьбе шутейно известил:

— Завтра дома кто у вас будет? Батько в деревне засиделся, хочет в городских побыть. Овчину, говорит, сдам и с внучатами погостюю.

После я представил, как в ту минуту слушавший рядом переговоры отец про себя чертыхнул дядю за язычок распоследним словцом. Ведь о своём намерении отвезти заготовителям овечью шкуру отец сказал, конечно, мимоходно. А дядя выставил как главную причину поездки к сыну.

— Ни завтра, ни послезавтра со шкурой тут нечего являться, — раздражённо отвечал я. Не сдержался. — Сгорит она, что ли. (Знаю, щедро просоленная овчина, ладно сложенная «конвертом», в подвальной прохладе — всегда в сохранности). — Почувствовав, что вгорячах слишком резко говорю, убавил пыл. — При первом случае машиной отвезём.

— И я о том толкую, — соглашался дядя.

— Сгниёт она — невелик убыток. — Нет, так не сказал я, про себя подумал, зная, что в сутолочной маете не скоро исполню обещанное.

— Без овчины пусть приезжает.

— А то и на порог не пустишь. Так и передаю…

Послушается… на то оно и похоже. Разбираю сумку с гостинцами, а сверху лежит скатанная валиком мешковина, пропахла овечьим духом. Только глянул исподлобья на отца. Он же вроде и не заметил моих каменьев в осерженных глазах, уже держал Татьянку на коленях, пытался вникнуть в её птичий щебет.

Нет, отец был не из прижимистых. Сколько помню: как ни худо-бедновато жили, наша хата в праздничном застолье всегда с гостями, сходились отцовы и мамины друзья-подруги. В помощи соседям (а на селе всякий сосед) никогда не отказывалось. Богатства особого в доме не заводилось, хоть выделялся отец из деревенских мужиков мастеровитостью (избы ставил, оконные рамы и двери вязал, крыши крыл соломенные и железные, кадки из дубовых тросток делал и вёдра из жести клепал, сапоги тачал и овчины чинил — оставаясь бессменным колхозным бригадиром, в чьи обязанности входили не просто «загадывать» — давать рабочий наряд людям, прежде всего — самому, скажем, браться за косу, выкладывать-вершить возы и стога с вилами в руках).

Выделяла отца, на мой, конечно, взгляд, дотошная бережливость, вдобавок к натуре привитая и самой жизнью, в какую вместились сиротское детство, пережитые голод (и не один), война (и не одна). Человека он ценил прежде как хозяина в доме и в колхозе. Терпел любые слабости, но только не бесхозяйственную расхлябанность. Тут уж ты в его глазах был непрощаемо пропащим.

Конечно, и я, как газетчик, и дядя, как колхозный парторг, теперь-то по должности ревностно пропагандировали именно экономию, именно бережливость, отводя им место в ряду лучших человеческих достоинств. Однако:

— Быть рачительным, но не до такой же степени! — Разумом понимали отца, чувством (дети иного времени) не соглашались. Потому один подтрунивал с подначкой, я озлился молча.

— Приспела нужда тащиться с этой чёртовой шкурой через весь городок!

О нужде подумалось не зря: день выбрал отец не совсем удачный — май, а солнце пекло по-летнему, в безветрии пыль держалась на улочках непродыхаемо. А может, моя злость подогревалась вдобавок и гадливеньким чувством: отец корреспондента с заплечным оклунком?

В тот момент не приходило на ум, что отцов пример не минул бесследно. Благодаря прежде всего ему, встав на собственные ноги, приучил себя, собственную семью жить не по-цыгански — одним днём, сыты нынче и ладно.

За обедом надуманная обида вконец растаяла в разговорах, когда Татьянка, обрадовано ухватившись за уголок одеяльца, с блаженной улыбкой засопела в кроватке.

Перед борщом отец с нескрываемым удовольствием принял чарку. Вино он любил, помоложе был, выпивал — даже слишком крепко, не ошибаючись говорил, что и сыновью долю наперёд осилил. Правда, здоровья хватало, пил не до болезненной грани, хворающим с похмелья не был, поутру всегда на ногах. Когда хвори пристали, доктор сказал, надо бросить не то курево, не то чарку — на выбор. Цигарку не выпускал из губ сызмалу, бросил же на пятьдесят каком-то году в один день и не притронулся к ней. Когда попозже врач по моему наушному совету запретил ему и вино, вконец не смог отказаться, лишь завёл себе маленькую стопочку.

В застолье к выпивке «на равных» собеседника не понуждал, исходя из немудрёного житейского правила: всяк сам знает свою мерку. В сыновьях тягу к вину вообще не одобрял, и сейчас ему, кажется, глянулось, что себе я налил в рюмку воды.

Похождения с овчиной — в них он меня посвящать не стал — сморили-таки отца. Согласился прилечь на диване, а я себе на полу разостлал полушубок. Так, лёжа, и говорили неторопливо.

Укос трав ожидается богатым. Хлеба тоже уродились, майского дождя ждут. С картошкой в огороде не прогадали тем, что посадили рано, первоапрельское тепло не обмануло. Получилось так случайно: со старшей дочкой я поспешил в гости, боясь, что к следующим выходным дням поездка не выпадет, настоял сажать картошку, пообещав, если подмёрзнет — сам пересажу. Допытывался отец, как в колхозах у соседей сложилась весна. О семейных делах ему обсказал, записывая в памяти просьбы — разыскать в магазинах дверные завесы, шланг к опрыскивателю — колорадский жук выполз на картофельные кусты, купить цветастых цыплят — белые куры матери надоели…

Текла обычная беседа — вдруг отец приподнял голову на локте, вгляделся мимо меня, в стеклянную дверцу книжного шкафа, встревожено спросил:

— Постой, это про него, — он взглядом указал на фотографию писателя, — на днях по телевизору сказали: скончался скоропостижно?..

2.

В застеклённом проёме стояла вырезанная из книжки фотография Фёдора Александровича Абрамова. Снимок нисколько не писательский: шагает наезженным сельским проулком человек совсем деревенский обличьем — куртка под вид привычной телогрейки накинута на плечи, штанины заправлены в резиновые сапоги, ворот рубахи нарастёжку.

— Дай ближе взглянуть, — попросил карточку отец, писателя Фёдора Абрамова знал он давно. В школе почти не учившийся, в чём не его вина, грамоту освоил сам основательно: мои школьные задачки по арифметике, самые заковыристые — с пустяками его не докучал — решал с ходу. Что приметил я, когда сам студентом начал постигать филологические науки, отзывался отец о прочитанных книгах не то чтобы самобытно, — прозорливо, точно определял жизненную цену случаем подвернувшемуся писанию. Тогда же привёз я в начинавшуюся складываться собственную библиотечку книги Абрамова. Долгими зимними вечерами, телевизором ещё не обзавелись, отец читал их матери вслух, увесистые томики не наскучили. И слёзы, и смех, и удивление вызывали прочитанные страницы. Хоть речь шла о людях не здешней южнорусской стороны — о северной деревне, мать часто заключала услышанное одним:

— Про нас написано.

— Россия-то одна, — коротко, но веско объяснял отец. Суждение не заёмное, повидал он на своем веку многое. Бывал, кстати, и в северных краях, о каких читал, выезжал туда с колхозной бригадой на лесозаготовки.

Но особенно зауважал он Фёдора Александровича, когда уже телевидение поспособствовало тому, позволило увидеть встречу писателя с читателями в Останкинском зале.

— Это же надо высказать всю правду, в глаза сказать на всю страну. — Не охочего к нравоучительным беседам, скуповатого на похвалу, отца точно до глубины — раз так заговорил — расположили исполненные совестливой горечи, душевно близкие, созвучные его думам мысли писателя о неизжитых бедах текущего дня, о каких он не однажды выступал в печати. «Исчезла былая гордость за хорошо распаханное поле, за красиво поставленный зарод, за чисто скошенный луг, за ухоженную, играющую всеми статьями животину. Всё больше выветривается любовь к земле, к делу, теряется уважение к себе. И не в этом ли одна из причин прогулов, опозданий и пьянства, которое сегодня воистину стало национальным бедствием? Не пользуется ли этим нероботь, разного рода любители легкого житья?

В деревне нет недостатка в работающих, талантливых и совестливых тружениках. И у них болит сердце…»

Речь о наболевшем отец понял и принял именно так, как после толковал её Валентин Григорьевич Распутин: «Есть Народ как объективно и реально существующая в каждом поколении физическая, нравственная и духовная основа нации, корневая её система, сохранившаяся и сохраняющая её здоровье и разум, продолжающая и развивающая её лучшие традиции, питающая её соками своей истории и генезиса. И есть народ «в широком смысле слова, всё население определённой страны», как читаем мы в энциклопедии. Первое понятие входит во второе, существует в нём и действует, но это не одно и то же. И когда Шукшин с уверенностью говорит, что «народ всегда знает правду», он имеет в виду душу и сердце народа, здоровую, направляющую её часть, а когда Фёдор Абрамов обращается с известным письмом к односельчанам, упрекая их в нерадивом хозяйствовании, он не Народу адресует свои справедливые упрёки, а населению, которое составляет жизнь и труд родного ему посёлка. И составляет, кроме того, часть всего народа — как населения».

— Обсказал, как живём-кормимся. Что значит — из мужиков человек, — рассудил тогда отец.

— Вся страна из крестьян вышла, — обронил я.

— Мужиком остался в писателях. Как Шолохов в казаках, — настаивал на своём отец. У него не было выше похвалы писателю, как этой — что Шолохов.

Впрочем, я сам думал примерно так же — на глазах рождается народная книга, родня «Тихому Дону» — когда студентом читал «Две зимы и три лета», когда кинулся по библиотечным закромам на розыски начального романа «Братья и сестры», давшем впоследствии чистое православное молитвенное имя всему величавому художественному полотну.

И вот теперь-то отец долго глядел на фотографию, сохранившую совестливо твёрдый взгляд в лице, уверенный шаг на родимой земле — русского писателя и крестьянина.

Горечь утраты выказал заметно дрогнувший голос:

— Жить бы ему да жить.

Схоже потерянно повторял и я, когда ранним утренним часом прозвенел долгий телефонный звонок междугородней связи и друг тихо слышным, срывающимся слогом известил оглушающе о кончине Фёдора Александровича.

3.

Не ведая о том, Фёдор Абрамов в судьбой отпущенной дороге — мне, смею верить, как и моим душевным содругам, — был за «крёстного» отца.

Смысл в вышенаписанное вкладываю не только переносный, хотя значимее, конечно, именно он. Ведь не одному поколению и незабвенной памятью (горько, но могло статься — была жизнь, а о ней в слове никто и ничего не оставил), и в добрую науку (чтобы не казалось — всё начинается только из нашего детства) — не канувшие в небытие благодаря летописцу житие крестьянского рода Пряслиных, чьими руками и плечами держалось наше государство в средине текущего века. И стоит поныне. Не без умысла писатель одарил любимых героев звучной фамилией: ведь прясельных мужиков в старину наряжал сельский мир присматривать за околичной изгородью, говоря языком русской былины — держать заставу богатырскую. А деревенская нива в дни войны и мира для народа всегда остается надёжной опорой. Не потому ли её сыны и на современном литературном покосе достойно «устрояли» и укрепили славные традиции отечественной словесности.

В ряду косцов-писателей не только по алфавиту первым ставится имя Фёдора Абрамова, в чью записную книжку однажды легли раздумья о собственном ремесле:

«Одно из главных назначений писателя — поддерживать в духовной форме свой народ».

Этой заповедью он жил.

Первый роман «Братья и сестры» помечен 1958 годом. Тому, кто брался его читать, становилось ясно: в литературу пришел большой писатель.

Начало таким бывает редко.

Объяснимо оно, прежде всего, тем, что первая книга создавалась человеком зрелым. Год рождения — 1920-й. Горькое сиротством детство. Пройдены фронты Великой Отечественной, раны на теле, на душе тяжелой памятью — война. О ней напоминают на борту парадного костюма медали, орден Отечественной войны II степени.

Важные факты в военной жизни Фёдора Абрамова обнародованы в изданной в 2003 году в Санкт-Петербурге документальной книге В.Н. Степакова «Нарком СМЕРШа». Название созданного в 1943 году Главного управления контрразведки означало  –  «смерть шпионам».

«Исследователь С.П. Кононов обнаружил в архивах ФСБ Архангельской области уникальные документы, свидетельствующие, что с апреля 1943 года по октябрь 1945 года в отделе СМЕРШ Архангельского военного округа служил Ф. А. Абрамов, позднее ставший известным русским писателем. Остановимся на этом факте подробнее и, с позволения Сергея Кононова, воспользуемся его материалами. Это необходимо сделать не только из-за неизвестной страницы в биографии писателя, но и потому, что благодаря «стараниям» псевдоисториков и псевдоветеранов у определенной части нашего общества сложилась искажённое мнение о тех, кто служил в СМЕРШе.

Зимой 1942 года Фёдор Абрамов, после тяжелого ранения на Ленинградском фронте, был эвакуирован в госпиталь города Сокол. Затем вновь военная служба: сначала в запасном стрелковом полку в Архангельске, позже — в Архангельском военно-пулемётном училище.

В училище на него обратили внимание сотрудники СМЕРШа. «Образованный с боевым опытом старший сержант Абрамов не мог не попасть в поле зрения кадровиков органов безопасности, испытывающих дефицит в кадрах. Особо кадровиков привлекло знание Федором Алексеевичем иностранных языков. В «Анкете специального назначения работника НКВД» в графе: «Какие знаете иностранные языки», молодой кандидат на службу написал: «Читаю, пишу, говорю недостаточно свободно по-немецки. Читаю и пишу по-польски».

17 апреля 1943 года Абрамов был зачислен в штат отдела контрразведки Архангельского военного округа на должность помощника уполномоченного резерва. Однако уже в августе он становится следователем, а через год с небольшим — старшим следователем. Правда, эта служба Федора Александровича началась не слишком гладко. Как-то раз, в одном из разговоров с сослуживцами, он высказал мысль о том, что не видит смысла в конспектировании приказов Сталина, поскольку это отнимает много времени и сил. Кто-то усмотрел в этом высказывании крамолу и доложил начальству. Грянуло служебное разбирательство, которое окончилось тем, что вольнодумец написал объяснение, удовлетворившее даже самых бдительных товарищей.

«…приказ тов. Сталина является квинтэссенцией мысли, каждое предложение, каждое слово его заключает в себе столь много смысла, что в силу этого необходимость конспектирования приказа в принятом значении сама собой отпадает.

Я сказал далее, что приказ тов. Сталина представляет собой совокупность тезисов, дающих ключ к пониманию основных моментов текущей политики, и что каждый тезис может быть разработан в авторитетную публицистическую статью. В том же разговоре я обратил внимание на изумительную логику сталинских трудов вообще, что не всегда можно найти в речах Черчилля и Рузвельта, на сталинский язык, обладающий всеми качествами языка народного», — написал в объяснительной Фёдор Абрамов.

Дело о его политических сомнениях и незрелости дальнейшего развития не получило, и начинающий контрразведчик спокойно приступил к выполнению своих прямых обязанностей.

Борьба с разведкой и диверсантами противника на территории Архангельского военного округа была главной задачей отдела. Контрразведывательное обеспечение велось в Архангельской, Вологодской, Мурманской областях, Карельской и Коми автономных республиках, где вражеская активность была чрезвычайно высока. Так, осенью 1943 года в Вологодской и Архангельских областях на парашютах было выброшено 27 разведывательных и диверсионных групп. Как удалось выяснить С.П. Кононову, следователь СМЕРШа Абрамов принимал участие в ликвидации восьми групп.

С осени 1943 года постоянным местом его командировок становится Вологодская область. «Опыт, накопленный за год работы по разоблачению  немецких агентов, образование, полученное в университете, знание психологии, военный опыт, позволяющий разговаривать, как фронтовик с фронтовиком, пишет С. П. Кононов, сделали из Фёдора Абрамова хорошего специалиста-контрразведчика. Ему поручили участвовать в одной из радиоигр с немецкой разведкой. Игра получила название «Подрывники» и вошла в золотой фонд операций против немецкой разведки во время Великой Отечественной войны.

Органы НКВД Вологодской области совместно со СМЕРШем Архангельского военного округа создали легенду, что на территории Сямженского и Вожегодского районов существует многочисленная группа недовольных советской властью переселенцев с Западной Украины, готовых начать повстанческое движение. Нужна помощь. Немецкая разведка клюнула на это и осенью 1943 года выбросила группу своих агентов под руководством Григория Аулина у разъезда Ноябрьский. Они должны были начать организацию этого самого повстанческого движения и проведение диверсий на железных дорогах.

Группу задержали и включили в радиоигру. Немецкое командование поверило в возможность работы в глубоком тылу русских и 1 ноября 1943 года выбросило десант диверсантов из 14 человек для соединения с Аулиным. Несмотря на трудности, всех парашютистов задержали. Старший немецкой группы Мартынов был ранен и застрелился из нагана, так как сдаваться не хотел. Через десять дней «на Аулина» немцы в Харовском районе выбросили ещё троих диверсантов и 14 грузовых парашютов с оружием, взрывчаткой, деньгами и обмундированием. Старший группы Фёдор Сергеев сразу же согласился работать на нашу контрразведку, и его рацию включили в новую игру. Этой игре дали название «Подголосок» и назначили её руководителем Федора Абрамова.

Абрамов через рацию Сергеева передал немцам, что группа Аулина не найдена. Фашисты приказали Сергееву работать самостоятельно. Долго их «водили за нос» работники СМЕРШа. Две рации подтверждали данные, передаваемые немецкой разведке, что делало игру очень правдоподобной, и враг полностью верил им.

За успешную дезинформацию противника лейтенант Фёдор Абрамов был награжден именными часами. А «подрывники» ещё долго «действовали» на Вологодчине. Немцы весной 44-го последний раз сбросили им 28 грузовых парашютов и двух агентов. И хоть фронт откатился далеко, но «дезу» контрразведка СМЕРШа передавала чуть ли не до конца войны».

После Победы ректор Ленинградского государственного университета профессор А. А. Вознесенский выступил с ходатайством:

«Генерал-майору Головлеву.

Прошу демобилизовать и направить в моё распоряжение для завершения высшего образования бывшего студента 3-го курса филологического факультета Ленинградского Университета, ныне военнослужащего, находящегося в Вашем подчинении т. Абрамова Фёдора Александровича.

Тов. Абрамов за время своего пребывания в Университете зарекомендовал себя как способный и дельный студент, и есть все основания полагать, что из него выработается полноценный специалист-филолог, в которых так нуждается наша страна».

22 октября 1945 года служба Фёдора Абрамова в рядах СМЕРШа завершилась.

И вот – уже позади учёба на филологическом факультете Ленинградского университета, научная работа, заведование кафедрой советской литературы.

Защитил диссертацию, писал критические статьи. Становился известным как ученый литературовед.

И вдруг — переход на писательскую тропу.

Слова «и вдруг» пишу под впечатлением рассказов встретившихся мне университетских учеников Фёдора Александровича.

— Никогда бы не подумал, что Абрамов будет таким известным писателем. Мы с ним в партком вместе избирались. С виду человек больше из учёного мира: суховат в разговорах, деловит в общественных хлопотах.

Так, нередко, обманчиво наше лишь внешнее впечатление о человеке.

А герои первой книги, их судьбы стали основным делом для Абрамова на десятилетия. Ради них жил. Продолжением «Братьев и сестер» явились «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья». Четвертый роман «Дом» венчает — какой и суждено ей было стать — главную книгу Абрамова, по завершении наречённую как нельзя более сердечно, «очень важным для нашего народа названием» — «Братья и сёстры».

От мощного корня вершинной книги самородной порослью в отечественной литературе россыпь повестей и рассказов, статей и выступлений — скреплённых одной набатной думой: «Если есть такой писатель Абрамов, то его главное… — будить, всеми силами будить в человеке человека… Народ умирает, когда становится населением. А населением он становится тогда, когда забывает свою историю».

4.

Раз лежит душа к слову, понятно и объяснимо желание сопутствовать боготворимому тобою мастеру. Бездельно докучать никогда бы не стал, а тут сам явился повод.

В беседе с корреспондентом, кажется, «Литературной газеты» писатель сказал о том, что закончил работу над третьим «пряслинским» романом, название ему даёт «Осенние костры». А в то время в Воронеже выходила схоже поименованная книга, к тому же заголовок мне показался больше очерковым, изрядно затрёпанным от частого повторения в газетах, да и не ложился он (опять-таки, по моему мнению) к повествованию. Об этом я и отважился написать Фёдору Александровичу, отправив письмо в адрес редакции газеты.

Вскоре пришел ответ.

«Очень тронуло меня Ваше письмо, Ваша забота. Спасибо! Да, Вы правы: лучше было бы, если бы «Осенние костры» существовали на свете в единственном варианте. Но унывать из-за этого тоже не стоит. Вспомните: сколько, например, «Кавказских пленников» в русской литературе!..»

Не берусь утверждать — мои ли сомнения, иные какие обстоятельства сказались при окончательном выборе имени новорожденной книги, но в журнале роман печатался под хорошо известным теперь нам названием «Пути-перепутья».

С перепиской к Фёдору Александровичу (хоть он и обозначил мне свой домашний адрес) навязываться не стал. Настырная назойливость всегда неприятна в человеке. А поговорить было о чём — уже сам писал и терзался: а за своё ли дело берусь?

Время спустя письмо Фёдору Александровичу я всё же написал. Правда, извещал не о собственных мучениях над словом. Как-то сложилось, что литературная критика особо не жаловала книги Фёдора Абрамова. Он сам об этом говорил вроде и шутливо, но с понятной горечью: «Не всегда меня понимали, были по поводу меня разные документы в печати, критические статьи и прочее… И даже там, где раньше я был представлен как турист с тросточкой и так далее, сегодня уже видят гражданственность и самую активную позицию автора. Но это в порядке вещей. Я критикую, критикуйте и меня, почему же нет… Худо, когда у нас иногда облыжно, бездоказательно лупят просто дубиной по башке — вот это плохо». Прочтя такие-то статьи, я в утешение, что ли самому себе, писал: читательские суждения о творчестве писателя складываются не из мнений критиканствующих, книги сами ратуют за себя.

Изливал мысли на бумагу, скорее всего, в ребячьей запальчивости сбивчиво. В ответном письме суть затронутых проблем Фёдор Александрович разумно не стал обсуждать, отписал коротко: «Спасибо за добрые слова о моих книгах». Почувствовал он, что нужно мне сказать более важное.

«Судя по всему, Вы сами скоро будете писать оные. А может быть, уже пишете? Есть, есть у вас чувство. Но этого для писателя ещё мало. Писатель начинается с мысли, со своего особого взгляда на мир, на человека. И вот этого-то как раз многим пишущим у нас и не хватает».

Выписав из письма, помеченного февралем 1973 года, важные строки, принятые душой, как напутствие перед дорогой, в которой, понимал, тебе никто и никогда не сможет помочь, — я, признаюсь, запнулся, боясь сбиться на велеречивость, долго не мог подобрать слова, чтобы сказать точнее о том, в чём меня утвердил совет мастера. Выручили вспомнившиеся стихи Александра Трифоновича Твардовского, любимого Абрамовым: «За своё в ответе,/ я об одном при жизни хлопочу:/ О том, что знаю лучше всех на свете,/ Сказать хочу. И так, как я хочу».

Вес собственному труду чувствуешь сам. Отклика людского ждёшь, выверяя себя — не ошибаешься ли самонадеянно? Не без душевной тревоги уже свою книжку послал Фёдору Александровичу. Как бы чувствуя моё нетерпеливое ожидание, не замедлил прислать открытку. Выпала она на пороге из газетного листа. Не раздеваясь, в коридорном полумраке еле разбираю трудноразличимый почерк:

«Начал читать: есть слово».

5.

— Думалось: буду в Ленинграде, постараюсь встретиться, — говорил я отцу…

Помянули с ним добрым словом Фёдора Александровича. А тут и Татьянка порушила тихую беседу. После сна глазята заголубели синью апрельской пролески, вот уж чем удалась в деда внучка. Как тут отпустить её с колен. Да засигналил с улицы колхозный грузовик, минуты спустя и деревенский сосед, шофёр Николай, встал на пороге:

— Заехал, как и обещал. А дед не надумал в гостях ещё остаться?

В городской квартире, в этом привычном многим из нас густооконном улье, пожить дедового терпения хватило от силы на пару дней, больше не выдерживал, начинал маетно слоняться из угла в угол, не придумая, куда прислонить не завыкшие быть в безделье руки. Конечно, он суетно ухватился за пиджак, стал отыскивать невесть куда положенную матерчатую фуражку-пятиклинку.

— Ты, Николай, уговор помнишь? — попутно допытывался отец у соседа, живя уже домашними заботами. — Свечереет — сено перевезём. Всего две копёшки…

В окно поглядели с Татьянкой, как укатил грузовик. Вроде и не гостил деда, как привиделось…

На исходе май обломился желанными ливнями. Люблю дождь всегда, а тут что-то не порадовал. Тягостно тянулась бессонная ночь, не полегчало на душе от омытого свежестью воскресного утра.

— Ехал бы в деревню, — посоветовала жена сочувственно.

И рад туда податься, не получится: километров пять твёрдой дороги не довели ещё строители к сельцу, а после такого ливня в грязь не сунешься — черноземье. Но ехать пришлось.

Стараясь голосом не выдать тревогу, дядя известил:

— Отец приболел, фельдшерица просит срочно привезти врача-терапевта.

По пустякам меня из деревни никогда не тревожили. Собрался быстро: дома был знакомый доктор, уважил мне, спасибо, с ходу собрал свой рабочий портфель; отчаянно вел грузовичок друг, не увязли колёса в грузкой колее.

Врач мыл руки, готовил приборы-инструменты и заодно расспрашивал: как случилось? Мать отвечала с нескрываемой мольбой во взгляде, веря доктору, как единственному спасителю. И он дотошным разговором вселял надежду в то, что всё обойдется.

— Вчера голова у отца побаливала. Утром не жаловался. Встал и засобирался на ставок, вроде потрусить в верше рыбу, она там никогда не ловится, надумалось пройти, как по делу…. С пруда вернулся, в руках пусто. Сказал, что за огородами выбрал покос. Трава там в колено, всё одно скотина вытолчит…. Зашёл в хату. Сел на диван. Глянул на меня, как хотел ещё что сказать — и молчит. Как-то непонятно молчит. К нему — не отзывается, не двинется. Вижу неладное, отобрало разом всё. Я тут же бежать к Андрею, брату, да за фельдшерицей…

Врач осмотрел отца, недвижно лежавшего на диване — как уснул, высоко вздымалась грудь от тяжелого дыхания. Приборчиком несколько раз смерил давление тока крови. Глянул и на оставленные фельдшерицей разбитые склянки ампул.

После отозвал меня в другую комнату.

— Рядом был бы на ту минуту — не помог. Отработали своё сосуды, сильное кровоизлияние…

6.

Осиротил месяц май.

Двумя могилами стало больше на земле. Родными мне. Стою мыслью у изголовья вашего и дума моя об одном.

«Родителей не помню, — при случае говорил отец. — Рос у дяди. С пяти лет он определил меня в погонычи, чего задарма кашу есть. А мне водить лошадей по полю из края в край приедается, позабавиться ещё хочется, пну незаметно ногой земляной ком под копыта, кони напуганно сбиваются с шага. Прянут в борозду, а я вроде серчусь на них, повисаю на поводьях от усердия. Таю про себя, тешусь; выпряжет дядько лошадей, скажет, на водопой пора. Солнце припекает. Вот прокачусь с ветерком. А дядя подходит, по спине батогом как протянет наотмашь — и закрутился я клубком, подал голос побитой собачкой».

В школу (прим. – П.Ч.) «… не приняли, потому что я был сын середнячки, — ложились личные воспоминания в один из рассказов Фёдора Абрамова. — …О, сколько слёз, сколько мук, сколько отчаяния было тогда у меня, двенадцатилетнего ребенка! О, как я ненавидел и клял свою мать! Ведь это из-за неё, из-за её жадности к работе (семи лет повезли меня на дальний сенокос) у нас стало середняцкое хозяйство, а при жизни отца кто мы были? Голь перекатная, самая захудалая семья в деревне».

А сиротские обиды сызмалу ведь не озлобили вас, росли — людьми.

Отцово жизнеописание: «Из сельской комсомолии кому проще срываться с места, ни кола-ни двора — вызвался на Амур ехать, новый город строить. В дороге сняли с поезда беспамятным, тифозным, не знаю, как с того свету выкарабкался. Попал на другую стройку грабарём-землекопом, в Воронеж на каучуковый завод — резиновая обувка на машины была нужна в стране. А после на отчину потянуло, в колхозе остался, женился — когда война призвала на полный срок».

«Но самая большая радость в моей жизни, — говорил Фёдор Александрович (дважды раненый, второй раз очень тяжело), — это то, что я прошёл через войну и остался жив, …у нас уходило сто с лишним ребят с курса, большой был курс, а вернулось человек девять, в числе их я. Мне страшно повезло, конечно, я был в переплётах самых ужасных: так, через Ладогу пробирался уже в апреле месяце, там машина одна впереди, с ребятишками блокадными, другая — с ранеными сзади, пошли на дно. Наша машина как-то прошла под пулёметами и под обстрелом, под снарядами…»

Обязан, «должен жить и работать не только за себя, а и за тех, кого сегодня нету». От отца этих слов я не слышал, но жил он именно так — на колхозном покосе, до самой — к его возрасту впервые усроченной селянину — пенсии и с выходом на неё. Было, рубаха на плечах выпадала латками от въевшейся в материю соли. Снимал плащ, когда из ледяной купели вытаскивал сено на затопленном талой водой лугу, а смёрзшая одёжа, как жестяная, стояла не ломаючись. Ночью скрипел зубами от ревматических болей в костях, а чуть светало — ехал в поле, хлебопашествовать.

И в то же время жил писатель из отцовского поколения, честными книгами утверждал, что и «словом всё делается».

«Когда умру я… скажите обо мне, люди, напишите на могиле: вот человек, который не наработался за свою жизнь», — говорил Фёдор Александрович близким в последние дни. Говорил не только о себе — о моём отце, Дмитрии Петровиче, о таких, как они.

В земле Русской ваш вечный покой.

С чернозёмного всхолмья — неохватная даль степной стороны, в какой распаханный косогор, лощина с одиноким кустом колючей маслины и — поля да поля. С высокого северного угора виднеются луга, холодная Пинега, песчаный берег за рекой, полуразрушенный монастырь и — леса да леса.

И там вы, как всю прожитую жизнь:

«…на юру. Все ветры в дом, каждая погода в окно. Умные-то люди другими прикрываются, а ты — ума нету — вылез.

— Ничего. Сроду за спиной у других не жил и теперь не желаю».

…Клоню голову перед вами, спрашиваю себя — смогу ли так, как отцы — не за чужой спиной?

ПЕВЕНСКИЕ НОЖИ

Во второй класс я тогда перешёл.

С соседом Мишкой пасли стадо хозяйских коров. Днём раньше был мой черёд, пасли за Голубку, а сегодня — за Мишкину корову. Вдвоём ведь легче.

…После апрельских грозовых обвальных ливней трава прямо на глазах отрастала, огненной зеленью враз окрасила непаханые крутосклоны. Изголодавшиеся в зиму коровы никак не могут наесться, скубут сочнотравье, только хруст слышен и голов от земли не отрывают. А нам даже лучше, бесхлопотнее, меньше доглядывать за стадом. Устроились на песчаном обмыске меж круч и захватываем друг у друга чужие земли, поочерёдно вонзая в чётко очерченный круг складные ножички. Проиграл Мишка, как ни хитрил, ни выгадывал — на остатке его земли ногой уже некуда было ткнуться. Пришлось ему бежать за коровами, какие отбились от стада.

Мишка полетел, едва касаясь чёрными пятками земли, ему, наверное, очень хотелось поскорее рассчитаться за проигрыш. Потому он так спешил и орал — коровы только очумело шарахались в стороны и, недовольно ворочая обиженными мордами, возвращались к стаду. Самая норовистая тёлка умудрилась забраться в овражек. Мишка кубарем скатился туда, шуганул её, с перепугу тёлка не знала, куда бежать, а приятель мой вдруг закричал во всю глотку:

— Алёша! Жми сюда!

Я прибежал.

На самом дне овражка в рыжей промоине лежали мины. Я сразу сосчитал — шесть настоящих мин! Лежали ровным рядком, будто только что кто-то их под линейку раскладывал.

— Талой водой вымыло? — допытывался я.

Мишка тихонько притронулся к крайней. Рука не дрожала, но глаза так и впились в мины, другая пятерня судорожно сжала зависший над промоиной куст дерезы, вдруг что случится.

— Не трогай! — как палкой, ударил мой голос по Мишкиной руке.

— Не каркай, дурак! Это тебе не ножичком играться, — зло отозвался Мишка. А я, в общем-то, и не боялся, разве самую-самую чуточку. Я завидовал ему, мне тоже хотелось спокойно протянуть руку к минам.

А Мишка обхватил одну из них пальцами, крепко сжал, даже ногти на руке побелели. Как сговорились, разом перестали дышать. Мина шелохнулась и поднялась в Мишкиной ладони. В жёлтом песке осталась вмятина.

— Глянь, какая, — шёпотом отозвался Мишка. — Ни чуточку не поржавела, вроде вчера оставили.

Она и вправду была как новенькая — чистая, пузатая, с тоненькими ободками на тупом носу, у хвоста — рёбрышки звёздочкой. Очень походила одновременно и на ракету, и на атомную бомбу, какую рисовали в любимом детьми и взрослыми журнале «Крокодил», только что без буквы «А».

— Здорова! Такие лётчики бросают по пехоте, летит — воет, — стал пояснять Мишка. Счастливых глаз так и не сводил с бомбочки. — Я прыгнул чуть не на мины, смотрю — лежат. Слышь, жалко так бросать, давай взорвём. Ахнут — и в селе будет слышно.

Я заколебался:

— Вдруг убежать не успеем?

— Даёшь ты! — рассердился Мишка. — Знай, с кем работаешь. Прошлой осенью с Колькой Рябенем не такую дуру взорвали.

Дальше не надо было ни уговаривать, ни понуждать меня. Затрещал под рукой прошлогодний бурьян, высохшие стебли полыни, ветки дерезы, нашлась и пошла в ход старая солома. Я только успевал подносить всё, что годилось для костра. Основными делами занимался Мишка, как заправский минёр. Ровно застлал дно промоины, углубив вначале пещерку под нависшим краем. По ходу дела пояснил:

— Осколки будут лететь в землю.

Разложил мины. Завернул каждую, как куклу, в солому. Из остатков горючего материала свил жгут — чем не бикфордов шнур!

— А ты боялся. Да за километр успеем удрать, — важно и так свысока рассуждал со мной Мишка, ему нравилось быть подрывником. Он вытащил из тайника в полах истрёпанного и затасканного материного пиджака спички. Запахло дымком, и затанцевал он верх соломы жёлтыми язычками пламени. Мы вылетели из овражка и вмиг очутились в соседней круче. Ждём, понемногу высовывая головы, краем глаза поглядывая на костёр.

— Горит! — шепчем друг другу. Над овражком курился пушистым хвостом дымок. Нас прямо колотило от нетерпения.

Сейчас! Сейчас!

…Время шло, а взрыва так и не было. Уже и дымок пропал.

— Не прогрелись, мало соломы подложили. Просил тебя, ещё принеси.

Мишка не говорил мне об этом, но я молчал, он ведь был за минёра.

К овражку идти теперь было боязно. Остерегались, вдруг в ту минуту да взорвутся, — чего только не бывает. И мы направились восвояси к коровам. Снова взялись за ножички. Но уже не с маху, не с первого броска они вонзались в землю, было неинтересно. Ведь неподалёку, в потухшем костре покоились шесть почти как новеньких мин.

В тот день были ещё находки — две обоймы целёхоньких патронов и десятка три порожних гильз.

Но они не тянули к себе, эти строгие и грозные русские патроны с остро отточенными пулями — лучшие ребячьи игрушки. Мы, мальчишки, свободно отличали хоть с виду, хоть по начинке пороховой наши патроны от округлых немецких, от красиво фасонистых итальянских. Пули у них-то тупые, разве германцы смогли бы нас осилить, — рассуждали тогда об отпылавшей войне, какую нам, родившимся уже в мирные годы, в глаза не довелось увидеть.

Научил ребят многому Певен. На краю села жил одинокий старик. Никто в точности не помнил его настоящего имени, звали Певеном и всё, не зная, что означает прозвище. Хозяйство — подслеповатая плоскокрышая хатёнка в глухих бурьянах на неогороженном и открытом всем ветрам подворье. Блажным и бедным его числили только взрослые. А для хлопчиков Певен был самый богатый человек на свете. Те счастливчики, кому удавалось побывать у него в гостях, расписывали взахлёб:

— Патронов у него, мать моя, углы завалены. Порох в ведёрных банках. Штыки, кинжалы. — Рассказчик переходил на шёпот и божился: — Наганы гожие есть. Сам видел: заграничный, чёрная ручка, как стекло, светится.

Кто-нибудь из пацанов не давал соврать — подтверждал. Он тоже слыхал о певенских пистолетах.

Недоброй памятью вглубь лет уходила война, а старшие всё говорят, что ею, войной, кормится старик. На раздобытках Певена видели в одном и том же месте — на Солончаковых буграх, самых высоких в здешней округе, откуда во все стороны света проглядывался на многие вёрсты степной простор. Важное место для военного ремесла. Не случайно именно на этих высотах шли жестокие бои — и когда отходили наши к Дону, и когда погнали фашистов прочь. И хоть кинутые блиндажи-траншеи-окопы осыпались, заплывали песком, зарастали колючим дурнотравьем — оспинный, шрамоватый след сражений устоялся на буграх невытравимо.

Певен являлся тут всегда с потрёпанным мешком за спиной, крест-накрест перехвачен бечёвками спереди, в руках – остро отточенная железная палка — пика. Старик вгонял штырь в землю, давил грудью, налегал на него своим тощим телом, пока посох не поддавался и начинал понемногу вонзаться вглубь. Если на пути попадалась железка, певенский миноискатель звякал, Певен брался за притороченную к поясу маленькую лопатку, тоже военного образца. Выкопанные куски алюминия, меди, свинца сразу же складывал в мешок. Железо старик забирал не всегда, оно старьевщиком ценилось дёшево. Домой возвращался с доверху набитым мешком. От тяжести и без того сутулый Певен ещё ниже сгибался, мешок покоился на спине большущим горбом.

После похода на окопы старик днями невылазно сидел в своей хатёнке, перебирал добычу. Топил печь — в ней выплавлял на огне свинец из пуль. Гнул жесть, чинил-паял, а то и мастерил для кормивших и обстирывающих его деревенских хозяек немудрую кухонную утварь, вёдра, зерновые меленки и кукурузные тёрки-драчки — да мало ли дел ему находилось.

Когда в село попадал коробейник-старьевщик, чаще его звали тряпишником, то свою телегу-одноколку с наращенным кузовом определял на постой к Певену. Там и загружался добром сполна.

Певен любил привечать мальчишек. Может, потому, что у него, сказывали люди, два сына полегли на фронте. Благодаря ему, у ребят не выводились из карманов складные ножички.

Когда старик дома, у него всегда можно купить нож за полсотни медных патронных гильз, или за два яйца, или за кусок хлеба. Он делал их прямо на глазах. Потому покупатель обычно в окружении приятелей шёл за новым ножичком.

Берет Певен жестянку, ровнёхонько обрежет, стукнет пару раз молотком — готова ручка. Приклепает к ней обрубленный конец от старой косы, подточит его на камне — есть нож, податливо убирается лезвие. Так и прозвали их — складные певенские.

— Бери. — На хваткой, что кузнечные щипцы, костистой и крючастой ладони готовый нож. Хозяин его не знает, каким боком держать богатство, ребята ёрзают — до того завидки берут. А Певен откидывает спину к стене, с весёлым прищуром подмигивает единственным глазом, уцелевшим с какой-то неправдоподобно сказочной из-за давности лет японской войны. Вытаскивает кисет. Как только засинеет и запахнет в хатёнке дым табака-самосада, затеваются рассказы, чаще всего о том, как молодым Певену довелось плыть тёплыми морями-океанами в дальневосточную русскую крепость Порт-Артур. На всю доставшуюся ему долгую жизнь хватало воспоминаний об увиденных заморских дивах. Когда Певен был в настроении, доставал из запечка облупленную, но голосистую гармошку. Выпевала она в его руках плясучие барыню-матаню или гопак, выговаривала знакомые слова гордой песни о гибнущем, но не желающем пощады «Варяге», плакала о русских солдатах, навечно оставшихся на маньчжурских сопках.

Привечал мальчишек старый Певен. Осчастливил ножами, просвещал и берёг от напастей — никто из ребят так и не видел, как он добывает свинец из пуль, никого он не брал с собой на окопы.

Не пускали туда и родители, пугали. Да мы не боялись, частенько бегали в степь, в поросшие бурьяном траншеи. Там можно найти всё: патроны, кинжалы в ножнах, жёлтые палочки артиллерийского пороха, ракетницы, штыки, говорили — даже пистолеты. За медные гильзы у тряпишника выменивали глиняную свистульку-петушка или пищик с розовым шаром, который, если надуть дымом, полетит ввысь. Порох здорово горел, в особенности артиллерийский. В камышинку натолкаешь его, подожжёшь — и на воду, как ракета плывёт. Всему находилось применение.

Походы ребятами всегда хранились в тайне: дома узнают — трёпки не миновать. Тайна раскрывалась, когда тревожным всполохом ударял гром средь ясна дня, а над окопами вставал чёрный куст дыма…

Солнце припекало. Ветерок разогнал лёгкий пух облаков за курганы и сам пропал. От жары и день казался длинным — долгим, уж очень медленно шло время к обеду.

— Мне надоело швырять ножик, — продолжал вспоминать Алёша. — Измерил ступнями ног свою тень и позвал приятеля — тот копался в патронах: — Миша! Пять холодков насчитал, пора к обеду гнать коров домой. Припозднимся, ругаться будут.

Мишка неспешно выпрямился, заметил на земле палкой вершину своей тени. Вымерял её — переступал, ровно и плотно подставляя пятку одной ноги к пальцам другой. На «солнечных часах» у него тоже получалось пять ступеней — холодков.

— Пора, — подтвердил Мишка и тут же предложил, — пошли сейчас на мины поглядим. Успеем, — и, боясь услышать в ответ отказ, он убежал: — Ничего страшного, они уже холодные.

Мишка взрывал, он всё знал. И мы пошли. Не торопились, спрыгнули в овражек. В промоине на месте костра холмиком высилась маленькая кучка черноватого, соломинками-прутиками, пепла. Мишка палкой тронул – зола рассыпалась в порошок, в сероватый такой. Прокопчённые мины лежали целые и невредимые. Мишка постучал по ним, расковырял. Присели и разглядели их внимательнее.

— Не прогрелись, — заявил Мишка. — Костёр слабоват. Говорил, ещё тащи бурьян.

Запах пепла потухшего костра напомнил Алёше о том, что хочется есть. Так пахло только у летней печки на огороде, где мать готовила еду, чаще всего пшённую кашу, запашистую, с дымком, печка ведь страшно курилась.

Кашу варили в армейском котелке. Когда выскребешь его, видишь, что донышко походит на молодой месяц, только на краях концы не острые, а округленные. На боку котелка нацарапаны гвоздём или ножиком буквы. Алёша всё хотел прочесть, узнать, что написано. Не удавалось — буквы были не нашими.

А пшено хранили тоже в чужестранном из добрых досок, ни щёлочки, тёмно-зелёном ящике. На его длинной боковой стенке красный крест нарисован в белой окантовке. Алеша уже и подрос, а всё катался на нём верхом, представляя себя — то кавалеристом, то водителем колхозного грузовичка-полуторки. Мать частенько рассказывает, как она приволокла этот ящик из санитарной машины — итальянцы бросили при отступлении. Вспоминает, после короб забирал у неё наш молоденький солдатик из трофейной команды.

— Прошу оставить, а он никак не поймёт, зачем.

Нам больше некуда прятать от мышей и сырости все пожитки. Я ему толкую: ящик вместо скрыни, сгорела она у нас, когда через село фронт проходил.

Скрыня — это сундук, с которым в давние времена невесту на деревне отдавали замуж. У матери, рассказывала, была большая скрыня, разрисованная узорами.

Внял тогда материным причитаниям другой, пожилой солдат, — и остался ящик в доме.

Вечером, укладывая спать, мать укутывала Алёшу серым одеялом, тоже доставшимся с войны. Страх колючее солдатское одеяло. Но зато под ним тепло и всегда снились военные сны.

В макушку уже смотрелось солнце — самый полдень.

— Некогда нам было возиться с минами, — рассказывал Алёша, — покатали их по кострищу туда-сюда, покатали и побежали к коровам. Быстро собрали череду и натоптанными коровьими тропами выгнали её на просёлок, к деревне. Коровы шли ходко: напаслись, пить хотели, да и время своё знали. Кричать — «г-ья-а!», «г-ья-а-а!» — значит, идите — не приходилось. Весело и скоро шагали мы за стадом. Поднимали ногами полосы из дорожной пыли, старались, кто кого запылит сильнее.

И тут аж присели не только мы, но и коровы поприпадали на задние ноги — так ухнуло за спиной. Прямо приросли к земле. В ушах долго ещё звенело, потом стало необычно тихо. А из овражка, где недавно сидели и катали бомбочки, медленно улетало в небо чёрное облако.

— Смотри, — наконец нашёлся что пробормотать Мишка. Да я и без него видел — взорвались наши мины.

Домой возвращались молча, только гикали на отстававших коров.

Уже после обеда, когда снова гнали череду в степь, рассказали друг другу, как рвануло, как свистели над головами осколки. Миша даже огонь над оврагом видел. Он часто поворачивался к нему лицом — знал, что обязательно взорвутся наши мины. Ведь он взрывал их.

Только после обеда коровье стадо погнали пасти в другое место.

А в осеннюю грязь все жители сельца в один час, никто их подворно не скликал, высыпали разом за околицу. Прилетел вертолёт из областного города. Темно-зелёный и с большущим красным крестом на боку, точь-в-точь как на ящике, на котором Алёша маленьким любил кататься верхом. Показались люди в белых халатах и с носилками в руках. На них они несли Мишу. Вернее, не Мишку, а оснеженную груду простынь, бинтов, закрывших его недвижное тело. Рядом, поддерживая носилки, вприпрыжку хромал деревенский фельдшер Анатолий Капустин. На всю околицу голосила, рыдала Мишкина мать.

Беззвучно плакали женщины, то и дело прикладывали к помокревшим глазам чистые уголки головных платков. Смурными толпились мужчины. Закусив губы, смаргивала слёзы ребятня, для них беду скрадывало всё же первое явление в селе вертолёта, увозившего Мишку в больницу. В этот раз он ошибся, хоть уже и взрывал мины.

И ещё трое мальчишек просчитались, не убереглись, подорвались этой же осенью вместе, им и больница была не нужна. Все трое — Алёшкины годки.

Не пощадила судьба уж на что осторожного Певена, лишился единственного глаза. Выплавлял на огне свинец из пуль, а одна из них оказалась разрывной. Увезли старика в инвалидный дом.

В память остались только певенские ножи.

The post КОГДА ОН УШЕЛ… Памяти Петра Дмитриевича Чалого first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Мелочи эти я разглядел потом, а тогда, заметив в углу шевеление, дернулся на инстинкте, почуял там чью-то жизнь, торопясь ее загасить. Не мне вам объяснять, что с нервами в бою происходит, и как градус накипает, и кровь, что газировка по венам, и никакого языка в себе не чуешь, кроме матерного, сколь воцерковлен бы ни был. Не мне. До меня и так уже постарались ученые книжники.

– Лежать! Руки за спину держи!.. Держи!..

Через каждое слово нота ля и таинственный зверь по кличке «Нах».

Стрелкотня шелестела над хутором, голос тонул в ней, никто из парней меня не услышал, все работали по «зеленке» и не отбитым еще хатам. Я упер ствол ему в спину, прижал коленом поясницу, свободной рукой нашаривал связку монтажных крепежей у себя в сумке. Выдернув пластиковый хомуток, поменял руку, переложил оружие в левую, ствол сполз с его спины, уперся в загривок моему пленному. Он сдержанно заскулил, втянул воздух через зубы, будто пытался остудить свою загоревшуюся кожу, потом застонал и дернул башкой. Я сразу не разобрался, в чем дело, выронил хомуток и приложил его не раз и не два, он скороговоркой залопотал:

– Не надо, не надо, брат! Я тихо лежу!..

Я отыскал другой хомутик, стянул ему запястья и вторым пристегнул их к его же поясу, хлопнул в спину:

– Какие ж мы братья, если я «мокша» [2]?

Уцелевшие хохлы слились по лесополке. Хотелось гнать их дальше. Нашему Алконосту скинули по рации, чтоб закрепился в занятом хуторе и никуда не пер. В сумерках, на переходе дня и ночи, когда слепнут птички противника, а совы[3] еще не до конца прозревшие, пришла группа эвакуации: принесли воду и БК, утащили на носилках полдесятка наших трехсотых.

Алконост меня отправил с ними. Еще днем, едва хохлы из хутора убрались и стало немного тише, я попался ему на глаза. Все уже знали, что я затрофеил хохла, и Алконост остановил на мне свой холодный, будто и не было полчаса назад никакой рубки, взгляд:

– Ты че, штыком его порол, что ли? Или это твоя?

Я стал себя оглядывать, по бронику слева разъелозило кровавое пятно:

– Ах, ты ж, тварь! – поднял я руку, увидел драный рукав, откуда успело накапать.

Пока бежали к хутору по открытке, как водится, сыпалось на нас сверху всякое. Дрон летел в меня, такое не перепутаешь… Вот их много в небе, а свое чувствуешь – этот твой… Один раз со мной было – я даже лицо оператора на морде железной стрекозы разглядел, будто он свою фотку ей туда нацепил… Бред, сам понимаю. Но в ту минуту мне не птица с пропеллерами виделась, а именно обличие мужское. Тогда меня первый раз зацепило. Сегодня уже последыш прилетел, осколочек маленький. Я-то думал, птица меня не коснулась, в пылу ничего не заметил.

– Сходи на медпункт, – сказал Алконост, – пусть тебя посмотрят. Заодно и хохла своего куда надо проводишь.

Мы потянулись ложбинкой с редким кустарником, старались держать дистанцию, но часто сбивались в кучу, потом снова распадались на группы. Впереди нас шагали двое с носилками. Мой хохол украдкой оборачивался, чего-то искал во мне. Бежать он точно не думал, я таких гусей изучил: в глазах открытое заискивание, готов на задних лапках собачий вальс отстряпать. Лицо его чумазое окончательно потонуло в сумерках, только волосы я различал (шлем свой он сбросил еще в халупе), они были блондинистые. Мне надоели его подглядывания:

– Еще раз обернешься – нос на бок сверну.

Он долго шел молча, видно, устал или ноги подкашивались от страха, согнутую спину его штормило и мотало, как у пьяного. Он всхлипнул, коряво, не попадая в ноты просипел:

– Какая боль… Какая боль…

И подавился, оборвал песню.

– Чего ты? – нахмурил я лоб.

– Украина – Россия… Пять – ноль, – снова попытался он спеть.

У меня перехватило дыхание, я сначала сбился с шага, потом и вовсе замер:

– Стой на месте! – бесшумно поднял я автомат и понял, как мало кислорода в моих легких.

Парни с носилками окончательно пропали во мраке, но они услышали мой окрик, а я услышал их:

– Че там у вас за шняга?

– Порядок, парни. Хохол смирный. Идите, – смог обрести я свой привычный голос.

– На колени присел. Быстро, – скомандовал я и сам опустился на одно колено.

Кругом и так сползался мрак, в глазах моих стремительно темнело. «Вроде и не так много из меня вытекло, чтоб сознание терять», – подумал я. А оно, сознание, понесло вдаль, швырнуло назад, стукнуло об стену моего школьного коридора…

Тем вечером играли две сборных, матч показывали по Первому. Или он тогда звался ОРТ? Не важно. Вечер выпал пятничный – школьная дискотека.

Все наши пацаны фанатели по «Бригаде», Саше Белому, Сереге Бодрову в «Братьях» и «Сестрах». И их было два брата.  Бродили по школе изгоями, особо ни с кем не дружили. Один гнутый, сутулый, убогий даже. Второй – красавец на его фоне, румяный мускулистый блондин. Они приехали из соседней области, еще когда в начальные классы ходили. Ну, это она раньше такой была и так называлась, до падения Союза. Или как мой дед говорил: «до грехопадения». Теперь-то это другая страна была. Да всем было неважно, откуда они были, к нам и из Казахстана переехало целых шесть семей. Говорили они на таком же языке, что и мы, были от нас неотличимы.

С малолетства я знал, если ты не в компании – пропадешь, останешься изгоем, как эти двое. Авторитет, он в драке нарастает, вот таких одиночек щемить надо, потом за особей покрупнее браться.

Народ собирался к дискотеке. Девчонки уже двигали телами в школьной столовой, где мелькала убогая цветомузыка и басы делали адовое «дум-м-м». Парни клубились у входа, разбивались на стайки и компании. Проходя мимо двух притихших братьев, я проанонсировал своим пацанам, что один из них мне не нравится и будет сегодня бит.

– Какая бо-о-оль, какая бо-о-оль… Украина – Россия: ноль – пять! – прошел я мимо и пропел в лицо блондину, ломая привычную рифму в этом знакомом для всех хите.

Похвастаться ратными подвигами на тот момент я не мог. За неделю до этого с одним из приятелей я собирался поймать после дискотеки парня на три года старше себя и отлупить его, просто потому что за ним не было друзей. А еще он нам не нравился. Но мы его так и не подловили. В вечер же, когда играли две сборных, моему дебюту ничто не помешало.

Дискотека кончилась, на улице стемнело, только из окон спортзала, где вечером шла секция и слышались удары по мячу, падал оранжевый свет. Два брата-акробата направились домой.

– Пошли, парни! Ща я ему, – на детском драйве задрал я свою верхнюю губу.

– Иди, иди, мы следом, – отмахнулся устало наш заводила.

Я рванул. Братья прошли уже половину школьного двора. За низким белым заборчиком на постаменте стоял бетонный Ленин. Одну руку он держал в брючном кармане, а второй схватился за борт пиджака, словно гляделся в настенное зеркало, оправляя костюмчик. Вровень с его макушкой росла густая ель. Я пробежал мимо Ленина и крикнул:

– Э, бычара! Я говорил тебе не быкуй! Ты какого буя быкуешь?

Братья замерли. Подкачанный блондин обернулся. В его виде не было виноватости, в голосе – оправдания, он сказал по-простому:

– Да когда я быковал-то?

Я охладел на секунду: «А и вправду, чего я к нему прицепился?», но сзади наползал топот моих друганов и уйти без боя мне стало жутко стремно. Я смазал ему по челюсти, приговаривая:

– Чтоб больше не быковал.

Голова его мотнулась, он схватился за щеку:

– Ох, мля…

Тут на меня посыпался град ударов, откуда я не ожидал. Второй брат – хилый и невзрачный, налетел бойцовой собакой. Бригада моя подтянулась, когда я уже сцепился с ним, выплясывая и стараясь сделать подсечку. Мы бились один на один. Никто не встревал, ведь все по-честному, лишь разговоры выхватывало мое чуткое ухо:

– Говорил, что с Прямым будет махаться, а тут Гнутый…

Мне хотелось крикнуть, что творится беззаконие, что я действительно врезал Прямому, а Гнутый встрял по-предательски, налетев со спины, но сил не оставалось на голос, все они ушли в схватку. Она кипела за спиной бетонного Ленина, а он отвернулся от нас, словно учитель, не желающий разнимать нашкодивших своих питомцев. Я гнул противника к земле и лепил ему в обличие с левой, неудобной руки. Он, наконец, подсек меня, мы завалились, и Гнутый оседлал, оказался сверху. Держал руки и бил своей головой мне в открытое табло. После третьего или пятого раза он остановился:

– Ну, что… хватит?..

– Не хватит! Ни хрена не хватит! – ерепенился снизу я и копошился под Гнутым.

Видать, с лицом у меня что-то случилось, и он увидел это в оранжевом свете, падавшем из спортзала. Я орал, приказывал ему отпустить меня. Он поднялся, отошел на шаг назад:

– Тебе мало еще?..

Я потянулся к своему лицу, и над левой бровью моя рука наткнулась на гигантский рог. Этим рогом при новой схватке я мог бы с легкостью боднуть ему в глаз. Заводила из нашей бригады веско уронил:

– Давайте, разберитесь уже до конца.

Я обернулся к нему:

– Андрюха, я не могу сейчас… Гляди, что у меня…

Парни только теперь меня разглядели:

– Ого!.. Блин, таких размеров и не бывает!..

Мать всегда следила, чтоб в заднем кармане моих джинсов лежал носовой платок, я нащупал его и попытался скрыть от глаз пацанов свой позор. Что-то невнятное и угрожающее еще успел послать братьям вдогон, прежде чем они ушли.

В момент, когда я побитой собакой вернулся домой, мать говорила по телефону. Она мельком увидела меня, издала короткий тревожный зов и тут же, в режиме онлайн, стала выкладывать все своей подруге: что у меня с лицом, да как разнесло шишку на лбу, да как сейчас будет все выяснять со мной, вот только закончит разговор с нею, своей подругой. Меня затошнило от этой идиотской ситуации. Когда мать повесила трубку, я не лепил глупых историй о неловком падении, а во всем сознался. Только выходило из моего рассказа, что я не задира, а наоборот – пострадавшая сторона. Своих «обидчиков» я сдал с потрохами. Мать кивнула отцу:

– Заводи мотоцикл, поедем к их родителям.

У отца, по словам матери, была кипучая пацанская юность – ни чета моей, комнатно-домашней. Иногда я слышал от их друзей и кумовьев на семейных застольях, что мать-красавицу мой не слишком симпатичный отец завоевал именно кулаками, отваживал каждого, кто решался к ней подойти на танцах. А один раз, мать рассказала, как подрался отец со своим лучшим другом Серегой, мужиком крепким, на полторы головы выше моего отца: «Стояли вчетвером, мы с Танькой и мужики наши, с полуслова зацепились, я и не помню сейчас, с какой мелочи… И, главное дело, Серега бьет нашего батьку – тот ничего, стоит, а батька в ответ ударит – и Серега катится».

Отец поглядел спокойно на тревожную мать, ее птичья всклокоченность ему не передалась, сказал с неохотой:

– Да пропащее это дело. Не надо б ехать.

Я, не глядя в сторону родителей, почти жалобно попросил:

– Не надо, мам… Я сам разберусь…

Настала самая тягостная неделя моей юности. Рог у меня к утру уполз обратно в голову, но долго еще бугрилась левая бровь, вскинутая словно в изумлении. С той поры я знаю все фазы вызревания бланша: иссини-черный, фиолетовый, синий, зеленоватый, оранжевый, желтый… Нет, подзабыл, путаю очередность цветов. Все оттого, что это был мой первый и последний фингал. Он вырос под глазом той же стороны, что и шишка над бровью, не желавшая спадать, застывшая в вечном изумлении. Мозг мой, вслед за бровью бугрила мысль: «Что я сделал не так? Отчего это со мной случилось?» Белок в глазу тоже пострадал, налился кровью.

Знакомый мужик, меня встретив, утешил:

– Ух… По габаритам не прошел? Бывает. Ничего, через недельку сойдет.

За выходные бланш немного потух, но все равно к понедельнику выглядел ужасающе. Географию у нас вела директор школы, и она ни словом не обмолвилась, увидев меня на уроке в темных очках. Пожалела. Я ждал от нее тяжких расспросов: кто, когда, с кем?

К училке по русскому я подошел, когда она запускала наш класс в кабинет:

– Разрешите я на уроке в очках буду сидеть?

Тут же налетели сердобольные девчонки, встали на мою защиту:

– Ему даже Лидия Васильевна ничего не сказала.

Училка с любопытством потянулась к моим очкам:

– Только дай я сначала загляну.

Приподняв их, и увидев мой налитый кровью белок, она тут же опустила темные стекла мне на нос:

– Ой, мама, глядеть страшно…

Матч с Украиной мы тогда продули – 2:1. Чуть позже, была еще одна игра между нашими сборными – в ничью. Дед вечерами сидел у телевизора, успевал проглядывать основные статьи в центральной газете. Он опирался на подлокотник кресла, мыл кулаком свою щеку:

– Ох, спорт-спорт… Миром зовешься… Так и с югославами было: отгуляли праздник песенный и давай на футболе мутить… На пять лет кашу кровавую заварили.

Ничего не поняв, слова дедовы я все же против воли своей запомнил.

Я не накипал ненавистью, не жаждал мести. Я получил капитальных люлей. Ох, люли мои, люли… Со мной не произошел великий перелом, как с книжным героем. Я не проснулся на следующий день, подобно харьковскому подростку Эдичке Савенко, хулиганом и поэтом. Я не стал, как другой харьковчанин – Миша Елизаров, стальной глыбой мышц. Я превратился в полнейший их антипод. На всю оставшуюся жизнь во мне поселился страх перед махачем: драться — плохо и опасно, того и гляди, останешься вовсе без глаза.

Мой бланш сошел на нет, и я разглядел на этажерке десятки книжных корешков, потянулся к ним.

Два брата-акробата окончили школу, вернулись с родителями туда, откуда приехали – в соседнюю область, ставшую другой страной.

Через два года я поступил в технарь и повстречал одноглазого человека. У бедняги был вставной стеклянный протез. Он пел академическим альтом и утверждал, что голос в нем проснулся, когда в девятом классе цыгане в драке выбили ему глаз. Я заслушивался, завидовал ему, но при этом пугался неживого глаза и повторял про себя: «Черт с ним с голосом, лучше оставаться бы  со своим глазом. А голос… Что ж, мы и так, по-простому, по-дворовому подтянем: «Какая бо-о-оль…»

Хотя эту песню я никогда больше не пел. В технаре, благодаря одноглазому другу, я освоил гитару. У него была своя легенда:

– Знаешь, как Володя Шахрин говорит? Охмурить женский пол можно лишь в трех случаях: если ты высокий, неразношенный блондин с великолепными шевелюрными волосами и голубыми глазами, или если ты умеешь ездить девушке по ушам, классно прибалтываешь. А всем остальным, кому не досталось ни силы, ни голоса, или у кого вместо двух голубых глаз только один – таким поможет голос бардовский. Играть и петь, —  вот что мы можем. Девушки любят ушами.

Я внял его учебе: запомнил кучу текстов на простых аккордах, охмурял ими девок в технаре, стал понимать, что гитара кое-что значит, а вернее, она значит иной раз гораздо больше, чем сытые кулаки.

На каникулах, чтоб не бездельничать, нанимался в стройбригады. Не в студенческие, а в обычные, в которых у нас полстраны тогда пахало. В лето две тысячи пятое занесло меня в Подмосковье.

По берегу Истры тянулись обалденные дачи. Вечерами мы ходили на реку купаться. Истра была холодной, почти обжигающей. Бригадир в первый день показал мне на белоснежный замок с башенками – закос под немецкий Нойшванштайн, и спросил:

– Знаешь чей?

Я, конечно же, не знал, а он значительно пояснил:

– Пугачевой.

Прошло пару дней, опять мы шли с бригадиром на Истру, опять он был не совсем трезв, и указал на пугачевскую дачу:

– Знаешь чья?

Я ему ответил, а он помотал головой:

– Горбачева.

И в третий раз нам выпало идти с ним к водоему, и снова вопросил меня бригадир про хозяина дачи.

– Наверное, Михаила Сергеевича, – ответил я, и получил отрицательный кивок.

– Тогда Аллы Борисовны, – попытался я исправиться, но снова промазал.

– Самого Шойгу, – был мне новый ответ.

Я поглядел на бригадира и потерял надежду разобраться в этом дачном хитросплетении.

Мы жили в деревянных бытовках, расставленных вдоль четырехметрового забора из туфа. За этим забором и была земля, хозяин которой в тот момент возглавлял чрезвычайное министерство. На земле той много чего строилось одномоментно: и пагода в китайском стиле с каменными львами у входа, и длинная конюшня, и поляны с искусственными водопадами, и прочее, про что и рассказывать не полагается. Сомневаюсь, что этот отдельно стоящий Нойшванштайн тоже принадлежал ему.

Кого там, в этих деревянных вагончиках, только не было… Парни из кавказских народностей, русаки из Поволжья и средней полосы, братья-хохлы тоже были. По вечерам за общим обеденным столом под тентом кипели разговоры:

– А ты знаешь, что скоро наши страны воевать будут? У вашего президента жена американка и сам он западенец.

– Юшченко с Черныгову!

– Це вы скорише с китайцем воевать будете, он у вас Сибирь отобрал, а нам с россиянами делить нечего.

Запомнился один вечер. Хохлы кругом обсели молодого чечена. Собратья его почему-то оставили одного за столом, возможно, и у них тоже, а не только у нас, есть изгои. Немолодой пузатый хохол напирал:

– Ну, кажи, як под россиянами, житымуть ваши?

Чеченец отвечал односложно, без подробностей: живем, мол, чего еще надо.

Хохол не сдавался, бил прицельно:

– Отец живой-то?

– Погиб отец…

– Як же ж дило сталось?

Видно было, как чеченец откупоривает заветную шкатулку, возможно, впервые кому-то рассказывает свою историю, или на ходу ее сочиняет:

– Он на рынок шел, за едой для нас… Его федералы остановили, патруль. Срочники. Молодые пацаны совсем, не разобрались… Какая-то суматоха поднялась, и отца прямо там застрелили, на том месте…

Лицо у него оставалось спокойным, он побледнел только, и пот обильными струями вызрел у него на лбу, заструился по щекам и пропал в густой бороде. Но слезинки ни одной я не увидел, а потому решил: он лжет – отец его был боевиком… Либо отец и вправду погиб по глупой ошибке, а его сын ничего не забыл и не простил.

Хохол с довольной усмешкой потрепал его по плечу:

– Погодь, воны ще вам покажуть.

На следующий день, когда хохлы своим землячеством стояли в столовой перед раздачей, их очередь обогнула группа задиристых даргинцев и встала впереди. Пузатый хохол, так весело ведший расспросы с вечера, попытался их не пустить, получил локтем в живот и примолк, не стал спорить.

Еще рядом с нашей стройкой жили своим палаточным лагерем молодые и веселые студенты-археологи. Они тоже копали, но вдумчиво, не как мы, а по науке. За туфовым забором, на выдававшемся к Истре мысу они наворотили горы земли, радовались каждому отрытому черепку и позеленелой от старости бронзулетке.

Мы шли как-то по берегу с вечернего купания, на засыпанной песком площадке была натянута волейбольная сетка, студенты развлекали себя игрой после трудового дня. Одни из нас крикнул: «Физкульт-привет!» Они в ответ позвали нас присоединиться, завязалась дружба.

Половину их экспедиции составляли девчонки. Не накрашенные, не наряженные, но девчонки. Вечерами археологи жгли костер и пели свои походные песни под гитару. Помню про пыль дорог, брошенный жребий и позабытый давний спор, что-то разудалое про школу жизни и школу капитанов, какая-то специфическая муть про орла шестого легиона и не менее непонятная про скифов, акинак, гетеру молодую и античную рожу. Была еще похабная – про Рейгана и бронетранспортер…

Гитарист у них был не ахти какой, но пели они дружно и весело, с патриотическим задором. Мы сидели и слушали, я не хотел нарушать их слитой и спетой компании. Потом гитару попросил один крикун и неумело завыл: «Какая бо-о-ль». Тогда я и решился, потянул к себе инструмент, спел, как умел. Не помню, что была за песня, скорее всего популярная, про то, как у любви села батарейка, крикун стал мне подпевать, на него быстро шикнули, и вокруг моего исполнения воцарилась тишина. Я наслаждался мерцанием уставленных в меня девичьих глаз. После первой же песни, одна обладательница ярких глаз пересела ближе, махнулась со своей соседкой местами. В свете гаснущего костра она мне показалась симпатичной, а может – с голодухи просто, половину лета женского пола не видел, кроме теток-поварих.

Я спел еще полдесятка, про марки от чужих конвертов, про побледневшие листья окна и, конечно, про то, как напишу-ка песню, только что-то струна порвалась. Девчонки оживали все больше, стали заказывать: «А вот эту знаешь?» Соседка моя, прямо совсем расшаталась: то за плечо возьмет, чтобы спросить что-то, то на ногу мою обопрется. Через песню-другую на плечо мое рука легла вовсе не девичья:

– Пошли покурим?

– Не курю, – не считав доброжелательного тона, отозвался я.

– А ты сходи все-таки. Я покурю, а ты подышишь, – посоветовали мне.

Мы с ним отошли от костра. Напоследок я слышал тихие напутствия его друзей: «Не связывайся, с ними даги». С парнями из кавказских республик мы держались мирно, но и не сказать, чтоб дружили. Скорее так: они нас не трогали. Археологам на расстоянии виделось по-иному.

В темноте он закурил и попросил спокойно:

– Ты это… не надо на нее глядеть, когда поешь, ладно? Ты со своим голосом себе еще наскребешь.

Я не стал спорить:

– Ладно.

Он попросил еще настойчивей:

– А лучше совсем не надо тут петь. Сможешь? Ради меня…

– Да как скажешь, – не упорствовал я, понимая, что скатываюсь в настоящую трусость.

К костру я не вернулся. И когда сигарета его дотлеет тоже не дождался. Просто взял и ушел к себе в деревянный вагончик.

Про то, как мы ходили к археологам, на следующий день знали во всех концах нашего строительного поселка. Ко мне потянулись пламенные кавказцы:

– Брат, сегодня пойдем к этим? Возьми с собой, брат. У нас вино осталось из дома, хорошее, дед готовил. Сможем девушек угостить: туда-сюда беседа, трали-вали, сам понимаешь.

Я вяло объяснял, что больше не пойду:

– Сходил – не понравилось.

– Брат, тебя там обидел кто? Ты скажи, брат, мы быстро порешаем. Где даги – там напряги.

С годами забылись слова, которыми я отбивался от дагов. Они в ответ разводили руками, таращили выразительные, навыкате глаза:

– Ну, балда… Ваши, которые с тобой были, говорят, на тебя телки сами вешались…

У меня и мысли не возникало привести в палаточный лагерь шайку горных головорезов, до скрипа в сердце было жаль несчастных археологов, даже этого курильщика, что хотел пристрастить меня к никотину помимо моей воли.

Бежали годочки. Под Новый год вместо «голубых огоньков» показывали то «Ночь перед Рождеством», то «Сорочинскую ярмарку», где одинаково и поровну сверкали наши «селебы» с украинскими.

После технаря была срочка в армии. Там все понятно, есть старики и ты – душара, а душаре положено шуршать. Но был один случай, не давал мне долго покоя. Со стариками-то все ясно: глаз на них не подымай, не то, что голоса. А со своим призывом?.. Случалось меж нами – собачились. Попросил у меня иголку сослуживец, в роте его звали Дашкой, фамилия у него была Дарюшкин, что ли… Я зажал иголку. Не то, чтоб жалко стало, самому нужна была, сказал ему:

– Обожди, после дам. Видишь, себе подшиву еще не пристегнул.

Он в меня кинул:

– В задницу засунь ты свою иголку.

Армейская среда кипучая, там такое часто случается, как «здрасте». В любую секунду готовым надо быть и уметь ответить. А я не ответил. Бежал за ним по располаге, пытался огрызаться:

– Дашка, не посылай меня. Я тебе сказал – дошью и дам.

А он все равно слал. Не молить его надо было – бить по сальным щечкам. То было не мое миролюбивое милосердие, то была слабость.

Зимним вечером в классе, который наши офицеры по старинке «ленкомом»[4] звали, сидели за обязательным просмотром вечерних новостей. Был репортаж из Косово, где дали в этот день вольную. Албанец встал перед камерой на колени, поцеловал звездно-полосатый флаг, голосом закадрового переводчика обратился ко всему миру: «Я благословляю Америку, страну, давшую нам свободу».

Парни вокруг угорали:

– Во мужика накрывает. Больной какой-то. Дебил конченный!

У меня катились мурашки по спине. Я вспомнил слова историка, ведшего в технаре занятия: «Если Косово станет «независимым», это даст России право, объявить в свою очередь кучу спорных территорий такими же «независимыми» – Карабах, Приднестровье, Абхазия с Осетией… Свобода Косова либо поможет залечить старые советские раны, либо расчешет их до нового кровопролития».

Слова его аукнулись уже наступившим летом.

Мы грузили в железнодорожные контейнеры ротные палатки и поддоны, железные печурки и оружейные пирамиды, разобранные армейские койки и сейфы с документацией. Часть наша встала с ног на голову, куда-то стремительно переезжала. Ходили слухи, что это обычный полевой выход, но было непонятно, отчего такая спешка.

Контейнеры забили под завязку и опломбировали, ротные казармы опустели, на их двери навесили замки, наклеили бумажки с печатями. Беготня прекратилась, батальоны выстроились на плацу. Мы переминались с ноги на ногу, поправляли амуницию и ремни. Комбриг слышал на себе ощупь сотен глаз, слова его разлетались об нас: «Грузия напала… Наши миротворцы… Цхинвал… Долг защищать своих граждан, даже если они за пределами страны».

Последних солдат наша бригада вывела из Чечни в конце две тысячи шестого. В ротах еще можно было встретить редкого «контрабаса», помнившего те дни.

Вагоны качало из стороны в сторону. Обгоняя поезда с курортниками, состав мчался на юг. Лица гражданских за шторками плацкарта. Половина из нас не сказала своим матерям, куда нас отправляют. «Дедушки» звонили домой, торопясь наговориться с родными.

Нам роздали по две автоматных гильзы и листки с распечатанными личными данными. Мы пришили эти смертные медальоны к своим пятнистым кителям и штанам. Ротную гитару тоже прихватили с собой, в казарме не оставили. Парни попросили песню, я вдарил «Дембельскую», времен первой чеченской, про траурную пену и копоть воронья, потом – как вечером на нас находит грусть и про то, как стоишь на плацу в парадной форме, готовый навсегда покинуть строй. После песен потекли разговоры:

– Говорят, наши грузин уже выгнали. В Цхинвале техники ихней намолотили…

– Морячки сторожевик грузинский потопили.

– Корабли наши вышли из Севастополя, хохлы им пообещали, что в гавань те больше не вернутся.

– У меня одноклассник там, в береговой охране служит. Я с ним в «Аське» пишусь. Говорит, не спят которые сутки, в боевой готовности сидят. Ждут, как бы хохлы их в море не скинули.

– Не хватало еще с этими сцепиться.

– Хохлы нормальные. Если их Ю-щенок объявит войну – народ не пойдет.

Я снова вспомнил препода из технаря: «Все, что к востоку от Днепра – еще небезнадежно. Все, что к западу – Мордор, тьма. Если и быть фронту, то не по российско-украинской границе, а по Днепру, по границе цивилизаций».

«Дедушки» заметно подобрели, меньше раздавали оплеух, больше не развлекали себя «пробиванием лося» и знаменитой командой «Вспышка с тыла!» Близость походно-полевых условий и тесного контакта с оружием делали свое дело.

Во Владикавказе эшелон разгрузили. Мы перетащили содержимое контейнеров в «Уралы», пересели на БМП. Машины понесли нас через хребты и туннели – в Закавказье. Перед маршем нам раздали закрепленное оружие и, самое главное – набитые магазины. Никогда не забуду то чувство. Это тебе не стрельбище, где отстрелял магазин, и все. Теперь в любой момент ты мог отстегнуть его, заглянуть ему в утробу, там сверкали зубы крупного хищника в цельнометаллической оболочке.

Колонна тащилась по горному серпантину, ныряла в туннели, взбиралась по резким изгибам ввысь, и мы трогали руками облака. По рядам, от машины к машине, бежало: «Мы уже не в России…»

В небе вырастали столбы черного дыма и копоти. Цхинвал? Нет… Осетины жгли дома грузинских семей, вывезенных в Грузию за три дня до войны. Попадались обгорелые остовы легковушек с почерневшими трупами внутри: жители Цхинвала пытались уехать из города, затаиться в деревнях. Лесные чащи по склонам гор в заметных проплешинах – грузинские бомбардировщики наследили.

Окраина Цхинвала. Подбитые танки и БТРы. Непонятно чьи… Пятиэтажки с проломленными стенами. По обеим сторонам дороги тянулась аллея из кольев. На свежеструганных кольях запеклась кровь, под полуприкрытыми веками виднелись закатившиеся под лоб стеклянные глаза. В зубах у каждой мертвой головы торчало по сигарете.

Наш старый прапорщик лениво пояснил:

– Чечены постарались, их рука.

Ему было за сорок. На закате перестройки он застал Афган, чеченцы были ему боевыми побратимами. В Абхазии – против грузин, снова рука об руку с уроженцами Грозного, Шали, Ведено. Потом вектор кавказских войн изменился, и на его душу выпали обе чеченские компании. Он уже не ругал Думу и президента, мировое тайное правительство и заокеанских кукловодов. Он давно свыкся и закаменел.

Колонна въехала в город. Тогда я думал, что не увижу в своей жизни города, настолько же пострадавшего от войны. Через пятнадцать лет меня занесло в Мариуполь.

На улицах Цхинвала моментально появились горожане. Народ сыпал из подвалов многоэтажек, из частного сектора. У многих осетинок букеты цветов. «Замок[5]» с дырками в ушах от «тоннелей» и синим иероглифом на затылке – следами гламурной «гражданки», полез в карман за телефоном. Остальные старики тоже включили камеры на своих мобильных. Только в хронике я раньше такое видел: про Белград и Прагу…

На ту войну я поспел лишь под занавес. Ошибочно думал, что это первая и последняя моя война.

Я дембельнулся, приехал на малую родину, не узнал своего села. За полтора года, пока тянул срочку, урбанизация выскребла из моих одноклассников добрую половину – разъехались по большим и малым городам, кому как отмеряно по способностям. Рванул и я за счастливой и легкой жизнью. У стариков моих были кое-какие накопления, бабка продала свой и деда-покойника земельный пай. Давали такие колхозникам на закате советской эпохи за то, что они вкалывали на земле с «пупьяшка»[6], с первого дня сотворения колхозов. Дед и бабка с тех паев долгие годы получали зерно, ячмень, сахар и подсолнечное масло. Потом дед состарился и умер, родителям моим тоже стало накладно каждый год нанимать грузовик, чтоб перевезти эти тонны всего с колхозного зернотока в наше подворье. Проще было продать оба надела и, скрутив деньги жгутом, упрятать в банку.

Всех этих накоплений хватило, чтобы купить мне кубик бетона в многоэтажном общежитии, утлое городское жилище.

Вольная жизнь моя наступила. Нету над тобой материнского крыла, извечной родительской парадигмы: не замахался за день – не человек. Сам я не мог вспомнить минуты, чтоб мои старики, а тем более дед с бабкой, сидели сложа руки, всю дорогу себя изнуряли.

А тут была свобода… Холостое положение, вся зарплата на себя тратится. Первая девушка, согласная жить с тобой без штемпеля в паспорте. Новый год на площади, у памятника Ленину: «Праздник к нам приходит! Веселье приносит вкус бодрящий!», и снова из толпы праздничной: «Какая бо-о-оль…»

После площади вернулись к друзьям на квартиру, где продолжили отмечать. Спутница моя пропала. На балкон пошла покурить, что ли? Там я ее не нашел. Шерстил по комнатам, отворил дверь: в темноте стояли они, делали вид, что лишь дружески обнимаются, а ведь за секунду до этого явно целовались. Я снова струсил, не захотел скандала, ссоры с товарищем и своею дамой, не захотел паники в чужом доме, в квартире близких мне людей.

Над страной витало олимпийское ликование… И контр-речи в моем цеху:

– Не Крым надо хапать, а Украину спасать.

– На кой черт она сдалась? Пусть валится! Раздербаним по кускам, нам больше всех перепадет.

– Тебя никогда за общаковый гоп-стоп не судили? Знаешь, кому самый тяжкий срок кладут?

– Яныка в Ростов не пускать, посадить на самолет и обратно в Харьков, пусть его Добкин с Кернесом оберегают, пусть фронт по Днепру ляжет, а не здесь у нас, под Курском и Белгородом.

Заварилась каша на Донбассе, фронт и вправду лег на границе, залетали снаряды в Ростовскую область. Гомонила бравурная бестолочь:

– Да мы эту Украину за неделю возьмем! Президент, вводи войска!

– Чечню семь годков воевали, а он Украину в неделю хочет осилить. Ты знаешь бандеровцев? Они в прошлый раз до самых сталинских похорон по лесам себе шастали.

– Я не пойму, за что вы их ругаете? Мы же сами их отпихнули, до сих пор двенадцатое июня празднуем. Разделились, столкнули их на независимую дорожку, вот они и идут, а мы их за рукав и обратно в строй.

– Мы им вольную дали с одним условием, что они с нами друзья навеки. Про то, как они у нас под носом волчьих ям нароют – уговора не было.

Я молча слушал эти речи, свое мнение скрывал и драки по привычке опасался, что большой, что малой. Вспомнились слова деда о песенном празднике и югославском футболе. Эх, дед… Как бы зажил ты теперь, будь у тебя под локтем не старое кресло с вытертым плюшем, а скоростной интернет. Я открыл статью про Евровидение в Загребе – и правда: пятого мая фестиваль отгремел, а через неделю «матч ненависти» случился – хорватское «Динамо» против сербской «Црвены звезды». На трибунах грянули беспорядки, от огнестрела, слезоточиво газа и избиений до ста человек развезли по больницам. Чем тебе не «Небесная сотня»?

Я вышел на воздух из своего бетонного кубика. В переулке между ларьками торговал коллекцией значков выживший из ума старик: лохмы из-под легкомысленной шапочки, одежда засаленная и характерный запах. Вымирающий вид уличного философа. Он еще попадается на улицах – стоит у решетки городского парка, сам себе задает вопросы и сам же на них отвечает. Или беседует со всей маршруткой разом, объясняя ей, как в каждом телевизоре сидит мелкий бес по прозванию «Выжигатель мозгов». Этот не оказался исключением – подозвал к себе мальчика лет семи, протянул ему в подарок пионерскую звездочку:

– Бери, сынок, носи с гордостью! Была такая страна – Советский Союз, ее развалили…

Испуганная мамаша взяла своего ребенка за руку, увела в сторону от городского сумасшедшего. Старик не унимался, показал на рекламный плакат нового жилого комплекса со слоганом «Будущее в настоящем»:

– Это что значит? Что мы сейчас творим, то и в будущем будем воротить?

После слов старика я вспомнил свою первую драку, что никак не отпускала и шагала со мной в будущее: «Как бы сложилась судьба, если б в ней я победил, а не остался бит? А если б той драки вовсе не случилось…»

…Тьма вокруг нас сгустилась. Далеко позади, над отбитым хутором, стала кружить, издавая бесячий гул, «Баба-Яга»[7]. Сердце леденеет и душа проваливается в преисподнюю от ее зловещего хохота.

Я приподнялся, снова твердо опираясь на обе ноги, велел своему пленному:

– Встань, обернись сюда.

Он выполнил.

Я вглядывался в его невидимое лицо, выцветшую с возрастом, ставшую бледной голову:

– Никогда бы тебя не узнал…

Он отозвался быстро, с доброй готовностью:

– А я тебя сразу, как бой кончился… Ты не сильно изменился… Со школы не видались, – сыпал он безостановочно-глупую ласковую чушь.

– И мову выучил? – перебил я его.

Он потух на полуслове, нервно и мучительно сглотнул – было слышно в темноте:

– Не успел… Она раньше и не нужна была… Тем более мы в деревне… А потом, когда ее ввели… заставили всех!.. Я уже мобилизованным был, я и не…

Он был моим первым пленным, до этого я с ними вот так беседы не вел и у меня вырвалось ненавистное, давным-давно накипевшее:

– Ну, спроси у меня: «Зачем мокша на твою землю пришел?».

Он молчал, да и я не давал ему вклиниться:

– А та земля, где мы с тобой вместе в школу ходили – не твоя, что ли? А эта вот земля, – топнул я твердой ногой, – где мы сейчас с тобой сидим, она кровью наших дедов полита… Так чья она, если в ней той и другой крови поровну?

Он затих, снова похоронив оптимистичные свои мысли.

Я снял шлем:

– Ты прости меня, брат… Если б все вернуть, я бы по-другому… Я б тебя не отпихнул…

– Отпустишь?.. – выдавил он еле слышно.

– Да ну… Не нужно тебе туда. Я тебя отпустил однажды – вон чего вышло.

Пока топали к нашим, слышалось его шумное втягивание воздуха через нос, словно он хотел задуть свежую, не зажившую рану. А может, дул на застарелый ожог? Ведь раны лечат, боль от них не дает нам нахватать новых ран, наставить себе новых шишек…

Я отматывал назад, просил у Господа, чтоб Он пожалел моих обидчиков, не наказывал их, и чтоб оставлял нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим.

[1] Уклонисту (укр.).

[2] Общее название для российских солдат у ВСУ.

[3] БПЛА ночного наблюдения.

[4] Ленинская комната

[5] Заместитель командира взвода

[6] Малолетства

[7] БПЛА крупного габарита

Михаил Калашников, член Союза писателей России (Воронеж)

The post АРГЕНТИНА – ЯМАЙКА first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

В своём «Опыте автобиографии», опубликованном в качестве предисловия к поэтической книге «Звенья лет» (Воронеж, 1981), Владимир Григорьевич Гордейчев писал:

«Я родился 5 марта 1930 года в посёлке Касторное Курской области, в краю пашенном и пастбищном, живописность которого закреплена в самих названиях местных: Красная Долина (отцовская деревня), Раздолье (деревенька материнская), Благодать, Скакун – железнодорожный разъезд и конесовхоз неподалёку.

Сам районный посёлок Касторное (“райцентр”) расположен вблизи пересечения двух больших транспортных магистралей, где в единый железнодорожный узел “завязаны” три станции: Касторная-Восточная, Новая и Курская. Река с тюркским названием Алым, устной традицией переиначенная в Олымь, – река моего детства. Здесь я упивался мальчишескими восторгами, дыша ромашковым ветром речной излучины – “луки”. Здесь же научился гордиться своим посёлком, причастным великим революционным событиям. С младых ногтей считал я родными и близкими имена и названия, которые для родителей и вовсе были частью их молодости: “Будённый”, “будённовцы”, “Первая Конная”, “Гражданская война”…

Рос я в семье, не бедной детьми: было нас, как в сказке, три брата. Отец работал в районной потребкооперации, заведовал в посёлке магазином промтоваров. Мать занималась домашним хозяйством и нашим воспитанием. На мою долю младшего приходился, по-моему, самый щедрый его кусок».

Уточним, что отец поэта, Григорий Семёнович Гордейчев, до работы в потребкооперации крестьянствовал, работал по найму, батрачил. Мать, Мария Фёдоровна, тоже была крестьянского происхождения.

Маленький Володя, не обделённый «щедрым куском», не был обделён и духовной пищей. Родители воспитывали детей в любви к книге, к живописи, к музыке. Старший брат, Александр, совсем не случайно стал впоследствии профессиональным музыкантом.

В пять лет Володя уже умел читать, поэтому в Касторенскую школу пошёл хорошо подготовленным.

«Так дальше и пошло: рядом с властью родителей, – власть книги, – писал Гордейчев. – Мать обыскалась сына: за водой нужно, за телёнком сходить, привести его домой из-под бугра. А ты сидишь в ботве огорода, подперев кулаком подбородок, наглухо отъединённый от всего сущего, читаешь о судьбе какого-нибудь капитана Гранта. С головой захлёстнут событиями, следишь за приключениями храбрых, оглушённый и подавленный миром необычного, “инобытия”. И мысли нет, что это чудо невероятного сделано из простых чёрных букв, отдельных слов на бумаге».

Но грянула война. Вместе с родителями он тяжело переживал отступление наших войск. Эти чувства выльются позднее в стихи:

…Россия, отходим!

Ещё не темно,

ещё и снаряды не рвутся.

Нам горькое право сегодня дано

на пройденный путь оглянуться.

Как будто бы матери грустный укор:

на пустошах, горечи полных,

к земле припадает полынный вихор,

качается жёлтый подсолнух.

Скрывается кровель, железо и толь,

столбы убегают рядами…

И в сердце заходит щемящая боль,

и челюсти сводит рыданье.

Отчизна, ты вся на года и века

и в счастье, и в бедах близка мне

до каждой прожилки степного ростка,

до самого малого камня.

Ты только обиды на нас не таи,

зажми твои тяжкие раны.

Отчизна, ты слышишь?

Вернутся твои

с водою живою Иваны!

Когда Касторное стало прифронтовым посёлком, маленькому книголюбу пришлось осваивать «сугубо реалистическое русло жизни». А в этом новом русле «…возникает картина зимнего грозного пожара через три дома от нас. Сигнальная ракета – “свистушка”, выпущенная кем-то из трофейной ракетницы, взлетела над улицей Фрунзе (Селянкой – в просторечье) и прянула в солому на крыше дома Дуни Луговой, одинокой вдовы-солдатки. Пламя разом охватило весь верх, от летящих искр загорелась солома на крыше дома Колпаковых. Хозяева двух других домов, стоявших между пожаром и нашей усадьбой, с мокрыми дерюжками, с вёдрами воды вылезли на свои соломенные кровли. Со дворов в огороды спешно выводили, у кого была, скотину, выносили, чтобы не дать огню, всякую житейскую рухлядь. Тихая паника пробушевала и в нашем доме. Волной ее вынесенный на задворки, кое-как одетый, плохо соображавший со сна, стоял я в снегу среди вещей нашего домашнего обихода, в общей суматохе ухвативший и вынесший наружу грузноватый снарядный ящичек с книгами, пережившими немецкую оккупацию вместе со мной: “Популярной астрономией” Фламмариона, “Серебряными коньками” Мери Мейп Додж, большим однотомником Пушкина. В ту пору большей ценности в доме для меня не было…»

В период страшной оккупации фашисты схватили и расстреляли семью Лембергов, хорошо знакомую Гордейчевым: Володя дружил с их сыном Гришей, а с дочерью Натусей учился в одном классе. Расстреляли Анастасию Барченко, и её единственный сын остался сиротой.

Как они выжили? В стихотворении «Хлеб войны», посвящённом своей матери, Владимир Григорьевич рассказывает об этом:

Не было муки.

Она была

более легендою, чем былью,

с лебедою смешанною пылью,

чёрная – и все-таки бела.

Чем ещё ей было нас кормить,

матери, спасавшей нас от смерти?

Это было творчеством, поверьте,

тесто из муки такой творить!

Дня не знала. Ночи не спала.

А уж сколько свёклы перетёрла…

Всё переборола. Не дала,

чтобы смерть схватила нас за горло.

Завывает вьюга за стеной,

белые сугробы наметая.

Вот она сидит передо мной,

Женщина воистину святая.

Ей бы можно плакать от обид,

вспомнив всё, что вынесла когда-то,

а она о свёкле говорит

и спроста краснеет виновато.

Биографию Гордейчева вообще можно изучать не только по его воспоминаниям, но и по его стихам:

В Саратове горны трубили,

На Каме горели костры.

А мы в оккупации были,

Подростки военной поры.

Нам нечему стало учиться,

И карты помочь не могли –

Война поломала границы

На всём протяженье земли.

Нам опыт давался непросто,

И не было радости нам

С утра обходить перекрёсток

И слушать историю там,

Где рынок бурлил недалеко

И пели слепцы под баян

Певучие плачи Востока,

Плакучие песни славян.

Пылили моторные части,

Погоны блистали оплечь –

И всюду победно и властно

Немецкая лязгала речь.

На каменной этой дороге,

Где русские пленные шли,

Мы новые брали уроки,

Но старых забыть не могли.

Мы тайно писали «диктанты»,

И утром бесились посты,

Срывавшие «Смерть оккупантам!» —

В косую линейку листы.

Мы эхо ловили ночами,

К земле припадали у стен,

И гулы вдали означали

Начало больших перемен.

Об этом не скажешь: пустое!

Те ночи с раскатами их,

Те дни потрясённые стоят

Годов академий иных!

Даже в грозовое военное время пытливый ум подростка не переставал трудиться. Свидетельство тому – и его стихи, и страницы его воспоминаний:

«В сорок первом, летом, перед деревянным касторенским мостом ухнула тяжёлая немецкая бомба, выбросив с семиметровой глубины влажные комья синей глины.

В воронку страшно было заглядывать, так поражала она воображение. Как по тёмному обводу разъятой круглой полыньи, шёл сверху толстенный пласт растрескавшегося чернозёма. Круто падала вниз, устилая мрачно мерцавший зев глубины, жёлтая, ещё ниже синяя сырая глина. И уже на самом дне, не отражая света дня, стояла чёрная неподвижная вода.

От воронки мы, мальчишки, отходили с лёгким головокружением, со звоном в ушах, с жутким ощущением причастности некой тайне, неведомой доселе.

Сколь помнится, именно с этой поры стал я знать, какая глубинная силища выгоняет под солнце эти высокие стебли злаков, эти пышные колосья, которые всадник шутя может связать под лукой седла в узел, не сходя с коня».

Даже война не отняла у него тяги к книге, к стихам.

Брезжит свет. За стол усажен парень.

Хлеба нет. Зима. Сорок второй.

Кипяток в казанчике заварен

Вишенья пахучею корой.

Ничего не знающего к чаю

Кроме сахарина одного,

Я во тьме почти не различаю

Тоненького мальчика того.

Язычок коптилочный мигает.

Мать, огонь оставив сыну, спит.

Чай допив, он Пушкина читает,

Не единым чаем жив и сыт.

Наше войско держится у Дона.

Книжек нет. Спалили. Лишь одна

Держится. О подвигах Гвидона

Я читаю сказку у окна.

На окне мешок распялен глухо.

Приоткрыть – и думать не моги.

С улицы – скрипучие – до слуха

Патрулей доносятся шаги.

Лирику читаю у оконца,

Прислоняясь к слабому лучу.

С Пушкиным:

«Да здравствует!..» –

о солнце

И о тьме:

«Да скроется!..» –

шепчу.

Стужею,

Удержанной за дверью,

Мой не нарушается уют.

С Пушкиным светло и свято верю

В то, во что поверить не дают.

Темень оккупации. Но света

Не отнимут. Ночь не столь темна,

Если в ней, хотя б из гильзы, где-то

Чистая лампада возжжена.

Фашисты вызывали у подростка ненависть. Вот как она выглядит, например, в стихотворении «Казнь партизана»:

Взвод «эс-эс» обседает откосы,

как в театре: «Умри, назарей!»…

Что ж так радует вас, кровососы,

сок кровавых моих пузырей?

Видя алыми землю и небо,

ненавижу я вас горячо –

разжиревшим от нашего хлеба,

вам и зрелища надо ещё?..

К теме войны он будет обращаться в своём творчестве снова и снова – до самого конца жизни. «Проявления потрясающего достоинства в людях в немыслимо жестоких испытаниях в годы фронта и после него на всю жизнь остались во мне полным и неистощимым обеспечением любви к дорогой моей и ни с чем не сравнимой русской земле. Оттого изначально в моих героях привлекали меня черты родовые и непреходящие. Добрый совестливый человек из глубинки, трудяга и скромняга, не чуждый народной мудрости и артистизма, носитель бессмертного эпического начала мужества и нежности, что лишь и позволяет выстаивать людям в ситуациях предельного напряжения, – таким видится мне образ героя, земного, но не приземлённого, для достоверного показа которого совершенно, по-моему, необходимы тона возвышенного, романтического, легендарно-былинного слога», – утверждал поэт.

Он признавался, что в пятнадцать лет, узнав о Победе, пережил подлинное потрясение.

В эти же пятнадцать лет перед ним встал вопрос о выборе жизненного пути. К тому времени он увлёкся рисованием, создавая неплохие портреты земляков. Использовал то акварельные краски, то цветные карандаши. Но в профессии художника себя не видел. Его влекло море. И решение было однозначным: поступить в Рижское мореходное училище.

Путешествие в Прибалтику было для него первой разлукой с родным домом. И этой разлуки он не выдержал. В училище поступил, но покинул его, едва-едва начав учёбу. Признавался позднее: ностальгия замучила. Именно в ту пору, когда ему было семнадцать лет, он обратился к поэтическому творчеству. «…К стихотворству привело меня чувство пронзительной красоты природы, жизни, мира, подлинная правда о нежной хрупкости которых, слишком наглядной ранимости, страдательности их, без меня, без моего сердечного свидетельства об этом, никому на свете, как мне остро думалось тогда, не могла быть известной», – рассказывал он.

Касторенскую среднюю школу он окончил в 1948 году. Начиналась его самостоятельная жизнь. Он поехал в Воронеж, в учительский институт, и поступил на заочное отделение филологического факультета. Вскоре восемнадцатилетний парень стал учителем русского языка и литературы в сельской школе. За три года сменил три села и соответственно — три школы. Работал не только учителем, но и школьным завучем. Последней была школа в селе Завальное (ныне – Усманский район, Липецкая область).

В Воронеж приезжал только на период экзаменационных сессий. Всё остальное время был поглощён работой. Уроки, любопытные глаза сельских мальчишек и девчонок, подготовка к следующему дню… Этот бесконечный круговорот не мешал ему, однако, осмысливать себя самого, своё место в жизни, постигать то, к чему стремилась душа. «Бой молодого сердца, – признавался он, – хорошо выражался тогда проникновенным ладом стихов Есенина, живописностью поэм “Флаг над сельсоветом” А. Недогонова, “Колхоз «Большевик»” Н. Грибачева. Но книга книг для меня в эту пору – “Слово о полку Игореве”, – с торжественным звучанием старорусского её текста, благо матерью научен был читать и понимать по-старославянски тоже ещё подростком. С головой погружаясь в постижение великого поэтического создания, находил я до оторопи близкие переклики смысла и тона иных мест “Слова о полку…” с тем, что ежедневно плескалось и звучало в живой речи местных жителей, приолымских курян-касторенцев, ореховцев, краснодолинцев».

Читая «Слово о полку Игореве», он впервые почувствовал патриотические порывы в своей собственной душе. В нём просыпались высокие гражданские чувства, которые в будущем ярко прозвучат в его поэзии:

«Но всего более знаменитая повесть об одной исторической битве захватывала воображение масштабом соответствия великой войне, только что отгремевшей и отблиставшей на наших полях, изрытых воронками, усеянных разбитыми танками, патронными ящиками, касками (“злачеными шеломы по крови плаваша”). Совпадала и география, живо удержанная сознанием в современности и усиленная лучом проекции, идущий из прошлого (“Игорь к Дону вой ведёт”, “ту Немцы и Венедицы, ту Греци и Морава”, “горы Угорские”, “копиа поют на Дунай”, “комони ржут за Сулою, звенит слава в Киеве, трубы трубят в Новеграде, стоят стязи в Путивле”), – как в недавних военных сводках от Советского информбюро. Совпадали и координаты нравственные, лирически удесятеряя горделивое патриотическое чувство. Это ведь едва ли не о брате моём Николае, офицере-победителе, о его сверстниках, вернувшихся с победой из Берлина…»

В последний свой год обучения в учительском институте он стал студентом очного отделения. Стал активно посещать городские литературные встречи, дискуссии, диспуты. Заглядывал в редакцию областной газеты «Молодой коммунар» и предлагал свои стихи. Стихотворение «Отпускник» («о сельских послевоенных переменах к лучшему», как он сам говорил о его содержании) было опубликовано в этой газете 3 декабря 1950 года. Это была его первая поэтическая публикация.

Жизнь в Воронеже давала возможность чаще бывать у родителей. Путь до Касторного не такой уж близкий: три с лишним часа поездом. Но на выходные он исправно приезжал домой. Чем он занимался в поезде эти три с лишним часа? Бессмысленно глядел в окошко? Вряд ли. Скорее всего, писал стихи. Может быть, вот эти:

До Касторного долог путь.

Но чего бы ни дал на свете,

чтобы снова наполнил грудь

от озёр налетевший ветер!

Он апрельской травой пропах,

он промыт молодой грозою,

в нём гремучее пенье птах,

звон стрекоз над речной лозою.

Сторона моя,

сон мой,

жизнь!

В отголоске домашней вести

хоть напевом твоим отзовись,

потому что сама ты – песня.

А может, вот эти:

Я слеп от яркого огня,

мне, помню, тошно было,

когда родная мать меня

в шестом часу будила.

Мне было тягостно вставать,

брала меня досада,

что люди спят, а мне опять

куда-то ехать надо.

А за окном буран визжал

и плакал — нет спасенья.

Уж лучше б я не приезжал

домой на воскресенье.

Я печь глазами обводил,

вздыхал: куда ж деваться!

И, ёжась, в сенцы выходил

по пояс умываться.

Но жизнь он изучал не из вагонного окошка. Ещё в селе Завальном, квартируя у Леонтия Петровича Рогозина, отставного солдата, он видел, как нищенствует народ. Александр Голубев, со слов самого Гордейчева, так описал одну из картин тогдашней сельской жизни:

«Как-то к Рогозину пришла его невестка, жена погибшего сына, и поставила среди комнаты небольшой мешок. “Вот вам, батя, мой годовой заработок”. В мешке оказалось двадцать килограммов сахара. Правда, ей ещё выплатили на трудодни по пять копеек, так что денежный заработок родственницы бравого солдата составил чуть больше десяти рублей. Вот тебе и ешь – не хочу».

Как-то, возвращаясь в Касторное, встретил на станции своего тёзку и ровесника. Володя Лобанок привёз к проходящим поездам картошку на продажу. Но ничего не продал. Домой они отправились вместе, на подводе с этой картошкой. Конечно, разговорились. Снова цитирую Александра Голубева: «Понимаешь, Володя, – жаловался Лобанок, – нужда до смерти одолела. Как жить дальше? Ума не приложу. Обнищал народ до крайности. На днях знакомый старик-сапожник умер… Кинулись хоронить, а досок для гроба во всём колхозе не найти. Так и похоронили беднягу в ящике бестарки».

«Как же так? – размышлял Гордейчев. – Ну ладно, жизнь тяжёлая – это потому, что война недавно была. Но почему налогами народ душат? Почему в сёлах люди вынуждены вырубать сады – ведь за каждое деревце надо заплатить непосильную налоговую плату?»

И снова рождались стихи, в которых автор яростно отстаивал справедливость:

Нет, я не лгал, когда сдавал

экзамены с ребятами:

профессоров не надувал,

в столы мы книг не прятали.

Но был я лют с самим с собой:

меня сучьем корябали

за каждой русскою избой

порубленные яблони.

Кого слепил хрусталь дворцов,

кому – лепились домики…

Я не увязывал концов

конкретной экономики.

Был семинар. И я вставал

и о налогах спрашивал.

Но лучше б я не задевал

экономиста нашего!

Он бил цитатой наповал,

и каждый зубы стискивал:

был слишком ярок идеал

в сопоставленьи с истиной…

Писал он неспешно, но основательно. Когда в 1952 году, с отличием окончив учительский, отправил свои стихи на творческий конкурс в Литературный институт имени А.М. Горького, то не только успешно прошёл этот конкурс, но и был принят на учёбу без вступительных экзаменов.

«О литинститутской моей пятилетке читатель может прочитать страницы воспоминаний “В годы ученичества”. Частью напечатанные в журнале “Москва”, № 6, 1979 год, они дают представление о том, что значил для меня этот период с активной вовлеченностью в комсомольскую работу, с XX съездом КПСС, пришедшимся на это время», – писал он.

Случайная встреча с Корнеем Чуковским на перроне вокзала писательского городка Переделкино и беседа с ним о литературе в вагоне электрички, следовавшей до столичного Киевского вокзала… Встречи с Александром Твардовским, Леонидом Леоновым, Ярославом Смеляковым, Назымом Хикметом, другими Мастерами слова… Всё это было незабываемым.

Благодарный отпечаток в памяти отложило и то, что курс, на котором учился поэт, «застал в институте поколение фронтовиков, ребят старше и зрелее нас, успевших обдумать и осознать себя в чертах ясных, определённых. Мы успели перенять и примерить на себя дух их бодрого и деятельного содружества. С интересом приглядывались к нашему брату, не стараясь возвышаться над нами, старшекурсники Шкаев, Старшинов, Исаев, Завалий…» А ещё были фронтовики Сергей Орлов, Юлия Друнина, Сергей Викулов, Константин Ваншенкин…

Одновременно с Гордейчевым в Литинституте учились Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина. Уверенно шли по поэтическому пути его сверстники Владимир Цыбин, Владимир Фирсов, Егор Полянский. Среди таких имён немудрено было и затеряться. Но он не только не затерялся – он шагал с ними в ногу.

В память о литинститутских годах осталось известное стихотворение «Футбол»:

В суете и свистопляске

добывался каждый гол.

Крайним правым шел Полянский,

Евтушенко левым шел.

Сам Гордейчев в той институтской футбольной команде был капитаном.

К студенческим годам относится его первая публикация в столичном литературном журнале. Это было стихотворение «Родник» («Октябрь», 1955, № 3). Широкое общественное звучание получил цикл стихотворений Гордейчева, опубликованный в «Литературной газете» 6 апреля 1957 года, предисловие к которому написал известный поэт Лев Ошанин. В этот цикл вошло и программное стихотворение поэта «Периферия»:

Я любому шофёру знаком:

это я, не отличен от многих,

вскинув правую руку рывком,

заступаю машинам дороги…

Я из тех, кто растит зеленя

и пласты поднимает сырые,

и фамилии нет у меня.

Я — провинция. Периферия.

В этом стихотворении автор чётко определил свою гражданскую позицию, своё право и свой долг говорить от имени простого человека, от периферии.

Литературный институт он окончил с отличием. Писал: «При защите диплома, оканчивая литинститут, я говорил о некой на всю жизнь облюбованной теме, которой хотел бы посвятить мои труды и дни. Имелось в виду мое намерение жить и работать вблизи дорогих моих земляков, подпитываясь знанием их жизни, что вполне для меня равнялось знанию жизни общенародной, а в иных типических моментах – общечеловеческой. Из такого животворного источника я и пытался черпать все эти годы. Не могу сказать, что всё получаемое при этом осваивал я наилучшим образом, но кое-какие черты работы определились у меня благодаря именно необрываемой связи с моей родимой стороной».

С тех пор его жизнь связана с Воронежем, куда он приехал молодым выпускником и уже известным, сложившимся поэтом. В редакции журнала «Подъём» он стал редактором отдела поэзии.

Из воспоминаний писателя Эдуарда Пашнева:

«Владимир Гордейчев появился в Воронеже и сразу стал приметной фигурой на проспекте Революции. Он ходил, гордо откинув голову назад, подтверждая свою фамилию – Гордейчев. Уезжал на учебу из деревни, а приехал из Москвы знаменитым поэтом, стихи которого печатались в столичных газетах и журналах».

Пашнев высоко оценил работу Владимира Григорьевича в «Подъёме»:

«Владимир Гордейчев талантливо руководил отделом поэзии. Он организовал при «Подъёме» поэтический семинар по примеру семинаров в Литературном институте. И все молодые поэты Воронежа, можно сказать, окончили литературную школу Гордейчева.

На семинарских занятиях в “Подъёме”, во время обсуждений, Владимир Гордейчев отбирал для публикации наши стихи. И мы очень рано начали печататься в журнале. А впоследствии, по его совету и с его помощью, мы всей нашей группой (за исключением Виктора Панкратова) поступили в Литературный институт: Олег Шевченко, Роман Харитонов и я.

Многие годы – и когда работал в журнале, и потом – он был нашим наставником и другом. В день, когда я и Роман Харитонов должны были получить дипломы, он приехал в Москву и устроил нам в ресторане “Берлин” праздник выпускников».

В первый же год жизни и работы в Воронеже здесь, в Воронежском книжном издательстве, вышла первая его поэтическая книга – «Никитины каменья». Книжка была восторженно встречена и читателями, и литературной критикой. «Идёт по земле хозяин жизни и землю свою видит не серенькой, не в завесе дождей, не в тусклых бликах фонарного света, не сквозь мутные очки неврастении и скептицизма, но видит её молодыми, зоркими глазами человека, влюблённого в жизнь, в землю, в труд на ней и на благо её», – так писал Владимир Солоухин о первых поэтических шагах Гордейчева.

В том же 1957 году он был принят в Союз писателей СССР. По единственной книжке, что было в те годы большой редкостью! Среди тех, кто рекомендовал его для приёма в Союз, были воронежские писатели Фёдор Волохов и Максим Подобедов.

Из рекомендации Ф.С. Волохова:

«Владимир Гордейчев – настоящий, талантливый поэт нашего Чернозёмного края. Читаешь стихи Гордейчева и чувствуешь его собственные интонации, свой особый подход к решению темы, свой поэтический, самобытный голос. Гордейчева трудно спутать с другими поэтами».

Из рекомендации М.М. Подобедова:

«Знаю Гордейчева как поэта с первых его выступлений со стихами в областных газетах и в альманахе «Литературный Воронеж». От стихотворения к стихотворению Гордейчев рос, мужал, обретал свой голос, крепчало его дарование. В настоящее время Гордейчев вполне сложившийся поэт, со своей манерой, со своим оригинальным слогом».

За «Никитиными каменьями» у Гордейчева последовали, один за другим, сборники стихов «Земная тяга» (Москва, 1959), «У линии прибоя» (Воронеж, 1960), «Беспокойство» (Москва, 1961), «Зрелость» (Воронеж, 1962), «Окопы этих лет» (Воронеж, 1964), «Своими глазами» (Москва, 1964), «Избранная лирика» (Москва, 1965), «Седые голуби» (1966), «Мера возраста» (1967), «Узлы» (Москва, 1969). Тогда же, в 60-х годах, появилась единственная его стихотворная сказка для детей «Ах и Ох». Впервые её издали в Воронеже в 1969-м, а затем она была дважды переиздана в Москве: издательствами «Советская Россия» (1968) и «Малыш» (1973). В 2016 и 2017 годах, уже после смерти автора, сказка переиздана издательством «Облака».

Вспоминая о своих первых книгах, Гордейчев говорил:

«Особая моя радость – что успела узнать и благословить их моя мать, столь усердно подвигавшая меня на все внежитейские дерзания. Отец, изнемогший от непосильных стараний поддерживать учебу сразу трех сыновей-студентов и умерший перед тем, успел осветлиться лишь надеждой на наши лучшие времена».

20 апреля 1964 года в Воронеже – во многом именно его усилиями – был организован и проведен первый городской День поэзии, в котором участвовали не только воронежские стихотворцы, но гости из столицы.

В 1968 году Гордейчев был удостоен звания лауреата литературного конкурса Союза писателей СССР и ЦК ВЛКСМ им. Николая Островского.

А годом раньше, 9 июля 1967 года, состоялось очередное отчётно-выборное собрание Воронежской писательской организации. На нём Гордейчев впервые был избран председателем правления. Правда, его председательство вместо положенных по писательскому Уставу пяти лет продлилось меньше двух. Оставить свой пост поэту пришлось по достаточно скандальной причине. 11 декабря 1968 года опальному Александру Солженицыну исполнилось 50 лет, и Гордейчев отправил ему в Рязань поздравительную телеграмму. Телеграмма была сугубо личного характера. Но всевозможные западные «голоса» раструбили на весь свет: мол, единственной из всех писательских организаций СССР, поздравивших юбиляра, оказалась воронежская. В ситуацию вмешались партийные органы, и у Гордейчева началась нервотрёпка. 25 апреля 1969 года ему пришлось передать пост председателя правления Константину Локоткову.

При этом 70-е годы оказались для поэта не менее творчески насыщенными, чем предыдущее десятилетие. У него вышли книги «Берег океана» (Воронеж, 1970), «Вечные люди» (Москва, 1971), «Пора черёмух» (Москва, 1971), «Пути-дороги» (Москва, 1973), «Тепло родного дома» (Воронеж, 1974), «Свет в окне» (Москва, 1975), «Соизмеренья» (Москва, 1976), «Время окрылённых» (Москва, 1977), «Усмирённый браконьер» (Воронеж, 1977), «Грань» (Москва, 1979).

«Владимир Гордейчев пишет достоверно. Он видит мир вещно, предметы в его стихах осязаемы, картины рельефны. В этом и заключается убедительность его поэзии. Всё, что он пишет, он увидел своими глазами, пощупал своими руками…» Так говорил о поэте, уже известном всей стране, Евгений Винокуров в предисловии к его сборнику «Свет в окне». О стихах Гордейчева весьма лестно для него отзывались Степан Щипачёв, Евгений Долматовский.

В 1978 году он стал лауреатом Всесоюзного конкурса на лучший перевод стихов Юлюса Янониса, проведенного Союзом писателей СССР и Госкомиздатом Литвы (председатель жюри — Э. Межелайтис). К слову сказать, Гордейчев неоднократно обращался к жанру поэтического перевода. В его переводах публиковались поэты Белоруссии, Азербайджана и т.д. Стихи самого Годейчева переведены на многие европейские языки.

Когда-то его мать, Мария Фёдоровна, сказала: «Что дало гнездо, то нести в полете». Что он нёс в своём полёте? «Мой выбор, – утверждал он, – определён тем же “гнездом”, где наставником уже моего мальчишества был безногий сосед-будёновец (о нём – стихотворение “Один из Первой Конной”), а также другие примечательные люди. Видимая обыкновенность моих земляков, стеснительность их перед речениями “высокого штиля” тем резче оттеняли высокую патетику и героику, когда они – очень нередко – проявлялись в бытовой обстановке».

Родина и любовь к ней начиналась у него с родного Касторного – того,  где и днём, и ночью слышны гудки локомотивов, стук вагонных колес. Воспоминания об этом часто встречаются в его стихах.

Жив во мне район пристанционный,

нивами которого навек

службе паровозной ли, вагонной

отдан каждый пятый человек.

Важно отметить и то, о чём писал поэт Илья Фоняков:

«Гордейчев отнюдь не отождествлял свой патриотизм с национализмом».

В доказательство этой своей мысли Фоняков приводит гордейчевские строки из стихотворения «Колыбельная»:

Мы – в матерей. Нам в розни тяжко.

И нет, не нам принадлежит

высокомерное «армяшка»

или презрительное «жид».

«Мы – в матерей…» Для Гордейчева это не пустые слова.

Нас в жизнь выводит мать родная,

мы знаем: может только мать,

всесветной розни сострадая,

всю землю сердцем обнимать.

Как это пышно б ни звучало,

но дом, где мы имели честь

усвоить добрые начала, —

душа гармонии и есть.

Как-то в Россоши, после литературной встречи в Доме культуры, к нам с Виктором Будаковым подошёл любитель поэзии и протянул нам папку с какими-то бумагами:

– Посмотрите, это может вас заинтересовать.

Приехав в Воронеж, мы изучили содержимое папки. В ней оказались документы, связанные с Гордейчевым. Трудно сказать, как эти документы попали к жителю Россоши, да и, откровенно говоря, большой ценности они не представляли. Но там были гордейчевские записи, которые свидетельствовали о большом интересе поэта к истории родных мест. Он и меня подтолкнул к краеведческой теме. Как-то подарил он мне брошюру, предложив полистать её. Оказалось, что она рассказывает об истории моего родного села, о борьбе моих земляков с самодержавием. К Гордейчеву книжица эта попала из Томска. Рабочий-книголюб Борис Михайлович Тушин обнаружил её в свалке списанных изданий, попавших в разряд никому не нужной литературы, и отправил Гордейчеву. Для меня она, изданная в 1928 году, оказалась очень дорогой. С тех пор и я время от времени обращаюсь к краеведческим изысканиям.

В 70-е годы Гордейчев во второй раз был избран председателем правления воронежской писательской организации и работал на этом посту с 10 марта 1975 по 16 ноября 1979 года. К тому времени мы с ним были уже хорошо знакомы и даже дружны.

Поэты – народ особый. Авторитетов они не признают: каждый сам себе авторитет. Но Владимира Гордейчева даже поэты с более солидным творческим стажем называли правофланговым воронежской поэзии. О молодёжи – и нечего говорить.  Ни у кого эта «правофланговость» не вызывала никаких сомнений.

Многие более молодые воронежские поэты считали его своим учителем. Среди них Николай Белянский, Александр Голубев, Анатолий Кобзев, Николай Малашич… «Для многих поэтов был он учителем в полной мере: принципиальным, требовательным к живому поэтическому слову, – вспоминал Николай Белянский. – В любое время дня и ночи ему можно было позвонить и услышать в трубке знакомый приглушённо-хрипловатый голос: “Алло, алло…”, – и получить ответ на любой вопрос о поэзии и вообще о литературе. Я знал масштабы его творчества, но всё равно меня потрясло вот что: на его юбилейном творческом вечере, который проходил в актовом зале областной библиотеки имени Никитина, не хватило стеллажей, чтобы разместить все его произведения, все периодические издания, а также материалы о его творчестве».

Моё вхождение в литературу тоже не обошлось без его участия. По-иному и быть не могло: в течение трёх десятков лет воронежская поэзия была в центре его пристального внимания и заботы. Несколько лет я посещал занятия литературного объединения при Воронежской писательской организации. Руководителем объединения был Гордейчев. Наставником он был хорошим. У него была феноменальная память на стихи, и он мог очень убедительно доказать любому начинающему поэту: всё это уже было до тебя, не повторяйся.

Он не принимал фальши ни в чём, чувствуя её всем своим нутром. Однажды проходили с ним мимо воронежского Кольцовского сквера. Приближался какой-то праздник, и на стенах кинотеатра «Спартак» рабочие укрепляли новый транспарант. Вслух прочитав его текст, Гордейчев презрительно сказал: «Агитка…» С таким же презрением он говорил позднее и о лозунгах перестроечного времени. Как-то в номере московской гостиницы «Россия» мы размышляли с ним об изменениях в жизни страны ельцинского периода. «Это надолго…» – печально произнёс он.

Любопытно отметить, что стихи Гордейчева нередко становились предметом «исследования» поэтов-пародистов – причём тех, кто работал в жанре пародии основательно, со знанием дела. Я имею в виду, что «ловля блох» в стихах – это не пародия, а зубоскальство. По большому счёту, пародировать можно только стиль. Нет стиля – нет и предмета для пародии. А у Гордейчева свой стиль, безусловно, был – с самых первых поэтических шагов. Интересно, что он сам печатно высказал своё отношение к жанру пародии:

«У пародируемого поэта очень часто запоминаем лишь фразу отдельную (например: “Я в России рождён. Родила меня мать…”), которую пародист иронически продолжил, хлёстко высмеял (“Тётке некогда было в ту пору рожать…”). Эта новая комбинация и “работает” уже постоянно.

Встретишь ли старые стихи поэта, увидишь ли напечатанные новые, памятная “хохма” пародиста, как вручённая уже “визитная карточка” поэта, пускает наше читательское внимание по касательной, без попытки постичь работу собрата по самостоятельным её достоинствам.

В стихах возможно найти ценное, значительное, но “тётке некогда было в ту пору рожать” делает наш подход заведомо облегчённым, иждивенчески настроенным, обывательски превосходительным».

Если сказать короче, то поэт был категорически против шутовства в жанре пародии. «Нет, что ни говори, пародия не шутка!» – утверждал он.

С годами поэт не только не утратил своей гражданской позиции – она крепла в его произведениях. Вместе с тем в его художественный мир вошли весьма заметные ноты лиризма, задушевности, элегичности. Этим отличаются его книги «Избранное» (Москва, 1980), «Звенья лет» (Воронеж, 1981), «Дар полей» (Москва, 1983), «В кругу родимом» (Москва, 1984), «На ясной заре» (Воронеж, 1984), «Весна-общественница» (Воронеж, 1987), «В светающих берёзах» (Воронеж, 1990).

Во многих стихах поэта – живой народный язык. Вот как ёмко и уважительно пишет он о русском слове в стихотворении «Речетворцы»:

Смей, земляк! Свивай слова в колечки!

Любо мне с твоим «рукомеслом»

плыть по русской речи, как по речке,

токи стрежня черпая веслом.

Нет для нас заветнее отрады –

той, что мы на стрежень и должны

поднимать родительские клады

с самой родниковой глубины.

Поэт писал:

«Если говорить о моих заботах по части поиска индивидуальных средств и форм художественной выразительности, то я рад, что и в этом плане не отчуждён от обретений родимого речевого пласта. Хорошо вызнав возможности поэзии, приверженной слогу и стилю старинного книжного корня, я держусь того убеждения, что сближение канонического литературного стиха со складом и ладом народной разговорной речи, пронизанной выразительнейшими фольклорными токами, есть животворная тенденция времени. Ведь широта и многообразие форм русской речи, разговорных её интонаций, метафоризма таковы, что из источника этого черпать и черпать – во все времена. Главное достижение этих усилий, начатых не сегодня и не вчера, – великолепный демократизм, обретаемый поэтическим словом, живыми его элементами крупных наших мастеров и наставников».

15 июня 1988 года Гордейчев в третий раз был избран председателем правления воронежского регионального отделения Союза писателей. Он – единственный, кто руководил нашей писательской организацией трижды в разные годы. Он являлся также многолетним членом редакционных коллегий журналов «Октябрь» и «Подъём». Был делегатом многих съездов писателей СССР и России, избирался членом правления Союза писателей РФ, а в 1994 году был избран секретарём правления Союза писателей России.

Поэзию Гордейчева с полным правом можно было называть голосом своего поколения. «Это мы — Мануковские, и Гагарины — мы» – эти его строки стали своеобразным девизом времени. Но и сегодня его стихи по-прежнему современны.

В Статистическом управленье

с громом рушится на весы:

сколько на душу населенья

за год добыто колбасы,

сколько стали и меди в слитках,

сколько окуня и ерша…

И томится от цифр избытка

оделяченная душа.

Время «оделяченной души» и цинизма он предвидел задолго до его наступления:

Не могу отмалчиваться в спорах,

если за словами узнаю

циников, ирония которых

распаляет ненависть мою…

«Наихарактернейшими» для Гордейчева назвал эти строки критик Александр Михайлов. Он же во вступительном слове к «Избранному» поэта говорил:

«Этический максимализм в крови у Гордейчева. Он ангажирован современностью, предан ей до самоотречения… Гордейчев обратил внимание на проявление нигилистических взглядов и настроений до того, как они приобрели наибольшую остроту у некоторых молодых поэтов, не сумевших со всей объективностью разобраться в сложностях и противоречиях исторического процесса, и обрушился на них со всем пылом человека, оскорбленного в своих лучших чувствах». Сам поэт, говоря об истоках своего мировоззрения, подчеркивал, что «проявления потрясающего достоинства в людях в немыслимо жестоких испытаниях в годы фронта и после него на всю жизнь остались во мне полным и неистощимым обеспечением любви к дорогой моей и ни с чем не сравнимой русской земле».

А воронежский критик Сергей Риммар утверждал:

«Для Гордейчева, крикнувшего: “Не могу отмалчиваться в спорах”, спор, напор, полемика так и остались ведущим тоном. И поэт был услышан не только потому, что “вовремя дал молодёжи стихи о главном”. Здесь возникло совпадение личности с социальным запросом. Горячность свойственна Гордейчеву, и даже мягчеет он – круто…»

Сегодня беспамятство циников, о которых писал Владимир Григорьевич, дошло до того, что они пытаются тревожить светлые души ушедших в мир то откровенной ложью, то кривыми ухмылками. Не миновал этой участи и Гордейчев. Один окололитературный делец дописался до того, что назвал период, когда Гордейчев возглавлял писательскую организацию, «гордейчевщиной». Между тем время это отличалось высочайшей требовательностью к художественному слову. При Гордейчеве, когда он возглавлял писательскую организацию, вступить в Союз писателей не смог бы ни один поэт, не доказавший наличие таланта своими книгами. После Гордейчева такое, к сожалению, случалось – и не раз. На ложь и ухмылки в его адрес невозможно придумать лучшего ответа, чем его поэзия.

Гордейчева считали слишком замкнутым человеком. Но в моей памяти он остался другим. Не раз, приехав в Москву для участия в писательском съезде или пленуме, мы жили с ним в одном номере гостиницы. Ему были не чужды ни чувство юмора, ни обыкновенные человеческие радости. Он замыкался лишь тогда, когда творил. А творить он мог в любой обстановке.

Он много поездил по стране, по миру. Ещё в молодости плавал на Тихоокеанском флоте как член команды одного из кораблей. И, конечно, об этом остались его записки и цикл стихотворений. Вот одно из них:

У самых северных широт,

во мгле ревя простудно,

вразвалку по морю идёт

потрёпанное судно.

Гудит машина в глубине,

плывет земля степенно,

и пузырится на волне

ромашковая пена.

Долга дорога на Таймыр,

когда б не так занятен

был этот гулкий новый мир

недавних белых пятен.

С утра то лёд меня займет,

иссосанный на диво:

он белым мамонтом плывет

по олову залива;

то штурман, заспан и небрит,

с таким суровым взглядом,

что стрелка компаса дрожит,

когда он станет рядом.

Недвижна сталь тяжёлых глаз

архангелогородца,

он, даже весело смеясь,

суровым остаётся.

Побывал на Кубе – и на память об этом тоже остались стихи, вошедшие в книгу «Окопы этих лет». А ещё были творческие командировки в Чехословакию, в Заполярье, в Сибирь, в Туркмению, во многие регионы страны. Как участник декады литературы и искусства в Казахстане награждён медалью «За освоение целинных земель» – так отмечена его большая работа по нравственному и эстетическому воспитанию молодых целинников.

…5 марта 1995 года Владимир Григорьевич Гордейчев отмечал свое 65-летие. В этот день мы вдвоём с ним побывали у тогдашнего председателя областной думы Ивана Михайловича Шабанова. Тот тепло поздравил юбиляра, вручил ему почётную грамоту и подарок. Гордейчев был доволен: время шло такое, что властям было не до литературы. Поэт хорошо понимал это и благодарно оценил поздравление высокого руководителя.

Мы возвращались с ним домой, беседовали о наступившей нелёгкой для писателей жизни. В тот день он был таким же, как всегда. Только мимоходом пожаловался, что побаливает. Я даже особого внимания не обратил на это: простудился человек, с кем такого не бывает. Но, видимо, предчувствовал он свой скорый уход. Через десять дней его не стало.

Поэт жил в доме на улице Комиссаржевской. Этой улице он, кстати, тоже посвятил поэтические строки. Как и Воронежу, о котором писал много и часто. Писал и о радостном, и о печальном.

Сам берёшь на собственный загорбок

кладь, что отнимает столько сил…

Бил тебя, и всё ж родимый город

быть собою – нет, не отучил.

Научил держаться, не рыдая,

даже улыбаться – в дни тоски,

даром что серебряный с годами

пепел оседает на виски…

Как-то прочитал в воспоминаниях Юрия Даниловича Гончарова о том, что Евгений Евтушенко отозвался стихами на кощунственное соседство Воронежского цирка с могилами Кольцова и Никитина. Но Гордейчев отозвался на это раньше! Гораздо раньше! Отозвался с такой болью! «Так и сложились в иной фундамент бетоноблоки и черепа…» Пытались мы опубликовать эти стихи в «Подъёме». Куда там! Цензура не просто не разрешила – решительно запретила! Позднее появились эти стихи в Москве. Но многим воронежцам они так и не знакомы…

Сегодня в Воронеже о поэте напоминает библиотека его имени, а также мемориальная доска, установленная на доме, в котором он жил. Между прочим, в отчёте об открытии этой доски, опубликованном в одной из воронежских газет, говорилось, что Гордейчев, мол, поэт не того масштаба, чтобы сравнивать его с Жигулиным и Прасоловым, как это делали выступающие. Конечно, сравнивать поэтов трудно, если они поэты настоящие. Но и умалять значение Гордейчева для отечественной поэзии негоже. Иначе можно дойти до отрицания того неоспоримого факта, что лирика делится на философскую, любовную, пейзажную и гражданскую. Гордейчев был представителем гражданской лирики, причём представителем очень ярким.

К одному из юбилеев Гордейчева посвящённая ему мемориальная доска была открыта и на его малой родине – в Касторном. Земляки поэта установили её по инициативе Воронежского отделения Союза писателей России.

Но лучшей памятью о поэте были бы изданные книги. Их, увы, нет. О нём стали забывать даже на его малой родине. Накануне 80-летия поэта я позвонил в отдел культуры Касторенского района и предложил провести в местном доме культуры встречу, посвященную юбилею Гордейчева. Встреча эта состоялась. Но обидно было узнать: в одном из буклетов, посвящённых району, перечислено много достойных людей, родившихся на этой земле. А имени Гордейчева – нет.

Ненадежна человеческая память. И укором нам, живым, звучат его стихи:

Теперь, к примеру, ответь, Воронеж,

вздымая краны превыше крыш:

кого лелеешь, кого хоронишь,

как память мёртвых своих хранишь?

Хорошо сказал профессор Виктор Акаткин в своём учебном пособии для старшеклассников и студентов-филологов:

«Герой В. Гордейчева явился не только судить, но и переделывать мир, а это значит быть “с отцами на одном рубеже”».

А другой наш земляк – государственный и общественный деятель, писатель, литературовед, драматург Михаил Грибанов — так оценил творчество поэта:

«Гордейчев – лучший современный поэт нашего края. Большой поэт России. Поэт от Бога! Придёт время, когда имя его назовут вслед за именами А. Кольцова и И. Никитина. Лично я – уже давно называю!».

Конечно, к мнению М. Грибанова можно отнестись с некоторой долей скептицизма. Но одно бесспорно: поэзия Гордейчева была голосом своей эпохи. Голосом честным и звонким. Голосом достойным.

Евгений НОВИЧИХИН

*  *  *

Великим волненьем волнуют стихи,

творимые по-великански, –

полотна, в которых великих стихий

живые волнуются краски.

Шедевры за многие тысячи лет

в нас мысль проявили не ту ли,

что много заметней бывает предмет

в искусстве, чем сущий в натуре?

Но штормы грохочут, восторгом слепя,

но молнии бьют неустанно:

природа сама продолжает себя

в веках выражать первозданно.

И жаждет художник мгновенья заклясть,

объять их по-новому живо,

и вечного поиска вечная страсть

трясет его неудержимо.

Волны отуманенной трепет и гладь

и парус, волною носимый, —

в веках им свое наречение дать

немногим бывает под силу.

И все-таки волны и молнии сверк —

к ним каждое сердце не глухо…

К могучим стихиям тянись, человек,

ты брат им по дерзости духа!

*  *  *

Не забывай, планеты новосел,
про океан времен — тебе вдогонку,
что должен был иссохнуть, чтобы соль
теперь твою наполнила солонку.
И это значит — праздным не пребудь,
чтоб без следа во времени не кануть.
Ты — соль земли. И только в этом суть,
какую по себе оставишь память.
Века прошли, чтоб новь и старина
звеном к звену смыкались год от года.
В самой твоей крови растворена
солинка вечной памяти народа.
В степях твоей полынной стороны,
чью твердь секли и пуля, и подкова,
кровь солона. И слезы солоны.
Да и сама земля — солончакова.

БРОЖУ ПО ГОРОДУ

Брожу по городу. Блукаю.

Вникаю, благо уши есть,

в молву стозвонную. Какая

разнохарактерная смесь!

Все брать на пробу — спелой вишней,

горстями полными — люблю,

как тот — прости его, всевышний, —

на рынке парень во хмелю.

Он у прилавков бьет баклуши,

привечен добрыми людьми.

Со всеми встречными («Послушай!»)

он вишней делится: «Возьми!»

Неподражаемо учтива

на чей-то выпад речь его:

«Стакан мой мал, но пью, — учти, мол, —

я из стакана своего…»

Весельем торжища затронут,

я жду, ликуя наперед:

какой еще картинный промельк

мое внимание займет?

И радость — жизни подосновой —

стреляет аж до облаков,

не хуже косточки вишневой,

когда прижмешь ее с боков.

Девчонки, плотные, как грузди,

идут, нескладные в ходьбе.

Предзимние, они огрузли

и тяжелы самим себе.

Блондинка с грацией тяжелой

ногой огрызок поддала.

Ее шнурком задетый голубь

набатно хлопает в крыла.

Сам с голубями взмыв, как сокол,

я солнце — чудо из чудес —

внутри стакана с алым соком

пью, взгляд воскинув до небес.

И сам я влит по точной мерке

в бездонность правила того:

«Стакан мой мал – но пью, поверьте,

я из стакана своего…»

*  *  *

Каким искушеньем несет тебя черт

из дома к дорожным тревогам?..

«Ну, с богом, голубчик…»

И, собран и тверд,

голубчик ответствует:

«С богом!..»

В слова облекаем желанье добра

уже перед самым порогом:

«Ни пуха, —

еще говорим, —

ни пера…»

Но чаще привычное:
«С богом!..»

Условное слово. Затверженный слог.
Но суть ритуала не меркнет,
который назваться и просто бы мог
потребностью самопроверки —
не важно, на миг ли, на час или год
встречаемся с новою гранью, —
потребностью вдруг осознать переход
в иное свое состоянье.
Так жестом последним (гудок уже дан)
курсантик с билетом на поезд
пред тем, как в вагон понести чемодан,
проверит, затянут ли пояс.
Такой же аукнется правдой из правд
обычая глубь золотая,
когда про себя говорит космонавт:
«Поехали!..» — в небо взлетая.
Так строгий мой батя — обычаю «в лист»
и в пику иным демагогам, —
куда бы ни ехал — на что атеист,
и то приговаривал:
«С богом!..»

Скажу, отъезжая: «Давай посидим…»

И пусть, уподобленный догу,

меня «суевером» ревнитель один

облает.

Не страшно. Ей-богу…

В ТРУДНЫЕ ГОДЫ

Весть о Семене-солдате,
вставшем из списка потерь, —
и у Семенихи в хате
настежь распахнута дверь.
Вот он, защитничек, люду
явлен, израненный весь:
«Значит,

случайности всюду, —
вдовы воспрянули, —

есть.

Это и значит, что каждой
можно дождаться орла,
раз на Семена однажды
лжой похоронка была…»
Высохший, рупором уши,
звал их Семен не тужить:
«Не пропадем, дорогуши,
только б до сева дожить.
Я для того и остался
жить,

чтоб за полем смотреть…»
Сам за желудок хватался,
пулей ушитый на треть.
Был для солдатской диеты
выписан вскоре овес:

«сталинской помощью» это

в годы разрухи звалось.
Но не шатнулся обычай
тот, что во все времена
взятой однажды добычи
не возвращает война.
Хворь доконала героя.
В былях села, погрустнев,
вижу я вешней порою

горестно знаемый «сев».
Два голенища, как раструбы:
кладбище после зимы.
Ругань. И лезвие заступа,
рвущего шкуру земли.

ПОЛЫНЬ

Дышу лугов теплынью.

В краю моем родном

не говорят: «полынью»,

но скажут: «полыном».

Здесь все, что встарь пометил

в полях полынный дух,

почуяв прежний ветер,

я воскрешаю вдруг.

И мне ничуть не странно

увидеть на лугу

поселка ветеранов

в степенном их кругу.

Приветливо-сердечны

они и в этот раз,

как если б жили вечно,

не уходя от нас.

Здесь полк ребят белесых,

с чубами на плечо –

я вижу – как подлесок,

не рубленный еще.

Их торсами могуче

в косьбе запленены

низины все и кручи

надречной стороны.

Года опережая,

мне знать бы наперед,

какого урожая

здесь грянет обмолот,

о ток какие с лету

ударятся цепы,

когда пойдут в работу

тела, а не снопы.

Здесь ветер наши уши

тоскою просвистел,

когда живые души
отвеивал от тел,
когда и юг, и север
с недобрыми гостьми
не житом был засеян,
а белыми костьми.
Но в вольной этой шири
хозяева земли
пришельцев уложили
и сами спать легли.
Дружине великаньей –
им здесь и обитать,
близ дома облаками
возвышенно витать.
…Полынь. Живыми снами
сквозь годы к сердцу хлынь,
чтоб вечно были с нами
твои косцы, полынь,
чтоб в тучке мимолетной
любой из нас постиг
еще и лад высотный
всесветной думы их.

The post «КРОВЬ СОЛОНА – И СЛЕЗЫ СОЛОНЫ…» first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Нынешний октябрь в литературном календаре отмечен многими событиями. Среди прочих воронежцы особо выделяют 95-летие со дня рождения Алексея Прасолова, писателя уникального, загадочного таланта, сложной и трагической судьбы. Критики называли его «поэтом XXI века», сумевшим ощутить тревожный пульс времени и увидеть облик мирозданья грядущих эпох. Стихи знаменитого воронежского поэта-самородка тяготеют к редчайшему ныне жанру философской лирики и являются продолжением поэтических традиций Е. Боратынского, М. Лермонтова, Ф. Тютчева, А. Блока, Н. Заболоцкого… Его поэзия заставляет читателя размышлять не только над обыденным, но и над сакральным, космическим. Философию прасоловского творчества пытались постигнуть многие погруженные в отечественную словесность люди: критики Инна Ростовцева и Вадим Кожинов, литературоведы, доктора филологических наук Анатолий Абрамов и Виктор Акаткин, писатели и поэты Виктор Будаков, Юрий Кузнецов, Петр Чалый, Владимир Гусев, Владимир Саблин, учительница Надежда Тишанинова и многие другие. Особые заслуги по сохранению литературного и эпистолярного наследия А. Прасолова принадлежат его вдове и соратнице, воронежскому книгоиздателю Раисе Андреевой-Прасоловой. В последнее время она выступала автором-составителем замечательных книг о поэте, его творчестве, которые содержат в себе уникальный материал для понимания литературной и обыденной жизни Алексея Тимофеевича. В одном из сборников приводится письмо Виктора Астафьева, сумевшего в давние годы отдать должное таланту нашего земляка:

«Алёша Прасолов, его стихи поразили меня с первого раза своей глубиной. Но о глубине я к той поре уже наслышался вдосталь, только что кончил Высшие литкурсы, пошатался по комнатам Литинститута, да и в книгах, как тех лет, так и нынешних, почти как пропуск — в предисловии слово “глубина”, но никогда не пишут слова “неразгаданная”.

Я думаю, и Лермонтов, а прежде всего – “всем доступный” Есенин как раз и притягивают, до стона и слёз волнуют тем, что дотрагиваются в нас до того, что ныло, болело, светилось внутри нас и что ноет, болит и светится вне нас. И дано им было каким-то наитием, каким-то неведомым чувством коснуться того, что именуется высоко и справедливо — волшебством поэзии. Только ей да ещё музыке и дано растревожить в нас самих нам непонятное и никем ещё непонятое и необъяснённое (слава Богу!) чувство, в котором тоска по прекрасному, по лучшей своей и человеческой доле, мечты о всепрощении, желание любви и братства, и ещё, и ещё чего-то как бы приближаются к тебе, делаются осязаемей, — недаром от музыки и поэзии плачут. Это плачут люди о себе, о лучшем в себе, о том, который задуман природой и где-то осуществлён даже, но самим собою подавлен, самим собою побуждён ко злу и малодоступен добру.

Алёша Прасолов не прочитан нашим дорогим широким читателем и не может быть прочитан, он не кричит о времени, он заглянул в него и, как Лермонтов, содрогнулся от того, что ему открылось…

У Прасолова… и предчувствие трагедии во всём такое, что нашим мелким душам и копеечному, обарахлившемуся обществу страшнее всего читать, а тем более пущать в себя такое. Люди, как на пожаре, тянут барахло, машины, дачи, участки, бьют животных, жгут и покоряют пространства, торопятся, лезут друг на дружку, затаптывают родителей, детей, отметают в хламе старые морали, продают иконы и кресты. А тут является человек и спокойно спрашивает: “А зачем это?” — и толкует о счастье самопознания, о душевном укреплении, о мысли как наиболее ценном из того, что доступно человеку, что создало его — человека и что он должен материализовать в улучшении себя и будущих поколений…

Выдающийся поэт редко бывал современен. Несовременен и Прасолов, но современны его ощущения и предчувствия, к сожалению, в слове его далеко не реализованные. Участь выдающихся поэтов России разделил он: преждевременная смерть — это не только рок, но и закономерность жизни — чтобы не смущал нас своим высоким светом, не тревожил своей мыслью и словом, нам достаточно и лампочки Ильича, а если семилинейная лампа или горнушка с нефтью в землянках засветится в конце нашего пути — и этим обойдёмся, только чтобы сыто и спокойно было.

…Мы не готовы к восприятию высокого слова, высоких чувств и трагедий — поэты всегда родятся “рано”. И Прасолов родился “рано” и ушёл “не вовремя”. Не будем отгадывать его судьбу, поучимся постигнуть его слово, постигнуть и понять себя и время! Пока не поздно!

Виктор АСТАФЬЕВ.

Из письма A.M. Абрамову,

15 октября 1980 года, Красноярск».

Редакция предлагает читателям стихотворения Алексея Прасолова из лирики последних лет.

Владимир НОВОХАТСКИЙ

* * *

И вдруг за дождевым навесом

Все распахнулось под горой,

Свежо и горько пахнет лесом —

Листвой и старою корой.

Все стало чистым и наивным,

Кипит, сверкая и слепя,

Еще взъерошенное ливнем

И не пришедшее в себя.

И лесу точно нет и дела,

Что крайний ствол наперекос,

В изломе розовато-белом —

Как будто выпертая кость.

Еще поверженный не стонет,

Еще, не сохнув, не скрипит,

Обняв других, вершину клонит,

Но не мертвеет и не спит.

Восторг шумливо лист колышет,

Тяжел и груб покой ствола,

И обнаженно рана дышит,

И птичка, пискнув, замерла.

21 января 1972 года

* * *

Листа несорванного дрожь,

И забытье травинок тощих,

И надо всем ещё не дождь,

А еле слышный мелкий дождик.

Сольются капли на листе,

И вот, почувствовав их тяжесть,

Рождённый там, на высоте,

Он замертво на землю ляжет.

Но всё произойдёт не вдруг:

Ещё — от трепета до тленья —

Он совершит прощальный круг

Замедленно — как в удивленье.

А дождик с четырёх сторон

Уже облёг и лес и поле

Так мягко, словно хочет он,

Чтоб неизбежное — без боли.

1971

* * *

Осень лето смятое хоронит

Под листвой горючей.

Что он значит, хоровод вороний,

Перед белой тучей?

Воронье распластанно мелькает,

Как подобье праха, —

Радуясь, ненастье ль накликает

Иль кричит от страха?

А внизу дома стеснили поле,

Вознеслись над бором.

Ты кричишь, кричишь не оттого ли,

Бесприютный ворон?

Где просёлок? Где пустырь в бурьяне?

Нет пустого метра.

Режут ветер каменные грани,

Режут на два ветра.

Из какого века, я не знаю,

Из-под тучи белой

К ночи наземь пали эти стаи

Рвано, обгорело.

1971

НА РАССВЕТЕ

Снегирей орешник взвешивал

На концах ветвей.

Мальчик шел по снегу свежему

Мимо снегирей.

Не веселой, не угрюмою,

А какой невесть,

Вдруг застигнут был он думою

И напрягся весь.

Встал средь леса ранним путником —

Набок голова —

И по первоснежью прутиком

Стал чертить слова:

«Этот снег не белый — розовый,

Он от снегиря.

На рассвете из Березова

Проходил здесь я…»

И печатно имя выставил

Прутиком внизу,

И не слышал, как высвистывал

Некий дух в лесу.

Снегирей смахнув с орешника,

В жажде буйных дел,

Дух над мальчиком —

Над грешником —

Зычно загудел:

— А зачем ты пишешь по лесу

Имя на снегу?

Иль добрался здесь до полюса?

Иль прошел тайгу?

Снег ему не белый — розовый…

Погляди сперва!

И под валенками россыпью —

Первые слова.

Но едва спиной широкою

Повернулся дух,

Мальчик вслед ему сорокою

Прострочил их вслух.

Первый стих, сливая в голосе

Дерзость, боль и смех,

Покатился: эхом — по лесу

И слезами — в снег.

1971

НА РЕКЕ

Воткнулись вглубь верхушки сосен,

Под ними млеют облака,

И стадо медленно проносит

По ним пятнистые бока.

И всадник, жаром истомленный,

По стремя ярко освещен

Там, где развился фон зеленый,

И черен там, где белый фон.

А я курю неторопливо

И не хочу пускаться вплавь

Туда, где льется это диво

И перевертывает явь.

1971

* * *

Я губ твоих не потревожу…

Дремли, не злясь и не маня.

Огнем небес и дрожью кожи

Мой день выходит из меня.

Необожженной, молодой —

Тебе отрадно с этим телом,

Что пахнет нефтью, и водой,

И теплым камнем обомшелым.

1970

* * *

И опять возник он с тёмным вязом —

Прямо с неба нисходящий склон.

Ты с какой минутой жизни связан?

Памятью какою осенён?

Ничего припомнить не могу я,

Ничего я вслух не назову.

Но, как речь, до времени глухую,

Шум листвы я слышу наяву.

В этом шуме ни тоски, ни смуты,

Думы нет в морщинах на стволе, —

Делит жизнь на вечность и минуты

Тот, кто знает срок свой на земле.

И к стволу я телом припадаю,

Принимаю ток незримых сил,

Словно сам я ничего не знаю

Или знал, да здесь на миг забыл.

1970

* * *

Нет, не соленый привкус нищеты —

Нам сводит губы жажда этой жизни,

Боязнь того, что, до конца не вызнав

Её щедрот, исчезнем — я и ты.

Болезней много мы превозмогли,

Так дай нам бог не увидать земли,

Где изобилье, ставши безобразьем,

Уже томит создателей своих,

И властно подчиняет чувства их,

И соблазняет прихотями разум.

1969

* * *

                                        А. Т. Т.

Как ветки листьями облепит,

Растают зимние слова,

И всюду слышен клейкий лепет –

Весны безгрешная молва.

И сколько раз дано мне встретить

На старых ветках юных их –

Ещё неполных, но согретых,

Всегда холодных, но живых?

Меняй же, мир, свои одежды,

Свои летучие цвета,

Но осени меня, как прежде,

Наивной зеленью листа.

Под шум и лепет затоскую,

Как станет горько одному,

Уйду – и всю молву людскую –

Какая б ни была – приму.

1970

Публикация Раисы АНДРЕЕВОЙ-ПРАСОЛОВОЙ

______________________

СТРОКИ БИОГРАФИИ

Алексей Тимофеевич Прасолов родился 13 октября 1930 года в селе Ивановка-2 (ныне Кантемировский район, Воронежская область). С семи до семнадцати лет прожил в недалёкой от города Россоши слободе Морозовка.

В семнадцать лет поступил учиться в Россошанское педагогическое училище, которое окончил в 1951 году. После окончания полтора года учительствовал в сельских школах. Работал корректором в воронежской областной газете «Молодой коммунар». Дальше — районные будни, газетная подёнщина, переезды из редакции в редакцию, поездки по райцентрам Чернозёмного края. В 1961—1964 годах отбывал наказание в местах лишения свободы.

Первое напечатанное стихотворение «Великий свет»  — в россошанской районной газете «Заря коммунизма» 7 ноября 1949 года. В 1964 году в августовском номере «Нового мира», возглавляемого А.Т. Твардовским, была опубликована большая подборка прасоловских стихотворений. Через два года в Москве, в издательстве «Молодая гвардия» выходит сборник поэта «Лирика», а в Воронеже — сборник «День и ночь». Затем последовали книги «Земля и зенит» (1968) и «Во имя твое» (1971). При жизни поэта вышло 4 сборника стихов.

Исследователи выделяют два этапа в творчестве А.Т. Прасолова: ранняя лирика (1949—1961) и зрелая поэзия (1962—1972). Творчество А. Т. Прасолова, отнесённого советскими критиками (наряду с Н. М. Рубцовым, А. В. Жигулиным, С. Ю. Куняевым, С. Дрофенко     и другими) к «тихим лирикам».

Трагически ушел из жизни 2 февраля 1972 года.  Похоронен в Воронеже  на Юго-Западном кладбище.

The post ТОТ, КТО ЗНАЕТ СРОК СВОЙ НА ЗЕМЛЕ (К 95-летию со дня рождения поэта) first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».