На побережье Байкала проживают народы разных национальностей. Русские, буряты, татары и прочие народности с давних времен дружески относятся друг к другу. Все в округе знают много бурятских легенд, которые передаются из уст в уста, потому что на берегах озера Байкал буряты живут с незапамятных времен, а советское государство в свое время основало Республику Бурятия.

Жизнь на берегу Байкала бурлила: работали предприятия по добыче рыбы, леспромхозы, активно шла добыча золота и полезных ископаемых. Всесоюзная строй­ка БАМ коснулась людей всего побережья, привела к мощному расцвету побережной зоны.

Но в 1989 году правительство учредило «Забайкальский национальный парк», в который вошли два заповедника — «Баргузинский» и «Фролихинский», а в 1999 го­ду уже без Советов вышел закон «Об охране озера Байкал», и в зоне до 100 км от берега озера запретили практически любую деятельность. Коренные жители в поселках, деревушках и селеньях общей численностью около 140 тысяч человек лишились всего самого важного: работы, промысла, сбора дикоросов. Даже похороны должны быть теперь за 100 км от дома. Что самое грустное, взамен ничего не предложили, словом, выживайте, как кто может!

Случилось еще и так, что по совету ученых на наши острова Голый, Лохматый, Бакланий завезли птицу баклан, которая за 25 лет сильно расплодилась. Миллионы черных птиц пожирают всю рыбу в округе. В воды озера и рек баклан ныряет на пять метров в глубину. Бакланий помет уничтожает траву, острова стали голыми. Много жалоб и писем направлено в разные инстанции, даже в Академию наук, но там, видимо, честь мундира дороже: меры не принимаются.

Этой повестью мне хочется привлечь внимание общества к этим проблемам. Байкал охранять обязательно надо, и регулировать численность бакланов необходимо. Да и людей теперь надо защитить: дать им работу, здравоохранение, предоставить возможность старикам лежать на родных кладбищах…

Главный герой этой повести не вымышленный персонаж. Действительно, еще в старину в этих краях было немало случаев, когда на людей — в основном, нерповщиков и рыбаков, много времени проводивших на просторах Байкала, — находило странное помрачение. Им казалось, что иногда из нашего моря вылетают по ночам светящиеся шары, глубина светится, а местные береговые жители видели, как мерцающие огнями тарелки залетают, не снижая скорости, в Байкал… Что это? Ответа нет!

И воздастся каждому по делам его.

Матф. 16:27

возвращаюсь каждый раз домой, к берегам, где прошли мои годы детства и юности. Конечно, это уже далеко во времени, но сердце мое там — на берегу Байкала. Почти до восемнадцати лет жил я в Усть-Баргузине. Вот уже сорок лет я не живу дома: армия, учеба, дипломное распределение после учебы… Обстоятельства сложились так, что мне пришлось проживать в других городах нашей России. Сил моих хватало находиться вдалеке от дома родителей, родственников, нашего Байкала — до отпуска. Какими бы ни были заманчивыми путевки в дома отдыха, позже — в невиданные страны, я ехал домой, на родину. Моя душа тосковала без родных берегов, без отчего дома. Каждый раз, подъезжая к родному поселку, я слушал, как от волнения билось мое сердце. Ком подкатывал к горлу, а глаза были готовы пустить слезу… «Отчего?» — спрашивал я себя и не мог найти объяснения. «Скучал!» — объяснял я себе: разлука тянулась как тяжелая болезнь, которую каждый раз приходилось излечивать поездками домой. Но это хроническое страдание — ностальгия по родине.

Приехав домой и отдохнув после долгой дороги, я шел на берег реки Баргузин к парому. Здесь было самое оживленное место всей округи. Сюда спешат машины и люди, чтобы до наступления ночи переправиться на другой берег. Река Баргузин рассекает Баргузинский тракт. Дорога вьется асфальтовой лентой, соединяя деревни и поселки в Баргузинской долине.

Здесь у парома столько было событий! Отсюда уходили на фронт мои дяди, здесь семьи прощались навсегда с сыновьями. Проводы в Советскую Армию в наше время тоже происходили здесь же. Автозак с осужденными перед дальней дорогой останавливался тоже тут. Отсюда мы пацанами переправлялись на пароме на ту сторону реки на озеро Бармашово купаться или рыбачить.

Тихо плещется вода… Маленькие волны, гонимые с Байкала ветром, ударяются о сваи паромного пирса. Звук их сливается в неумолкаемый говор живого организма реки. Голубая лента ее жива, она дышит своей особой сыростью, холодком, всплеском волн и плавящейся рыбой. Вот так из века в век несет река Баргузин свои воды Байкалу…

Здесь, в самом устье, река медленная и спокойная, как будто торжественно входит в парадную дверь к царю-батюшке Байкалу. Ее встречают в Лопатках волны. Лопатками называют горловину, место, где воды реки встречаются с озерной водой. Здесь волны большие, крутые, морские, что отправляет ей навстречу батюшка Байкал. «Здравствуй, дочь моя!» — говорит он ей и обнимает свое дитя. А ветер и рад: закружит на волне белую пену, танцуют волны, своими вершинами поднимаются все выше, оглашая округу всплеском. Это надо видеть и помнить. Воды реки светлеют от царского приема отца Байкала, растворяются в его огромных владеньях.

Сегодня ветрено. Ветер два дня не унимался. Гнал с Байкала вдоль реки волны-беляки, нагло поднимал подолы у девушек, которые на причале дожидались парома с той стороны. Срывал головные уборы у мужиков, показывая свою силу, внезапность, хулиганя. Маленький кораблик на той стороне стал отделяться от парома, он натянул трос; забурлил белым гейзером, поднимая снопом воды под своей маленькой кормой — паром тронулся. Вот наконец он возвращается. Осталось людям еще немного постоять на озорном ветру.

Маленький кораблик уже близко. На носу у него закреплена автомобильная покрышка, по бортам — деревянный брус, на носу написано большими буквами «Ямал». И вправду он маленький… Когда-то он был покрашен в сиреневый цвет, но теперь весь верх его стал черным от копоти солярки. Маленькая мачта с зеленым стеклом фонаря и с красным вымпелом, тоже закоптилась. Вот рабочая лошадка: все трудится и трудится кораблик!

Опытный рулевой-моторист Борис Минеевич Вульфович мягко, бортом, подводит паром к пирсу, где двое паромных матросов набрасывают швартовы (канат) на «быков», травят и тормозят пробег парома. Кораблик сбоку подталкивает паром носом вплотную к пирсу, ювелирно ставит точку в процедуре причаливания. Звучит сирена. Паром причален и закреплен, можно автомобилям и людям сходить на берег.

Вместимость парома — восемь грузовых машин, а легковых еще больше. Пассажиров никто не считает. Покупай билет за 5 копеек и катайся!

Для защиты от ветра для людей на пароме есть железный крытый салон, где закреплены деревянные клубные кресла. Как там удобно и тепло, когда ты спасаешься от ветра, я помню… На втором этаже — паромная рубка. Туда путь открыт только избранным. Спасибо тете Гуте и ее мужу дяде Ване Башарову, которые во времена моего детства работали на пароме, их уже давно нет. Царствие им Небесное, хорошие люди были, при них мы в рубке катались на пароме бесплатно.

С левой стороны причала в пятидесяти метрах — пирсы для кораблей и лодок. С правой стороны тоже пирсы и причалы, есть даже заправочная станция. Наш левый берег — весь промышленный до того самого места, где в реку Баргузин впадает небольшая, но быстрая речушка Шанталык.

А на той стороне реки все зелено. Болотистый правый берег утопает в травах, камышах до самого далекого темно-синего леса. Повсюду блестят, отражая лучи солнца, маленькие лужицы-озерки. Дикие утки большими стаями то поднимаются, то опускаются на эти озера, чуть не сбивая в полете чаек и кайр, свистят своими крыльями; пугают задремавших цапель, неподвижно стоящих на одной ноге и караулящих в озерной воде добычу. А высоко-высоко в синем небе почти у самых перистых облаков парят орлы. Черные бесстрашные птицы зорко наблюдают с высоты, высматривая свои жертвы.

За лесом нет горизонта, в синей дымке уходящих вдаль хребтов с белыми шапками на вершинах видны гольцы — высокие горы, скалы, покрытые стлаником, у подножья их — кедрач. Горы каменной стеной тянутся до самого мыса Нижнее изголовье — это все полуостров Святой Нос, который отделяет Баргузинский залив от Чивыркуйского залива.

Как хорошо, что пока не задул ветер Нижняя Ангара, а трое суток дул другой ветер — Сарма, чередуясь с ветром Култуком, что с противоположной стороны нашего берега. А если задует в середине лета Нижняя Ангара, — надевай шубу! Этот ветер мчится с речки Нижняя Ангара через ледники, через снега, что лежат на вершине гольцов и еще не успели растаять. Оттуда ветер приносит холод, ежатся мужики и бабы на пароме, ворчат приезжие гости: «Как это так — в середине лета зима?» Смеются местные: «У нас не запотеешь сильно! Наш поселок приравнен к Крайнему Северу».

Семь утра по местному, а все уже в движении… Работает паром, мчатся по Баргузинскому тракту машины, идут на паром люди, пассажирские автобусы разъезжаются в разные стороны. Открылось тут же с левой стороны парома кафе, там проезжающие завтракают, пьют горячий чай с молоком и жуют бурятской кухни деликатес — «позы» или «бузы», а где-то их зовут «манты». Этому кафе наши рыбаки дали название «Бабьи слезы», а местная милиция называла его в сводках кафе «Гайка». Названия у него не было, на вывеске было написано «Рыбкооп столовая» и все… Сразу за кафе, где рабочий выход через заднюю дверь, совсем рядом находится наш самый любимый и родной причал, он называется «Колхозный пирс». Напротив тут же через дорогу — контора рыболовецкого колхоза «Байкалец».

Как много видел этот причал людей, кораблей, лодок, рыбы! В военные годы и после войны, когда начали строить БАМ, он многое повидал. Весною, когда в Байкале еще плескались льдины, мы, пацаны, купались тут в речке. Разводили жаркий костер, жарили рыбу, встречали рыбацкие лодки и катера. Смотрели на пьяные драки рыбаков, бегали в одних трусах в кафе, где работала моя тетя Галя, покупали в старую кастрюлю несколько порций гречневой каши, которая стоила 4 копейки, хлеб в кафе был бесплатный; тут же съедали всей пацанской «бригадой» и просили у тети еще добавки. Мы знали все корабли, хотя их было так много, особенно леспромхозовских, которые таскали «сигары» связанного леса в Байкал на большой пароход…

Где это все? Все это кануло в бездну времени, одна река и пирс — с той поры…

Я решил подойти к причалу моего детства. Обходя кафе, увидел открытую дверь в подсобное помещение. Давно знал, что здесь работники принимают груз, топят печь, вносят через нее дрова, да и скупают рыбу у рыбаков. Сейчас из этой двери женский голос бранил перевернутые большие рыбацкие лодки, что лежали у самой воды:

— Чертовы бичи, надоели, ходят, побираются, «дайте что-нибудь покушать!», а сами каждый божий день пьяные. На водку находят, на спирт, а кушать, закурить — дайте! Вчера мамой клялись: дров наколем, сухих дров принесем: забор где-то разобрать хотели… Обманули, напились, а харчи заранее забрали. Пришла в пять утра, а дров нет, конь тут даже не валялся, ну и мужики пошли… а если завтра война, все за водку и спирт продадите… Как мне людей кормить? Чай холодный, поз не наварила!

Я стоял в стороне и слушал, оказавшись случайно свидетелем какой-то перепалки. Женщина средних лет, розовощекая, в белом поварском чепце, в белом халате, она даже не видела меня, я стоял сбоку у открытых дверей подсобки. Перекидывая поленья, подбирая щепу, она все время обращалась в сторону перевернутых лодок-байкалок, которых местные рыбаки, очевидно, приготовили для просмолки бортов и днища.

— Козлы! — она выругалась, вошла и закрыла на засов двери подсобки.

После того как она хлопнула толстой, обитой железом дверью, наступила тишина… Минуты через две я услышал хихиканье, чьи-то голоса, матерки. Я стал прислушиваться и каждый раз делал шаг в ту сторону, откуда доносились голоса. Потом подошел вплотную к большой лодке, с которой был снят стационарный двигатель. Лодка лежала боком так, что крышей ей служило ее же килевое основание, днище. Один борт лодки упирался в песчаный берег реки, второй был закреплен на деревянных столбиках в пояс человеку. До меня отчетливо доносились голоса: там кто-то был…

— Теперь нам лафа кончилась… Катька — баба злая, не простит нам… Я тебе, Пашка, говорил, не нужны нам эти макарининские дрова, даже на сигареты денег не дали, пейте спирт, да и только, а дров целую поленницу переколотили этому козлу…

— Бери свое деревянное ружье, оболокайся в солдатский китель и айда на паром. Курить стрельнем! Весь день впереди, мир не без добрых людей… К вечеру Катьке дров наколем и забор тот принесем на дрова, что мы у сетевязалки видели. Если она нас кормить не будет, мы с тобой ноги протянем…

Я отошел к берегу речки, до лодки тут было метров десять, но все еще слышал, как два человека о чем-то шумно спорили.

Я смотрел на прозрачную чистую воду, на мальков, что рунцом плавали вдоль берега, на щучью подводную траву, которой в нашем детстве не было на этом месте, на вновь причаливающий паром и на чаек, что ныряли постоянно в воду. Я не слышал, как сзади подошел человек.

— Дядя, дай, пожалуйста, закурить?

Я обернулся. Человек средних лет, загорелый, коричневый, как колумбиец, с глазами навыкате, лысый и с золотистой щетиной, умоляюще смотрел на меня. На голое тело у него был надет видавший виды замусоленный пиджак, солдатские брюки «галифе» образца 1943 года, на босых ногах без носков — резиновые калоши.

Я сунул руку в карман и, доставая пачку сигарет, спросил:

— Ты чей? Кто таков?

— Коли Ильина сын, — ответил он, как будто всю свою жизнь представлялся громкой фамилией своего отца.

Я смолоду знал его отца, нашего Усть-Баргузинского сапожника; инвалида от рождения с вывернутыми ногами, всегда передвигавшегося на костылях: он на них опирался, а ноги выкидывал вперед. Вот откуда эти выпученные глаза — фирменный штамп сапожника. Запойного, но хорошего мастера.

Тогда парень этот еще под стол ходил своими ножками. Маленькая сгорбленная женщина носила его на руках за Колей-отцом, которого все звали Вертолет. Проходя по рядам базара, он указывал этой маленькой женщине, что купить, что означало: Коля Вертолет хорошо подзаработал или получил пенсию по инвалидности. А после того как жена с покупками отправлялась домой, начиналась всеобщая попойка.

А начиналась она там, где Вертолета застало желание от души напиться: у трибуны на стадионе, у магазина, в школьном дворе или на рыбацком пирсе, на кладбище, в сельсовете… Вертолет угощал всех. Человек мог идти мимо, но его окликали: «Ты меня уважаешь? Пей стакан «Агдаму!» Кого только не было возле Коли Вертолета: грузчики из Госпара, освободившиеся от тюрьмы мужики, тетки вольного поведения, рыбаки. А после начиналась драка. Кто-то кому-то что-то сказал, да не так, кому-то что-то послышалось, а одного прохожего мутузили за то, что он угостил пьяную кампанию, сказав: «Нате, ребята, закусите вафлями!»

Часто этот Коля Вертолет гулял в Госпаре — это Государственная промышленная компания по приписке порт «Байкал». Там, на берегу реки, Баргузин грузчики каждый день перегружали с больших баржей «Роза Люксембург» и «Клара Цеткин» на склады мешки с мукой. В ящиках же шли также вино, водка, конфеты, разные грузы. Каждый день вечером после получки (ее грузчикам выдавали ежедневно, так, как народ этот не каждый день являлся на работу) на берегу реки начинался банкет. При спорах Колины костыли выполняли успокаивающую функцию. Коля кричал: «У меня все по справедливости!» Что они делили, было не понять, но костыль смачно бил по спине недовольных товарищей — и распри прекращались.

Эти пиршества на берегу Баргузин-реки разгоняла милиция. Дядя Саша Копылов, участковый милиционер, после того как однажды на попойке утонул молодой парень Саша Жеравен, только пришедший с армии, пирушки запретил. Посадил на 15 суток некоторых… Колю Вертолета увозили в люльке милицейского мотоцикла. Ноги инвалида болтались над люлькой пропеллером, и было всем видно: Колю Вертолета повезли домой «на такси». Пирушки перенеслись в кафе «Гайка» или «Бабьи слезы», на что советские люди официально имели право.

На этом истории не заканчивались… Все, все бы хорошо — под прикрытием кафе выпивать не запрещалось, — но однажды жительница поселка вывесила прямо на двери вино-водочного магазина с местным прозванием «Дежурка», в котором работала ее невестка, объявление… Объявление жительницы, бабушки Зинаиды Ивановны Шалониной, я его помню дословно, вот оно:

Объявление:

Кто встречал нашего седого козла Федьку? Сообщите по адресу ул. Энгельса, 15. Если это мужчина, то за сообщение получит бутылку, а если это женщина, получит сама чего пожелает. Козел наш курит и пьет, научили его этому госпаровские грузчики. Федя наш любит жевать соломенные шляпы и шелковые бабьи комбинации. Если он будет мочиться и опорожняться где попало — это наш Федька. Сообщите, пожалуйста, бабе Зине.

Человечество наше зашевелилось… На кону стояла целая бутылка. Мужики и пацаны вели всех пойманных в поселке козлов к бабе Зине. А если учесть, что наш поселок — 10 тысяч населения и через дом у каждого козы… Бабе Зине вместе с ее дедом пришлось целыми днями сидеть на крыльце своего дома и принимать делегации с недовольными, упирающимися козлами, которым, ко всему, нравилось бодать насильников.

Один человек знал, куда делся пьяница и беспардонник козел Федька. И этот человек, как после мы узнали, был Коля Вертолет. Да он еще и заработал на этом козле!

Однажды он вырулил на своих костылях в 4 часа утра, долетел до бабушки Зины Шалониной, постучался в окно. Бабушке уже прилично надоели ходоки с козлами и она хотела узнать только, где упокоился ее Федя, ведь прошло уже три месяца лета.

Вертолет сказал:

— Литр — и я все скажу, только сначала я выпью этот литр.

Баба Зина, словно невинная девушка, поверила обманщику, согласилась и выставила ему две бутылки «Солнцедара». Вертолет, предварительно распечатав обе бутылки и разболтав их, запрокинул голову и стал заливать себе в рот без остановки и передыху. На что дедушка Шалонин, бабкин муж, сказал ему:

— Как на заправке, ух и мастер ты, Коля!

После Коля Вертолет крякнул и спросил:

— У вас телевизор есть?

— Есть, есть! — ответили старики.

— Программы все принимает?

— Конечно, все, а что?

— Федька ваш уехал в Красноярск выступать в цирке! Главный их директор тут отдыхал, на пляже загорал. Увидел способности Федьки, как он пьет и курит. Говорит нам: «Это готовый артист, самородок, значить. Кто хозяин, ко мне его! Козел этот на всю страну прославит его имя, премия государства светит!» Ну, а где вас-то искать — он на Байкале был, козел ваш Федька, с отдыхающими. А мужики-то, что невод там тянули, и говорят: «Да заберите вы его, пускай бабка и дед по телевиденью в цирке его смотрят, ведь радость-то какая — в артисты попал! Тут он надоел: обсосал, обкурил всех!»

Баба Зина от волненья и от чувства гордости за своего любимца Федьку прослезилась и вынесла Коле Вертолету еще бутылку «Агдама». Потом посмотрела на деда и с сожалением спросила:

— Кто у нас тепереча иманух (это не козлы, а козы так у нас зовутся) покрывать будет? Лишились мы приработка, ведь два рубля за козу брали? — И погрозила деду пальцем: — Отпил ты, дед, «Агдамчик».

А Коля Вертолет сказал:

— Ну, я пошел, мужики ждут, болеют все… А вы телевизор включайте, смотрите в оба глаза, должны показать!

Не знаю я, увидели ли старики своего козла Федьку по телевизору в Красноярском цирке, да только нет их давным-давно. Хорошо, что ушли с мыслью, что Федька их в артистах.

А куда на самом деле делся козел Федька, так и никто не знает…

Эти воспоминания вырвали меня из действительности. Я посмотрел в утреннюю даль. Высоко над рекой поднялось солнце, играла блеском вода, и горизонт в устьях — голубой полосой, катил навстречу реке фиолетовые волны Байкал.

Я вернулся к перевернутой лодке, нагнулся и вошел под ее свод.

В носу большой рыбацкой стационарной килевой лодки всегда имелся небольшой кубрик для сна. У этой лодки он был открыт и, как и лодка, перевернут. В кубрике валялись старые полосатые матрасы, рыбные ящики в чешуе. Прямо посередине стоял стол, заваленный всяким мусором. На середине стола возвышалась керосиновая лампа с закопченным, хотя и целым стеклом. Рядом у стола — импровизированные стулья, сколоченные из ящиков. Чуть дальше — два лежака, тоже собранные из рыбацких ящиков. На одной из постелей на грязном матрасе спал дочерна загорелый седой человек. Одною рукой он сжимал деревянное оружие, сделанное из сосновой доски, что-то очень похожее на винтовку конструкции Мосина. Я невольно вспомнил изречение: «А где жить ты будешь? На берегу под лодкой?»

— Говоришь, Кольки Ильина сын? — задал я вопрос курящему взахлеб парню. — Знаком я был с твоим отцом, все валенки нам подшивал, да так ловко, мастер сапожных дел был. Давно помер?

— Двадцать лет как преставился. В девяносто восьмом заснул и не проснулся.

— Тебя как зовут?

— Юрка, — ответил он мне. — Вы, видать, местный, чьих родителей будете?

Я назвал свою фамилию. Конечно, она ему ничего не говорила, зато по небритому лицу я увидел, что парень доволен куревом. Он прилег на грязный матрас на ящиках рядом со спящим человеком.

Я спросил:

— Вы тут живете?

Он равнодушно ответил мне:

— А куда деваться? Работы нет, жилья не нажили, так, за пару рыбьих хвостов сторожим колхозное добро. Покупателя не могут найти на рыбоколхоз «Байкалец». Да и кто его купит? Рыбачить запретили, сделали заповедник «Национальный парк». А лес воровать — на всех не хватает… Мы и вообще прибрежная зона Байкала брошены на произвол судьбы! Туризм у нас три месяца в году, да и то летом ознобиться можешь. Ангара подует — все, шубу надевай! А бурят — депутат хурала, приехал с Улан-Удэ: вот, делайте поделки, сувениры, продавайте туристам… Ну, не идиоты ли? Смотрела на меня жена, билась с детьми, сказала: «Как хочешь, я к маме». Она у меня не местная, с Астрахани. Вот там третий год меня ждет. Хорошо, хоть арбузы вдоволь с детьми кушает, ей работа в поле нашлась, а мне ехать не на что…

Он вдруг замолчал, очевидно, подбирая слова к своему наболевшему:

— Эта лодка вот уж третий год перевернутая: смолить решили, да разбежались: все, квоты на омуля не дали, селедку в магазине покупайте, кушайте, если у вас есть деньги, а в море не вздумайте с неводом ходить — посадим в тюрьму! И законы написали, что и водицы из Байкала нельзя попить… Дай еще закурить, земляк! Если вы отсюда, то вы помните: работал рыбозавод, десять, а то и более рыбацких бригад ловили рыбу. Тут же, в Чивыркуе, разводили омуля — отпускали в Байкал. А это было с 1922 года — все рыбачили, работа у каждого была. В войну дед и прадед мой снабжали фронт и после войны. Какую-то утку запустили, что чехи выловили весь омуль. Не было этого никогда, кому это выгодно, тот и пускает слухи. Мы живем у воды, да ты разреши нам хоть по пять килограммов в месяц ловить, ведь купить хлеба, бывает, не на что, биржа не платит, работы нет, и коммерсанты в долг не стали давать — не платежеспособен… У нас еще одна напасть случилась: из заповедника «Давши» орнитологи завезли птицу баклана, будь он неладен! У него нет врагов в нашей среде, и он расплодился: миллионы в стаях, все черно от него. А ныряет за рыбой на 4-5 метров в воду — кушать ему надо. Острова помнишь — Бакланий, Голенький, Лохматый в Чивыркуйском заливе — все без растительности остались. Помет у этой птицы хуже атомной бомбы: ничего после него не растет. Конечно, рыба тоже неглупая — на глубину отошла, а корма ей не хватает. Раньше она подойдет к устью реки кормиться тем, что река принесет, а теперь не подходит… Вот что наделали ученые, а признать вину свою не хотят и мер не принимают никаких. Ты представь, раньше мы до баклана этого на шести саженях рыбачили подледным ловом, а теперь на ста двадцати саженях рыбу ловим! Прадеды и деды наши говорят: «Не было здесь никогда этого баклана, бывал один-два, осенью в перелете завернут — и все. А орнитологи завезли штук сто, кормили его с рук, рыбу с рыбозавода брали и кормили. Короче, бакланью птицеферму сделали. И разбежались… Кто за это ответит? Вредители! Честь мундира им дороже: и слышать не хотят об этой проблеме ни орнитологи, ни власти наши.

Он продолжил уже совсем грустно:

— Я все удивляюсь, читая Библию. Иисус шел берегом моря. Увидел рыбаков, вытаскивающих сети. Он не закричал, не стрелял, не составлял протокол о нарушении, сразу предложил альтернативу: «И сказал рыбакам: “Я научу вас ловить души…”» Что мне делать у воды, когда мои дети кушать хотят? Далеко шагнул прогресс, но чувство голода осталось прежним. Кто бы об этом думал? Где у людей, пишущих законы, альтернатива для меня, для моей судьбы, для нашей байкальской жизни? Или, как всегда, «жираф большой, ему видней?»

— Да ты, Юрий, философ! — восхитился я. — Не зря говорили древние: «Если тебя любит жена — будешь счастлив, а если нет — станешь философом!»

Он закурил, еще подумал и сказал:

— Мы уже хотели трассу перекрывать, чтобы на нас администрация Бурятии внимания обратила. Сход поселкового собрания избрал инициативную группу, писали президенту Бурятии, депутатам Государственной думы. Третий год — а воз и ныне там… У побережья нас живет сто сорок пять тысяч человек, и все без земли, без права даже на работу, умри — тебя за сто верст хоронить повезут.

На второй кровати из ящиков на грязном матрасе зашевелился спящий человек с деревянной винтовкой. Мы совсем забыли про него: увлеклись разговорами про жизнь.

— Да, — Юрка Ильин махнул рукой, — Пашка Фоминович! Из психбольницы выпущенный…

— Как Пашка Фоминович? Мне говорили, что он умер давно…

— Слухов полно было… После того как он пострелял из карабина причудившуюся ему в воде бурятку-нерпу, экипаж катера «Жемчуг», на котором он капитанил, понял, что дела Пашки совсем плохи, скрутили — и в больницу. Пять лет его лечили где-то под Улан-Удэ, дали пенсию и привезли сюда, в Устье, в дом инвалидов. Мать у него к тому времени умерла. Жена сразу уехала в Хабаровск, как только узнала, что он таким и останется до конца своих дней. Пашкин дом заколочен — по Кировой улице, вы, наверно, знаете красивый большой дом. Сам Пашка у нас в дом престарелых теперь переведен, а там строго: не пить, не курить, не ходить, окна в решетках и на замке. Да и пенсию они забирают, а старикам оставляют копейки. Пашке это не нравится, и на лето он уходит от них. Живет где придется: у знакомых, родни, друзей. Правда, их уже не осталось. Они там, в старческом доме, даже одежду его прячут, да у нас солдатской формы полно… Воинская часть снялась — у берега Байкала стояла. Ракетчики небо охраняли, помните? Они контейнера с солдатской одеждой оставили в подарок местным жителям. А нам что, мужики разнюхали. Теперь все мы — солдаты, прапорщики и офицеры. Хотите, и в генерала вас приоденем? А что? Материал хороший, советский еще, крепкий: носи — не сносишь…

— Спасибо, — сказал я ему, — пропьюсь или жизнь доведет, буду иметь шанс приодеться.

Мне захотелось посмотреть на спящего человека, ведь я не видел Пашку-капитана много-много лет.

Я подошел к постели, где на грязном матрасе лежал человек. Рука его лентой закинута над головой, как будто он танцевал танец, другой он сжимал свое деревянное оружие. Седые короткие волосы в полумраке белели, как первый выпавший снег: человек был очень смугл, а неузнаваемое лицо его было так страшно исчерчено морщинами, что невольно приходило сравнение с природными складками кожи у кошки породы сфинкс. Только все такой же длинный и с горбинкой нос спящего человека подтвердил мне, что это — Пашка.

Я посмотрел на него еще раз и отошел. Будить не хотелось: мы с ним расстались в другой стране, когда он был еще здоров, носил новую капитанскую синюю речную форму с золотыми галунами на рукавах.

Юрка Ильин, как бы читая мои мысли, сказал:

— Мы все равно его не добудимся, он пьет какие-то сонные таблетки, которые ему иногда приносит племянница, и он, когда выпьет одну таблетку, спит, как убитый. Тут на той неделе она звала его полежать в больнице в Улан-Удэ, а он не захотел. Сказал: «Нет!»

А память возвращала меня в те годы, когда все еще было впереди.

В тот год, когда мы получили аттестаты о среднем образовании, уже два года гремел на всю страну и звал к себе на великую стройку Байкало-Амурской магистрали наш Ленинский Комсомол. БАМ! «Слышишь, время гудит: БАМ! На просторах твоих: БАМ, и седая тайга покоряется нам», — слагали песни поэты и композиторы в то время. Жители нашего поселка Усть-Баргузин, хотя прямо и не относились к стройке, но были включены в работу по перевозке и доставке грузов. У нас создавались склады, перевалочные базы, а самое главное — это ледовая дорога с Усть-Баргузина на палаточные городки Северобайкальск, Нижнеангарск, на Тынду и Уаян. Грузы перевозились на машинах по льду замерзшего Байкала.

Повеселели глаза моих земляков: появились в жизни большие цели и надежды на хорошую работу. Заработки на БАМе были приличные: за три года по целевому счету зарабатывалась машина «жигули». Наш поселок наводнился новой техникой: «Магирусы», автокраны КАТО и прочее. Начали открываться бамовские магазины для снабжения работающих в трудных условиях строителей. Деликатесы стали у нас привычным товаром. Люди снимались с насиженных мест, переезжали семьями, группами или в одиночку туда, где кипела основная работа, туда, где начинался Северомуйский тоннель. В нашем поселке на предприятиях стало не хватать рабочих рук: люди увольнялись, уезжали за лучшей жизнью.

После окончания школы мне оставалось полтора месяца до поступления в высшее учебное заведение, и нам предложили подзаработать денег на дорогу. Мы с другом, Анатолием Шрагерым, устроились грузчиками в морозильный цех Усть-Баргузинского рыбокомбината, конечно, с оговоркой, что временно.

Работа с мороженой рыбой в морозильной камере, где — 24 градуса, нам не очень нравилась, но 150 советских рублей в месяц давали силы выдержать это первое испытание в жизни.

Третий наш товарищ, Александр Овчинников, был принят матросом третьего класса на буксировочный катер «Жемчуг». Повезло так повезло нашему другу! Мы все хотели бы плавать на корабле и еще получать зарплату! Но наш друг сразу решил, что он никуда поступать не будет, а сразу пойдет в армию, поэтому он и устраивался на постоянную работу.

Трудовые будни наши были почти боевыми. В первые дни после работы мы падали дома, так уставали грузить и развозить рыбу по цехам. Но через две недели тяжесть и боль в руках и спине после непродолжительного отдыха проходили, мы стали вечерами выходить на улицу: ходить на танцы в ДК, да еще и повторять экзаменационные билеты. Родители наши говорили: «Вот и вы, детки, втянулись в физический труд, познайте это, глаза боятся, а руки делают. Да еще не забудьте, что учиться легче, чем всю жизнь ящики с рыбой таскать». А мы такому воспитательному процессу и не возражали, молчали в лучшем случае.

Как-то раз в выходной я взял удочку и пошел на паром. Планов никаких у меня тогда не было. «Посижу просто с удочкой у воды: успокоюсь, соберусь с мыслями, — я это люблю». Придя на паром, я решил перейти на Колхозный причал, где у пирса стояли лодки, катера и корабль «Жемчуг». Светило солнце, шел первый месяц долгожданного лета. Два прошедших дня дул сильный ветер с той стороны Байкала — сарма. Еще недавно стояла солнечная безветренная погода. Рыбаки тянули невод на берегу Байкала, сетевые бригады выставили сети, надеясь на хороший улов, а ветер подул — никого не спросил… Заходили по реке волны-беляки, в лопатках вообще трехметровые поднялись. Не выйти лодкам и некоторым катерам в море на просторы Байкала: сиди и жди, когда ветер утихомирится или хороший мощный верховик — баргузин с верховья реки собьет волну, чтобы рыбаки могли выйти в море к своим сетям. Осенью, бывает, по неделе гуляют ветры и штормы, но это осенью — оправданье!

И вот ветер стих. Заблестела под солнцем речка, тепло стало на любой завалинке. Только шум разбегающихся волн по приплеску песчаного берега напоминал о двухдневной стихии.

Из стоящих у причала судов навстречу ко мне вышел мой друг Саша Овчинников.

— Привет-привет, как дела, как работа? А я — матрос! Пошли, познакомлю с командой. Все наши, устьенские, да ты их знаешь или встречался. Вот ветер стихнет, и в рейс в Северобайкальск. На этот раз не пиво, бананы, а взрывчатка для Северомуйского тоннеля. Килевая баржа «Чайка» загружена, представитель и шкипер на барже, а мы поведем ее до конечного пункта, — поведал мне приятель.

— Молодец, Александр, что устроился на корабль работать: и повидаешь много, и интересная работа. Мне даже завидно. Так хочется наш Байкал увидеть: его берега, мысы, бухты, поселки и села.

— И тебя бы точно взяли! Я же на постоянную работу нанимался, до армии… Похожу в рейсы, а кончится, будем корабль ремонтировать, а там весна — мне в армию.

Я сел с заветренной стороны, размотал свою удочку, наживил на крючок немного мякиша и с удовольствием стал смотреть на магазинный бело-красный поплавок.

Поплавок плавно и ровно качался на речных волнах — я предчувствовал богатый клев. Глядя на черную бровку еще кипящего от ветра Байкала в устье реки, в лопатках, на портальные краны, стоявшие на госпаровском пирсе, вдруг услышал голос Александра:

— Тяни, поплавок утонул!

Точно, поплавка я не увидел, белая его головка маячила где-то в воде. Я подсек и, сгибая прочное удилище, вытянул хорошего подъязка. День только начинался, погода была отличной, можно было с удовольствием ловить рыбу хотя бы до обеда.

Тут на пирс вышел капитан Пашка Фоминович. Он подошел к нам и поздоровался. Александр представил меня:

— Мой друг со школы! Надежен на все сто.

— Ну, хорошо, берем его, только скажи, что придется поработать!

Я смотрел на капитана. Он был среднего роста, весь смуглый от загара. Карие веселые глаза его при разговоре казались беспокойными. Черный волнистый чуб выглядывал из-под строгой капитанской фуражки с массивной кокардой. Нос Пашки был чуть длинноват, с горбинкой, но был ему к лицу, подбородок средней величины гладко выбрит, небольшие усы. Да, он был красив в новом кителе с золотыми галунами, под которым вместо белой рубашки с галстуком виднелась морская в черную полоску тельняшка.

Корабль своей стройностью и красотой походил на капитана. С началом Всесоюзной ударной стройки БАМ наш богатый колхоз «Байкалец» закупил несколько малых рыболовецких судов МРС, в том числе и буксировочный морской корабль «Жемчуг». На него уже три года как был назначен опытный капитан Павел Фоминович, который вместе с семьей был вызван правлением колхоза в родные места из Хабаровска. По договору предприятий новый корабль был поставлен на буксировку баржей с грузами из Усть-Баргузина в Северобайкальск и Нижнеангарск. Люди, работавшие на нем, относились к строителям БАМа и имели все льготы и хорошую оплату.

«Жемчуг» был красив: борта с иллюминаторами спального кубрика, камбуз, машинное отделение, каюты капитана, радиста. Вся нижняя часть его была окрашена в черный цвет, палуба — в коричневый, все остальное — белого цвета. Высокая рубка с обзором на все стороны, выше — капитанский мостик с бортиком, прожекторами и ручной дополнительной сиреной. Рында, горевшая блеском желтого металла, висела возле рубки, рядом с которой прикрепили роскошную скамейку с изогнутой спинкой. На корме находились все буксировочные приспособления с лебедками электрической и ручной вспомогательной с канатом, катки горизонтального и вертикального направления тягового каната, за который цепляют баржу — все было покрашено и сияло в лучах солнца.

— Александр, у тебя нет желания сходить с нами сегодня в море? Помочь нам?

Я смотрел то на капитана, то на своего друга Саньку.

— Как это нет желания? Огромное желание прокатиться с вами, в море выйти.

— Да и поработать надо будет, если шторм сорвал с якорей сети, их надо будет искать-боронить. Если найдем, вытащить надо, двенадцать концов по шестьдесят метров, — уточнил капитан.

— Конечно, помогу, — заверил я. — День у меня свободный, я на выходном.

— Через час тронемся, пусть волна поутихнет, по мертвой зыби пойдем, пока рыбоохрана ждет штиля на море, — заключил капитан.

А солнце, наше теплое солнце, так грело своими лучами, что пришлось снять с себя лишнюю одежду. Я сидел на пирсе с удочкой, с голым торсом, когда капитан крикнул:

— Отходим!

В моем ведерке было уже рыбы килограмма на три: окуни, крупные ельцы и подъязок. Я по совету друга взял их на корабль, надеясь поджарить улов на камбузе. Но этого делать было нельзя. Капитан сказал мне:

— Что, в первый раз? Нельзя рыбу с берега брать в море, примета плохая — сами за рыбой идем…

Все мои мечты о жареной рыбе мгновенно улетучились, я выплеснул свое ведро вместе с живой рыбой за борт корабля, извиняясь за несоблюдение морских правил.

Капитан запустил двигатель, который заработал почти беззвучно. Проверил еще раз, все ли на борту (всего нас было четверо) и дал команду Александру: «Отдать швартовы!»

Мне показалась, что пирс плавно уходит от нас. Так уж случается, если долго не бывал на корабле. Вот наш корабль отошел от пирса и, словно бывалый морской покоритель волн, разбивает носом речную волну, стремясь в большую воду.

Пятнадцать минут хода по реке, и мы подходим к лопаткам все ближе. Нас встречают огромные волны. Они не те, что в реке. Большие, с белыми гривами, корабль пытается на них забраться, но не успевает, волна поглощает корабль до самой надписи «Жемчуг», еще мгновенье, и она ринется огромным потоком на палубу. Но нет! Корабль замирает вместе с волной и падает своей железной грудью в бездну. Ныряя вглубь впадины, отбрасывает тонны воды по бортам. Замирает тогда сердце, а вместе с ним и душа. Грозит бездна своим концом безвозвратным. Но силен человек, его мозг гениален: корабль с килем сотворен так, что он непобедим волной, стоек и смел перед всякой стихией. Мы прошли лопатки, это горнило штормового Байкала, и мы в море!

Все собрались в рубке. Капитан сам стоит за морским штурвалом. Павел Фоминович сосредоточен: он следит за скоростью корабля, положением носа и кормы по отношению к надвигающимся волнам, бросает свой суровый взгляд на компас.

— Александр! — подзывает он моего товарища матроса третьего класса Александра Овчинникова. — Смотри, вон Билютинский мыс, видимость хорошая, нос корабля держи на него, смотри на компас, видишь градусы? В холодянках мы поставили сети, как поравняемся с этим мысом — это наше место сетей, так и держи: один градус или полградуса, допускаю отклонение, полтора часа ходу на средних оборотах. Я подойду, сделаем сверку, а пока приготовим борону для сетей. Чувствую я, что сети наши сорвало с якорей и таскает где-то у берега, придется, наверно, боронить. Двенадцать концов сетей под шторм попали, что с ними ветер за три дня сделал?

А вода Байкала блестела от яркого солнечного света. Струи зеленовато-синей воды вырывались с шипением из-под острого носа нашего «Жемчуга». Нос корабля погружался в волны до середины видимого размера. Мертвая зыбь — покатая волна после шторма — подымала и опускала судно, и эта с детства знакомая тошнота напоминала морскую болезнь при качке. Надо выйти на воздух, глотнуть его свежести, смотреть на волну, а не на палубу и стены, и тогда все пройдет. И точно проходит…

Мы прошли втроем на корму. Овчинников стоял у штурвала. Изготовление бороны — простейшая задача для рыбаков и рыбоохраны. На толстый веревочный капроновый канат, который мы берем со спуска невода — метров, должно быть сто-сто пятьдесят, в зависимости от глубины, где поставлены сети, привязываем лом — простой железный тяжелый, метр пятьдесят в длину. Канат крепится за середину лома прочным беседочным морским узлом, который подстраховывается узлом двойным удавом. Свободный конец закрепляется за буксировочное место корабля, а лом бросают в воду. При высокой скорости движения корабля лом будет подниматься, на тихом ходу — опускаться. Капроновый канат берется, чтобы определить зацеп сетей. При зацепе канат начнет растягиваться, но не порвется. После — работа руками — вытягивай, что зацепилось. Наша рыбоохрана боронит браконьерские сети в местах, запрещенных для лова рыбы. На стальном тросе собирает их для ликвидации, поэтому морские омулевые сети у нас большая ценность.

Мы шарили глазами по береговой линии, что лежала в сизой дымке тумана. Кое-где туман прерывался клочками, обнажая далекие леса и синие дымчатые горы, которые невозможно было отличить от таких же гор, лежащих еще дальше.

Фоминович вышел с биноклем из рубки, он поднялся на капитанский мостик, долго осматривал береговую линию и объявил нам, стоящим внизу:

— Смотрите, ребята, по бортам на левый и правый, наше место пошло, где мы сети ставили. На поверхности должны плавать ярко-оранжевые маяки! Вижу в бинокль Холодяночный карьер, в оба глаза смотрите!

Мы разошлись по бортам, напрягая свое зрение и высматривая маячки. Но шло время: вода и поднимавшие наш корабль волны, пустота, однообразие цвета и легкий ветер, больше ничего… Шел уже второй час, как мы на малых оборотах хода корабля высматривали маячки.

— Все, ребята, нет наших сетей, маячки либо сорвал шторм, либо все наши снасти на дне. Будем боронить.

— А какая здесь глубина? — спросил я из любопытства.

— Глубина здесь маленькая — сто пятьдесят-двести метров. Под нами хребет подводной скалы, а вон там, через милю, — он показал в направлении мыса Нижнее Изголовье, окончание полуострова Святой Нос, — семьсот-девятьсот метров.

— Да оттуда не достанешь! — удивился я.

Моторист-рулевой Николай Демидов рассказал нам такую байку:

Один мужик приехал на Байкал порыбачить. По всему свету он снимал фильмы про рыбалку. Приехал и спрашивает у местных:

— А где у вас тут хорошо рыба ловится, мне везде разрешат фильм снять?

А местные говорят:

— Да напротив Святого Носа хорошо ловится, жди весны, погуляй с нами. Весной даже ничего наживлять не надо, только брось в лунку крючок, привязанный к леске, он, омуль, сам схватит…

Дело было зимой, в феврале. Не дождавшись весны, поехал этот дядя к мысу Святой Нос, пробурил лунки — все честь по чести. Но такой дотошный был: «Надо, — говорит он себе, — прикормку рыбью на дно кинуть». Наложил в чулок бармаша (это жучок такой) и давай его спускать на дно на леске. Сто метров лески опустил — дна не достал… «Да что это такое! — возмутился мужик, — надо дно достать!» Еще привязал сто метров, а было у него лески еще тринадцать катушек. Два дня он их связывал и опускал с бармашем, чтобы на дне рыбу прикормить. Тысяча пятьсот метров получилось, а все равно дна не достал… Стоит он на льду — и страшно ему стало: полтора километра под ним, а он тут бармаша разводит на прикорм… Бросил он все свои вещи и ползком по льду к берегу с километр. Приполз, за вещами местных отправил. Аппаратура у него там дорогая осталась.

Говорит он местным:

— Что же вы меня обманули, я вас столько водкой поил?

— Как обманули? Глубина там тысяча шестьсот двадцать метров, немного совсем не хватило-то забармашиться… Мы вам говорили, что не более двух саженей. Сказали же, что весной в апреле покажем! Мы-то думали, вы с нами до апреля водку пить будете! Нет, вы без нас уехали, мы вас искали, похмелиться хотели, но не получилось. Ждите до апреля! Омуль начнет подниматься из глубин под лед косяками, и с рунцом под самый лед поднимется: кушать ему после зимы захочется. Лед весной и снизу тоже тает, личинки, букашки всякие оттаивают, что с осени вмерзли. Вот и лови на две сажени, хватает голый крючок омуль…

— На корму, ребятки, я разверну судно, запускайте лом на канате, в полуводе сначала попробуем…

Мы не успели посмеяться над рассказанной Николаем байкой: впереди была не очень-то легкая работа по поиску сетей. Уже третий час мы на разных скоростях нашего небольшого судна боронили глубокие воды Байкала. Белый витой капроновый канат в прозрачной воде просматривался далеко. Он был то на поверхности, то в полуводе, то преломлялся как-то неестественно, на совсем малой скорости корабля уходил почти вертикально вниз, теряясь в темноте глубины. Мертвая зыбь волны плавно подымала и опускала корабль. Мы заметили, что качка затихает, и если бы мы зацепили сейчас сети, то без особого труда вытянули их на корму корабля. Но зацепа не было… Мы стояли возле капронового каната, трогали его руками и ждали, когда он натянется от зацепа. Время шло… День уже перевалил за полдень, и капитан Пашка Фоминович сказал:

— Давайте еще пару раз пройдем и будем брать курс домой…

Вдруг Александр Овчинников показал рукой далеко вперед в синеву по левому борту:

— Нерпа! Нерпа! Интересно, что она тут делает?

Мы все посмотрели в ту сторону, куда показывал Александр. Да, действительно в метрах двухстах то появлялась, то исчезала под водой черная точка. Гладкие, без белых гребней волны мертвой зыби то скрывали черную точку, то поднимали ее выше. Сбавив ход, корабль разворачивался в ее направлении. Мы уже без бинокля видели, как нерпа ложится на спину, поднимает вверх задние ласты. Нам оставалось метров сто до нее, но она нырнула в байкальскую глубину.

— Все! — сказал капитан, — теперь минут сорок не увидим ее. Интересно, что она делает в наших краях так далеко от лежбища с молодняком? Детки появляются у них в марте, и так далеко нерпа не забирается. У них окот и выращивание молодняка — дело ответственное, потому как нерпа относится к млекопитающим семейства куньих, и рожает она в марте. Рыба! Вот что привело ее сюда — наши сети! Ищем, ребята, где-то здесь сети!

Он опустил свой бинокль, а в это время моторист Николай Демидов закричал с кормы:

— Зацепили! Сбавьте ход! Есть! Что-то поймали!

На наших глазах капроновый белый канат стал медленно напрягаться и растягиваться. Все, кроме рулевого, вцепились в канат, с трудом потянули его на себя. Общими усилиями канат медленно стал выбираться из воды.

Мы все смотрели за корму, куда в темную глубину уходил канат. Все меньше и меньше различался в воде неводной спуск, он уходил куда-то в невидимое. Создавалось впечатление, что мы поднимаемся над бездной не на корабле, а на самолете. Моторист Николай заметил испуг в моих глазах и сказал:

— Привыкнешь… Это эффект чистой воды. Канат просматривается на сорок-пятьдесят метров, и твой глаз связывает темную глубину и то место на корме, где ты стоишь. Под нами мощный слой воды, но она так прозрачна, что наше зрение ее не замечает. А вот посмотри, что-то там далеко внизу во тьме показалось… Сети? Вижу! Сети! Верхние поплавки на тетиве. Поймали!

Мы, плавно перебирая руками и не давая ослабеть канату, метр за метром вытягивали из глубины пойманные сети. Вот уже первые снасти лежали на корме. Веревка у сетей, на которой держатся поплавки, называется «верхняя тетива», а на противоположной — «нижняя тетива» — крепятся грузила. Мы тянули только две веревки, но полотна сетей между ними не было.

Капитан Пашка вначале повеселел, когда появились из глубины верхняя и нижняя веревочные тетивы, а потом посмотрел на нас и спросил:

— А где же полотно, ребята, где сам ячейник?

Вместо полотна сетей мы поднимали на поверхность рваные, кое-где оставшиеся куски сетей, в них иногда попадался морской бармаш, головы объеденных омулей, глубинная рыбка голомянка… Сети были на дне, значит…

Кто-то из ребят сказал:

— Смотрите, вон опять нерпа за нами следит!

На зелено-голубых, освещенных солнцем волнах уже совсем недалеко, в метрах ста, на нас смотрела гладкая, усатая, с черным носом и большими выпуклыми глазами нерпа. Она лежала спиной на волне, подняв передние и задние ласты, ее черная головка блестела от лучей солнца, похоже, она совсем не боялась нас.

Пашка-капитан кинулся к борту катера и закричал:

— Ты что наделала с моими сетями, шкодница? Двенадцать концов изуродовала, чем я людей кормить буду? Шесть концов вообще не мои, люди дали.

Он еще что-то кричал в сторону нерпы, махал рукой, прицеливался в нее, схватив корабельную швабру. Нерпа как будто не обращала на него внимания. Вдруг Александр Овчинников крикнул:

— Держи, ребята, крепче тетиву — идет что-то большое!

Кряхтя и матерясь на нерпу-шкодницу, мы всей командой тянули скрученные в один большой клубок сети. Это было все сорванное с тетивы полотно ячейника.

— Я убью тебя! — кричал Пашка-капитан. — Ты съела всю рыбу и сети порвала! Я пристрелю тебя, шкодливая сука! Клянусь мамой, без карабина я не сунусь сюда, и ты получишь от меня пулю!

— Перестань, капитан! — сказал Николай Демидов. — Это мы вторглись в ее воды: она у себя дома. Три дня шторм — конечно, и ей есть хочется. Вот только почему она не уходит от нас, что ее держит?

Капитан стал разворачивать судно. Мертвая зыбь уже была вдвое слабей. Все говорило о том, что после трехдневного шторма воды Байкала успокаиваются. Солнце сияло так ярко, что его лучи, падая на воду, делали ее такой же золотой. Только вдали, ближе к мысу Изголовье полуострова Святой Нос вода синела. В сизой дымке проглядывался далекий берег, было тихо и тепло. Кто-то воскликнул:

— Ребята, смотрите, нерпа за нами плывет! Вот нахалка! Изуродовала сети — да еще и пули просит?

Капитан совсем сбавил ход корабля.

— Братцы, давайте разберем этот комок сетей! Время еще есть, на берегу нас вопросами замучают, да и не надо, чтобы посторонние видели.

Мы взялись распутывать на корме ячейник.

Если ваши сети посетила нерпа, то вам достанутся дыры, хвосты и головы объеденного омуля. В этих сетях было все скручено, порвано, полотно было так жестоко изуродовано, что нам пришлось кусками вырезать ячейник. Клубок становился все меньше, но крупный донный бармаш и останки омуля мешали нашей работе.

Я первым увидел среди этого клубка маленькую черную блестящую ласту и даже не успел удивиться находке.

— Ребята, — сказал я, — а тут какой-то зверек!

Мы все собрались вокруг находки и стали быстрее разматывать руками эту часть клубка.

— Детеныш нерпы!

— Вон она, смотрите, ждет его! Он дня два уже, как в воде плещется, мертвый уже, совсем закоченел!

Об этом мы все догадались сразу.

В метрах пятидесяти, высунувшись на половину туловища, мать-нерпа высматривала своего детеныша в комке сетей на нашей корме. Она крутила черной блестящей головой, на которой большие выпуклые глаза выражали беспокойство и тревогу. Вот почему нерпа не отставала от нас: она ждала своего детеныша, который уже был мертв: запутался в Пашкиных сетях — и, может быть, давно… Она рвала эту смертельную тетиву своим телом. Этот котенок, подчиняясь инстинкту, плыл за матерью, он тоже хотел есть. Второй месяц малышу по возрасту: он уже поменял свою белую шубку на черный, отливающий холодным металлом, коротенький мех.

Нерпа-мать смотрела на нас… Мне показалось, что она издавала звук. Или это скрипели паелы нашего корабля? Мать-нерпа ничего не боялась и находилась уже в метрах тридцати от нас.

Наконец мы выпутали из омулевых сетей маленькое бездыханное тельце. Нерпа котится в марте-начале апреля: этому котенку всего около двух месяцев. Далеко же нерпа-мать заплыла к нам в поисках рыбы! Потянулась к мысу Холодянки или за косяками омуля, что весной поднимаются из байкальских глубин. На Ушканьих островах лежбища нерпы — это в километрах ста от мыса Холодянки, где мы находились…

Маленькое блестящее тельце лежало на металлическом кирпичного цвета полу корабля, а над ним светило летнее солнце, колыхались зыбкие волны, и столько счастливых дней лета было у жизненной дали впереди. Жаль, что не для этого нерпенка…

Пашка-капитан заорал, обращаясь к матери-нерпе:

— Это все ты! Ты виновата! И сети мои угробила! Вот я отдам тебе твоего детеныша по кускам, получи!

Никто не ожидал, что он поступит именно так… Он вытащил из камбуза разделочную доску и топорик для рубки мяса, и прямо тут на корме у борта, где нерпа смотрела на своего детеныша, начал рубить нерпенка. Он отсек сначала крохотные ласты, может быть, чем-то похожие на человеческие руки. Мы отвернулись.

— Подавись, стерва непутевая! — кричал, бешено вытаращив глаза, капитан.

Он отрубил детенышу голову и бросил матери-нерпе в море. Кровь от обезглавленного тельца залила доску, пролилась на палубу. Капитан Пашка схватил разделочную доску с телом нерпенка и выбросил за борт…

— Это тебе на сон грядущий, будешь знать, как ко мне в сети заплывать!

Мы увидели искаженное злобой лицо Пашки-капитана: он был явно не в себе. Моторист Николай Демидов выхватил у него топорик:

— Командир, успокойся, тут впору плакать, а ты?

Капитана увели в кубрик, где он еще долго орал:

— Сети не ваши, вам все равно, а я начальству пообещал, что рыба будет!

Мы поняли, что задание наловить рыбы ему дали начальники колхоза «Байкалец». Особенно инженер по рыбдобыче любил закидывать сети Пашкиной рукой.

— Смотрите, ребята, она не отстает от нас, надо прибавить ходу, — сказал Николай-моторист.

Нам всем было так противно на душе, и уже не радовало теплое начало лета и красный закат над полуостровом Святой Нос. Мы смотрели за корму, где время от времени появлялась черная точка — голова нерпы, но и она скоро исчезла в свинцовой темноте под вечерним небом в тучах, отражавшихся в водах Байкала.

Возвращались мы молча. Монотонно и ровно работал мощный дизель корабля, нос его разбивал черные от сумерек байкальские волны. Никто не пытался заговорить, каждый переживал по-своему. Наконец Пашка-капитан начал стучать в железную дверь кубрика, материться, орать, чтобы его выпустили:

— Я — капитан, и вы все подчиняетесь мне, мало ли, что психанул: я один перед начальством в ответе за сети!

Мы выпустили его… Он остался один в рубке, взялся за штурвал, кому-то что-то доказывал, размахивая руками в пустоте, мы его не слушали, смотрели на приближающийся берег, на сигналы маяка, который уже в сумерках указывал вход в русло Баргузина.

Через полчаса мы вошли в лопатки. Волны улеглись. Небольшая мертвая зыбь еще ходила, разбегаясь с просторов Байкала. Проходя часть пути в устье, волна затихала, слабела и раскатывалась по водной глади. Река своим течением умиряла волну, словно говоря ей: «Все, подружка, нагулялась, теперь отдохни у меня в гостях!»

Корабль «Жемчуг» прибывал с оглушительной сиреной на всю округу. Пашка-капитан умело пришвартовал судно левым бортом к колхозному пирсу, скомандовав моему другу матросу: «Подать, закрепить швартовы и трап!»

Этот поход в море я назвал «экскурсией» — она произвела сильное впечатление, оставшееся у меня на всю жизнь… Я простился с командой и даже пожал Пашке-капитану руку, а он мне почему-то сказал тогда:

— Все равно я ее, Александр, выловлю и накажу! У тебя, случаем, сетей нет в долг на пару недель?

— Нет, — ответил я ему, — своих сетей у меня еще нет, а отец мой работает на рыбозаводе, ему не до сетей. Мы рыбачим в основном на удочку, да и уезжаю я скоро.

— Спасибо, — сказал угрюмо Пашка-капитан, — долг за нами не заржавеет, и мы рыбой разживемся… Послезавтра выйдем в рейс на неделю, может быть, чуть больше задержимся, потом будем рыбу ловить, так что твоя пайка рыбы — за нами, ты только помалкивай…

И вот опять я с моим другом Толиком Шрагерым на работе. Мы уже давно втянулись в тяжелую вахту, но с каждым днем она становилась нам все противней. На улице +24, а в холодильнике — — 24 С. Мы в валенках на резине, в теплых штанах, свитерах и в толстых морских бушлатах, на голове — зимние шапки. В этой одежде надо грузить мерзлые ящики, взвешивать на весах рыбу, загружать ящики на тележку по ассортименту, везти, толкая впереди себя эту тяжелую телегу с рыбой, в цех разморозки. И это еще не все: к вечеру подойдут корабли и лодки с уловом, надо будет принять рыбу через весы.

Мы с Толиком мечтали, что когда наступит 28 июля, последний день нашей работы по договору, мы получим деньги, и в путь — поступать в институт. Мы уже мечтали, что будем учиться так хорошо, чтобы никогда, и в страшном сне, нам не пришлось катать эти тележки с мороженой рыбой. Как говорится, поняли, наконец, то, о чем говорили мамы и папы: учись!

Прошло уже две недели, а Александр Овчинников так и не пришел к нам. Он находился еще в рейсе на «Жемчуге». Лето задалось на славу: теплое ночами, жаркое днем. Давно уже не было ветра, Байкал оставался тих и спокоен, его вода, словно зеркало, отражала проплывавшие в синеве перистые облака. По утрам казалось, что вот начнется дождь или ветер, но к полудню все признаки непогоды исчезали, день, «как яичко на блюдце», был чист, ясен, спокоен — это лето баловало нас.

Когда уже заканчивалась третья неделя, как мы расстались на пирсе, ко мне, наконец, пришел Александр Овчинников. Поздоровались, я сразу отметил, как он загорел. Александр поведал мне про неудачи, преследовавшие их в рейсе:

— Во-первых, потеряли один якорь, во-вторых, прицепная баржа дала течь по ватерлинии. По боку этой барже когда-то был нанесен сильный удар, в том месте со временем металл проржавел и в пути дал течь. Пришлось остановиться и заделать эту пробоину теми средствами, что были под рукой. А потом надо было с величайшей осторожностью транспортировать взрывчатку для Северомуйского тоннеля: особо опасный груз ошибок не прощает.

Ну и самое важное, что взволновало всю команду: как только прибыли из рейса, Пашка-капитан опять поставил в Холодянках шесть концов сетей — разумеется, для себя и для начальства. Ночевали на берегу, кинув якорь. Поутру, как только забрезжил рассвет, пошли на «Жемчуге» к сетям: поплавки были хорошо видны, море тихое, ни одной волны, гладь-зеркало. Вдруг возле сетей вынырнула черная глянцевая голова нерпы, мы все бросились к левому борту корабля, где в рассветных сумерках цепочкой виднелись на воде поплавки и, как жирная черная точка в конце предложения, маячила голова нерпы. Пашка-капитан закричал: «Шкодница! Смотрите, ребята, явилась опять: я узнал эту гадину!»

Мы выловили маячок-поплавок сетей и начали их выбирать. Верхняя и нижняя тетива были только на вид целыми: полотна же сетей между ними не оказалось. Мы надеялись, что вот-вот появится целый кусок и в сетях будет хоть какая-то рыба! Нет, все шесть концов были порваны! Глазам не верилось — как может зверь так чисто сработать? Удалить ячейник, словно портной ножницами, лишь кое-где оставив куски для связки.

Пашка-капитан разразился страшной руганью с проклятиями в сторону черневшей далеко-далеко точки. Нерпа наблюдала за людьми и за кораблем. Мы поняли: она мстит Пашке за своего детеныша!

— Зря ты, Пашка, кричишь, ты сам виноват: изрубил ее маленького ребенка, бросал ей по куску, какая мать выдержит? Откуда мы знаем, может, у них есть мозг и интеллект, а может, они знают больше, чем мы? Это ее дом, она раньше людей поселилась здесь. Мы с тобой сколько раз видели, как из глубины Байкала вылетают блестящие шары — вот и что это? — сказал ему Николай Демидов и продолжил: — Брось ты эту сетевую рыбалку, пусть начальство само ловит, тебе вообще лет на пять надо прекратить рыбачить, пока нерпа не забудет тебя.

Пашка-капитан не унимался:

— Я убью эту скотину и ее шкуру прибью себе на стенку над кроватью, я в море больше без карабина не пойду. Пусть пуля снесет ей голову, этой стерве байкальской!

Он заплакал, заскулил, замотал своей головой. Было видно, что с ним происходит что-то странное…

Все это поведал мне мой друг Александр и добавил:

— Что-то мы натворили в природе такое ужасное: неудачи преследуют нас из-за этой умной и мстительной нерпы?..

Пашка-капитан пил три дня. Он приходил на пирс к своему кораблю, с пирса кричал команде, что надо сделать на судне к следующему рейсу, а после уходил в кафе «Бабьи слезы». Надо ему отдать должное — он всегда говорил своей команде: «Ни шагу на корабль пьяным!» И начальство знало это, уважало за трезвость и его, и всю его команду.

Продавщицы в кафе наливали Пашке в долг: они любили капитана за его доброту: когда начал строиться БАМ, многие уезжали в Северобайкальск, и Пашкин «Жемчуг» и баржа «Чайка» заодно с грузом перевозили пассажиров, ехавших на БАМ на заработки.

Пашка-капитан что-то задумал: с бывалыми охотниками он заговаривал как бы издалека — «как танцуют из-за печки» — насчет продажи нарезного оружия. Искал, ориентируясь на «местную» баргузинскую внешность — узкие глаза, обветренный, закопченный цвет кожи, — тех, кто мог бы ему помочь с оружием.

И подвернулся ему местный баргузинский «Дерсу Узала» Иннокентий Цвилев. Он давно уже не охотился, но раньше числился штатным промысловиком. Кличка в народе многое значит, вот и Иннокентия кто-то когда-то, прочитав книгу писателя Арсентьева «Дерсу Узала», стал называть именем героя этой книги. Добывал Иннокентий соболя за кордоном по договору, мишку-медведя стрелял на желчь, тоже официально для медицинских целей. Главная беда его крылась в запоях. Полгода в тайге — и на дух не надо было спиртного, и не брал он с собой никогда алкоголя, но, выйдя из тайги, пропивал все, если не успевали отобрать родные. Прямо беда…

В этот раз он попал в Усть-Баргузин по случаю свадьбы дочери. Все было хорошо: дочку выдали замуж за местного парня, сыграли свадьбу и… Иннокентию попала капля спиртного в рот, тут-то в кафе «Бабьи слезы» они с Пашкой и встретились. Знакомы были давно, и поэтому наш капитан сказал прямо:

— Иннокентий, продай свой охотничий карабин — или давай обменяемся на мотоцикл «Минск» М-106. Я знаю, карабин — вещь дорогая, дефицитная, у тебя он есть… А «Минск» М-106 зятю твоему и дочке подарок свадебный будет! Мотоцикл мой еще почти новый — два года ему…

Иннокентий «Дерсу Узала» сказал:

— Наливай!

Капитан и старый охотник два дня обговаривали и обмывали сделку. Наконец перед выходом в новый рейс трезвый Пашка пришел на корабль с карабином в старинном промасленном кожаном чехле. Он созвал команду в рубку и объявил:

— Вот, мужики, у меня от вас тайн нет — мы единая команда корабля «Жемчуг». Это казачий карабин. Сменял я эту вещь на свой мотоцикл «Минск» М-106. Вы знаете, для чего… Прошу вас быть бдительными и соблюдать технику безопасности при стрельбе. Завтра мы выходим с баржой в Северобайкальск, в пути будем пристреливать оружие, патронов у нас сто штук — две пачки…

А время летело, нам с другом осталось отработать до расчета одну неделю. Лето в тот год было, как по заказу, жарким. Вода у берега в Баргузинском заливе прогревалась, и омуль косяками уходил на глубину: он любит холодную воду. Щука и сазан, наоборот, искали в речке мелкие, прогретые солнцем заводи, становились там, грелись — мы их ловили руками. Утка вывела утят, везде по водоемам — утиный детсад, чайки и кайры искали себе прокорм: у них тоже уже были птенцы. Синие горы-гольцы, изрезанные глубокими руслами ручьев, сбросили свои белые шапки, их гребни, зеленя, курчавил молодой стланик. Как ни жалко было нам уезжать в дальнюю даль, но выбор сделан, и на учебу мы настроились серьезно.

Корабль «Жемчуг» с прицепленной на тросе баржой «Чайка» появился в устьях реки за два дня до нашего отъезда. Я встретил их на колхозном пирсе, где они пришвартовались после отвода баржи к рыбзаводскому пирсу. Команда сошла на берег. Я приветствовал всех.

— Ну как вы? — спросил я Александра.

— Нормально! — сказал он, улыбаясь, — Погода хорошая, груз доставлен, Карабин пристреляли, почти пачку патронов извели. Стреляли по маячкам от Пашкиных сетей, устанавливая прицел на дальность, потом начали попадать. Хорошо, что хоть Ушканьи острова проходили ночью. Пашка-капитан, сжимая в руках казачий карабин, долго шарил прожектором по камням, где нерпы и нерпята всегда греются на солнце. В этот час он был какой-то очень возбужденный. Мы перекрестились, что в два часа ночи на камнях не было никого из нерп. Слава богу, мы шли обратно в сильном тумане и нерп тоже не встречали.

— Завтра вечером идем ставить сети, — сказал Александр на прощание. — Сегодня отсыпаемся. Ты пойдешь с нами?

— Нет, дружище, завтра я уезжаю поступать в институт, уже и билеты куплены.

— Бог в помощь! Ни пуха ни пера!

— К черту!

В превратности судьбы я особенно не верю, но нам пришлось задержаться. Местный аэропорт малой авиации в далекие годы моей молодости исправно доставлял пассажиров по всему Советскому Союзу. Наш рейс Усть-Баргузин — Улан-Удэ отложили на сутки из-за метеорологических условий. Самое интересное, что у нас стояла солнечная погода, а там, в Улан-Удэ, был туман с плохой видимостью. Идея сходить поставить сети с ребятами мне пришла позже, а пока мы с другом Толиком сидели расстроенные: наше «ехало» не повезло, и мы приземлились на чемоданы, не сдвинувшись с места.

Времени мне хватало, чтобы успеть сходить на «Жемчуге» в море, поставить с ребятами сети, а рано утром вернуться домой. В двенадцать в обед — наш самолет… И я, получив от Александра приглашение капитана, пошел на корабль.

Команда встретила меня ухой и крепким чаем. Как только солнце начало опускаться и его красный диск залил кумачовым светом небосклон над полуостровом Святой Нос, мы вышли из устья реки Баргузин и двинулись, держа курс на мыс Холодянки. Летом темнеет небыстро, и мы в сумерках уже были на месте. Все спрашивали Пашку-капитана, зачем он опять решил ставить сети на этом прокаженном месте? Тот отвечал, что все равно пристрелит эту шкодницу, которая ему мстит: целиком изорвала восемнадцать концов сетей.

— Она мстит мне за своего детеныша… Вы не представляете, я и во сне с ней встречаюсь… Приходит в виде молодой красивой бурятки с черными косами, с черными глазами, луноликая, с алыми нежными губами и говорит мне: «Пойдем со мной, убийца моего маленького сына, ты теперь будешь моим мужем, но только там — в хрустальных водах Байкала. У нас с тобой будут дети, твои и мои, мальчики и девочки. Я каждый год могу рожать до двадцати лет. Кто-то из наших детей погибнет от рук таких, как ты, двуногих всесильных и беспощадных пришельцев. Ты познаешь сердечную боль за своего еще не жившего совсем ребенка, не повинного ни в чем. Он родился в хрустальных водах нашего Байкала, что по праву принадлежат нам! Погиб от рук безластовых существ. Пойдем со мной!..»

Она начинает меня ласкать и одновременно душить. Я уже пил водку, пил снотворное, ходил к нашей шаманке Зинаиде Аюшевой, она изгоняла духов из меня — ничего не помогает. Мы с матерью моей пошли к старому нерповщику Гордею Ивановичу Вылкову, ему уже сто один год, мать его знает.

— Не убьешь ты ее, сынок, а сойдешь с ума. Это у нас часто с нерповщиками бывало… Послушай меня, я тебе расскажу, что наши предки знали.

И поведал он нам с матушкой вот такую историю:

«Давно это было. Лет пятьсот, а может, тысячу назад. Об этом мой прадед рассказывал деду, дед отцу, потом уже мне. Жило близ Байкала в Саянах великое племя бурят. Был в этом племени великий и добрый богатырь по имени Улунтуй. Все знали, что сильнее его около Саян и на прибрежье Байкала никого нет. Но никто Улунтуя никогда не боялся: он никогда и никого пальцем не тронул, не обидел самую маленькую мошку. Улунтуй жил своей семьей в радости и веселье, целыми днями нянчил свою маленькую сестренку, которая рано осталась без родителей, звали ее — Амар.

Так и прожил бы свою жизнь Улунтуй и не знал горя, может быть, и не показал никогда своей истинной силы, но случилась беда. В один из дней появился в округе непрошеный гость Харахан, которому понравилась повзрослевшая сестра Улунтуя. Улунтуй знал, что Харахан — жестокий и мстительный человек. Ни одна жена не прожила с ним и года. Харахан запрягал жен в сани или в телегу и катался на них. Мог накормить лошадь, а жену нет — так он показывал свою власть. Вот этот-то Харахан и послал сватов в юрту Улунтуя, как только схоронил очередную жену. Улунтуй и Амар приняли сватов как положено и сказали им, чтобы Харахан сам приехал свататься, потому как силу его еще не изведал Улунтуй. Сваты возвратились к Харахану и передали ответ. Харахан рассердился: он был о себе такого высокого мнения! Он думал, что невесты сами должны к нему мчаться, как только он подумает об очередной женитьбе, и посчитал Улунтуя и его сестру Амар людьми дерзкими. Так и сказал своим приближенным: «Я проучу этих гордых людей. Я заставлю их ползать в моих ногах!»

Сказав это, он вскочил на коня и вместе со своей свитой помчался к подножью Саян, где жил Улунтуй с сестрой. Услышав чужие голоса и топот коней, вышли из юрты Улунтуй и Амар. Увидев девушку с черной, длинной до пят косой, белолицую и черноокую, окутанную нежностью, как дымкой весеннего цветка, Харахан растерялся. От красоты Амар он потерял дар речи, девичья прелесть в одно мгновение укротила гнев надменного бурята. Он даже сказал себе: «Да она красивей баргузинского черного соболя!» Но опомнился гордый Харахан, стало ему стыдно, что сердце его при виде красоты Амар в пятки ушло. Он даже не поздоровался по-бурятски «менде», а сразу закричал: «Почему вы так дерзко ответили на предложение моих сватов?»

Улунтуй с достоинством выслушал его и сказал: «У меня есть юрта, поговорим там: такие дела не решаются, когда один на коне, другой — стоя на земле!»

Еще больше разозлился Харахан. Он откусил кусок своей трубки и выплюнул на траву. Улунтуй посмотрел на него, повернулся спиной и пошел в свою юрту, и Амар следом за братом. Но тут кровожадный Харахан накинул на Амар свой аркан, бросил ее поперек на свое седло, она успела только крикнуть «Брат!», и злодей помчался с нею в сторону Байкала.

Когда Улунтуй выскочил из юрты, он увидел только хвост коня Харахана и развевающуюся по ветру косу Амар. Не раздумывая, богатырь вскочил на своего пегого коня и помчался в погоню.

Скакал резво Харахан со своей свитой вдоль побережья Байкала по самому приплеску. Да и у Улунгуя пегий конь был самым быстрым и выносливым в округе. Расстояние между всадниками сокращалось. Уже попадали кони свиты Харахана, Амар была чуть жива. Когда погоня уже шла по Баргузинскому заливу, на пути Харахана встал мыс Холодянки, подходивший своими скалами к воде Он был обрывист, крут и высок, и Харахан никак не мог объехать его. Злобный бурят спрыгнул со своего коня, положил на плечо бездыханную Амар и бросился на вершину утеса. Преследовавший его Улунтуй схватил Харахана за пятку на самой вершине. Но злой и коварный Харахан бросил девушку вниз в воды Байкала… Батюшка Байкал все это видел, он мог оживить Амар, но только сначала превратив ее в подвластное ему существо. И когда Амар упала в воду, Байкал решил спасти ее своей чудесной силой и сказал: «Амар будет жить!»

Амар упала в воду, там было глубоко, но она вынырнула в последний раз в человеческом образе и крикнула Улунтую: «Прощай, брат, я всегда буду помнить о тебе!»

Девушка превратилась в нерпу с большими черными грустными глазами, которые всегда ищут на берегу своего любимого брата. С той поры нерпа приплывает к мысу Холодянки, поднимается из воды на половину своего туловища и высматривает брата.

Долго стоял на вершине утеса Улунтуй. Он плакал. Одной рукой он держал за пятку коварного Харахана и все ждал, вдруг сестра покажется над водой и выплывет, но только ветер срывал слезы с его щек. Наконец к концу дня он увидел черную точку, но это была нерпа.

Улунтуй двумя руками согнул Харахана пополам, связал его своим кожаным кушаком, привязал к седлу. Плача о любимой сестре, он возвратился к своей юрте.

«Что же делать с этим злодеем?» — размышлял Улунтуй. По доброте души своей он сказал Харахану: «Двоим нам не жить на этой земле вблизи Байкала. Будем бороться до смерти, а кто победит, тот и останется на этой земле».

Поутру, как только взошло солнце, они начали бороться. Три дня у них были равные силы, но на четвертые сутки Улунтуй крепко схватил Харахана и… бросил на правый берег реки Иркута. Там и сейчас есть озеро около горы Обруб, которое пахнет гнилью. Это озеро возникло от падения Харахана, там гниют его кости. А на левом берегу — то место, с которого Улунтуй бросил Харахана, и называется оно Батор. По-бурятски это означает «богатырь». По имени Улунтуя названо то место Батором, и каждый бурят в старое время говорил: «Здесь в глубокой древности наш Батор охранял честь бурят!» Каждую осень ему приносили в жертву жирного быка. А то место, где родился Улунтуй, прозвано было Улунгуем, а сейчас зовется Улунтуем.

Долгие годы Улунтуй приезжал на мыс Холодянки, смотрел вдаль моря, надеясь увидеть сестру… Нерпа приплывала к брату со своими детьми. Долго смотрели они друг на друга. Плакал Улунтуй, а после во снах являлась к нему Амар в своем человеческом образе. Она жаловалась, что не познала человеческого материнства, не познала супружеской любви. Божественный Байкал подарил ей вечную жизнь, где ее душа перерождалась и переходила от старой нерпы к молодой. Вот так, из века в век, нерпа выглядывает, высматривает на мысе Холодянки брата и жениха, и человека», — закончил свой рассказ старый нерповщик Гордей Иванович.

— Я рассказал вам, как и от чего все повелось. Передаем мы это из уст в уста и буряты, и русские, уж так мы на земле этой вместе сроднились. Всех нас породнил Байкал. Ты, Павел, ходишь на корабле по Баргузинскому заливу, видишь, сколько памятников установлено на берегу: где, кто и когда утонул, погиб — людей, которых забрал Байкал, как дань, как жениха для своей любимой нерпы Амар. Уходи ты с моря, иди скот пасти в баргузинскую долину — или плотничай, шофери. Что-то ты страшное наделал!.. Эх, молодость, молодость… Пойду я спать, устал… Совет тебе мой будет только такой — уходи от моря! — сказал старик и прилег тут же у печки на лавку.

Байкал встретил нас ласково, волны не было. Нос корабля с шипением отбрасывал хрустальные синие валы. Из-за кормы вырывался бурлящий поток газированного столба воды; чайки зачем-то садились на этот стремительно тающий шлейф корабля, кричали, прося что-нибудь у корабельного следа. Красное солнце на горизонте делало воду темнее, и от этого она казалась фиолетово-свинцовой, но, если смотреть от солнца, то голубой.

Мы подошли к тому месту, где наши рыбаки всегда ставят сети. Перейдя на малый ход, Пашка-капитан и Николай-моторист вытащили из кубрика завернутые в брезент сети. Их было всего пять концов — все, что Пашка успел занять у рыбаков.

— Дай совсем малый! — крикнул капитан Александру Овчинникову, который стоял у штурвала в рубке. — Нос держи на мыс, все, опускаем сети!

Сначала был сброшен большой лебедочный блок — это якорь сетей, он ушел на сто двадцать метров в глубину. Сети пошли плавно погружаться по мере движения корабля, сами скользили с брезента через корму, расправляя в воде свой омулевый ячейник.

Белые и желтые поплавки вытянулись в одну линию далеко от кормы. Поплавки занимали свои места. Это как-то затормаживало мысли, распростертая бездна страшила глаза: под нами была глубина, миллиарды кубов воды, однообразная темнеющая гладь.

Вот и все: сети поставлены, сброшен второй блок-якорь, мы привязали себя веревкой к сетям. Пашка-капитан замерил скорость течения воды под нами и объявил:

— Ночевать будем здесь. Течения совсем нет, и, если что, мы тут рядом. Давайте вахту распределим, и с карабином на мостик по очереди…

Вахту несла команда только из трех человек. Каждому досталось по два часа, последним был капитан. Меня не взяли в охрану: «карабин я в руках не держал никогда», не пристрелян сам, а патроны — дефицит. Так мне и объяснил капитан:

— Ты, Александр, гость наш, можно сказать, ерданщик.

Мы все рассмеялись, хорошо зная значение этого слова у нас на Байкале: ерданщик — это человек без собственных снастей, который пришел помочь рыбакам вытянуть невод, вознаграждение за свой труд он получает рыбой — пайкой.

Темнота надвигалась с той стороны, откуда всегда появлялся рассвет. Сумерки сгущались… Сплошным черным кругом вокруг нас темнела вода. Только там, где Святой Нос вытягивался в море, играла зарница, и светлая полоска на горизонте показывала, что день безвозвратно закончился.

На белой тонкой мачте капитан включил два красных огонька. Корабль наш весь был окутан темнотой; силуэт его стал невидим, и только по бортам его тусклый свет выдавал в темноте круглые иллюминаторы кубрика. Мы лежали в кубрике на подвесных двухъярусных кроватях, переговаривались. Спать никто не хотел.

Первым в дозор пошел Николай Демидов. Было решено, что наблюдательный пункт у нас будет на рубке, на огороженном капитанском мостике, оснащенном сидением, прожектором и опорой для карабина. Веревку от сетей закрепили вторым концом на мостике. Курить нельзя было до тех пор, пока не снимем сети: нерпа улавливает запахи за пять километров с наветренной стороны, а когда она появится, мы не знали.

Прошел ровно час. Вдруг Николай говорит:

— Ребята, а веревка от сетей дергается, кто-то в сетях запутался?

Пашка-капитан взбежал к нему на капитанский мостик, включил прожектор, они долго шарили пучком света по поплавкам сетей, но никто больше веревку не дергал. Ничего подозрительного не обнаружили. «Показалось!» — решили все.

Ночь, как зеркало, открывала нам всю бесконечность Вселенной, над нашими головами в высоте, перемигиваясь в молчанье, сияли звезды: яркие и не очень, маленькие и большущие, красные, блестящие, рассыпанные в легком тумане и пелене, падающие и мерцающие — бесконечность нашего мироздания. И этот мир отражался на черном экране воды. Одинокие ночные волны ластились к железному борту корабля, в воздухе пахло испариной, палуба стала влажной, часы перевалили за полночь. Я не помню, как заснул; мгновенье, и я уже вскакивал от выстрела.

Мы выбежали из кубрика на палубу, но ничего не увидели. Все окутывал плотный туман. «Откуда он взялся?» — промелькнуло в голове, но потом я пришел в себя: мы в открытом море.

Туман был плотный: его седые ползучие космы окутывали корабль, изгибаясь, скользили за борт и там, у воды, в своем молоке скрывали поплавки сетей. Раздался еще выстрел. Пашка-капитан стоял с карабином на мостике.

— Я видел ее! — закричал он. — Она здесь! Снимаем сети, если она их еще не изуродовала!

Николай-моторист запустил двигатель, который заработал очень тихо, почти бесшумно, давая по малому передний ход. Мы начали выбирать сети.

Нерпа успела «поработать» над ними. Тетивы полотна вначале вообще не было. Все было порвано. Потом стали попадаться целые куски сетей, где в ячейнике торчали только головы омулей. Видно было, что она не успела порвать все сети, объедала только рыбу. Из всего пока целого полотна торчали головы и хвосты объеденного омуля. Как она постаралась! Дыры-рванины по два-три метра — еще немного, и сетей у нас бы не осталось!

Снова раздался выстрел. Пашка-капитан стрелял в то, что ему виделось в тумане. В ползучем, косматом, скрывающим все своим молоком тумане ничего нельзя было разглядеть… Александр Овчинников стал к рынде, ударяя в нее. Мы малым ходом развернули корабль и взяли курс на устье реки Баргузин. Пашка-капитан опять ругался и матерился, он, кажется, стал осознавать это невозможное противостояние человека и природы. Он держал наготове карабин в руках, мы слышали, как он разговаривал с нерпой. Но этот его бред походил на несвязные мысли больного человека.

— А в кого ты стрелял? — спросили мы его.

— Я ее, стерву, печенкой чувствую: там она была, это точно! — ответил нам Пашка. — И во сне мне вчера сказала: «Жди меня, мой муженек, я приду туда, где мы с тобой ребеночка нашего потеряли, скучаю я без вас!»

Мы переглянулись. Он говорил это совершенно серьезно, и нам стало страшно за него. И что же это происходит на самом деле?

Корабль наш подходил к устью реки, над которым уже стояло солнце, оно было красным, но от его лучей еще не чувствовалось тепла. Ранним утром свежий холодок от реки заставлял нас ежиться. С мачты корабля, с рей и снастей капала вода, палуба и капитанский мостик были совсем мокрыми — это конденсировался туман. Одно радовало нас: два ящика рыбы около пятидесяти килограммов. Мне команда выделила двадцать омулей, а Пашка-капитан сказал:

— Ты извини, Саня, мы бы тебя завалили рыбой, но вот завелась в море эта пакость шкодливая: не дает нормально рыбачить… Еще и в любви признается! Куда не пойдем на «Жемчуге», везде нас преследует… Давай учись, и на следующий год наверстаем!

В тот же день с Анатолием Шрагерым мы улетели на самолете Ан-2 — «кукурузнике» — в Улан-Удэ. Оттуда на Як-40 — прямо в центр большого и красивого города Красноярск. Мы прилетели поступать в Сибирский технологический институт, и первого августа, а это уже завтра, у нас первый экзамен — математика.

Весь август был для нас очень напряженным. Мы сдавали экзамены. Я помню тот день, когда после экзаменов с нами проводили собеседование. Потом в холле приемной аудитории были вывешены списки, где мы увидели и наши фамилии — мы поступили оба. Нам дали две недели, чтобы съездить домой, собраться и к первому сентября вернуться. Потом мы со своей группой поедем на полтора месяца в колхоз помогать убирать урожай. Радостные и важные, окрыленные успехом, усталые, мы вылетели в родной Усть-Баргузин, чтобы сообщить родителям радостную весть; собраться в колхоз, потом учеба — расставание на целый год.

В первый день по приезде домой мы никого из наших друзей и одноклассников не видели. На второй встретились на колхозном пирсе с Александром Овчинниковым. Он поведал нам историю, которая приключилась с ними неделю назад по пути из Нижнеангарска в Усть-Баргузин, когда они шли в прицепе с баржой «Чайкой» с пассажирами:

«Мы сначала не заметили странного поведения нашего капитана. Разговаривает сам с собой, карабин свой периодически перепрятывает… А когда стали подходить к Ушканьим островам, он заявил:

— Давайте спирт с компаса сольем и выпьем! До островов, где живут эти черти, мы добрались, — он показал рукой на острова, — и, чтобы нерпе неповадно было, сожжем пулями это племя. Она здесь, стерва, угробившая мои сети!

Мы переглянулись… Что-то неладное было в его поведении, голосе, глазах… Мы ответили:

— Нет, капитан, здесь нельзя стрелять. Здесь заповедник. Нас за это будут судить!

На прибрежных камнях лежали, отливая серебром и глянцевой чернотой, нерпы. Большие и маленькие, они чуть приоткрывали свои огромные черные глаза. Привыкшие к кораблям, нерпы спокойно грелись на солнце…

Раздался выстрел… Как моряки при аврале, все нерпы бросились в воду. На камнях уже никого не было, когда раздались второй и третий выстрелы. Пашка-капитан палил, видя нерп только в своем воображении. Мы все бросились к нему на капитанский мостик.

Вцепившись в карабин, он кричал, приказывая нам вылавливать туши. Он их сейчас настреляет, как травы накосит. И среди них обязательно будет та, которая рвала его сети. Решение пришло сразу: мы поняли, что у капитана что-то неладное с психикой. Он не был «белым» или «горячим», но его глаза стали не такими как раньше, да и что говорил, он сам не понимал. Пришлось нам его скрутить и связать простынями. Коля Демидов, он у нас еще и радист, телеграфировал просьбу, чтобы к колхозному пирсу прислали скорую помощь. Нам оставалась шесть часов ходу.

Пашка-капитан теперь в улан-удэнской психиатрической больнице: его лечат».

Так закончил свой рассказ Александр…

Меня вырвал из воспоминаний голос Юрки Ильина:

— А вы еще сигаретой не угостите?

Я отдал ему пачку… Посмотрел еще раз на спящего Пашку-капитана, на его поднятую вверх руку, словно он в дикой пляске жизни надсмехается над всеми проделками судьбы, на деревянное ружье в его другой руке. Все эти годы он все еще «стрелял» в одному ему видимую нерпу-красавицу, этим он дышал, этим был жив.

Я смотрел на него, и какая-то грусть заполняла все нутро перевернутой лодки и мое сердце: словно все пошло на дно, как при сильном шторме. Я не стал будить Пашку-капитана, да он и не признал бы меня. Пусть выспится, бедолага!

— Пошли в магазин, — сказал я Юрке Ильину, — возьму вам продуктов на неделю, и выпьем за прошлое…

Я уезжал на другой день. На кладбище сходил к друзьям, положил венки на могилы. Дом мой стал старым и покосился. Я увозил с собой грусть, необъяснимые легенды Байкала о тайнах нашего моря. Своему другу юности Александру Овчинникову я обещал иногда звонить…

За окном уже заканчивается январь. На Крещение Байкал у нас замерзает полностью. Девятнадцатого января, если море замерзнет, лед будет крепкий: метр десять — метр двадцать. По старой привычке я интересуюсь рыбалкой…

Хорошо, что есть сотовая связь: я вызываю друга Александра Овчинникова:

— Привет-привет, как дела, как погода, как Байкал? Что нового у вас? Наверно, окунь хорошо ловится в заберегах, и есть налим на острогу? В феврале лед морозом закрепится, и каждый день — рыбалка?..

Мы говорим обо всем.

— Ты знаешь, — говорит мой старый приятель, — ты же помнишь Пашку-капитана Фоминовича? С корабля «Жемчуг»? Вчера его хоронили бывшие наши местные капитаны.

— А что случилось? — взволнованно спросил я.

— Замерз. В своем доме… Он жил в доме престарелых, а тут ему часть пенсии его правление дало. Он ушел из дома престарелых, вернее, сбежал. Накупил водки — и к себе домой забрался, а дров нет. Там давно никто не жил. Мать его лет десять назад умерла. Видать, хотел выпить, вспомнить прошлую жизнь. Выпил и прилег на свою кровать, заснул — и все… Утром мужики нашли, а он уже как рыба-расколотка. Заснул и замерз, легкую смерть принял… Жаль его! Ты же помнишь, как он нерпу пристрелить хотел? Нерповщик дед Вылков Гордей Иванович тогда предсказал ему судьбу… У нас теперь нерпу никто не трогает: ни бельков, ни взрослых аргалов. Байкал не открывает нам свои тайны. Да мы, дураки, и не знаем их. Надо было у стариков-старожилов записывать легенды, истории, а мы…

Пока, звони, дружище, мы еще живы!

Александр Леонардович Молотков родился в 1958 году в поселке Усть-Баргузин Баргузинского района Бурятии. Окончил машиностроительный техникум, служил в Советской армии. Затем по распределению был направлен на работу в город Зеленогорск Красноярского края, где и в настоящее время занимается предпринимательством. Увлекается литературным творчеством. Автор ряда повестей и рассказов. Публиковался в журналах «День и Ночь», «Чаян», «Байкал» и др.

The post Месть красавицы Амар first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

ЛУКОМОРЬЕ

Между сосен тропинка лесная

В Лукоморье зовет, на траву…

Ничего еще в жизни не знаю —

Я по воле небесной живу.

Это облако белое — чудо!

Реки правда впадают в моря?

«Мама, мама, я взялся откуда?»

Улыбается мама моя.

Я спешу — добежать бы до брата.

Брат играет — гармошка поет…

Смерти нету — есть точка возврата,

Я по детству бегу из нее.

* * *

 Колокол. Звонкое небо.

Храм на холме за рекой.

Воли бескрайнее нету

Больше нигде такой!

Здесь мы луга косили

В дальних своих лугах.

Ах, отчего в России

Людям неведом страх?

Память, куда мне деться?

Плыл (наяву, во сне?)

Луч золотой из детства

Через реку ко мне.

И по речной излуке

Слышался плеск волны.

С неба тянулись руки,

Вечной любви полны.

И отвечало дрожью

Сердце на этот зов.

Будто бы Матерь Божья

С неба сняла покров.

И по дорожке лунной

С крестиком на плече

Сын ее, тоже юный,

Шел в золотом луче…

* * *

 Я все о том же, я все о том:

Пусть ростом низок,

Но сердцу близок отцовский дом,

Как сердцу близок!

Моя Орловка, мои Челны!

Мои — и только!

И снова думы весной полны,

В них солнца столько!

До мглы пребудут в душе моей

И берег Камы,

И белый город среди полей,

И голос мамы.

И лучший друг мой всегда со мной,

И детство снится.

И я не в силах, мой край родной,

С тобой проститься…

И я поверю до светлых слез,

И вы поверьте —

Сплетусь с корнями родных берез

И после смерти…

* * *

 Я родился и вырос

В деревенском раю.

Я из рая на вырост

Мерил долю свою.

Я и осени брагу

Пью на родине всласть.

Как единственный август

Жизнь моя пронеслась!

* * *

 В это утро солнечное, летнее

Думать — далеко ли до черты

Просто лень. И помыслы чисты.

Радуюсь, что лето не последнее

На моем веку. И все мне нравится

На речной прибрежной полосе.

Яблони цветут, жена-красавица

Босиком ступает по росе.

Лучик солнца ласково вплетается

В волосы роскошные ее.

А скворцам над крышами летается,

И у них все складно, е-мое!

Над рекою облако склоненное,

И березка — белая, зеленая…

Буду рифмовать, пока живой,

Родину с небесной синевой!

* * *

 Человек — невысокого роста.

А деревья — как тянутся вверх!

Полагаю, что это непросто

Между Богом расставленных вех.

И не зря в честь рождения сына

Я семейным корням угодил:

Возле речки Челнинки рябину

И березу в саду посадил.

Мы все вместе — славянская проба:

И порода одна, и родня.

Вот и выросли дерева оба

Выше сына и выше меня.

Общей почвой и общею кровью

Нас связала небесная власть,

Чтоб тянулись, как будто и вровень,

К небу, вместе смиренью учась…

* * *

 Господь свою милость опять показал.

Я радуюсь этому, словно мальчишка:

Стишок сочинил по дороге в Казань,

Еще бы с десяток и — новая книжка.

А с книжкой поздравят друзья и жена —

Она же, как принято, муза поэта,

И верить приятно, что будет нужна

Кому-то еще вся грамматика эта.

* * *

 Хожу, куда зовут. По-разному встречают.

По-дружески не все, однако, привечают.

И я зову не всех на чай иль на совет —

Былых друзей, увы, давно на свете нет.

Простят ли мне они, что многих пережил?

И ворон надо мной уже не раз кружил…

От давних тех пиров остались только сны.

Дожить бы до весны!

* * *

 Жил да был один поэт —

Не из праведников, нет…

Куролесил, водку пил,

Морды бил да баб любил.

А потом сквозь стыд и срам

Приходил он в Божий храм.

Бог прощал ему грехи

За хорошие стихи.

* * *

 Любовь, как известно, приходит сама.

И ты меня тоже за что-то любила.

Бывало, что страсть нас сводила с ума,

Но ревность слепая любовь погубила.

А мы научились лукавить и красть —

Судьба, насмехаясь, водила по кругу…

Любовь умерла. Но жива еще страсть.

Мы изредка видимся. Тянет друг к другу…

* * *

 С утра необходимо лишь одеться

И вспомнить, выходя на белый свет,

Что старость неминуема, как детство

Забытое. Мне восемьдесят лет.

За речкою заветную тропинку

Не для меня ли ангел приберег?

Я где-то там оставил половинку

Души своей — шагаю за порог.

И радостнее станет, и печальней

Вдруг осознать, что долго так жилось

Лишь для того, чтоб к точке изначальной

Вернуться — все с нее и началось.

НАСТРОЕНИЕ

Улетели листья с тополей…

Николай Рубцов

На рябине листьев не осталось —

Только грозди красные на ней.

И всей жизни прожитой усталость

К ноябрю все ближе и больней.

«Все элементарно, доктор Ватсон!»

Только бы успеть, не прозевать —

В час, когда придется расставаться,

Близких и родных поцеловать…

* * *

 Свеча рассеивает тьму,

Покуда не задули.

Усердно молимся. Кому?

Ему ли?

Ведь без Него — пора бы знать,

Признавшись прямо,

Торговцев некому изгнать

Из Храма…

Николай Петрович Алешков родился в 1945 году в селе Орловка Челнинского района ТАССР. Впоследствии Орловка оказалась в центре более чем полумиллионного города Набережные Челны. Автор 14 книг стихотворений и поэм. Лауреат нескольких литературных премий. Заслуженный деятель искусств Республики Татарстан, Почетный гражданин города Набережные Челны. Член Союза писателей СССР. Председатель Татарстанского отделения Союза российских писателей, главный редактор литературного журнала «Аргамак. Татарстан».

The post Свеча рассеивает тьму first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

— От ворона и ежа! — бодро отвечают студенты и ошибаются.

Замечательная крохотная скульптура ворона и ежонка, появившаяся на Адмиралтейской площади год назад, — это отражение воронежского фольклора, шуточной легенды об истории названия. Но как оно возникло на самом деле?

Существует много научных гипотез о происхождении топонима Воронеж. Одна из них принадлежит профессору Воронежского государственного университета, доктору филологических наук Геннадию Филипповичу Ковалеву.

По его мнению, река Воронеж называлась так очень давно, еще в конце VIII или в начале IX века. Этот топоним оставило здесь прежнее, неславянское население — финно-угорское племя мещера. Оно было почти уничтожено ордами хана Батыя и постепенно ассимилировалось — растворилось среди русского населения и мордвы.

Слово «Воронеж» могло состоять из двух корней, означавших ‘лес’ (или же ‘гора’, ‘лесистая возвышенность’) и ‘река’.

Подробнее об этом, а также о ленинградской речке Воронежке, о Плясоватском Кусте, Пеньковатке, озере Карасеватом и о том, почему Млечный Путь называли Батыевой Дорогой, вы можете почитать в статье Г.Ф. Ковалева1.

Эльвира ПАРХОЦ,

преподаватель филологического факультета ВГУ

Первое упоминание о Воронеже относится к 1177 г. в связи с битвой владимирских и рязанских князей и побегом Ярополка Рязанского в «Воронож». Об этом сообщают Лаврентьевская и Никоновская летописи. Некоторые историки предполагают, основываясь на отрывках этих летописей, что Воронеж существовал как поселение еще в XII в. Другие полагают, что имеется в виду только река Воронеж.

Здесь важно посмотреть, когда употребляется предлог «в», а когда «на». Очевидно, что «шедше в Воронож» означает поселение. Когда же употреблено «на», то это указывает на реку или широкую округу — типа Приворонежье (то есть — Среднее Подонье).

Второе упоминание Воронежа в летописях относится к 1237 г., когда началось завоевание Руси ханом Батыем. Русские князья решили дать первый бой врагам и «выидоша противу их в Воронож», но потерпели поражение. Существуют различные мнения о месте этого сражения.

Показательно, что именно в воронежских говорах Млечный Путь чаще всего называется Батева Дорога (Батева и Батева, Батава, Батеева, Батьева, Бадеева, Бадева, Бадева и Бакеева). В селе Затон Бутурлиновского района о Млечном Пути говорят так: «Батева дарога — яркяя, хуч звёздушки шшытай».

В словаре В.И. Даля это название приведено как Батыева дорога, то есть дорога, по которой проходили воины Батыя. Имя предводителя орд потихоньку стиралось из памяти народной. Редко, но встречается в Воронежской области именно такое понимание названия Млечного Пути. Так, в селе Садовое Аннинского района говорят: «А пирид рассветам как Батыеву дарогу видна! Хан Батый наступал па этим звездачкам».

Однако уже с давних пор вместо Батыя в названии Млечного Пути появляется созвучное и более понятное русское слово — батя. И носители говоров уже нередко осмысляют Млечный Путь как дорогу, по которой уходят от нас души наших отцов.

Теперь вернемся к Воронежу как географическому названию. Еще в XIX в. блестящий российский лингвист И.И. Срезневский считал, что слово Воронеж произошло от слова «ворон», то есть названия птицы совершенно черного окраса. Российский языковед немецкого происхождения Макс Фасмер тоже сделал предположение, что Воронеж имеет связь с прилагательным воронуй (черный).

Да, в пользу таких черных «вороновых» ассоциаций у наших замечательных лингвистов говорит и повторяемость гидронимов (т.е. названий водоемов) типа Ворона, и близость Черного моря, и Черноземье, и даже близость Чернигова… Однако для настоящей, глубокой этимологии это все-таки не убедительно.

В 1947 г. ленинградский исследователь А.И. Попов высказал мысль о связи географического названия Воронеж с мордовским словом «вир» — ‘лес’. Его гипотеза не была одобрена специалистами. Однако этимологи О.Н. Трубачев и В.Н. Топоров ее поддержали. Это была очень профессиональная поддержка, но…

В 1971–1977 гг. профессор В.П. Загоровский развил ономастическую гипотезу Л.В. Успенского о том, что название «Воронеж» — это притяжательное прилагательное от пока не выявленного древнерусского имени Воронег. По его версии, топоним Воронеж первоначально появился на Черниговской земле (ныне поселок Воронеж) и был перенесен к Дону в конце XI — начале XII вв., где это слово закрепилось в названии реки. Однако сам же В.П. Загоровский справедливо замечал, что его предположения «пока не могут выйти за рамки научной гипотезы».

К сожалению, эта гипотеза не может быть принята за основную. В условиях совпадения гидронима и «сухого» топонима первичным в номинации у славян всегда будет название реки, поскольку разнящееся называние ее отдельных частей сводило бы на нет смысл общего названия реки. А вот на суше менять названия, да и просто ориентироваться гораздо проще. Тем более что называние рек с помощью имен людей — совсем не характерное явление для славянской номинации.

Кстати, когда я говорю о непрерывности номинации словом Воронеж определенного поселения, то это совсем не значит, что и место названия всегда одно и то же. Дело в том, что, начав расселение по Дону еще в VIII–IX веках, славяне встретились с нападениями различных этнических кочевников (в основном тюркских или иранских). Поселения по Дону и Воронежу регулярно сжигались, а женщин и детей уводили с собой. Поэтому, меняя место жительства, славяне сохраняли название Воронеж, вплоть до переселения какой-то их части в Черниговщину, куда явно перенесли некоторые воронежские микрогидронимы (названия малых рек).

Отсюда вывод: городок Воронеж на территории теперешней Сумской области (Черниговское княжество), расположенный по обоим берегам речушки Осотб (пр. приток Есмани), якобы зафиксированный в древних документах, все-таки вторичен от нашего «речного» Воронежа.

В 2003 году археологи А.З. Винников и А.Т. Синюк вполне справедливо склонились к тому, что название реки Воронеж появилось не в XI–XII вв., а в конце VIII или начале IX в. — его оставили предыдущие народы пришедшим сюда славянам. Вопрос теперь только о том, кто же был тем этносом, оставившим плодородные земли Черноземья.

Это, прежде всего, были финно-угорские группы, относящиеся к древнему племени мещера. Могли быть группы мордвы, но те ее представители, которые проживают и до сих пор вблизи — в Тамбовской области, — прибыли на эти места поселения гораздо позднее мещеры. Об этом свидетельствуют данные археологии, которые отрицают наличие древних мордовских следов на Воронежской земле.

А что осталось от исчезнувшего финно-угорского этноса мещеры? Почти ничего материального… Орда Батыя практически уничтожила мещеру как этнос. Последним известным представителем мещерского народа был знаменитый Евпатий Коловрат. В популярной литературе он представлен как русский богатырь. На самом деле это был природный мещерин, который действительно нанес отрядам Батыя существенный урон, за что после гибели был признан грозным воином.

Но вот язык, мещерский язык, умерший вместе с этносом, оставил яркие следы. Наиболее характерен сохранившийся до нашего времени элемент — морфема — оват-/-еват-. На первый взгляд, это русский формант, корректирующий размер или качество, указывая недостаточность, сравните: мелковато, большевато, красноватый, беловатый и т. п.

Однако, когда мы обратимся к микротопонимии, то окажется, что такой смысл в названиях полностью теряет свое сугубо русское значение. Сравните, например: Ольховатка, Песковатка, даже Сосноватка. Получается, что корневого значения (ольха, песок, сосна) не хватает, то есть этих деревьев по берегам мало. Стоило ли по ним тогда называть речку?

Откуда же взялись названия с элементом, означающим якобы неопределенность качества или характера предмета? Скорее всего, из языка мещеры. Простой пример:

Ольганка — болото у с. Чесменка Бобровского р-на Воронежской обл. Название никак не связано с именем Ольга, поскольку тогда по-русски оно было бы Ольгино или Ольгово. Оказывается, что происходит это название от топографического термина ольга, что значит ‘топкое болото’, сравните карельское olgi — ‘трава, осока’.

Это название уже помогает разгадать тайну другого названия — Ольховатка. Название парадоксальное с точки зрения русского языка: если названо по ольхе, растущей по берегам, то при чем здесь этот суффикс — оват-, означающий недостаточность? Здесь и корень и суффикс — псевдославянские, поскольку первое — это финно-угорское олех ‘болото’, а второе — оват — ‘берег’. Кстати, впервые я получил сведения о значении слов ольх и оват в личном разговоре с известным лингвистом и исследователем этнографии мордвы — профессором Н.Ф. Мокшиным.

Вот еще несколько примеров из нашего трехтомного «Словаря микротопонимов Воронежской области»:

Карасеватое — озеро в с. Бабка Павловского р-на. Возможно, в озере водились караси, но суффикс — оват — говорит не о том, что карасей маловато, а о чем-то другом, связанном с неславянским происхождением названия.

Пеньковатка — луг в с. Старая Чигла Аннинского р-на. На месте луга раньше был лес, а после рубки остались только пеньки.

Песковатка — озеро близ с. Гремячье Хохольского р-на. Название указывает на особенность почвы берегов и дна — она песчаная.

Песковатка — ул. и часть с. Петровское Борисоглебского р-на. Это была окраина села, улица проходила вдоль песчаного берега р. Хопер. Намывы песка сохранились до сих пор.

Песковатое — озеро к востоку от с. Новая Калитва Россошанского р-на.

Плясоватский Куст — роща в поле между с. Архангельское и с. Плясоватка Верхнехавского р-на.

Ползоватовка — лес у с. Верхнее Турово Нижнедевицкого р-на. Назван, видимо, за извилистую форму.

Резаковатая — поляна в Хоперском заповеднике. Название дано по озеру Резаковатому, вблизи которого находится поляна.

Россоховатое — озеро у с. Старотолучеево Богучарского р-на.

Чистоватое — урочище у с. Оськино Хохольского р-на.

Шиповатое — лес близ сл. Копаная Ольховатского р-на. Это лиственный лес, в котором подлеском растут колючий терн, ежевика и малина.

Ясиноватая — балка в Кантемировском р-не.

Видимо, поэтому и живут у нас странные, только на первый взгляд, названия: Альсяи — балка в с. Васильевка Грибановского р-на, а также Ольсяп — местность у с. Кирсановка Грибановского р-на. Туда же нужно отнести и якобы прозрачный гидроним Кисляй.

Мещера в древности была народностью, занимавшей громадную территорию от теперешней Москвы до Воронежа и южнее, а также большую часть Левобережья Днепра, включая нынешние юг Беларуси, Донбасс, Курск и Белгород. Правда, мещерское население было очень рассеянное и со сравнительно малой плотностью. Остались только немногие топонимы, сохранившие своеобразную память о древней Мещере:

Мещерка — село бывшего Усманского уезда Тамбовской губернии.

Мещерский Липяжок — село бывшего Усманского уезда Тамбовской губернии.

Мещеряки — село бывшего Липецкого уезда Тамбовской губернии.

А также в Черноземье остались и другие названия: Мещерино, Мещерское, Мещеряковка, Мещеряковский… Конечно же, не все эти топонимы отражают древний этноним, возможна и следующая ступень — антропонимическая (происхождение от фамилии или прозвища).

Скорее всего, и название Воронеж является памятью об участии мещеры в истории нашего региона. Название реки образовалось от двух компонентов мещерского происхождения: основой было финно-угорское слово воря (возможно, из вир — ‘лес’) и формант — ога/-ега, обозначающий реку (такой же, как в Ладога или Онега).

А.К. Матвеев писал о таких элементах в марийских названиях рек. Вот характерные названия, в которых он выделил мерянский «речной» формант — ега/-ога: Варега, Водога (Вондега), Возега, Вожега, Воймега, Волнога, Вохтога, Лохтога, Молога, Мурмога, Сентега, Танога и др.

Нужно учесть различие в семантике финно-угорских корней слов. Так, А.Л. Шилов утверждает: «…названия, содержащие в основе саамское varra ‘путь’, varre ‘лес, лесистая гора’, финское, карельское vaara, voara ‘гора’, <…> у русских превращались в названия с одинаковым начальным Вара-».

Парадоксально, однако как у карело-финнов, так и у древних славян понятия ‘лес’ и ‘гора’ совпадали, точнее: гора у древних славян называлась лесом. Это понимание сохранилось в современном болгарском языке и в диалектах сербского.

Версия о финно-угорском происхождении слова Воронеж подтверждается и исторически: в 1164 году на берегу реки Воронеги (теперь Воронежки), недалеко от места ее впадения в Ладожское озеро, произошла битва, в которой новгородцы, ладожане и княжеская дружина наголову разгромили численно превосходившее их шведское войско.

Воронежка-река до сих пор протекает в Волховском районе Ленинградской области. Впадает в Ладожское озеро.

Поэтому хочу поздравить моих земляков: в следующем, 2027-м, году мы с полным правом и гордостью можем отмечать 850-летие родного Воронежа.

Основные источники

1. Винников А.З., Синюк А.Т. Дорогами тысячелетий: Археологи о древней истории Воронежского края. — 2-е изд. — Воронеж, 2003. — 280 с.
2. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. — М., 1903–1909.
3. Загоровский В.П. О древнем Воронеже и слове Воронеж. — 2-е изд. — Воронеж: ВГУ, 1977. — 104 с.
4. Иванов В.В., Топоров В.Н. О древних славянских этнонимах. Основные проблемы и перспективы // Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя Русь). — М.: Языки русской культуры, 2000. — С.413–440.
5. Кожемякин А.В. Батый в Подонье // Воронежское краеведение: опыт и перспективы развития. — Воронеж, 1990. — С. 94–97.
6. Кузнецов С.К. Русская историческая география. Курс лекций, читанных в Московском Археологическом институте в 1907–1908 гг. Вып. 1: Меря, мещера, мурома, весь. — М., 1910.
7. Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера. IV. Топонимия мерянскоготипа. — Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2015. — 313 с.
8. Мокшин Г.Н. Существовал ли город Воронеж в ХII веке? // VII Семеновские чтения: наследие П.П. Семенова-Тян-Шанского и современная наука. Материалы Международной научной конференции. — Липецк, 2022. — С. 200–202.
9. Муллонен И.И. Топонимия Присвирья: проблемы этноязыкового контактирования. — Петрозаводск, 2002. — 354 с.
10. Попов П.А. Воронеж: древнее слово и древние города, а также древние леса и древние реки России. — Воронеж: Кварта, 2016. — 608 с.
11. Цыганкин Д.В. Память, запечатленная в слове. Словарь географических названий Республики Мордовия. — Саранск, 2004. — 432 с.
12. Ююкин М.А. Топонимические параллели Черниговского княжества и Среднего Подонья // Край Воронежский: история и традиции. Вып.1. — Воронеж, 1996. — С. 57–63.

1 Текст статьи приводится в сокращении, подготовленном Э.О. Пархоц.

Геннадий Филиппович Ковалёв родился в городе Воронеже. Начинал трудовую деятельность слесарем-сборщиком, служил в Воздушно-десантных войсках. Окончил филологический факультет Воронежского государственного университета. Преподавал в школе (Якутия), затем — на подготовительном факультете ВГУ. С 1975 года по настоящее время трудится на филологическом факультете ВГУ. Доктор филологических наук, профессор, основатель Воронежской ономастической школы, руководитель научно-исследовательской лаборатории воронежского лингвокраеведения им. профессора В.И. Собинниковой. Живет в Воронеже.

The post О древности слова «Воронеж» и его происхождении first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Памятник очень хорош (работы Шуклина). Никитин сидит в глубокой задумчивости, опустив руки. Сходство, по-видимому, полное. Племянницы прослезились, вспомнили, зашептали: «Как живой!». Сделан памятник с тем спокойным реализмом, который отличает и поэзию самого Никитина. Фигура стоит на совершенно простом постаменте. Надпись лаконическая: «Ивану Саввичу Никитину, 1911». Момент, когда упал покров, был сильный: какой-то молчаливый вздох пронесся над толпой, и все глаза впились в представшего поэта…» — так 115 лет назад описывал открытие памятника И.С. Никитину в московской газете «Русское слово» гостивший в Воронеже поэт и публицист С.М. Городецкий.

ТОРЖЕСТВЕННЫЙ 1899 ГОД

21 сентября (3 октября по н.ст.) 1899 года Воронеж чествовал 75-летие со дня рождения поэта И.С. Никитина. Событие такого порядка воронежской общественностью было встречено с восторгом. Столичная газета сообщала: «Воронежцы живут в настоящее время впечатлениями от торжества, устроенного 21 сентября в честь дорогого воронежского поэта Ивана Саввича Никитина…» Именно тогда городская дума постановила «возбудить ходатайство об открытии всеобщей подписки на сооружение памятника поэту Никитину». А «Одесские новости» писали: «…В думе было указано, что на историческом горизонте города Воронежа разновременно сияло четыре звезды настолько крупной величины, что лучи их до сего времени светят не только родному городу, но и всей России, и будут светить ей и в далеком будущем. Эти четыре звезды — великаны: Император Петр I, св. епископ Митрофан, народный поэт А.В. Кольцов и поэт-гражданин И.С. Никитин. Императору Петру I и А.В. Кольцову воздвигнуты памятники в виде монументов и скверов, а св. Митрофану в виде прекрасного соборного храма и художественной раки; теперь же наступила очередь чествовать юбилейный день Ивана Саввича и позаботиться о сооружении ему достойного памятника…»

Еще за неделю до торжеств на заседании Городской Думы гласный В.Г. Веселовский выступил с докладом, в котором отметил, что «Никитин был одним из достойнейших граждан города Воронежа, ибо всю жизнь он провел в городе…», и предложил открыть подписку на сбор финансовых средств на монумент.

Воронежская Городская Дума в своем обращении к губернатору в ноябре 1899 года подчеркивала значимость и важность литературной деятельности Никитина, на которой воспитывалось не одно поколение русской молодежи. Отмечалось, что «…творчество И.С. Никитина имеет национальное значение, и разрешение на открытие всероссийской подписки на памятник поэту дало бы возможность всей русской нации принять участие в чествовании своего знаменитого соотечественника. Предположенный к сооружению памятник будет первым памятником Никитину в России…» Стоит сказать, что в тот же год 3-я Дворянская улица Воронежа была переименована в Никитинскую.

Воронежский губернатор П.А. Слепцов ходатайствовал императору Николаю II, и тот 31 января 1900 года в ответном циркуляре «…ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ соизволил на открытие повсеместной в Империи подписки на сооружение в г. Воронеже памятника поэту Ивану Саввичу Никитину…» Начался сбор денежных средств по стране.

ОТ КРЕСТЬЯН ДО БАНКИРОВ

В начале февраля 1900 года Воронежская Городская Дума поручила собранной комиссии из В.Г. Веселовского, В.И. Шаурова, С.А. Петровского, В.П. Колюбакина и К.В. Федяевского разработать организационный вопрос о сборе пожертвований на монумент. В течение всего года было разослано 2 277 подписных листов, из коих до 1-го января 1901 года возвращено обратно 170 с пожертвованиями на сумму 1658 рублей. В целом только за один год собрали сумму в 3605 рублей 84 копейки. Местные газеты «Дон», «Воронежский телеграф» и «Воронежские губернские ведомости» ежемесячно на своих страницах печатали отчеты и заметки о поступающих пожертвованиях.

Особый интерес представляют сохранившиеся в областном архиве и литературном музее имени И.С. Никитина подписные листы. От Киева до Иркутска и от Санкт-Петербурга до Тифлиса шли суммы на открытие Никитинского памятника. Любовь к творчеству народного поэта нашла отклик у людей разных сословий и статуса. Крестьяне, духовенство, горожане, купцы, дворяне, банкиры, представители университетской интеллигенции вносили свою лепту в это предприятие. Так, из села Кано Екатериненштадской волости на сооружение памятника литератору от Христиана Лихтнера 10 копеек; Карла Генриха 5 копеек; Фридриха Пауля 5 копеек; от Бессарабско-Таврического Земельного Банка — 25 рублей; от правления Новгородской Духовной семинарии — 2 рубля 55 копеек; от председателя Черниговской Земской Управы — 3 рубля 50 копеек. Не забыли о поэте и его земляки. В итоге за 12 лет было собрано 21 000 рублей.

ВСЕРОССИЙСКИЙ КОНКУРС

В докладе Комиссии по сооружению памятника И.С. Никитину от 19 ноября 1909 года сохранились подробные сведения о проводившихся мероприятиях по организации всероссийского конкурса среди художников-скульпторов.

Так, известно, что избранная еще в 1907 году комиссия во главе с В.Г. Веселовским приступила к решению многих вопросов. В частности, каким образом осуществить проект монумента: «…путем ли обращения к известным скульпторам, или же путем обычного в настоящее время объявления публичного конкурса». В итоге, комиссия посчитала первый вариант неблагонадежным и решила утвердить второй вариант: «Комиссия остановилась на мысли объявить конкурс при каком-нибудь специальном обществе с премиями за проекты, которые будут признаны жюри лучшими…»

Далее говорилось, что памятник И.С. Никитину должен представлять бронзовую фигуру поэта во весь рост (в сидячем или стоячем положении), непременно в костюме той эпохи; пьедестал должен быть из гранита, а все сооружение должно быть обнесено «красивой железной решеткой». В смету была заложена и сумма, которая не превышала бы 18 тыс. руб., а член комиссии архитектор А.М. Баранов набросал схему технического условия конкурса.

Одновременно решался вопрос и о месте открытия будущего памятника. Комиссия единогласно постановила, что лучшим местом является площадь бывших Солнечных часов или Театральная, так как это был центр города, а в весеннее и летнее время — с хорошим фоном, благодаря зеленым садам улицы Садовой (сейчас Карла Маркса). 22 марта 1908 года из Никитинского капитала было выделено 1600 рублей на конкурсные премии.

Веселовский выбрал и организацию для проведения конкурса. Ею оказалось Петербургское общество гражданских инженеров. Правление охотно вызвалось открыть в своих стенах конкурс. Хотя были и недопонимания. Общество считало для себя трудоемким делом предоставление гипсовых моделей в Воронеже, они хотели ограничиться лишь чертежами, но Веселовский настоял на своем. В целом решение вопроса длилось около четырех месяцев.

В сентябре 1908 года в «Известиях Общества Гражданских Инженеров» были помещены конкурсные условия, план места постановки памятника и опубликован состав жюри. В него вошли: главные инженеры С.П. Галензовский, Л.Л. Ильин, А.И. Клейн, П.М. Макаров, М.М. Перетяткович, а также скульпторы В.А. Беклемишев, Г.Р. Залеман и М.А. Чижов.

Сроком представления проектов было назначено 12 декабря того же года. Премии за лучшие модели распределялись следующим образом: 1-е место — 800 руб., 2-е место — 500 руб., 3-е место — 300 руб. В целом на конкурс было представлено семнадцать (по другим сведениям, четырнадцать) проектов. Из них жюри выбрало всего лишь три. Первое место занял Д.Н. Малашкин, второе И.А. Шуклин, а третье Л.В. Шервуд. Фотографии моделей были опубликованы в журнале «Известия общества гражданских инженеров», № 1 за 1909 год.

Что касается самих гипсовых моделей, то в годы Великой Отечественной войны модели монумента поэту Малашкина и Шервуда, по словам писательницы О.В. Бубновой, погибли, за исключением модели Шуклина (ныне хранится в фондах литературного музея имени И.С. Никитина, хотя, скорее всего, это вторая гипсовая модель Шуклина, о которой речь пойдет далее).

Стоит сказать, что, конечно же, условия конкурса не были выполнены в точности. К примеру, две модели изготовили не из гипса, а из глины. Поэтому Город­ской Управе пришлось выслать дополнительные 60 рублей на отливку их из гипса и перевозку в Воронеж.

На месте, комиссия также отошла от условий конкурса. В частности, была выбрана модель памятника, занявшая второе место, а не первое. То есть победила модель скульптора-художника И.А. Шуклина, уроженца Курской губернии. В докладе говорилось: «…Первая премированная модель г. Малашкина и по положению фигуры, и по костюму ее, и по позе не представляет ничего общего, не говоря уже о портретном сходстве, с тем образом Никитина, который составился у всех по его биографии и по его стихотворениям…»

Прения вышли жаркими. Так или иначе, при голосовании в 22 голоса проект И.А. Шуклина был утвержден. Комиссия списалась с автором и составила новую смету. Приведу выдержку из документа: «…1) Сделать фундамент под монумент глубиною в 3 арш. 8 верш., из кирпича или бута; 2) на фундамент установить пьедестал общей высотой в 4 арш. 2 верш. Из серого гранита; 3) сделать фундамент вокруг монумента под решетку из бута или кирпича на известковом растворе глубиною в 1 арш. 12 вершков; 4) на этот фундамент установить гранитные бруски вышиною в 4 верш. и длинною 9 арш. 11 верш. и на брусках установить кругом 12 тумб из того же гранита для поддержания решетки; 5) сделать из кованного железа решетку, согласно имеющемуся рисунку, с установкой. Эти 5 работ исчислены в 8 375 руб. Затем, 6) отливка из чистой бронзы фигуры поэта и установка 5 500 руб., сюда входит и чеканка надписи на пьедестале. Остальные 4 125 руб. из пределов, поставленных городом (18 000 руб.) остаются автору проекта…»

Только 31 декабря 1910 года городская управа наконец-то заключила официальный договор с И.А. Шуклиным. Первый пункт договора гласил: «Я, Шуклин, обязуюсь для памятника в городе Воронеже исполнить фигуру поэта И.С. Никитина из глины в сидячем положении, передать портретное сходство в лице и фигуре, отлить в бронзе не отдельными частями, а одной целой отливкой, доставить и установить на готовом пьедестале в городе Воронеже…» Все перечисленные работы должны были закончиться не позднее начала октября 1911 года.

Иван Адрианович в свою очередь заключил договор с К.И. Миглиником, владельцем художественно-бронзолитейной мастерской в Санкт-Петербурге. Тот пообещал передать в точности все то, что было сделано в глине.

Что касается пьедестала, то Городская Дума по его изготовлению заключила обязательства с петербургской фирмой Я.И. Филотей. Он должен быть сделан из серого шлифованного гранита, кубической формы. Гласный В.Г. Веселовский вспоминал, что на пьедестале помимо слов: «Ивану Саввичу Никитину», предполагались еще строки из стихотворения поэта:

Мертвые в гробе почили,

Дело настало живым.

В столице, усмотрев крамолу в этих словах, окончательно утвердили проект с исключением этой надписи.

ГОРОД ГОТОВИТСЯ К ТОРЖЕСТВАМ

Еще за несколько лет до торжественного открытия памятника И.С. Никитину местные власти занимались репетицией этого важного для городской жизни события.

В ноябре 1909 года городской голова Н.В. Елисеев рассылал приглашения членам комиссии явиться на Театральную площадь, где была сооружена в настоящую величину модель пьедестала. А само изготовление монумента постоянно находилось под пристальным вниманием общественности. В частности, мастерскую Академии художеств посещал земский врач А.И. Шингарев, написавший свою известную в России книгу «Вымирающая деревня: Опыт санитарно-экономического исследования двух селений Воронежского уезда» (1901).

10 сентября 1911 года Воронежская Ученая Архивная Комиссия объявила о торжественном заседании: «16-го октября сего года в пятидесятилетие кончины поэта И.С. Никитина имеет быть в гор. Воронеже, на родине поэта, открытие ему памятника, сооруженного на средства, собранные по всероссийской подписке. Желая собрать к этому торжеству для обозрения публики рукописи, книги, издания, а также портреты поэта и снимки местностей, связанных с его именем, Ученая Архивная Комиссия имеет честь покорнейше просить ученые исторические и литературные общества, библиотеки, музеи и частных коллекционеров принять участия в этом деле присылкой соответствующих материалов, которые, по миновании надобности, будут с благодарностью возвращены… Г. Недетовский».

Именно тогда и был обнаружен редкий фотоснимок Ивана Никитина. А произошло это так. Перед открытием памятника у воронежцев возник спрос на открытки с портретом поэта. Воронежские книжные магазины начали делать запросы в столичные типографии с просьбой напечатать эти портреты, но последние не спешили выполнить заказ. Чтобы не упустить дохода, владельцы книжных магазинов стали делать копии с уже имеющихся фотографий.

Краевед и публицист Александр Васильев однажды приметил на книжном прилавке ранее неизвестный фотопортрет Ивана Саввича. Вместе со священником-историком Стефаном Зверевым решил разыскать оригинал фотографии. В итоге, поиски их привели в дом воронежской купчихи Вяхиревой. Там они узнали, что редкий фотоснимок литератора принадлежал ее тетке, а той он достался от детей ее сестры, которая давно умерла. Первоначально же фотопортрет принадлежал мужу сестры — Вацлаву Шишковскому, который дружил с поэтом. Тетка Вяхиревой утверждала, что эта фотография была выполнена в 1861 году незадолго до смерти поэта, и потому он на ней выглядит «бледным и худым». Исследователи выпросили эту Никитинскую реликвию и отнесли фотографу Моисею Селиверстову, который работал тогда в Воронежском губернском краеведческом музее. Он сразу определил, что снимок изготовлен в 1860-е гг.

Согласно договору, скульптура поэта должна быть установлена на постаменте 1 октября, но не обошлось без проблем. Гранитная фирма Филотей уже привезла и установила постамент, а самой скульптуры еще не было. Все волновались и переживали. И вот, наконец-то, за три дня до торжеств «Воронежский телеграф» известил: «Фигура поэта прибыла». Для 99-пудового бронзового памятника выделили отдельный товарный вагон, прицепив его к хвосту пассажирского поезда. С монументом в Воронеж приехал и его создатель И.А. Шуклин. Задержку с фигурой Шуклин объяснил тем, что ее пришлось отливать дважды, так как при первой отливке повредилась рука памятника.

Затем бронзового Никитина подняли на гранитный куб. Площадь вокруг памятника расчищали, украшали цветными гирляндами окрестные домовладения, а также четыре чугунных столба с электрическими фонарями, окружавшими монумент. Столбы были специально изготовлены по особым чертежам на механическом заводе В.Г. Столля и Ко.

Чем ближе подходила юбилейная дата, тем все больше и больше в прессе публиковались заголовки, связанные с Никитинскими торжествами. Например, в газете «Дон» за 13 октября говорилось, что «…На могиле поэта 15 октября панихида будет отслужена протоиереем Алферовым; литургию в Смоленском соборе 16 октября будут служить оба владыки (Анастасий и Владимир), освящение памятника совершит преосвященный Владимир, который, быть может, пойдет с процессией к дому Алексеевой, к которому будет прибита памятная доска…»

Также сообщалось, что комиссия выписала большую партию книг сочинений И.С. Никитина издания Панафидина для раздачи школьникам, но из-за окончания «сомнительного авторского права», которое закончится 16 октября, раздать их можно будет только в день торжеств. К 13 числу было зарегистрировано 44 венка (многие из них серебряные) от делегатов для возложения к памятнику. Планировались заседания Архивной комиссии, театральные и музыкальные представления. В фонд Никитинской библиотеки жертвовались приличные суммы от благотворителей на построение отдельного библиотечного здания. Печатались пригласительные билеты и программки праздничных мероприятий.

Предпразднество ознаменовалось отменой многих занятий в воронежских гимназиях. К примеру, во 2-й гимназии отменили сразу два урока, а законоучитель протоиерей Овсянников отслужил панихиду по поэту. Нужно сказать, что в тот день панихиды служили и на Новомитрофановском кладбище, где нашел свой последний приют Иван Никитин (ныне — Литературный некрополь). До нас дошло пронзительное стихотворение, прочитанное неизвестным автором у могилы поэта:

Камень тяжелый… Цветы…

Слово надгробное… Слезы…

«Здесь почивают мечты,

Тихо покоятся грезы».

Дождик осенний… Туман…

Листья летят золотые…

Жизненный кончен обман.

Кончены счеты земные.

Сон бесконечный… Покой…

Думы и песни поэта —

Это ведь было когда-то, весной!

«Вечная память!» — пропета.

ЮБИЛЕЙНЫЙ ДЕНЬ

16 (28) октября 1911 года в Воронеже выдалась ненастная погода. Стоял туман, было сыро и холодно, дул сильный ветер. В тот день газета «Дон» писала: «Пятьдесят лет тому назад скончавшемуся нашему славному гражданину и поэту — сегодня открывается бронзовое изваяние, — он вновь воскресает в своем облике и отныне вечно, пока вечна медь, будет печальными глазами смотреть на город и движущихся людей… Сегодня Воронеж празднует память своего славного поэта. Исторический день наступил… Вся Россия присоединяется к нашему торжеству…» И в правду, тогда в Воронеж шли телеграммы и сердечные письма поздравлений со всех уголков Российской империи: Петербурга, Москвы, Киева, Курска, Оренбурга, Харькова, Казани, Ярославля, Калуги, Вильнюса, Варшавы…

К примеру, Курская Ученая Архивная Комиссия прислала телеграмму следующего содержания: «…Комиссия духовно участвуя в знаменательном торжестве открытия памятника поэту Ивану Саввичу Никитину, приветствует Воронежскую Ученую Архивную Комиссию по случаю завершения понесенных ею трудов в деле увековечения памяти Великого Воронежского уроженца, близкого всему русскому народу».

Для организации порядка площадь вокруг установленного памятника в половине девятого утра была окружена канатом с конвоем из солдат. Организаторы торжеств выделили специальные места для почетных гостей. Как отмечалось ранее, мероприятия начались с божественной литургии в Троицком кафедральном соборе, около которого когда-то находилась свечная лавка Саввы Никитина, отца поэта, и где юный Иван торговал с лотка. В соборе совершилось и отпевание Ивана Никитина в октябре 1861 года.

Несмотря на ненастный день в собор пришла масса народа. Литургию, а затем панихиду по поэту совершили архиепископ Анастасий и епископ Владимир в сослужении соборного духовенства и духовенства других церквей и духовной семинарии. В газетах отмечалось: «…При пении «вечная память», многие из публики опустились на колени. При окончании панихиды тронулся при колокольном звоне большой крестный ход при массе народа к памятнику».

К 11 утра на Театральной площади и части Дворянской улицы собралось буквально море пришедших людей: «…Крыши соседних домов были унизаны зрителями. На крышах и балконах поместились фотографы. Близко от помоста духовенства приготовился к работе кинематограф». К этому же времени начали появляться члены депутации и почетные гости с различными приготовленными венками для возложения. Прибывавших оказалось так много, что выделенных мест стало не хватать. Венки из чистого серебра и живых цветов решено было выстроить вдоль памятника.

К 12 часам дня к монументу прибыл крестный ход. Корреспонденты писали: «…Перед памятником выстроились хоругви. Духовенство в сверкающих ризах вошло на помост. Освящение воды совершил епископ Острогожский Владимир. По окончании освящения городской голова подошел к памятнику и, произнося: «Объявляю памятник Ивану Саввичу Никитину открытым!», дернул за шнурок. Пелена спала. Ассистенты: Б.Н. Клочков, К.Л. и В.Л. Мюфке и В.Г. Веселовский убрали пелену. Военная музыка заиграла «Коль славен». Преосвященный, обойдя памятник, окропил его святой водой…»

Затем городской голова публично зачитал акт: «…Ныне оконченный памятник славному воронежскому гражданину и поэту открывается в присутствии преосвященного Владимира епископа Острогожского, воронежского губернатора С.И. Голикова, представителей дворянства, городского и земского самоуправлений, всех учебных заведений и граждан г. Воронежа, скульптора Шуклина и поступает в попечение городского управления».

После торжественной речи самыми первыми возложили свой серебряный венок к памятнику, современники Ивана Никитина и старейшие гласные Воронежской Думы В.В. Федяевский и М.И. Пономарев. Затем венки преподнесли родственники Никитина, представители Киевского городского управления, воронежского дворянства, купечества, мещанства, учебных заведений и других организаций, а также частных и служащих лиц. В целом венков насчитывалось около 50 штук. Многие воронежцы и гости преподнесли свои венки и букеты из цветов. Они произносили торжественные речи и слова, читали свои стихи в честь Иван Саввича Никитина. Читала свои произведения и писательница В.И. Дмитриева, которая затем выступала с отчетами о Никитинских днях. Кстати, она описала и самого Ивана Адриановича, бывшего на открытии: «…Выделяется худощавая, нервная фигура художника Шуклина, творца Никитинского памятника».

Свои воспоминания тех торжественных воронежских событий оставил и поэт С.М. Городецкий, приехавший в Воронеж, правда, стоит отметить, что Сергей Митрофанович изрядно был раздосадован мероприятием. И вот почему. «…Хочу и я прочесть стихотворение, написанное на заре. Посылаю к губернатору цензурировать: все там, говорят, просмотрено уже, что дозволено сказать перед памятником… «А цветы можно возложить?» — спрашиваю. — «Можно», — говорят. Достал я три высоких, пышных алых куста алоцветного шалфея. Дали мне городового, с ним вместе на носилках внесли мы цветы в круг. Все гуще и гуще собирался народ, все новые и новые несли венки из фарфоровых цветов. В моем углу стали родственники поэта, двоюродные племянницы, бывшие непомнящими малолетками, когда он умирал. Нежное, интимное было здесь настроение. Шептались, знакомились, считали родство, вспоминали мелочи или старались вспомнить. Ждали долго. Народ набился во все прилегающие улицы… Ветер треплет покрывало… вышел городской голова с цепью и открыл памятник. Это было уже к часу дня. Но надо перо Гоголя или Андрея Белого, чтобы описать городского голову и его речь. Момент, когда упал покров, был сильный: какой-то молчаливый вздох пронесся над толпой, и все глаза впились в представшего поэта. Родственники первыми подошли возложить венки… Мои бедные алоцветы понемногу обрывала толпа, да и вынести их мне, записанному в самом конце, когда все смешалось, невозможно. Да и не вызвали, по правде сказать, меня. Может быть, и цветы требовалось цензурировать. Потихоньку, про себя, сказал я ему свои стихи…»

Как уже говорилось выше, статья Городецкого «Никитинский день в Воронеже» вышла в «Русском слове» через два дня после открытия памятника. В ней же было опубликовано, но без последней строфы, то прочитанное про себя стихотворение, написанное Сергеем Митрофановичем в честь воронежского литератора. Вот его фрагмент:

ИВАНУ НИКИТИНУ

Навеки в бронзу воплощенный,

Задумался над Русью ты.

Какой огонь неутоленный

Сквозь эти светится черты!

Какая сила в темном взоре,

Печаль какая на челе!

Увы! Никто нам не повторит

Твой облик в жизни на земле…

Поэт! Задумчивое пенье

Сияющей души твоей

Вся Русь в великом единенье

Хранит, чем доле, тем святей!..

Валентине Иововне не понравилась заметка Сергея Митрофановича с его, как ей показалось, несправедливыми выпадами. Позднее она поведала немного иную версию об «алоцветах» Городецкого в свойственной ей манере. Так писательница вспоминала, что «…обиделся он на Воронеж вот за что: приехал он туда, купил в цветочном магазине деревянный ящик с цветущим шалфеем для преподнесения Никитину, а его никто не встретил, и цветы его не произвели никакого эффекта. И все это прискорбное событие произошло тоже по причине оторванности столичных литераторов от провинции и их пренебрежительного отношения к “гоголевским типам”. Если бы он не явился каким-то генералом от литературы, а связался бы с какой-нибудь общественной организацией, хотя бы с народным университетом, то и выступление его бы произвело надлежащее впечатление, и “бедные цветочки” не были бы растоптаны под ногами толпы. А то я помню: стоит на дороге к памятнику какой-то ящик с красными помятыми цветами и всем мешает. “Чьи это цветы? — ропщут в толпе. — Уберите их в сторону, они мешают депутациям!” Их убрали, и только из “Русского слова” мы узнали, что их преподнес известный поэт Сергей Городецкий. Конечно, все это вышло печально, но виноватыми тут оказались не “гоголевские типы”, виновато тут было свойство некоторых писателей, по меткому выражению Горького, “скакать галопом по Европам”. Промчится этакий джентльмен по каким-нибудь более или менее отдаленным от столицы местам, здесь послушает, там понюхает, глядишь, готова корреспонденция строк на тысячу…»

Далее процессия двинулась к дому Алексеевой, где была торжественно открыта мемориальная доска на фасаде дома с такой надписью: «Здесь жил и умер 16 октября 1861 года поэт И.С. Никитин». Также постановлением Думы двум воронежским школам присвоилось имя «Никитинских».

Вечером того же числа торжество продолжалось. В доме дворянского собрания состоялось заседание Воронежской Архивной Комиссии с приглашенными гостями. Организаторы не могли и подумать, что придет огромное количество людей. Заранее проданных билетов, оказалось больше, чем мест. Начались недовольства. Некоторые частные гости остались без стульев, масса учащихся и вовсе стояла в тесноте. Во всех залах стоял гул, выступавших не было слышно, а на маленькую Никитинскую выставку никто не обратил внимание. Кадеты, гимназисты и семинаристы, помучившись пару часов, решили и вовсе уйти с заседания, задолго до его окончания.

Также нужно отметить, что помимо изданных в юбилейный год сборников стихотворений Ивана Никитина было подготовлено к печати еще одно издание. Композитор, хоровой дирижер и учитель двухклассной Митрофановской школы Павел Иванович Лучкин подготовил сборник хоров на слова поэта для школьного трехголосного мужского и женского хора. В него вошли музыкальные произведения на следующие стихи И.С. Никитина: «Песня бобыля», «Утро на берегу озера», «Соха», «Песня», «Вырыта заступом яма глубокая…», «Медленно движется время…» Нотная тетрадь вышла в Воронеже и является на сегодняшний день букинистической редкостью.

Улицы вечернего Воронежа везде были украшены флагами, а на воротах одного из городских клубов долго горел вензель поэта из электрических лампочек. Сам же памятник поэту еще три дня украшали и освещали в темное время суток гирлянды с электрическими лампочками. С момента открытия памятника И.С. Никитину воронежцы начали называть Театральную площадь — Никитинской.

Стоит отметить, что чествовали юбилей поэта не только в Воронеже, но и в столице Санкт-Петербурге. Местные учебные заведения устраивали Никитинские утренники и вечера, где читались стихи поэта и сопровождались музыкальным исполнением.

ЧТО БЫЛО ПОСЛЕ

После 16 октября праздничные мероприятия не закончились. Еще несколько дней Воронеж отмечал Никитинские дни. Так, на следующий день в народном доме состоялся бесплатный вечер. Отмечалась такая особенность: «…На сцене стоял портрет Никитина, неудачно исполненный декоративной зеленью…» А в городском театре в час дня устроили литературное «утро», посвященное памяти И.С. Никитина, для учащихся городских учебных заведений.

18 октября гласный думы М.И. Агафонов пожертвовал в Никитинскую библиотеку 200 томов книжных изданий, а братья П.П. и С.П. Борисовы учредили в городской торговой школе стипендию имени Никитина.

Вечером в городском Зимнем театре состоялся вечер памяти поэта. Газета «Дон» сообщала: «…Театр выглядел нарядно и по составу публики, и по убранству, так как нижние ярусы были украшены гирляндами хвойной зелени. В программу вечера вошли: гимн Никитину и две пьесы на слова его, исполненные хором Викулина; биография Никитина “Поэт серых будней”, прочитанная В.И. Дмитриевой; ее же стихотворение “У памятника поэту”, прочитанное г. Никулиным; стихотворение И.И. Епифанова “Памяти И.С. Никитина”, прочитанное г. Муромцевым. Исполнение всех номеров встречалось громкими аплодисментами, но особенные овации выпали на долю г-жи Дмитриевой и г. Муромцева и Никулина…»

19 октября днем прошло еще одно заседание Никитинской комиссии. Стоило решить пару бюрократических и других мелочных вопросов, связанных с открытием монумента. Помещение, где проходило собрание, нарядно и необычно украсили тропической зеленью: «…В одном углу на фоне пальм — бюст Никитина, на постаменте, украшенном полотенцем работы г-жи Юргенсон, вокруг всего зала — десятки роскошных венков с памятника поэту; по стульям ленты с надписями с венков, из живых цветов».

На заседании присутствовал и Иван Шуклин. Скульптору вручили памятный подарок — две книги сочинений И.С. Никитина и А.В. Кольцова с автографами всех членов комиссии. Помимо прочего, по просьбе комиссии Иван Адрианович изготовил модель памятника в уменьшенном виде и пожертвовал ее в губернский музей. Также планировалось изготовить городские сувениры в виде слепков памятника.

В этот же день в 10 часов утра возле монумента поэту собралась толпа служащих различных ведомств и обычных зевак. Власти решили перенести металлические венки в городскую управу на хранение. Поджидавшие рядом фотографы запечатлели собравшихся с венками. У подножия бронзового поэта остались только живые цветы, но ленты с них тоже были сняты для сохранения. Особо выделялась лента Архивной Комиссии: «…по белой шелковой материи г-жа Юргенсон нарисовала надпись и снабдила ее рисунком женщины в русском костюме». Хотя история с перенесением венков наделала много шума в городе. Забавно об этом поведал воронежский историк-краевед Анатолий Кожемякин в своей статье «Никитинская история».

Оказывается, городские власти эти венки решили не просто сохранить для потомков, а просто-напросто продать их в похоронное бюро Коляскина. Благо, что неравнодушные горожане, узнав об этом, не допустили такого кощунства и скупили часть венков (один из таких венков хранится в фондах литературного музеи имени И.С. Никитина). Это действие местных властей вызвало бурю негодования общественности и даже через два года еще давало о себе знать. Весной 1913 года на гастроли в Воронеж приехал цирк Сура, в составе которого был вентролог (чревовещатель) Пьер Дудо с куклами. Он каким-то образом узнал о городской истории с Никитинскими венками и решил ее использовать в своих представлениях. Воронежцы были изумлены, когда марионетки с большим сарказмом и во многих подробностях вновь рассказывали об этих событиях.

Специально для монумента из Берлина прибыли лампы по 400 свечей каждая, которые укрепили вокруг памятника вместо временных фонарей «Теперь Никитинская площадь — самая нарядная по освещению», — подмечала пресса.

20 октября в Воронеже уже появились проявленные в Москве киноленты хроники торжественного открытия Никитинского памятника. Владельцы городских кинотеатров заработали тогда большие деньги на показе кинохроники. Каждый вечер на показы собиралось битком народа. Отмечалось, что ленты удались по качеству, но из-за экономии они взяты небольшой длины, где сняты только некоторые особо интересные моменты прошедшего торжества. Так, газеты сообщали, что: «…удались особенно: чтения акта открытия Н.В. Чмыховым, речь представителя духовной семинарии, возложение венка от города М.В. Федяевским и М.И. Пономаревым, чтения стихотворения г-жи Дмитриевой…» (кстати, один из эпизодов можно сейчас увидеть в сети). По условию договора одна кинолента должна была поступить на хранение в Воронеж.

Помимо кинотеатров, продажи увеличились и у местных фотографов. На витринах их фотоателье появилось большое количество удачных фотографий церемонии, перед которой толпится публика, а фотограф Селиверстов и вовсе зафиксировал памятник при вечернем освещении. Много было и обычных любительских фотоснимков.

Через два дня воронежцы, к большому для себя удивлению, узнали неизвестные им подробности открытия памятника. В «Новом времени» была помещена статья от собственного корреспондента, что на самом деле памятник Никитину открыт не 16 октября, а 16 сентября и не на Театральной площади, а на кладбище. Далее следовало описание Никитинского мраморного надгробия. Газета «Дон» с возмущением откликнулась на столичную заметку: «…Такого курьеза еще не бывало. Любопытно еще то, что в этой галиматье Суворин, издатель “Нового времени”, — сам воронежец и должен знать, что памятник на могиле открыт 49 лет тому назад».

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

На своем месте бронзовый Иван Никитин простоял до 1933 года. В связи с расширением проезжей части монумент перенесли в Кольцовский сквер, где он и находился целых 40 лет, пока в 1973-м его вновь не переместили на Никитинскую площадь. Краевед и журналист Георгий Владимирович Антюхин так описывал бронзовый монумент поэту: «…Перед памятником благоухает нежное море роз, а за ним простирается могучая аллея деревьев, помнящих еще тот день, когда с фигуры Никитина впервые было сброшено покрывало, и он стал вечным жителем города».

Вот минуло 115 лет со дня открытия памятника нашему дорогому Ивану Саввичу Никитину. Чего только он не пережил: революции, войны, разруху, которые обрушились на нашу Родину. Поэт сидит, печально опустив голову, будто бы о чем-то размышляя…

Список использованной литературы

Гайворонский А.И. О модели памятника И.С. Никитину // Записки воронежских краеведов. Выпуск 2. — Воронеж, 1983.

Городецкий С.М. Ива. Пятая книга стихов. — СПб., 1913.

Городецкий С.М. Избранные произведения. В двух томах. — М., 1987.

Городецкий С.М. Никитинский день в Воронеже // Русское слово. 1911. 18 октября. № 239.

Дон. 1911. №№ 222, 223, 224, 225, 226, 228, 229, 230, 232.

Известия общества гражданских инженеров. — СПб., № 1. 1909.

Ласунский О.Г. Литературные раскопки. — Воронеж, 1972.

Лучкин П.И. Сборник хоров на слова Ивана Саввича Никитина. К пятидесятилетию со дня смерти родного поэта. — Воронеж, 1911.

Лыкова Э.С. Вечный, как его стихи // Воронежский вестник архивиста. Выпуск 4. — Воронеж, 2006.

Одесские новости. — 1899. — № 474.

Санкт-Петербургские ведомости. — 1899. — № 263.

Солопенко Р.Р. Снимки, найденные через столетие // Коммуна. — 10.01. 2025.

Руслан Рустамович Солопенко родился в 1990 году в Воронеже. Окончил Воронежскую духовную семинарию, исторический факультет Воронежского государственного университета. Работал старшим научным сотрудником Воронежского областного литературного музея им. И.С. Никитина. Автор многих краеведческих публикаций в воронежских периодических изданиях, а также нескольких книг: «Нижний Кисляй: вехи истории», «Ваш друг, Иван Хлебопеков», «Воронеж Ивана Никитина. Путеводитель по Никитинским местам». В настоящее время занимается исследованием биографии русского поэта Ивана Саввича Никитина. Живет в Воронеже.

The post Навеки в бронзу воплощенный first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

А отчего печаль, когда детство уходит? Печаль, отложенная на долгие годы…

Теперь я не молод и, что греха таить, все чаще и чаще грущу об ушедшем детстве. Иногда я представляю его уход в образе странника: одинокого и незаметного до прозрачности. Он, угостившись у добрых и приветливых хозяев чаем с вишневым вареньем и поблагодарив их за приют и лакомства — то ли улыбкой, то ли поклоном, — молча и незаметно ступив за порог, уйдет, навсегда растворившись в мареве летнего жаркого дня или в темноте морозной ночи…

А может, детство уезжает на поездах за дальние горизонты с синеватой дымкой, и на вагонах нет обозначения станций отправления и прибытия? Поезд дает прощальные гудки. И мы смотрим на уходящий поезд, но ничего не видим, хотя точно знаем, что по рельсам, которым нет конца, что-то родное уехало от нас. Навсегда… Потому что подошел срок, потому что по-другому нельзя, потому что придумали люди понятие «время», и, говорят, оно не возвращается в реальности, а только в памяти и в снах…

Рано или поздно детство куда-то уходит, но мы этого не замечаем и спешим жить дальше. Дальше-то, как нам тогда, в юности, казалось, жить все интереснее и острее. А детство, оказывается, никуда не уходит. Оно рядышком, да так близко, что даже руки протягивать не надо. Потому что оно в нас: в нашей памяти, в наших снах. И потому так коротка дорога в детство! И сколько тропинок! Порой зацепишься за пустяк какой-нибудь — и ты уже там: где каждый день — открытие, каждый человек интересен и неповторим, каждая победа — первая, в череде твоих бесконечных «только побед»…

Было время в моей жизни, в жизни моей семьи: ютились вчетвером — мы с женой и двумя детьми — в однокомнатной квартирке. Мечтали о просторном и красивом жилье, и чтобы мечта стала явью, работали не щадя сил, копили средства. Но понимали, что кроме работы надо и еще чем-то жить, питать душу новыми впечатлениями, какими-то радостями — вот и устраивали себе развлечения каждый, как может. Я купил пару наушников, чтобы детям не мешать уроки делать, провода длинные к ним: жена телевизор смотрела, а я магнитофон слушал. На работе я уставал и физически, и морально, и чтобы расслабиться и забыть перипетии рабочего дня, надевал наушники, включал магнитофон, почти без сил валился на диван и… — джаз!

Люблю мягкий джаз, чтобы саксофон не визжал, а теплым человечьим голосом касался нежно души и убаюкивал ее; контрабас глухим, исходящим из самого нутра инструмента звуком все пространство словно спрессовывал, делал его подвижным; и возникало такое ощущение, что отрываешься от земли, не чувствуешь ее тверди — тебя поднимает волна мягких и в то же время упругих звуков.

Слушаю такой джаз, закрою глаза — и всякие картины воображаются. И среди многих образов и видений, например, зеленый высокий берег небольшой речки и несколько невысоких деревьев на нем. Лето. Солнце. Я — двенадцатилетний мальчишка — лежу на берегу реки и смотрю на воду, на обрывистый берег. Этот берег подмыт водой. На берегу небольшие деревья, и часть их корней свисают по воздуху прямо в речку. И картинку эту навеяла легкая, слегка тягучая мелодия духового джаза. Странно, вроде бы сельские просторы, деревенский мальчик из теперь уже далеких шестидесятых и… джаз.

Когда я сочинял эту историю, мой друг, прочитав черновик, сказал:

— Не верю — не складывается у меня: джаз и деревенский мальчишка.

И я засомневался — может, друг прав? Действительно, я любил тогда другие песни. Но и джаз, который часто звучал в нашем сельском клубе, мне тоже понравился, и я насвистывал джазовые мелодии с большим удовольствием. И еще вспомнил — чуть глубже по времени: у моей двоюродной бабки, что жила с нами по соседству, был патефон и большая стопа грампластинок. Это все было увлечением ее мужа. Но муж к тому времени развелся с бабкой, жил в городе и, надо полагать, слушал музыку, включая хорошую радиолу. А я слушал все пластинки подряд, не успевая затачивать абразивным бруском затупившиеся иголки. На пластинках было много джазовых мелодий — так, наверное, и запали в меня эти звуки. Отложились в памяти, в чувствах.

Теперь вспоминаю себя почти пятидесятилетнего: я лежу после работы на диване, в своей тесной однокомнатной квартирке, и по наушникам слушаю музыку — джаз. А потом пройдет еще лет десять-двенадцать, и мы будет жить в большой просторной квартире, и я не буду слушать джаз по наушникам — я вообще не буду слушать музыку… Что тут поделаешь!

Но сейчас мне еще нет пятидесяти лет, и я лежу усталый, с закрытыми глазам на диване. Слушаю мягкий говорок саксофона, и в моем воображении — берег небольшой речки, что протекала через наше село и устремлялась дальше к большой реке мимо лесистых гор и зерновых полей…

Это та самая тропинка в детство — одна из многих…

…Слушаю кассету с записями джазового саксофониста Бена Уэбстера. Удивителен его саксофон, мягко и душевно звучит — поглаживает душу. И не грустно, и не радостно становится, а задумчиво и неясно, как будто потерял реальность: нет ни пространства, ни времени, только данный откуда-то свыше — или, наоборот, изнутри — звук…

В нашем селе был клуб: большой, сложенный из толстых ровных бревен, с высокими потолками и железной крышей. В соседних селах клубы были скорее похожи на большие деревенские избы: низкие потолки, деревянные лавки для зрителей. А наш клуб выгодно отличался от них: в нем даже запахи были как в городских кинотеатрах: от дерматиновых новых стульев, от плотного сукна, которым занавешивали большие окна и из которого был сделан раздвижной занавес перед сценой. И сцена имелась большая: по бокам сцены — кулисы; большое закулисное пространство, где хранилась всякая бутафория. Зимой в клубе пахло краской от раскаленных, обитых железными листами голландок, что стояли по обеим сторонам от сцены и топились строго углем. А летом!

Летом в сельском клубе краской от раскаленных голландок не пахло, зато прибавлялись запахи дорогих духов и одеколонов. Летом с городских заводов приезжала молодежь помочь селу в уборке урожая. Была в те годы такая «общественная практика» — шефствовали городские предприятия над колхозами.

Молодые энергичные люди разом меняли атмосферу в селе.

Едва увидев около правления колхоза большой городской автобус и рядом толпу веселых и по-хорошему раскованных молодых людей, сельские мальчишки с криком «Шефы приехали!» гоняли на велосипедах по селу, разнося это радостное известие.

Организовывались конкурсы, концерты, спортивные состязания. (Конечно, не в ущерб работе.) А на амурном фронте! Бог знает какая передислокация! Говор и приглушенный смех в ночном саду около клуба, обеспокоенные родители молодых девушек: как бы чего не вышло. И, конечно, средоточием всех событий, всех страстей и ожиданий был сельский клуб. Городские и «продвинутые» сельские парни приходили в клуб одетые по новой моде: туфли лодочкой, брюки дудочкой (середина шестидесятых). Девушки — и приезжие, и местные — в ярких платьях, на высоких каблуках; «цок-цок», отмечая свое присутствие, стучали шпильками по клубному полу. Перед сеансом кино — танцы под радиолу. Слушали пластинки с отечественной музыкой: Мулерман, Бюль-Бюль Оглы. Но хотелось чего-то особенного, неординарного, стильного. Чтобы танцевать чарльстон, буги-вуги и твист под «забугорную» музыку. И удивлялись необычному и неприятному на их слух звуку уже немолодые деревенские люди, что приходили посмотреть кино, а заодно и поглядеть на приезжих, — на полную громкость включенный «Рекорд» наполнял зал ритмами джаза. Старались духовые и ударные инструменты — звучал джаз.

Под эту музыку танцевали твист и шейк, но это было перед самым сеансом кино, а задолго до кино парни под эту музыку соревновались в настольный теннис.

В такт ритму музыки стучал шарик. К этим состязаниям допускались, в виде исключения, и кое-кто из подростков, уже прилично игравших. Несмотря на свои двенадцать лет, я играл хорошо: мой дядя, тогда еще молодой мужчина, был «предсовета» и помимо прочего курировал сельский клуб. Он и привез из райцентра теннисный стол и все принадлежности для игры. От дяди я получил первые уроки игры в теннис: как держать ракетку, как подкручивать шарик…

Играли на «вылет», однако, если кто-то два раза подряд выигрывал — уступал место очередникам. За игрой наблюдали девушки, они садились на первый ряд, ждали танцев и «болели» за своих избранников или приглянувшихся парней. Надо ли говорить, что и мы, мальчишки, тоже старались вовсю и на свой счет принимали и эти взгляды, и возгласы одобрения.

…Шарик отскочил под стулья, где сидели приезжие девушки. Я подбежал, чтобы достать его, но на полпути осекся. Шарик лежал под ногами привлекательной девушки. Обе ноги она отвела вбок, слегка приподняв их, чтобы я смог достать шарик. Все произошло очень быстро, в течении нескольких секунд. Я посмотрел на ноги, и что-то еще неведомое, непонятное колыхнулось внутри меня. Перед тем как кинуться за шариком, я поймал ее взгляд. Вот если бы не посмотрела она на меня так, ничего особенного и не произошло бы… Она не кокетничала, не кривлялась — упаси бог! Взгляд ее был быстрый, с мягкой улыбкой. И… мне остро и нестерпимо захотелось провести ладонями по ее ногам. И это был еще не зов пола, а что-то выше и вне его. А я уже знал, что поглаживание женских ног есть нечто взрослое, вожделенное, срамное. И невольную паузу, и мой взгляд, быстрый, скользящий, на ее ноги подметила и она, и сидевшие рядом подруги. Я остановился и попросил девушку:

— Подайте, пожалуйста, шарик!

Девушка достала шарик и, держа его в руках, повернула голову сначала в одну, потом в другую сторону — посмотрев на подруг с загадочной полуулыбкой: смотрите, мол, какие в деревне деликатные и стеснительные мальчишки есть. Потом какое-то время она и ее подруги о чем-то разговаривали и улыбались. Я не влюбился и тем более не страдал — эти чувства были еще неведомы мне. И то, что какой-то рубеж в своей жизни я тогда прошел, я, конечно, тоже не заметил.

Это сейчас, слушая музыку с закрытыми глазами и вспоминая тот эпизод, я понимаю, что тогда-то и началась моя еще не взрослая, но какая-то уже совсем другая жизнь.

…А моя мальчишеская жизнь продолжала идти своим чередом: на первый взгляд все было, как и год, и два назад. Но что-то изменилось: приезжие городские парни порой здоровались со мной за руку, девушки называли по имени, а не «эй, мальчик!» Мы, сельские мальчишки, часто крутились около городских, знали их по именам. Девушку, что подала мне шарик, звали Лида. Сейчас ее образ исчез из моей памяти, но когда в клубе показывали «Кавказскую пленницу», я приметил, что она похожа на главную героиню фильма.

В начале августа прошли дожди. Работы по уборке зерна прекратились на какое-то время, и чтобы чем-то занять молодых и энергичных людей, правление колхоза стало выдумывать всякие занятия для них. Например, послали несколько девушек, в том числе и Лиду, перевозить библиотечные книжки. На другое место переезжала библиотека. И я тоже помогал носить и сортировать книги: во-первых, я был активным читателем, а во-вторых, моя тетя работала библиотекарем. В детстве у меня было две страсти: рыбалка и книги. Что важнее, я так и не решил, а просто разделил эти два занятия календарным образом: летом — рыбалка, осенью и зимой — книги; весна — особый период, время созерцания, радости, игр. Не буду хвалиться, но прочитал я к тому времени почти половину библиотечных книг — сельская библиотека была небольшой.

Девушки брали книги, читали их названия или автора и спрашивали друг у дружки:

— А кто такой Альфонс Доде? — смеясь почему-то при этом.

И без смеха:

— Тань, а не знаешь ли ты писателя Теккерея?

Чувствовалось, что не были они книголюбами. Дожить до, наверное, двадцати лет и не знать Альфонса Доде? И почему-то смеяться при этом? Как я понял через много лет, книги — это страсть в основном мужская (почему? Разговор долгий и не к месту), а женщины играют с раннего детства в куклы — и потом мечты, мечты, фантазии всякие — не до книг. А уж взрослые все они «в семье»: в детях, внуках — какие там книги!

Я не утерпел и стал подсказывать девушкам, кто такой, например, Альфонс Доде и о чем его книжка «Набоб». Лида тут же все превратила в игру: она наобум брала книгу, а я рассказывал, о чем эта книга и кто ее написал. Это продолжалось довольно долго, пока она со смехом, держа в каждой руке по книге и немного потрясая ими, воскликнула:

— Да ты что, все книги здесь перечитал?!

— Почти, — немного, на полбиблиотеки, соврал я.

— А книги про любовь ты тоже читаешь? — спросила бойкая подруга Лиды.

Я смутился, но после таких компетентных моих объяснений было негоже отступать:

— Во многих книгах есть про любовь, но мне больше нравятся книги, где написано о приключениях и путешествиях.

— И все же, если ты читал про любовь, что такое, по-твоему, любовь? — не унималась подруга.

Я сказал то, что пришло на ум, правда, потом долго переваривал, что же я сказал:

— Любовь — это когда мужчина и женщина любят друг друга так, как хорошие люди любят своих детей; мужчина всегда должен защищать свою женщину и любоваться ее красотой…

Что должна делать женщина, если она любит мужчину, мне не дала договорить Лида:

— Ну ты и молодец! Мне бы такого мужа!

Вечером тетя зашла к нам в гости и в разговоре с мамой сказала:

— Шефы сегодня библиотеку помогали перевозить. Димка (это я) там тоже был, а Лида после уж говорит мне: «Я влюбилась в вашего племянника!»

Я был очень смущен от того, что тетя сказала это маме. А потом подумал: ведь ясно же, что в слово «влюбилась» Лида вложила иной смысл. То есть речь никак, по моему мнению, не шла о «взрослой» любви. Тем более если бы она действительно влюбилась, разве стала бы она говорить об этом моей тете — посторонней женщине. Долго я прокручивал в голове эти соображения, пока не успокоился — ничего особенного не произошло.

Одна зацепка все же так и осталась у меня в голове: Лида после слов, что она влюбилась (а я это все тоже слышал, там — в библиотеке), добавила: «Жаль, что он такой молоденький!» А тетя эту фразу либо не запомнила, либо специально не сказала маме.

К сожалению, некоторое время спустя стало происходить нечто мне совсем не понравившееся.

Эта вечная проблема и загадка: почему хорошие девушки сходятся с подлецами, а хорошим парням достаются вздорные женщины?

В селе были хорошие парни, и среди приезжих их было немало деликатных, спортивных, начитанных — интересных парней. Но за Лидой стал ухаживать местный разгильдяй. Звали его Шура Лапин. Высокий, статный, темноволосый кудрявый брюнет лет двадцати пяти. Вырос он в селе; какое-то время после окончания школы жил в городе, но вот уже с полгода болтался без дела по селу, жил с родителями. От него были одни неприятности: хулиганил, задирался и устраивал драки; грязным матом «оскорблял общественную нравственность села». Девушкам и молодым женщинам не давал проходу, у некоторых, правда, имел успех: он носил длинные бакенбарды и под гармонь пел негероические песни Высоцкого, прилично одевался. Так как мой дядя представлял власть в селе, у него с Лапиным были проблемы, о чем в нашем доме иногда шли разговоры.

Моя мама, учительница в школе, вспоминая Лапина-школьника, несмотря на свою деликатность, называла его «дубиной стоеросовой». Лапин учился плохо, на уроках хулиганил, мелко подличал, подставляя своих товарищей.

По словам моего деда, человека с юмором, у Лапина «был брачок» — не выговаривал он букву «р». Катего…ически. Вместо «р» у него получались разные гласные: Е, Ю, Я. Дед, изображая его речь — мой дед был еще и замечательным актером, — доводил этот дефект до абсурда: он неправильно произносил все проблемные звуки: «шипящие», Л, Р… Шуру Лапина дед называл ну просто нецензурно: «…уя Япин».

И надо же было случиться — стал этот Япин приударять за Лидой! Она, конечно, сначала не знала, что это за человек. Тем более для достижения успеха Лапин вдруг стал воспитанным и вежливым. Из его уст неожиданно стали звучать слова «пожалуйста», «разрешите», «будьте любезны». Люди, знавшие его, при этом с удивлением на него оглядывались. Что бы ему не выбрать объект для ухаживаний подоступней и попроще? Но тут психология — видно, надоели «охотнику» легкие добычи. Со стороны видно было, что отношения Лиды и Лапина находились в затянувшейся начальной стадии: Лида или из любопытства, или по какой-то другой причине принимала его ухаживания, однако держала Лапина, что называется, на расстоянии. Лапин терял терпение. Проигрывать он не любил.

…Кончилась кассета с Беном Уэбстером. Поставлю кассету с записями Маклафлина. Джаз-рок. Великолепная игра на гитаре, диссонансы, импровизации, какофония, доводящая до забытья; иногда жесткий пульсирующий ритм, бьющий по нервам…

Лето подходило к концу. Шла вторая половина августа. Скоро должны были уехать городские помощники. Почти неделю каждый день после обеда накрапывал дождь. Вот и в тот вечер дождик загодя загнал молодежь в клуб — это вместо курения на улице и игры в волейбол. Завели радиолу, стали играть в теннис. И выпало мне играть партию с Лапиным. Не могу сказать, как Лапин ко мне относился. Да наверное, никак: кто я для него? Пацан, школьник, недостойный его внимания. Он и играть-то со мной начал вразвалку: сейчас, наверное, думал, разделаюсь с этим сопляком, а потом уж возьмусь громить серьезных соперников на глазах у изумленной публики. Игра, на удивление Лапина, пошла на равных.

Лида вместе с подругами смотрела на игру и радовалась: скорее не моим успехам, а неуспехам Лапина, незлобно посмеиваясь над ним.

Первый успех окрылил меня — я завелся. И музыка подхлестывала: мелодию и жесткий ритм задавали духовые инструменты джазового ансамбля, хотелось быть упругим и динамичным, сконцентрироваться и не сдаваться.

— Подожди, пиджачок сниму! — в азарте крикнул я, на несколько секунд прервав игру.

— Давай быстрей! Ждать тебя!.. — огрызнулся Лапин, стуча в нетерпении ракеткой по теннисному столу.

Игра пошла на «два очка». Шарик, посланный моей ракеткой, чиркнул по краю стола на стороне Лапина. Победа!

— Нет! — Лапин стал спорить, что шарик не задел стола.

— Да задел же! — со смехом, хлопая в ладоши, кричала Лида.

Лапин упорствовал. Мы продолжили игру — он все же проиграл. Однако не уступил место очереднику, а потребовал, чтобы я отдал ракетку:

— Маленький еще! Старшим надо уступать!

— Нечестно! Я один раз выиграл! Ты должен уйти!

Лапин после этих слов рассердился, схватил мою ракетку и пытался силой ее отнять.

— Что, с мальчишкой справился? — уже серьезно и с видимым укором твердо сказала Лида. Лапин оставил и меня, и ракетку, и сделал попытку превратить все в шутку:

— Да пусть играет. Пошутил я… — Но было видно, что Лида сильно огорчена его выходкой.

После окончания фильма в зале включили свет, зрители потянулись к выходу. У помещения клуба был пристенок, что-то вроде сеней: ни окон, ни лампочки там не было, а потом крыльцо на улицу — три высокие деревянные ступеньки. Когда я вошел в полутемноту пристенка, кто-то схватил меня за руку, вывернул ее за спину и резко приподнял. При этом мое туловище наклонилось вперед — я стал похож на собирателя грибов или ягод. Это был такой приемчик: потом коленкой давали под зад. Я почувствовал, что рука была сильная, большая и влажная. Корчась от боли, я оглянулся и увидел обидчика — это был Лапин.

— Пусти! — крикнул я ему. Он больно ударил меня ногой, и я слетел с крыльца.

Если бы это сделал не Лапин, а кто-нибудь другой — или сверстник, или даже взрослый — бывает, стрельнет человеку в голову дурь, задумает он пошутить и «пошутит» таким вот образом, — я отреагировал бы: ровеснику дал сдачи, не со зла что-нибудь крикнул взрослому. Но тогда я посчитал себя страшно униженным.

Лапин выходил на крыльцо клуба с самодовольной, наглой ухмылкой: знай, мол, свое место, сопляк зеленый. Я схватил в кулак несколько камней — под ногами лежал шлак — и бросил в обидчика. Он, как зверь, рванулся ко мне. Ухватившись за его руку, крича: «Не смей!» — пыталась остановить Лапина Лида.

Слезы обиды и горечи обжигали мне все нутро. В бессильной ярости я крикнул:

— Дубина стоеросовая! …уя Япин! — с ударением на первое слово. И, не переводя дыхание, Лиде: — А ты с ним не ходи! Он бабник и подонок!

Мой дядя выходил из-за спины Лапина и что-то с серьезным видом говорил ему…

Я быстрым шагом пошел домой.

Глубокие сумерки опускались на деревенскую улицу. Ветер по небу гнал темно-серые рваные тучи, все чаще показывалась луна. Я шел по обочине дороги, по траве. Трава была еще мокрая после дождя, и я пинал ее ногами, сбивая нависшие капли резиновыми сапогами. И обида жгла душу, но и злая радость была: не испугался сказать Лапину, что о нем думаю, и, главное, предупредил Лиду, с кем она связалась. Только поймет ли она, а может, подумает, что от обиды сорвались мои слова?

Я почти дошел до дома, как услышал, что меня кто-то догоняет. Вздрогнул — не Лапин ли! В сумерках едва разглядел — Лида.

— Дима, подожди! — крикнула она, и, услышав ее голос, я почувствовал, что она взволнована и расстроена.

Я остановился. Она поравнялась со мной, взяла меня вдруг за плечи и развернула к себе. И я увидел, что она плачет, тихо плачет. Так плачут только для себя, пытаясь выплакать боль, разочарование, неудачу… И сквозь слезы, через дрожащие губы и комок в горле:

— Ты, пожалуйста, не обижайся! Не расстраивайся! Забудь… все!

Я привык видеть ее красивой, радостной, открытой для жизни. А уходила в темноту сырых холодных сумерек уже засыпающей деревни одинокая, беззащитная, в теперь казавшемся нелепым наряде — красивое платье и черные резиновые сапоги на ногах — разочарованная жизнью девушка. Пока она не скрылась в темноте, я видел: ветер трепал ее платье, кофту, прическу в разные стороны. В одной руке она держала платок, в другой — сумку: наверное, там были туфли для танцев. И сердцу стало холодно-холодно, и так остро захотелось, чтобы у этой девушки все было в жизни хорошо и чтобы она была счастлива и не одинока…

Я долго не засыпал в ту ночь: все представлял, как в сложных драматических ситуациях, когда решался вопрос о жизни, смерти, достоинстве, я выручал Лиду. Я был — кем только я не был? — моряком, солдатом, мушкетером, рыцарем в железных доспехах… Лапин олицетворял вселенское зло, и я дрался с ним на кулаках, на шпагах, душил его, бил головой о каменную стену…

А когда уснул, привиделось мне совсем иное: омерзительный и дурной сон. Пьяный Лапин, играя на гармони, рвал меха. Он пел что-то грязное, нецензурное, а рядом, бесстыже болтая голыми ногами, обнимая Лапина и вызывающе смеясь, сидела Лида. Она обращалась ко мне и сквозь безобразный, базарный смех, кричала:

— Забудь все! Забудь ВСЁ, мальчик!

Невозможно уже слушать Маклафлина! Его диссонансы совсем взбудоражили нервы, надо что-то поспокойнее. Ага, вот трио Билла Эванса. Загадочные, тихие фортепианные аккорды Эванса уводят мысли вдаль, в бесконечность, в ничто, в гипноз… Тишина музыки Эванса неповторима, нереальна.

Утром я ушел на рыбалку. Один, без товарищей. Ушел, чтобы не слышать вопросов своих домашних: почему грустный, что случилось? Погода разведрилась, кое-где по небу еще плыли клочки темных облачков, осколки вчерашней дождевой тучи, но солнце светило вовсю. И потом, с каждым днем будет все теплее и теплее, и лето — я хорошо помню то лето — продлится до середины октября. На всю жизнь запомнил: купался в нашей речке десятого октября, жара была под тридцать градусов…

Я ушел далеко вниз по реке — начинались земли соседнего колхоза. Я остановился там, где река делала крутой поворот. На моем берегу мелкие камешки, и сначала мелководье — хорошо видно каменистое дно, но к середине реки дна уже не видно, а у другого берега совсем глубоко. Другой берег — это крутой обрыв. В половодье вода бьет в этот берег, осыпая его, и корни невысоких деревьев, что стоят на берегу, уже висят в воздухе и, как темно-серые змеи, пьют воду из реки. Удочки я даже не разматывал, сел на берег и стал смотреть на течение реки. И окружала меня тишина, только спокойно и убаюкивающе шумели каменистые перекаты. За моей спиной недалеко — лес. Дубы и клены скрывали вершины высоких гор, что тянулись вдоль реки, и стояли зеленые, еще в силе. Посреди пойменных лугов, скошенных и нескошенных зерновых полей, лесов, родников и ясного неба я был совсем один. Вдруг я услышал, как говорит река. В омут, что у обрыва, вода стала стекать неравномерно: то больше воды, то почему-то меньше; и от этих перепадов масса воды переворачивалась в русле, как человек ворочается, лежа в огромных, мягких перинах. В этот момент возникал глухой звук, похожий на человеческий говор. Послышалось: «Забудь, забудь…» Как будто кто-то сидел в глубине омута под корнями, что свешивались в воду, и говорил глухим невнятным голосом слова, услышанные мной на темной сельской улице: «Забудь… всё!» А что «всё»? Всю мою пока такую короткую и такую счастливую жизнь? Нет, конечно, не это имела в виду Лида. А может, забыть все то, что было у меня связано именно с ней?

…Вопросы кружились в голове, и то одна, то другая мысль наплывала и отталкивала другую — совсем как вода в реке. От долгого смотрения на текущую воду, на медленный водоворот в омуте у меня стала кружиться голова.

Чтобы вырваться из этого наваждения, я начал действовать: размотал леску, насадил червя и стал ловить рыбу, забрасывая снасть в глубину реки. Поплавок повело в сторону свисающих в воду корней, я сделал подсечку, и крючок за что-то зацепился. В другое время я нырнул бы и отцепил крючок, но сейчас испугался. По-видимому, удочка зацепилась за один из свисающих корней в глубине реки, и когда я стал тянуть леску, то мне показалось, что кто-то очень большой и страшный слегка подается. В моем воображении возникла огромная черная змея с большой пастью — свисающие в воду корни были похожи на змей, — которая, высунув голову из глубокого темного омута, со словами: «Ах, ты не хотел забыть все!» — вот-вот проглотит меня. Я оборвал леску, взял удилище и быстро, не оглядываясь, пошел от таинственного и загадочного места.

…Несколько дней в клуб я не ходил. Лапина боялся? Да! Что греха таить. Но самое главное: я не знал, как себя вести при встрече с Лидой. До этого, во всяком случае, до библиотечного переезда, я с ней даже не здоровался, да и после здоровался мимоходом — так, для порядка. А теперь после «забудь все» на темной сельской улице, нас — так я думал — что-то уже связывало, что-то глубокое и только наше. И поздороваться мимоходом значило бы разорвать эту связь, но это было уже невозможно, это было уже в глубине чувств, сознания, души. А как по-другому вести себя при встрече, я просто не знал.

Но в клуб привезли фильм, который все сельские мальчишки ждали давно: «Фантомас». И, осмелев, перед самым началом сеанса я зашел в зал и сел с краю на последний ряд.

Играла радиола, звучала веселая танцевальная мелодия джаза, но никто не танцевал. Лидины подруги сидели и о чем-то, не грустно и не весело, разговаривали. Лиды вместе с ними не было. Может, уехала, подумал я, или заболела? Лапин активно клеился уже к другой девушке. Девушка сидела на стуле, а он, стоя, наваливаясь на нее всем телом, что-то говорил ей почти в лицо. Девушка, ладонями упиралась ему в грудь, пыталась его отодвинуть — и это ей удавалось, но он снова напирал.

«Дубина стоеросовая», — подумал я.

На следующий день шефы покидали наш колхоз, уезжали в город.

Всегда к началу сентября село заметно пустело: уезжали шефы, уезжали многочисленные «мнучата», которые целое лето жили у деревенских бабушек; родители их, сами в недавнем прошлом жители села, в большинстве своем просторных жилищ в городе не имевшие, отправляли своих чад на три месяца в деревню подышать вольным воздухом.

Осенью жизнь в селе замирала — отдыхала от весны и бурного лета.

Осенью и зимой в клуб я ходил не каждый день. Если крутили фильм «не очень», зрителей было немного: от силы человек десять. Мужики постарше за задними рядами у стенки шумно играли в домино. Случалось, молодежь заводила джазовые пластинки — городские их оставили, — и вспоминалось сразу лето, да и разве можно «все забыть». Но кто-то из солидных доминошников с укоризной и требовательностью кричал:

— Да выключите вы эту …!

Приходилось подчиняться: слово взрослого человека тогда еще уважали в селе, каким бы нелепым и несправедливым оно ни было.

…Но все это будет потом: в сырые, стылые ноябрьские вечера. А в тот день, последний день августа, большой запыленный бело-синий автобус еще стоял у колхозного правления. А я недалеко от него читал объявление, прибитое на телеграфный столб: что сегодня будет в клубе.

Дверь автобуса уже закрыта, но вдруг она снова открылась, и показалась Лида. Одета как положено, по-дорожному: джинсы, клетчатая мужская рубашка с длинными рукавами. Она побежала ко мне. Она бежала и улыбалась, и этот факт меня сразу обрадовал, снял душевное оцепенение и тревогу последних нескольких дней. И еще я видел, что пассажиры автобуса смотрят, как Лида бежит ко мне, и тоже улыбаются. Как и на ночной улице, она взяла меня за плечи, но не напряженными руками, не судорожно, а мягко, по-хорошему. И… неожиданно поцеловала меня в щеку. Она в упор смотрела на меня, и глаза ее смеялись и лучились, отражая голубое-голубое предосеннее небо.

— До свидания, Димка! Будь счастлив!

И когда автобус тронулся, она, уткнув лицо в оконное стекло, продолжала улыбаться и махала мне рукой на прощание. Я смешался и, не зная, что делать, снял фуражку. Нелепо и смешно со стороны.

Наверное, по житейской логике мне бы надо было загрустить, но меня охватил вдруг такой прилив сил и радости, что я чуть не задохнулся. Я понял, я поверил с абсолютной убежденностью, что у этой девушки, уезжающей навсегда из нашего села, будет в жизни все хорошо, она будет счастлива и любима!

И я тоже буду счастлив, а как же иначе: раз такая красивая и радостная молодая женщина пожелала мне это счастье!

И от этой внезапной радости я ударил по педалям своего велосипеда, помчался вслед за автобусом, который был уже далеко. И я помчался не догонять его — просто не хотелось упускать его из виду. И еще хотелось выплеснуть внезапно возникшую душевную радость через радость движения, преодоления пространства.

Когда автобус стал подниматься на высокий пологий холм, налетел порыв сильного ветра. Было видно, как он поднимает клубы пыли из-под колес. Вскоре ветер уже гнал пыль по улицам села, срывал с заборов и плетней кур, поднимая их высоко над землей, и те, испуганно кудахча, сложив крылья, камнями падали в густую траву или картофельную ботву на огородах.

Откуда примчался этот ветер? Из каких далей и времен? И для чего? Чтобы унести всю грязь и пыль, очистить и пространство, и души?..

Порыв ветра ослаб так же неожиданно, как и возник. Автобус, взобравшись на холм, скрылся из виду…

На кассете заканчивалась композиция Билла Эванса. Звуки таинственных и загадочных аккордов утонули в тишине.

И почему-то подумалось: записывал Билл Эванс этот музыкальный альбом как раз в середине шестидесятых. Совпадение?..

Николай Дмитриевич Крупин родился в 1954 году в селе Смольково Куйбышевской области. Окончил Куйбышевский политехнический институт и Куйбышевский государственный университет. Работал инженером, преподавателем, был частным предпринимателем. Рассказы печатались в журналах «Русское эхо», «Наш современник», «Смена», «Урал», «Дальний Восток», «Волга — XXI век» и других. Автор нескольких книг прозы. Член Союза писателей России. Живет в Самаре.

The post Джаз в сельском клубе first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

— Пап, давай попьем, еще глоточек, еще… Вот молодец, еще нужно… Давай…

Мужчина, изможденный, беспомощный, лежал на полу на нескольких разных подстилках — из тех, что, видимо, оказались под рукой: прикроватный коврик, чистая собачья лежанка, подушки…

Папа уже практически не мог пить. Сначала Санька попыталась напоить его прямо из кружки, но старик едва не захлебнулся. Тогда она резким движением отодрала от пакетика со сливками маленькую трубочку, освободив ее от упаковки. Отец сделал несколько слабых глотков и отказался от воды, отвернув голову к стене. Санька поднялась на ноги, подоткнула отцу одеяло с обеих сторон — «чтоб не дуло», обреченно выдохнула, поставив кружку на стол и обронив «прости, пап», перешагнула через него, чтобы пройти в комнату. Она теперь всегда так говорила — «прости, пап», когда нужно было пройти на кухню или, наоборот, в комнату.

Два дня назад Санька, проснувшись, открыла (уже недели три на ночь она заставляла дверь скатанным, недавно купленным тяжелым матрасом и канистрами с водой) дверь своей комнатки, чтоб сходить в уборную, и глухо охнула: на плиточном, покрытом куском линолеума полу, уткнувшись головой в угол ванны, лежал ее отец, хаотично и тщетно пытаясь зацепиться руками за стиралку или дверной косяк, чтобы встать.

Сонное состояние у Саньки как рукой сняло, она быстро наклонилась, подумав: «Слава Богу, не убился», взяла его за руки и стала, приговаривая: «Давай-ка, потихонечку», оттаскивать на кухню, к дивану…

Накануне вечером отец «пошел мыться». Сел в трусах и рубахе на деревяшку в ванной, поставил перед собой пустой тазик, взял мочалку и начал «мыться», елозя ею по рукавам рубашки. Санька вошла в ванную и на мгновение онемела, увидев эту картину. Потом взяла себя в руки, спросила: «Может, чем помочь?» Отец искоса, недобро глянул на дочь и бросил грубо: «Выйди и дверь закрой!» Санька не решилась ослушаться, хорошо зная и этот его тон, и чем это может закончиться, несмотря на немощь.

Примерно через полчаса отец «домылся». Вернее, Санька, чутко улавливая звуки, доносящиеся из ванной, поняла, что вот сейчас отец будет пытаться перебраться из ванной на пол, а это чревато… Она быстро метнулась к двери, открыла ее: «Давай руку, обопрись! Только за кран не хватайся, ты же его с корнем вырвешь! И за раковину не надо! Пожалуйста, пап! Давай вот сюда руку, так, так, осторожно…» Проводив отца до дивана, Санька выдохнула и пошла убирать за ним, чтобы помыться самой. По-настоящему…

А утром — вот это. Видимо, ночью отец снова решил «помыться», но, обессиленный, потерял равновесие и рухнул на пол.

Двое суток отец лежал в проходе между кухней и прихожей: Санька физически не могла поднять его на диван, с которого он уже несколько раз падал. Лишь однажды она подняла его каким-то чудом, даже, скорее, от понимания своего бессилия и отчаяния, когда на часах было около десяти вечера, а «скорая» приезжать на очередной ее вызов отказалась. Она теперь вообще не приезжала, Санька обзвонилась в тот день, когда отец упал в ванной. Единственное, что посоветовали, не укладывать его на диван: «А то ж, случись что, упадет, разобьется — вам отвечать… Пусть так и лежит, в проходе, укройте чем-нибудь, подстелите что-нибудь…»

Из хроник деда*

В первый день своего «переселения» крепко озадачил дочь, вернувшуюся из бассейна: расслабиться ей, видите ли, надо было срочно, а то в стрессе она. Вошла — и сразу носом как поведет, как в лице изменится. Как метнется на кухню, а там… Конфорка, говорит, была включена на полную, но без огня. Ну да, кажется, включал, но маленькую, ближнюю — под чайничек. Как эта — дальняя — включенной оказалась? Шут ее знает.

Дочь, чертыхаясь, раскрыла настежь входную дверь, подперев ее моей палкой, и окно — для сквозняка. Потом закрыла — наверное, выветрилось. Лично я запаха не чувствовал, лег спать.

Потом она подходит ко мне и говорит: «Извини, я от испуга и неожиданности ору. Или матерюсь. (Скорее, не «или», а «и».) Ты же мог задохнуться».

Вижу, что искреннее говорит, переживает. Ладно, не обижаюсь. Пошел дальше спать.

Саньке было лет шесть или семь. Родители поехали с ней и друзьями за город отдохнуть. Добрались до места весело и с песнями — дверцы автобуса распахнулись, все стали выходить, а маленькая Санька замешкалась, и дверцы захлопнулись прямо перед ее носом. Санька растерянно смотрела в дверные окошки и звала родителей. А те махали ей оттуда, снаружи, и смеялись, громче всех смеялся папа.

Санька обернулась на сидящего за рулем водителя, еще раз похлопала по сомкнутым дверям и внезапно заплакала — от страха одиночества, от бессилия, от того, что было смешно папе и маме… Что теперь она осталась один на один с этим, пусть и простодушно улыбающимся, дядькой. Который вдруг посерьезнел и нажал на кнопку, раскрыв дверцы. А Санька, горько всхлипывая, так и стояла на ступеньке, пока ее не взял на руки приятель папы.

«Почему не папа, почему?»

Из хроник деда

Утром искал трусы. Точно помню, что спал без них. Пошел будить дочь. Искали вместе с ней, очумевшей от моей первой утренней «новости». Не нашли. Только и слышал: «Я в отпуске! Я сплю до восьми! Приперся, чтоб тебя!»

Припрешься тут… Хорошо, что майка длинная.

Потом она пошла на кухню поставить чайник. Слышу: «Твою ж ты мать!» Оказывается, что на изогнутой ручке чайника торжественно лежали мои уже почти сухие труселя.

Просто я вечером их типа постирал и повесил сушиться. Но забыл — куда. И что постирал — тоже забыл.

Реакция дочери?.. Ну, как бы это… помягче…

Саньке было лет восемь. На столе в комнате родителей лежал новенький блестящий рубль — из тех, давних, с Лениным на одной из сторон. На дворе стояло лето 1977 года. Санька взяла эту красивую монету, какое-то время игралась с ней, а потом опустила в карман висящего на вешалке школьного платьица (потом поиграться) и пошла гулять на улицу. Примерно через час ее позвал домой папа, недавно вернувшийся из очередного рейса. Дома было подозрительно тихо, даже мама на кухне готовила обед тоже странно тихо. Санька прошла в большую комнату и первое, что она увидела, — блестящий рубль на столе. Тот самый… Сердце у Саньки ухнуло в пятки. Она плохо помнит, что тогда сказал отец, и никогда не поймет, почему ее не защитила мама. В мгновение ока девочка оказалась на четвереньках, папа зажал ее голову между своих ног, снял колготки, трусики и несколько раз сильно ударил ремнем…

Санька плохо помнит себя в те несколько минут, яркой картинкой на всю жизнь врезавшиеся ей в память. Но это было самое чудовищное унижение, которого она никогда не испытывала ни до, ни после. Унижение, вылившееся в итоге в дикий комплекс и в проблемные отношения с мужчинами. Санька поймет это, когда ей будет за пятьдесят, оглянувшись в какой-то миг на себя давнюю — маленького, беззащитного, больного ребенка, вспомнив все разом и содрогнувшись: «Нельзя так было со мной. С детьми вообще так нельзя!..»

Папа никогда не гордился Санькой, не брал ее на руки, не обнимал, не сажал на коленки (правда, когда-то качал на ноге, но это она помнит очень смутно). Санька воспринимала такое отношение как должное, и очень долго не знала, что с дочками нужно вести себя иначе: «Девочка — это же папина радость и принцесса!» Что дочек надо баловать, обнимать, целовать, защищать, наконец, просто любить…

Из балований запомнился только папин подарок на Новый год: красный дедморозовский сапог с конфетами из Японии и лохматое чудо-игрушка, которую Санька назвала Чебурашкой и бережет по сей день, как память о светлой стороне своего далекого-далекого Детства.

Из хроник деда

Утро. Попили кофе, поели, лег. Дочь что-то на столе высыпала из пакетика… Потом оборачивается и спрашивает: «Ты брал из этого пакета?»

Ну, брал — и съел. Позавчера. Кажется. Или вчера?

Дочь в очередной раз пришла в ярость (похоже, я мастер по части выводить ее из себя, есть еще порох…) Опять разоралась: «Ты что наделал? Это же мыло! Я привезла в подарок! Ровно четыре штуки!»

Ох и ругается она…

А я-то откуда знал? Лежит на столе, рядом с чаем. Похоже на мармелад. Фигурный. В молодости я такой иногда привозил из рейсов…

В квартирке на Постышева у Саньки была своя комната. Родители сделали ей специальную кровать, настелив под матрац толстый деревянный лист — для спины. Санька так и привыкла — спать на жестком.

Однажды мама отругала Саньку за то, что та мало занималась (Саньке нужно было по 2-3 часа в день делать специальные упражнения, чтобы более-менее ходить, ноги были больные и слабые, в отличие от рук). Отругала и… кинулась искать ремень, чтобы наказать Саньку. А ремней нигде не было (Санька периодически прятала их под матрас), мама так их там и нашла в количестве трех штук. Нашла и отлупила. Как лупила — Санька тоже не помнит. Вообще. Ни каплюшечки. Страх — запомнился навсегда, а само действо — нет, белый лист.

Вообще мама любила Саньку до самозабвения. Дочь была желанным и долгожданным ребенком, первые полтора года не вылезавшим из пневмоний и бронхитов. А потом у Саньки стали проявляться признаки тяжелого, неизлечимого недуга, и ей, маме, пришлось быстро научиться быть жесткой, иногда грубой и даже как бы отстранить себя, маму, от маленькой дочери, лишить ее ласк, материнского тепла, объятий, прикосновений, превратившись в маму-диктатора. Чтобы Санька не растекалась от умиления, не ныла, чтоб всегда была покладистой, тихой и «без соплей». Для усмирения были свои «рабочие моменты». Впрочем, мама иногда все же обнимала Саньку, иногда…

С того «приговорного» дня мама ежедневно укладывала Саньку на диван и сперва по полчаса, потом по часу массировала худенькое дочерино тельце. Санька запомнила эти прикосновения какой-то дальней своей памятью, наверное, такой бывает память ощущений, прикосновений, запахов… А так мама всегда оставалась строгой. И даже когда она улыбалась или смеялась, Саньке виделось в ней, в ее голосе что-то, что было готово в любой момент подчинить ее.

Много лет спустя Санька поймет, что это был, наверное, единственный способ поставить ее на ноги (в прямом смысле) — в строгости и послушании. Когда за малейшее неповиновение ее наказывали неизбежно и строго. Иногда слишком строго.

На одиннадцатилетие родители подарили Саньке складной тяжелый велосипед «Десна», тем самым осуществив давнюю дочкину мечту. Когда семья жила во Владике на Круговой, у одного соседского мальчика был велосипед, у другого — самокат с большими колесами. Дети из подъезда, в котором жила девочка, по очереди катались на них, но Саньке ни разу не дали прокатиться ни на том, ни на другом: «Еще свалишься, поломаешь чего, и так вон еле ходишь…»

И вот… свершилось! У нее новенький велосипед! «Настоящий, мой», — думала с восторгом Санька. Кататься на нем ее учил папа — он медленно шел рядом, поддерживая велосипед за седло, и ходил так с неделю или две, словом, до тех пор, пока Санька не поняла, как держать равновесие. А потом в один из дней он сказал: «Дальше — сама справишься», — и ушел домой.

Санька доучивалась сама, выбрав дворовую пологую горочку, с которой скатывалась и неуклюже заворачивала направо, на тротуар. Однажды она чуть не врезалась в супружескую пару — оба глухонемые, они с негодованием мычали на нее, тут же извинившуюся и от неожиданности чуть не въехавшую в ближний палисадник.

В один из дней Санька дала покататься на своем велосипеде какому-то мальчишке. Тот лихо стартанул и… скрылся из виду. Санька ждала его с час. Потом пошла домой, рассказала о случившемся родителям, мысленно еще не веря, что велосипед у нее попросту украли.

Дней через десять она узнала, что родители нашли воришку и сам велосипед, но пожалели пацана, решив не заявлять в милицию. А за велосипед взяли деньгами. Почему деньгами? И почему мнение Саньки никто не спросил?

После того случая Санька, каким бы тяжелым ни было то или иное решение, перестала спрашивать мнение родителей и поступала так, как считала нужным, ставя их уже перед свершившимся фактом — причем это происходило естественно, без внутренних страхов и сомнений, от малого к большому, от единичных случаев перейдя к действиям постоянным и единственно возможным.

А в 17 лет Санька, подкопив денег с зарплаты, по весне купила себе велосипед и с упоением гоняла на нем на работу и обратно. И все было здорово, пока однажды летом она, с разгона съезжавшая с горки в Ботаническом саду (это так классно — с разгона, с ветерком!), не увидела внизу, прямо на своем пути, маленькую девочку… Санька резко свернула вправо, не успев ни о чем подумать, и… Она врезалась в дерево, как кукла перевернулась и упала на землю. Потом — все, темнота.

Очнулась Санька от того, что кто-то тряс ее за плечи. Она открыла глаза и увидела растерянное лицо молодого мужчины — папы девочки, повторявшего: «Ты слышишь меня? Где болит? Эй, очнись!» Он помог Саньке встать на ноги, поддерживая. Голова Саньки гудела, она медленно, словно заторможено, оглянулась — велосипед лежал в нескольких метрах, переднее колесо погнулось в восьмерку. Болело в боку и в спине, кровили коленки и костяшки пальцев…

Санька пробормотала: «Все нормально, я дойду сама» и отстранилась от мужчины. Молодая женщина стояла неподалеку, обхватив маленькую дочку.

Санька попыталась улыбнуться девочке и, повторив «Все в порядке», пошла к велосипеду…

(Свой следующий велик Санька купит с рук у какого-то мальчишки, когда ей стукнет 50 лет, продав ставший ненужным и ею же купленный для себя самокат с большими колесами (почти как тот, в детстве).)

Дома никак не отреагировали на приключение Саньки, она по привычке ничего родителям не рассказала, обронив только: «Упала». Этого, как она считала, было достаточно.

Саньке почти двенадцать. Она забыла ту давнюю историю с рублем. Папа учил ее правилам дорожного движения, игре в нарды (он сам вырезал дощечки с кругляшами внутри — для шашечек) и шахматы (неизменно ставил ей детский мат, повергая в слезы). Иногда мама просила его сжалиться до ничьей, но папа только хохотал в ответ, еще пуще зля Саньку (пройдет время, и она будет слышать этот унизительный хохот почти ежедневно). По выходным они втроем ездили на лыжах, катаясь в лесопарке с горки на горку: так Саньке тренировали равновесие и укрепляли ноги. А летом — всей семьей часто уезжали в лес собирать землянику и грибы. Папа был заядлым грибником, и когда выбирался за грибами один, то до вечера петлял по самым глухим местам, но ровно к 18 часам выруливая к отъезжавшему от станции Ливамяэ поезду. Кстати, и Санька стала немного разбираться в грибах — папа научил (!).

Да, еще по выходным где-то раз в месяц они всей семьей лепили пельмени. Это был самый настоящий священный ритуал, потому что мама в прямом смысле добывала где-то мясо (время было такое — «дефицитное»), а папа вдумчиво и очень медленно крутил из него фарш, добавляя приправы, лук и сало. Саньку сажали за стол сначала вырезать бокалом из теста кружки, а потом «догонять» родителей по числу слепленных ими пельменей, которые потом складировались в небольшую морозилку «под завязку».

А еще в 10–11 лет Санька с папой смотрели хоккей. Тот самый — настоящий, с канадцами и Харламовым. Санька знала всех игроков по фамилиям и много хоккейных словечек, насмотревшись на эмоциональные междометия-реакции папы. В общем, болели папа с дочкой «за наших» громко и очень переживательно.

И все сложилось бы, наверное, по-другому, если бы…

Если бы в один из дней Санька случайно (комнатушка-то одна) не услышала то, что не должна была услышать: мама ждет ребенка.

Радости Саньки не было предела: «У нее будет брат! Или — сестра! Неважно. Главное, что она будет не одна! Как же это здорово!..» Так она и упала в сон — самым счастливым на свете ребенком…

Спустя недели две маму увезли на «скорой». Прямо с работы. Больше месяца Санька жила с папой. Она почти не помнит, как они жили, наверное, нормально. В отсутствие папы за Санькой присматривала соседка — пожилая сердобольная учительница русского языка и литературы Нина Кирилловна. Саньке про маму никто ничего толком не говорил — «болеет», вот и весь ответ. Папа готовил, помогал ей делать уроки (вдумчиво, без спешки и маминых подзатыльников и приговорок «Да что ж ты такая бестолковая-то!»), и оба ждали, когда вернется мама.

И мама вернулась — похудевшая, потухшая. Санька во все глаза посмотрела на нее, потом опустила взгляд на ее живот, подошла, обняла и уткнулась в него, едва шепча: «Я тебя жду» (это был единственный раз в жизни — «подошла и уткнулась»).

А через несколько дней она — опять случайно — услышала разговор родителей и поняла: в животе у мамы никого нет. Была операция — и все. Больше никого не будет. Никогда.

Мысли в голове Саньки запутались, заегозили и даже больно закололи, будто острые иглы. Она пыталась найти объяснение произошедшему, но тщетно, она будто барахталась в липкой, вязкой трясине мыслей-вопросов, из которой никак не получалось выбраться. А родители ничего ей не объяснили, ведь они ей ничего и не рассказывали об этом.

Дети — существа инопланетные в какой-то мере. И им часто свойственно додумывать. Часто — к сожалению. И Санька тоже — додумала: «Папа что-то сделал не так, и мама чуть не умерла, и поэтому у меня никогда не будет ни брата, ни сестры. Папа — ВИНОВАТ». Таков был ее жуткий приговор.

В ту минуту Санька осиротела. У нее не стало ПАПЫ. Вместо него появился ОТЕЦ (Санька почему-то сразу невзлюбила это слово, оно казалось ей злым («папа» — добро, а «отец» — зло).) Отец… тот самый, из-за которого… Тот самый, который когда-то бил ее по голенькой попке и смеялся над ее проигрышами…

Так закончилось детство. И начались годы протестов. Это когда ты против или в пику. Когда ты на одной стороне. А они (родители) — на противоположной. Это когда ты — один.

Первое время сквозь отца иногда проглядывал папа, пахавший на двух работах, чинивший дома буквально все, учивший Саньку перепаивать клеммы в старом телевизоре, приносивший втихаря с работы крекер (когда на дворе стояли голодные 90-е), смастеривший Саньке-подростку деревянные громоздкие башмаки для тренировок (по макетам доктора Илизарова, опубликованные в каком-то журнале) — Саньку заставляли ходить в них по дому, несмотря на ее слезы и «не хочу». Она молча закрепляла ненавистные башмаки на щиколотках и тяжело, громко топала взад-вперед из комнаты в комнату по полчаса-часу под строгое бдение родителей.

Но с годами папу полностью вытеснил отец — чужой, грубый, вечно недовольный Санькой и придирающийся к ней по совершенно пустяковым причинам, но чаще без повода. Что самое обидное — так он вел себя только с ней, своей единственной дочерью…

Почему, за что, пап?..

Из хроник деда

Сегодня она прямо с порога:

— Ты что, опять ешь?! Ты же уже поел! Блин! Сколько можно-то?!

— Ел? Не помню… На часы смотрю — время обеда, пошел за борщом. Ничего такой… Вкусный.

Она тихо ворчит: «Блин… Ты же только что ел. Ни хрена не помнишь… Капец… Мамуль, забери его к себе, пожалуйста, мне твой муж тут не нужен. Ну правда, не нужен, вообще…»

Иногда протесты Саньки имели печальные последствия в виде стояния в углу (стояла до победного, молча и гордо) или на горохе — на кухне, тоже в углу. Стоять на горохе было больно — горошины безжалостно впивались в коленки, хотелось стряхнуть их и убежать куда-нибудь, но Санька приспособилась, меняя вес, как бы переступая с одной коленки на другую. Стояла, пока маме не становилось ее жаль. Но и тогда Санька вставала с колен медленно, молча и гордо. И уходила в свой закуток за шкафом (когда они жили на Гражданской).

Так она и выросла дикой, не знающей, что такое родительская ласка. Ни от матери, ни от отца…

Когда Санька забеременела, отец подначивал ее: «Ну что, так и родишь незаконного? Конечно, кому ты нужна такая… Че ты дуешься, че ты дуешься, ходит, животом своим трясет! Больно нужен тут твой приплод!»

Подначивал, доводя до белого каления. Вампирил, словом. А как только Санька заводилась или подступали слезы — успокаивался и хохотал, довольный собой. Санька смотрела на него своими огромными глазами как на больного и чувствовала полное свое бессилие противостоять всему этому. Уйти ей было некуда.

Однажды, после очередной отцовой придирки, Саньке пришлось лечь в больницу на сохранение. Слава богу, обошлось. Забудешь такое, как же. Что самое обидное — мама ни разу за нее не вступилась. Она наблюдала за ними со стороны, словно смотрела кино с непонятным финалом: кто кого? Будто мало ей было, когда отец, разъярившись, ударил наотмашь двадцатилетнюю Саньку, и та упала, чудом не задев виском угол. И так несколько раз (если бы на Санькину дочь хоть кто-то поднял руку, она бы, не разбираясь, разорвала обидчика в клочья!). А придирки… Эти нескончаемые его придирки? То ложку не помыла, то не ту конфорку газовую включила, то надо было сварить борщ, а не суп… Не то сделала, не так приготовила, не туда села. А если Санька говорила ему: «Я тут всегда сижу. Это же мое место!», то получала неизменный отцов ответ: «Твое место на кладбище!» Так и жили: изо дня в день, из месяца в месяц — долгие годы…

Спустя много лет Санька прочитает в умных книжках про бытовое насилие и абьюз, в которых она жила почти три десятилетия (ровно до тех пор, пока не настояла на разъезде с родителями). Прочитает и обомлеет — как она выжила-то? Как человеком осталась? Да осталась ли?

Потому что, выросшая и давно ставшая мамой, она время от времени срывалась на состарившихся родителей, на маму, сделавшую что-то не так или не то. Впрочем, Санька и заступалась за нее, усмиряя и браня то регистраторшу в поликлинике, то вороватого торгаша… Санька успела и побаловать маму, пока та была жива, покупая ей какую-нибудь вкусняшку или вещичку — ей нравилось видеть, как мама улыбается, чувствовать, как та обнимает ее, пусть и робко, как бы спрашивая: «Можно?» Санька в свои 50+ внутренне аж замирала от почти забытых чувств и ощущений. И понимала, что «можно». Потому что — мама. Потому что в ее детстве они с мамой не насмотрелись друг на друга, не наобнимались, не надурачились друг с другом. И виной всему — обычная врачебная ошибка («обычная» — слово-то какое жуткое в этом контексте), фактически впихнувшая детство Саньки в непонятное поначалу, длинное и долгое слово «реабилитация», подчинившее себе ее первые одиннадцать лет жизни и отлившее в сталь характер ее мамы.

Разведенная и обустроившаяся в своей новой квартирке, про себя Санька как-то сразу решила, что когда умрет отец, она заберет маму к себе — и у нее появится хоть сколько-то времени в полную силу проявить заботу о маме, показать, что она выросла в хорошего, порядочного человека, что она достойна всех сил, которые положила мама на ее восстановление…

Но мама ушла первой… И внезапность ее ухода стала для Саньки сокрушительнейшим ударом.

С отцом сложнее. Эту гигантскую пропасть неприятия заполнить было нечем. Так называемый «процесс нравственной ревизии» постоянно заводил Саньку в тупик, до неба забитый кирпичами ее разновременных обид. К тому же отец не давал ни малейшего повода уважать его хотя бы за что-то. Хотя был он для мамы и верным мужем, и надежным, рукастым спутником. И готовить умел, и по дому помочь. А по выходным Санька с дочерью навещали стариков, и постепенно это стало доброй, семейной традицией, вытеснившей из Саньки давние обиды.

Когда мамы не стало, Санька дала себе слово, что будет присматривать за отцом ради ее памяти, ведь именно на ней, маме, все держалось в их странной семье, в которой Санька про себя так часто называла отца — «муж моей мамы». Тем не менее, Санька за ним присматривала до последнего.

Из хроник деда

Решил малость помыться — вернее, так, нижнее сменить. Снял, простирнул, повесил, надел чистое. Лег спать.

Примерно через час входит она с… таким лицом…

— Ты что, МОИ трусы надел?! Ты обалдел? Вставай и на, — протягивает мне семейки, — переодевайся! И запомни: твое белье в комоде! В ко-мо-де!

И бурчит под нос: «Боги мои, ну на хрена мне все это?! Ну на хрена? Вот этот вот довесок? Мало того, что ест как не в себя и храпит, как сто чертей, так еще и мое белье тырит…»

Переоделся, лег спать, че она все на меня пылит? Задолбала, все ей не так. Ладно, может, она завтра подобреет. А суп гороховый ничего сварила, вкусный. Молодец.

И в лесу погуляли, не обманула. Вроде нормально все, но ругается много. На меня. Прям всюду виноват.

Ладно, все, сплю. А то еще за то, что не сплю, прилетит. С нее станется.

В этой новой для себя реальности Санька пыталась хотя бы уравновесить в себе два полярных чувства — неприятие и родство, то и дело одергивая себя: «Сань, ну вспомни — а хоккей, а “Чапаев”, а ПДД, а как на велике училась?.. Сань, ты же добрая душа!»

Но терпения хватало на день-полтора, потому что «чудил» отец все чаще — и чудаковатости его становились все более неожиданными, а порой и страшными. Все чаще и чаще Санька задавалась вопросом: «А оставил бы отец ее, при рождении чудом возвращенную в эту жизнь, себе, случись беда с мамой? Выходил бы, как смогла она?» И тут же отмахивалась: «Да ну, кишка тонка, сдал бы в специальный интернат — и делов. Он же и мать свою старую принять отказался, когда та вдруг из тьмы прошедших лет забвения написала ему жалостливое письмо. Просто не ответил, и все. Не простил ей того, что та в молодости сдала его в детдом».

Санька так ни разу и не увидела свою вторую бабушку. Повзрослев, она искала ее (на пожелтевшем от времени конверте адрес почти стерся, но она разобрала буквы и цифры) — позже письмо вернулось обратно с пометкой «Адресат выбыл».

Санька не поняла, за что ее лишили бабушки?..

А в эти недели… Зачем происходило то, что происходило? Что там задумали Боженька и Вселенная? Для чего?

С какой стати Санька по несколько раз в день мыла уборную, загаженную отцом? От чего в ее квартире уже появился жуткий запах старости и мочи. Санька даже приспособилась окуривать квартиру ароматическими палочками, но и они толком не помогают. А окно, которое она, уходя на работу, всегда оставляла открытым, к ее возвращению неизменно оказывалось закрытым, и Санька буквально взрывалась: «Зачем ты закрыл окно? Ты мне все тут провонял! Ты мне надоел! Все, буду искать тебе больницу, сдам на фиг — и живи там до упора!» Потом она хлопала дверью и уходила на улицу — прийти в себя, отдышаться, успокоиться, вочеловечиться, наконец. И так почти каждый день. Ее буквально кошмарило на этих чертовых эмоциональных качелях — она то ненавидела отца, то начинала жалеть его, покупая что-нибудь вкусное и не придираясь. Ну стоит на зарядке уже давно зарядившаяся бритва (да и фиг с ней!), ну съел он лишнее, то, что на завтра покупалось, — ладно, завтра опять можно купить, ну мочится мимо — так ведь, слава богу, не лежачий — и на том спасибо, а пол помыть нетрудно. Ну позакрывал он все окна в квартире — пришла, открыла, не проблема… Надо как-то притираться… Уговаривая себя так, Санька мягчела внутренне, пристыживалась, и потом полдня, а то и сутки все шло вполне себе тихо, жалельно и миролюбиво. И часы как-то складывались в плюс и улыбку — каждый день бы так. Но не получалось. Не хватало Саньки на каждый день. Потому что всякий раз приключалась какая-нибудь ерунда, от которой у нее буквально «вылетали пробки». Недавно она дооралась так, что услышала от отца в ответ тихое, но твердое: «Ты достала. Я же и ударить могу…» Санька сбавила обороты и на всякий случай отступила на шаг, пробормотав: «Ну да, ударить ты можешь, проверено не раз. Только попробуй, замахнись…» Мысли тут же завертелись в ее голове яростно, хаотично и вызывающе, услужливо подсовывая то одну омерзительную картинку из прошлого, то другую… И Санька, внутренне содрогаясь от своих мыслей, ушла в свою комнату.

С самого начала этой новой для себя жизни с отцом Санька знала, что ни в какие дома она его не сплавит, разве что летом на месяцок, чтобы самой дух перевести. А так… Придется его тащить. Он, конечно, пытается брыкаться, когда Санька допекает его слишком грубо, даже оскорбляется, умолкает, ложится лицом к стенке. Ну, пусть. Ей тоже не сахарно было, когда отец демонстрировал над ней свое чертово превосходство, упрекая, унижая, выбешивая. «Ничего, потерпит. Мне тоже надо время принять все это», — уже в который раз повторяла Санька, добавляя, чтобы укрепить себя: «У меня все получится, все будет хорошо, просто нужно время». Даже вечерами, лежа на диване, Санька бормотала, как мантру, поглаживая свою маленькую тойку-терьера Юту, нашептывала ей, будто успокаивая: «Все будет хорошо, не переживай…». Ютка доверчиво, немигающе и подолгу смотрела на нее своими карими глазами-пуговками, чуть вывалив наружу кончик язычка, потом сворачивалась калачиком и дремала, то и дело востря тонкие ушки то от Санькиного вздоха, то от малейшего шороха на кухне.

В один из дней, Санька, не выдержав, отругала отца за какой-то пустяк, она даже не помнит, за что. Потом, немного успокоившись, села перед ним за стол и произнесла медленно, но четко:

— Папа, мне тяжело с тобой жить… Очень тяжело. Потому что раньше ты очень много лет оскорблял меня и унижал… Мне морально никак не простить тебя… Когда мы жили отдельно, все получалось, и я была рада увидеться с тобой. Но сейчас… Я не хочу с тобой жить. Я не люблю тебя. Мне нечем тебя любить, понимаешь, нечем. Ты не нужен мне. Но мне некуда тебя деть. Поэтому придется кормить, обстирывать, мыть, пытаться заботиться… Я вынужденно делаю и буду делать это. Без души. Больше мне сказать тебе нечего…

Отец посмотрел сквозь Саньку потусторонним взглядом человека, большая часть которого уже там, в другой части жизни, и тихо забормотал:

— Как это — унижал?.. Я не мог. Ты наговариваешь… Я не мог…

Санька, помолчав какое-то время, тяжело и обреченно вздохнула, в ту же секунду вдруг поняв, что поздно. Поздно что-либо объяснять, выяснять, предъявлять. Что все ее претензии и неутоленные обиды мешают только ей. И будут мешать. И однажды разрушат ее. Что единственно правильный шаг — простить и отпустить. Выдохнуть весь этот накопившийся смрад и жить набело — единственный правильный выход именно в этой конкретной ситуации. Но на это нужно время, возможно, много времени.

— Ладно, — произнесла Санька, прервав, наконец, собственное молчание. — Ты пока снимай штаны, майку, мыться будем. Я сейчас тебе белье принесу.

Как ни странно, с того дня все, конечно, не без скрипа, но начало вставать на свои места. Санька практически каждый вечер перед сном рисовала в своем воображении саму себя — человека сопереживающего, готового помочь, участливого, терпеливого… По отношению к нему — отцу. Отцу, часто лежащему на ее (ее!) диване и время от времени тихо шелестящему что-то про свою юность, выцветшим, уже «нездешним» взглядом созерцая потолок… Немощный старик, все еще не вызывающий в Саньке ни жалости, ни сострадания… Которому она совсем недавно то и дело выплескивала: «Не то съел, не то взял, туда нельзя, это не трогать, твоего тут ничего нет…» — и самой становилось противно. От себя — потому что она в точности копировала его, она как бы отрабатывала на нем все, что когда-то летело в ее сторону безжалостно, ежедневно, щедро. Санька понимала это и в какой-то момент снова надолго умолкала, то шепча «Отче…», то зависая в ТГ-каналах «Счастье внутри нас» и «Позитивный батюшка».

А потом возвращалась в реальность уже пришедшим в себя человеком…

Человеком, изо дня в день видевшим перед собой уже мало что понимающего, еще меньше — говорящего, еле ходящего отца… Отца, так нужного ей когда-то (всегда!), никогда ничем в ее жизни не интересовавшегося и совершенно не знавшего ни того, чем она, Санька, живет, ни чем интересуется, в кого влюблена, все эти почти полвека воспринимавшего ее как обузу, помеху, недоразумение… «А я ведь всю жизнь, несмотря ни на что, вслух продолжаю звать его папой, — вдруг обожгла Саньку нечаянная мысль. — Папой, а не отцом…»

И мало-помалу пробуждались в ней совершенно новые, непостижимые и недоступные прежде грани сочувствия…

На улице резко похолодало, Санька поежилась и взяла пакет другой рукой: «Наконец дыньку поедим. А то лето прошло, а мне все никак не складывалось ее купить. Пусть папа лакомится — и дынькой, и конфетами, и кофе, что мне, жалко?.. Да, ему нельзя ни сладкого, ни воды много, но, ешкин свет, сколько ему еще осталось?..»

Последняя мысль резко, как ледяная струя, обдала Саньку, в горле мгновенно вырос, сдавливая и мешая дышать, огромный неповоротливый ком, и она, остановившись, несколько раз глубоко, с усилием вдохнула воздух, с выдохом прогоняя подступившие слезы: «Папа… Какие же мы дураки! Что же мы натворили, столько лет — мимо?.. Как же так, как же так?..» Санька пулей — чтобы никому не попасться на глаза — метнулась в подъезд, благо, что поблизости никого не было. Слезы уже текли по ее щекам неостановимо и обильно, и она, пока лифт полз наверх, неуклюже размазывала их по лицу рукавом толстовки, чувствуя, что еще немного, и она заревет в голос, понимая, что именно с этими слезами, наконец, выплачется из ее израненной, обессилевшей души непрощение и отчуждение, столько лет отравлявшие ей жизнь. И если бы только ей!..

За окном резвой рысцой трусил дождь. Санька шмыгала носом и немигающе смотрела на закапанное стекло, стоя в углу длинного коридора, оперевшись рукой на стенку высокого холодильника — у них на этаже кто-то из соседей хранил почти новый холодильник. Поводив пальцем по стеклу, как бы повторяя путь капли, Санька подышала на замутневшее стекло и подрисовала к этому, уже рваному пути подмигивающую рожицу, вымученно улыбнувшись ей. «Кажется, это первый в нынешней осени дождь, — вдруг мелькнула случайная мысль. — Как хорошо, что он идет, как хорошо. Слава Богу… У нас все получится, все получится…»

Санька провела ладонями по лицу, встряхнув коротко стриженные волосы, и, взяв пакет с дынькой, пошла к своей квартире, вынимая из кармана ключи.

На дворе стоял конец октября…

В субботу 16 ноября Санька, передав маленького внука дочери, стала потихоньку собираться домой, походя спросив: «Может, Кит поможет перенести деда? Мне самой никак, хоть он и худющий весь, как мальчик стал. А то ж как собака лежит на полу, не могу я уже на это смотреть, каждый раз через него перешагиваю, ужас…»

— Хорошо, — ответила дочь. — Давай завтра в обед Кит заедет к тебе, поможет. А ты… Ты все же поговори с дедом. Как дочь поговори. Это надо успеть сделать, пока он жив. Я с папой успела. Ты увидишь, деду легче станет. И тебе. Я тогда с папой поговорила, а через два дня он умер…

Санька вся внутренне сжалась, произнеся «Я попробую» так, будто и сама не верила, что такое ей по силам. А еще — удивившись мудрости своей взрослой дочери.

На другой день приехал зять, подхватил Санькиного отца как пушинку и положил на диван. Еще, по просьбе Саньки, сменил ему и подгузник. Закрыл все возможные «выходы» стульями, скрученным тяжеленным новым матрасом, и уехал.

Вечером Санька, уже почти успокоившись, сидела в комнате и, переключая каналы на пульте, смотрела в никуда. Внезапно она услышала шевеление на кухне, потом громкий звук, такой обычно раздается, когда мебель передвигают. Санька напряженно прислушалась — тишина. Спустя какое-то время — снова звуки… Она вышла в прихожую, включила свет: невероятным образом отец сдвинул в сторону стулья в безуспешных попытках встать. Теперь он лежал на боку и вытянутой в сторону окна левой рукой пытался ухватиться за конец стола…

«Господи, — подумала Санька, — он же может упасть опять. Не дай бог головой о плитку ударится. Какая я дура… Нельзя было его с пола поднимать».

— Папа! — позвала Санька в сумрак перед собой. — Пожалуйста, не вставай! Пожалуйста. Я очень боюсь. И происходящего. И тебя — такого. Папа, ты слышишь?

Отец едва качнул зависшей над столом рукой и медленно убрал ее, прошелестев: «Да». Или ей показалось? И Санька, обойдя «баррикады», встала у холодильника, обняв себя что было силы, чтобы устоять внутренне перед своими же мыслями:

— Папа… Папа… Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но я хочу сказать, надо сказать, это важно… Ты всегда был мне нужен. Всегда, слышишь? Каждой девочке нужен папа. И ты мне был очень нужен. Получается, лет с одиннадцати не было, понимаешь? Мы столько лет прожили одной семьей, но друг без друга… Я не хотела этого. Ты очень часто упрекал меня в том, что я не такая, как другие дети… Ты никогда не хвалил меня, не гордился мной… Мне было обидно, пап. Очень обидно. Мы с тобой прожили в постоянных претензиях и недовольстве друг другом. Ты даже бил меня. Зачем, пап? Я не знаю, как это — обнять тебя, просто обнять. Два взрослых дурака… Это про нас. Прости меня, пап. Прости… Я не держу на тебя зла. Ты же мой папа… Слышишь?..

Слова все труднее и труднее давались Саньке. Наконец, сглотнув едва сдерживаемые слезы, она не выдержала и разревелась, быстро уйдя в комнату.

На следующий день вечером снова приехал зять с другом. Они вынесли на помойку диван, зять переодел деда в чистую тельняшку, сменил памперс и положил на застеленный чистой простыней матрас. Санька долго выбирала, какую тельняшку из двух надеть отцу — теплую или потоньше. Ту, что потоньше, оставила себе, на память. После минувшего вечера и почти бессонной ночи Санька будто знала, что все случится совсем скоро. И в каком-то «заблоченном» состоянии смотрела на то, что происходило дома, как и на себя, будто со стороны, без переживаний, содроганий, боли.

Так в своей любимой с мореходной юности тельняшке, укрытый одеяльцем, отец и ушел…

Утром в прихожей Саньку неожиданно обдало волной холода. Она мазнула боковым зрением по кухне и мгновенно все поняла. Она глубоко вздохнула, непроизвольно всхлипнув несколько раз всухую, без слез, и стала медленно оседать по стенке, тихо повторяя:

— Папа… Папа… Папа…

* Санька записывала эти маленькие истории сразу же, как только они происходили, чтобы не забыть, от имени отца, представляя, что именно так он, возможно, и размышлял бы, если бы был в здравии.

Вита Валерьевна Пшеничная (Шафронская) родилась во Владивостоке. Окончила Псковское культурно-просветительское училище и исторический факультет Псковского государственного педагогического института им. С.М. Кирова. Работает в областной библиотеке для детей и юношества им. В.А. Каверина. Автор нескольких поэтических сборников, книги прозы. Публиковалась в журналах «Подъём», «Родная Ладога», «Север», «Наш современник», «Волга. XXI век», «День и Ночь», газетах «Литературная Россия», «Слово», «День литературы». Дипломант Международного Литературного фестиваля «Золотой Витязь» (2020). Член Союза писателей России. Живет в Пскове.

The post Папа-отец-папа... first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Сгорает на солнце смородина.

Давно уже нету дождей.

Автобусы иногородние

Усталых привозят людей.

И клены над клумбами клонятся,

Дырявую тень сторожа.

Базары от запахов ломятся,

И в комнатах нечем дышать.

И пыль озаряя над городом

И тайные своды души,

Таким ослепительным золотом

Жестокое солнце дрожит.

В ВОСКРЕСЕНСКОМ ХРАМЕ

И после службы мыкаюсь по храму.

И зажигаю за свечой свечу.

Себе, увечной, вымолить охрану

У Божиих угодников хочу.

И к Богородицы иконам припадаю.

К Спасителю взываю и кричу:

«О Господи, помилуй, пропадаю!»

И снова ставлю тонкую свечу.

И голову невольно опускаю.

И пламя неуверенно дрожит…

Сгорает жизнь, потемки освещая

Собою перепуганной души.

* * *

Кольцовский сквер в снегу и наледи,

И холодно на белом свете.

Но все равно выходят на люди

Студенты, бабушки и дети.

И между тонкими деревьями

В небесной перспективе емкой

Над белоснежными аллеями

Летает нежная поземка.

И помнят зданья центра города

Те времена и те события,

Когда мы тоже были молоды…

О, эти зимы незабытые!

И елка празднично слепящая,

И бой часов, и небо лунное.

И мы — такие настоящие

И невообразимо юные…

* * *

А помнишь? Ты в простом киоске

Купил цветные леденцы…

По старой улице Кольцовской

Мы от вокзала едем в цирк.

А за окном лютует лето.

И твой меня волнует взгляд.

И все счастливые приметы

Нас почему-то веселят.

А ветерок летит в трамвае,

И пряди путает твои,

И откровенно напевает

Сквозную песенку любви.

РЯБИНКА

Некогда. Курсирую маршрутками

То на этот берег, то на тот.

Так часы отстукали минутками

День за днем — и получился год.

А ее секло снегами талыми.

Ей тянули душу небеса.

Ярко-красным ветви обметала ей

Одинокой горечи краса.

Вот уже октябрь начинается…

Ты меня, рябинка, позови —

Вместе пошептаться, попечалиться

О своей несбывшейся любви.

* * *

Я часто сюда приезжала —

Где мир обустроен и строг,

Где старые кассы вокзала

И карта железных дорог,

Которая мне повторяла

Пути не мои, а твои…

Где мне умирать предстояло

От яда твоей нелюбви.

* * *

Полезно все же иногда,

На грани хохота и плача,

Твердить, что это не беда,

А только злая неудача.

И сетью майского дождя

Гасить отчаянье и ропот,

По мокрым улицам бродя

И боль переплавляя в опыт.

* * *

Пылающие стекла.

У церкви след колес.

Сосняк сухой и теплый,

И желтый блеск берез…

Осенний запах дыма

Вдыхаю на ходу.

Все мимо, мимо, мимо —

Опять домой иду,

Где тень от старой вишни

С утра в цветах лежит.

И тихо горечь жизни

Уходит из души.

* * *

Еду в теплое детство свое

И встречаю пейзажи приметные:

За окном и леса, и жнивье,

И столбы, и столбы с километрами…

Не моя меня сила несет.

Видно, памятью сжало и бросило —

Будто это мне душу спасет

Невеселой бессолнечной осенью.

Двухголосная фуга колес

И ветров моей болью отмечена —

Словно кто за меня произнес

Человеческое как вечное.

Но поглотит немую мольбу

Бесполезное поле полынное.

И сведет воедино судьбу,

И опять раскачает по линиям.

* * *

Не заломлю я рук своих холодных,

Не закричу от зла и нелюбви.

Тоскующе поеду я на родину,

Где вязы детства, клены, соловьи…

Где речка наша камышом измучена

И шелестят стрекозы над водой,

И где скрипят старинные уключины

Соседской лодки, все еще живой…

Меня там не узнают люди встречные.

И я пройду по ленточке межи

Туда, где кладбище почти что вечное,

Где старший брат с рождения лежит.

Мне в прошлом не нужны путеводители.

И так я вижу бесконечным днем,

Как в школу все торопятся родители,

А рядом мы с братишкою идем.

А бабушка колдует над обедами…

И помню я года эпохи той —

Как мы справлялись с буднями и с бедами

И жили жизнью честной и простой.

И это навсегда в меня впечаталось,

Как верный знак причастности моей

К родной земле, где общее и частное

Неразделимы в сущности своей.

* * *

Поздно нам с тобою рисковать,

Поздно шлифовать слова и мысли.

Наложила жизнь свою печать,

Годы неподъемные нависли…

На красивой улице твоей

Я шагов оставила немало.

Здесь когда-то белых голубей

Я на волю в праздник выпускала…

Мне тепло у дома твоего

В дни снегов, дождей и листопадов.

Подари мне дружбу за любовь.

Обещаю: большего не надо.

* * *

Во дворе уже стало темнеть.

С кленов листья уходят крылатые.

И спокойно планируют в смерть,

На чугунной ограде распятые.

Словно что-то осталось при них —

Отпечаток, сиянье, стремление…

Я на них загляделась на миг,

Как на жизни моей отражение.

А они шелестят на ветру,

А которые — даже летают.

Соберу я их все, соберу.

Может, где-то листов не хватает.

* * *

Приму — как данность, не беду —

Страничку из обычной были:

Мой милый город, я уйду,

Как все другие уходили.

А ты останешься — в дождях,

В рекламных сполохах и блестках,

В ветрах на старых площадях

И на любимых перекрестках.

Ты позабудешь про меня,

А может, все-таки не очень,

Когда на грани сна и дня

Вплывешь в загадочную осень.

И будут люди там и тут

Скользить сквозь легкие туманы.

И по Плехановской пройдут,

Где снова падают каштаны…

Здесь проходила жизнь моя

Негромко и не легендарно.

Здесь городу и миру я

В любви призналась благодарно.

* * *

Когда одиноко и больно

И нету спасенья в беседах,

Выходишь из дома безвольно

И думаешь — только о бедах…

И медленно бродишь по скверам

В рассеянной влаге фонтанов,

И светятся в сумраке сером

Высокие свечки каштанов.

К воде, заходящейся в пене,

Спускаешься, веткой играя,

Считая кривые ступени

И домики старых окраин…

И вот улыбаешься шутке

И жизнь принимаешь на веру,

Когда на зеленой маршрутке

Взлетаешь к Петровскому скверу.

Елена Ивановна Еремина родилась в рабочем поселке Елань-Коленовский Новохоперского района Воронежской области. Окончила факультет иностранных языков Воронежского государственного педагогического института. Работала переводчиком, журналистом, преподавателем, заведовала кафедрой иностранных языков в вузе. Кандидат педагогических наук. Автор книг стихотворений «Горький воздух», «Душа еще летит…», публикаций в журналах «Подъём», «Волга», «Молодая гвардия». Живет в Воронеже.

The post Здесь проходила жизнь моя first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

И твоя, наверное, душа

По небу кружила в полудреме,

Чтобы стать тревогой малыша,

Голосом земным в родильном доме.

Помнишь: утро, солнечный восход,

Распорядок медицинских буден?

Завершался медленный полет…

И другого выбора не будет.

Так душа из неба вышла вон,

Обещая, что вернется скоро.

Было ли?

Быть может, только сон.

Снова и тебя тревожит он —

Тоже невозможностью повтора?

* * *

Сеятель вышел… Усердней проси,

Чтобы взошли, а не вымерзли всходы.

Градус наклона планетной оси

Сдвинулся от штормовой непогоды.

Гидрометцентр подтвердил областной:

Милостей ждать от природы не стоит.

Ветер ревет, снег приносит весной,

Если назвать это можно весною.

Сколько сугробов и бед нанесло!

Но не считай здешний снег безнадежным.

Побереги в своем сердце тепло,

Если назвать его сердцем возможно.

Сеятель вышел… Проходят года.

Падают слов благодатные зерна.

Сердце — не камень. Откуда тогда

Шторм этот страшный и день этот черный?

* * *

Я спрошу у вечности, как дети:

Почему дожди приходят к четвергу?

Только как же мне она ответит,

Если я ее представить не могу.

Что представлю? Жизни путь недолог.

Облака молчат. Безгрешности не жди.

Но войду я в вечность, как ребенок,

Как пройдут по четвергам мои дожди.

* * *

Учился кое-как я на филфаке,

Прогуливал, особенно весной.

Ругался чаще уличной собаки.

Лечил простуду. И болел тоской.

Мне не хватало жизненной отваги

И знаний по родному языку.

И выгнали весною из общаги,

Чтоб вылечил сердечную тоску.

И я стоял с вещами на вокзале.

Как надо жить? И слова не скажи?!

И не с кем было утолить печали,

Наверное, немного понимали

Мои заботы местные бомжи.

Ах, Родина и стражи общежитий!

Я пил с утра. Но вечер наступил.

Я ветром был. Но вы меня простите.

И ничего, поверьте, не пропил.

Ни одного спецкурса и предмета

И ни одной беды, ни проходной,

С которой бдели, чтобы мир поэта

Был трезвым. И особенно весной.

Не заношусь, не ною, не забуду

И никаких обид не изреку.

Не верил ни во что, а лишь в простуду,

Но всех простил — и вылечил тоску.

* * *

Мой город вновь в снегу глубоком

Вдали от войн и от врагов,

И смотрит из домашних окон

На аномалии погод.

Но он волнуется, вникая

В скупые сводки новостей,

Пусть скажут — крыса тыловая

До мозга самого костей.

Но в этой правде нет укора,

И в ней касание войной,

Чтоб не сдавался тихий город,

Поскольку русский — город мой.

* * *

Промолчи, на сердце чутком тяжесть,

Как бы чувства не были вразброд,

Промолчи. То, что невольно скажешь,

Обязательно произойдет.

Сбудется. А ты не вспомнишь даже,

Что шепталось в темный небосвод.

Промолчи. То, что невольно скажешь,

Обязательно произойдет.

Совпадет твоя печаль с закатом,

Выгорит, как на юру трава.

Станут неизбежною расплатой,

Если ты не промолчишь,

Слова.

* * *

Любил. И прощал. И встречался с нежданной бедой.

Чего не случилось?

О чем пожалеть, моя радость, пред Страшным Судом,

Надеясь на милость?

Не верил тревогам и гнал я полуночный страх,

Что песня не спета.

Чему не нашел я в кривых и окольных путях

Прямого ответа?

Пусть что-то не вышло, ни в зуб, получилось, ногой.

Не так и некстати.

Но я не жалею, что жизни не будет другой,

Хоть этой не хватит.

Хоть этой всем мало. Но как-нибудь переживем.

Пока обходилось…

О чем пожалеть, моя радость, пред Страшным Судом,

Надеясь на милость?

ТЕКЕЛ1

Приготовляйте себе… сокровище

неоскудевающее на небесах,

куда вор не приближается

и где моль не съедает…

Лк. 12, 33–34

На лбу моем, нет, лучше — на челе,

Мечты морщин

От суеты и шума.

Не собирал сокровищ на земле,

Но я о них порой с надеждой думал.

Небесных слов порой не находя,

Рубли надежд искал я по карманам —

Гуляй, душа, и пей вино дождя,

Закусывая ночью и туманом!

Гуляй, душа! Пусть видят твой размах

Глаза скопивших платья и монеты.

Пусть видят, что ты взвешен на весах —

И найден легким, как перо поэта.

Я не собрал на старость серебро,

Но, может быть, хоть этим интересен —

Вор не приходит, чтоб украсть перо,

И не съедает моль перо для песен.

* * *

Я насмешил, наверное, собак

И девушку, что радовалась ночи,

Когда переходил, как реку, мрак,

На ритмах улицы сосредоточен.

Совсем не пьян, а только опьянен

Тем, что когда-то было между нами.

И о дожде предупреждал озон —

Я брел сквозь дождь.

Во мне бродила память.

Ночь становилась гуще и свежей.

А памяти — тревожнее рефрены.

И я переходил в душе моей

Неправду слов. И улицу измены.

* * *

Живем! Все плохое забыто.

Друзей и подруг потеряв,

Пьем времени винный напиток,

Души изменяя состав.

Нам главное, сразу не спиться,

Принять мировой неуют.

Сократы российских провинций

Цикуту признанья не пьют.

Но склонны и мы к диалогу,

И все же себя познаем,

Отравленный век понемногу

Хлебая — глоток за глотком.

Хотя нашим искренним вздором

Никто от души не смущен,

Но чувствуем вкус приговора —

Железный и пошлый закон.

И чем же мы так ненавистны?!

И чей потревожили нрав?!

Любовь к независимой мысли

Души изменяет состав.

И тем неизменней решенье —

Упрямая воля суда…

И нет для нас, кроме терпенья,

Иного святого труда.

* * *

И спросит Господь, когда бледным, как мел,

Однажды предстану пред Ним:

— Меня всей душой полюбить ты сумел

И всем помышленьем своим?

Лампаду любви сохранить удалось

Всей крепостью прожитых лет?

И что я отвечу на строгий вопрос?

Скажу лишь: — Нет, Господи, нет.

— Вникал ли ты в Слово Мое, как в него

Вникали мудрец и аскет?

И толком сказать не смогу ничего,

Скажу лишь: — Нет, Господи, нет.

— Но жить хоть старался ты, как человек,

Как учит всех Новый Завет?

И я побледнею сильнее — как снег,

Скажу лишь: — Нет, Господи, нет.

И молвит Господь с сожаленьем Отца:

— Как скорбно от жизни такой…

Зато ты остался правдив до конца.

Входи же в Мой вечный покой.

* * *

Снова времени гул оседает в душе, словно иней,

И надежда готова признать, что грядут холода.

И рождается ропот порой по ничтожной причине,

Неожиданный ропот понятного сердцу труда.

И в ответ заиграют небесные арфы и трубы.

Как мне это знакомо! В мелодию гул перейдет.

Жизнь уходит на убыль, уходит на убыль, на убыль…

А куда ей еще уходить?! Я отчетливо слышу уход.

1 Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким (Дан. 5:26–28).

Андрей Гельевич Попов родился в 1959 году в Воркуте. Окончил филологический факультет Сыктывкарского государственного университета. Автор нескольких сборников стихотворений. Лауреат Южно-Уральской литературной премии, международной премии С. Есенина «О Русь, взмахни крылами», премии Н. Тряпкина «Неизбывный вертоград». Стихи переводились на венгерский, болгарский, немецкий языки. Член Союза писателей России. Живет в Сыктывкаре.

The post Медленный полет first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Лунное за тучи скрылось око,

И рассвет проснулся вдалеке…

Растрещалась сплетница-сорока

На своем сорочьем языке.

До чего же внятно, споро, четко —

Словно хочет что-то донести!

Ну чего ты разошлась, трещотка?

Дай поспать, ведь нет еще шести!

Впрочем, может, я туплю не в меру,

И, перекрывая свист пращи,

Ты отводишь морок и химеру?

Что ж, трещи, пожалуйста, трещи!

Если вдруг кому-то одиноко,

Нужно просто выглянуть в окно —

Там плывет рассвет, трещит сорока…

Вот и ты живи себе до срока

С этим Божьим миром заодно.

* * *

 У тяжелых времен привкус прелой листвы,

У тяжелых времен домостроевский нрав.

Но колышет по-прежнему гладь синевы

Заповедная зыбь малахитовых трав.

И поверишь, что боль эта не навсегда —

Вон как купол небесный стрижами звенит!

И покатится вдруг золотая звезда,

Словно сверху надежды твои осенит…

* * *

 Что если глубже погрузиться

Во тьму себя, как бы во свет,

Где милосердия жар-птица

Перо слезе обронит вслед?

Ведь мы не ждем от мрака света,

И потому лишь, что не ждем,

Глядим с покорностью аскета

На мрак, что нами порожден.

Но в этом, может быть, и чудо,

Что сквозь неверия шумы

Свет проникает и оттуда,

Где залежи кромешной тьмы…

* * *

 Все выстраивается как-то, вдруг выравнивается в рядок:

Собираются мысли, факты, даты — те, что сейчас и до…

Все, болтавшееся без толку, обретает и смысл, и маршрут:

Каждой нитке — свою иголку, каждой порванной вене — жгут…

Суть вытягивается по струнке, чьим-то делается ничей,

И отыскиваются все лунки для бесхозных вчерашних мячей…

Путь ухабист был — битый, разный: заносило, несло… Но — стоп:

Он укладывается в пазлы — пестрый жизни калейдоскоп.

Что хрипело вчера натужно, зло фонило, скрипя, рвалось —

Оказалось, что было нужно, словно в некую целя ось.

Что не встраивалось поперечно и предательски било в глаз,

То отныне мое навечно — цельный корпус, судьбы каркас.

И важнее не то, что вспомню — а на финишном вираже

Чем я это вот все заполню, чем заполнила все уже…

* * *

 Мы оба живы. Но меж нами

Такая бездна пролегла,

Как будто грозное цунами

Опустошило все дотла.

Слова любые будут лживы —

Мостов не выстроить из фраз…

И то, что мы пока что живы,

Друг к другу не приблизит нас.

И все попытки бесполезны —

Свяжись хоть с силой колдовской! —

Не одолеть нам этой бездны

Ни заклинаньем, ни строкой.

БАБЬЕ ЛЕТО

Господи, опять земля согрета —

Сохранила нежность, сберегла!

Бабье лето или Божья мета

Из последних капелек тепла?

Вот и в Подмосковье потеплело,

И Ростов на миг вернул жару…

Бабье лето — это бабье дело

Дать теплу дорогу и добру.

Словно бы от солнышка привета

Дождались мы все в кромешной мгле…

Бабье лето — это значит, где-то

Снова подобрело на земле.

ПЕСЧИНКА

О, дольний мир, предутренний, живой,

Нетрафаретный!

Из дремы дух выпрастываешь свой

В эфир рассветный.

Тебе осенний сумрак нипочем.

Искусно меток,

Коснись своим стремительным лучом

Озябших веток!

Пройдись дыханьем свежим ветерка

По зге нетленной…

О, дольний мир! Течет твоя река

В брегах Вселенной…

И можно быть собою, жизнь любя,

Лишь вместе с нею.

Я и песчинкой чувствовать себя,

Увы, не смею.

Но все же верю, в том потоке мчась

Сквозь мрак тотальный,

Что я, быть может, крохотная часть

Великой тайны.

В ЗАЩИТУ ПОЭТА

А что сейчас?! Ты только пьешь коньяк

И горькие стихи под нос бормочешь.

Андрей Попов, «Подготовка обличителя»

Пить коньяк и стихи бормотать —

Это вместо того чтоб отжаться

Да вкруг дома трусцой пробежаться,

Раньше времени чтоб не отдать

Богу душу, — такой вот расклад

У столичного анахорета.

И ругать бесполезно поэта

За инертность и лень. Он бы рад

Хоть вприсядку, а хоть и трусцой,

Образ жизни кляня свой уродский,

Только вот ни Высоцкий, ни Бродский

ГТО не сдавали, ни Цой.

Да и Пушкин не слишком атлет…

…Память выдаст любимые лица,

Чтоб строке кровью сердца умыться,

А иначе какой ты поэт.

А иначе ты лирик какой,

Коль себя не излупишь, как грушу,

И читателя чуткую душу

Не словчишься поранить строкой…

Он отсутствует ночью и днем

В спальне, в баре — к нему там не лезьте! —

И, конечно, в присутственном месте,

Даже если присутствует в нем…

…Он домой проберется, как тать,

В самый угол, подальше от сплетен,

И продолжит, для всех незаметен,

Пить коньяк и стихи бормотать.

НЕ СРАЗУ…

Не сразу оно наступает, не сразу, не сразу…

Сначала с энергией нет угомона и сладу,

И ты не подвержен ни порче, ни сбоям, ни сглазу

И можешь работать, любить и творить до упаду.

Но… Вот это «но» по негласному принципу жанра —

Оно непременно случается, рано иль поздно:

Ты вдруг ощущаешь на фоне душевного жара

То нечто, с чем не совладаешь медикаментозно.

Желание жить по заветам жука-скарабея

Вливается в опыт, что трудных ошибок потомок,

А тело при этом безжизненней все и слабее,

Хоть дух не сдается, артачится, хрупок и тонок.

И вновь твои тело и дух — с двух сторон баррикады,

И их двуединство опять переходит в боренье.

А ты лишь без роздыха пишешь под стрекот цикады

Невечной рукою бессмертное стихотворенье.

Валерия Анатольевна Салтанова родилась в Пятигорске. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Поэт, публицист, переводчик, литературный критик. Автор девяти поэтических книг. В настоящее время — ответственный секретарь и завотделом литературной критики в сетевом литературном альманахе «Гражданинъ». Дипломант V Международного Славянского литературного форума «Золотой Витязь». Член Союза писателей России, Союза журналистов России. Живет в Ростове-на-Дону.

The post Бабье лето first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Малькольм Лаури, «Лесная тропа к роднику»

Там был покой и — белое, белое, белое. За большими окнами — взвих­ренная зима.

Океан ослепительного снега. И среди него — темные, вскинутые лапы деревьев, обмороженные на ветру. Снег рассыпается по всему объему стекла, тоненько взвизгивает, опадая. Но валы перекатываются без передышки, подрезая сугробы.

Белая стена печи набирает тепло, и за щелочкой подкопченной дверцы потрескивают березовые дрова. Несколько поленьев лежат на полу под вздрагивающими бликами огня, чуть попозже мы их подбросим в печь. Белая кора березы на поленьях как будто обсыпана снегом, а береста покрыта жидким золотом, оно плещется, как вода.

Если раскрыть окно, зима ворвется в дом и моментально задушит огонь, вздует простыни и разбросает одеяла, — попробуй выгони ее обратно в сад, сразу закоченеешь. А птицы нет-нет, да и перелетают.

Мать ушла на еврейский рынок. Мы с отцом — я скоренько нырнул к нему в постель — нежимся в благодати. Он посмеивается, а я верещу, верещу, захлебываясь по-щенячьи, подлезаю, льну к его согретому телу — мне тесно, душно, замечательно, я так и хочу влиться в отца. Слышу его запах, кисловато-горький, утренне-табачный. Синий дымок от папиросы уходит вверх, колеблется, взбегает, размывается от вздоха и тут же распадается. У меня есть отец, думаю я, вон какой он теплый, могучий, может одной ладонью накрыть мою голову. Фарфоровая пепельница — собачка на задних лапах, белейшая, как сахарная, принимает пепел от папиросы. Рука отца проплывает над моим лицом узкой, удлиненной лодкой — он оставляет папиросу собачке.

— Ну, встаем! Надо бы чай вскипятить. Мать придет с холода. Давай, давай откидывай одеяло. Проголодался за ночь, сейчас что-нибудь придумаем. И в печку заглянем, возле нее босиком хорошо.

Вот это и есть, пожалуй, первое и последнее ощущение теплоты отца. Покой, умиротворение в белом облаке зимней постели под ускользающим дымком папиросы. Мы в мире только вдвоем в наплывающей мягкими волнами благости перед огромными окнами, где кипит снег. Белое, белое, белое — вот-вот оборвется от вскрика.

Потом скрипят, ползут салазки. Меня везут из больницы после скарлатины. Я вижу только ноги, натянутую веревочку и взрыхленный снег. Мать, отец. Веревка крепкая, не лопнет от натуги, да и я не больно тяжелый, небось полегче мешка с картошкой. Вот так бы везли, везли, хоть на край света. Вдвоем. А я бы, сбереженный, покачивался в санках, в тугом коконе одеяла… Ноги родителей уминают тропу, и косенько перелетающий, подрезающий веревочку снег не пугает меня, блещет множеством лезвий на внезапном пятачке света.

И снова я думаю: у меня есть мать, отец. Больше никого не надо. Домой еду, не к черту на рога!.. Тает на лице снег. Я где-то внизу, у самой затвердевшей земли, впереди меня оглядывающиеся родители. Как сосуд драгоценный, охраняют меня от опасного холода.

— Ты не засыпай, гляди, дома наспишься, — голос матери.

— Поскучай еще маленько, — голос отца.

Время жизни можно было бы пометить многоточием. Оно и длится непредсказуемо, скачками, вспышками, вплавь и вброд — проглатывает овраги, минует вырубки — и вдруг оказываешься на чистой поляне, весь ясный, звонкий, как сухая дощечка.

Позади темный ельник, как бы густо заштрихованная горечь, сумерки пережитого.

Почему западает в душу то, вроде бы совершенно пустячное, а не это, когда-то и ошеломившее, но смазанное одним коротким жестом? То, а не это? Значит, русло жизни исполнено особого смысла. Оно не обрушивает берега как попало, не подмывает корни обреченно повисшей на обрыве сосны, скорее наоборот — увлажняет в половодье вспененной волной, дотягивается до комля, до рваного корневища, и постепенно сходит, успокаивается в привычном земном желобе. А сосна, смотри-ка, укрепилась, даже вызолотилась на приподнятом балконе земли, глинистом выступе, стоит — не шелохнется, замершая над пропастью, очарованная и слегка накрененная. С пароходов, с лодок любуются ею, именно ею, выделив прямую гордость ствола, рискованность распластанной по круче тени. А река течет себе, устремленная в бесконечность, просторно ей после тяжкой весенней работы нежиться на солнце.

Время жизни золотит вехи, снимая нагар со свечей.

Приятель поэт поделился со мной, казалось бы, незначительным открытием:

— Как вспомню отца, пальцы ног ломит. Сладко ломит. Защемил он их когда-то играючи. Потом на лошадь усадил. Скачи, сказал. До сих пор скачу. И пальцы все ломит, ломит. Ничего больше об отце не помню.

— Да, — поддерживаю я. — Захочешь придумать, а пальцы и заболят.

— Удивляюсь просто! Сколько всякого было — и башкой ударялся, и грудь разламывало, да как будто ветром сдуло, но пальцы на ногах ой, чувствительные, мысль на ниточке держат — не отпускают.

Не сорвалась сосна с обрыва — сладко ей всю жизнь падать, а не к выси тянуться — это вроде бы обычное дело.

Я думаю, у каждого на земле есть потаенное место, где сходятся, едва соприкасаясь, две тверди и сердце обретает покой. Совершенно невероятно ощущаешь себя там — под почти мистической «розой ветров». Все движется и забывается, перемещается и вспархивает, все обретает радостный смысл — и сосновые иглы, и овраги, и белые камни под крутизной берега, и расстилающееся, как бы охватывающее крыльями плечи, поле за спиной, — все полно звучания и значения. Звук не бежит, как посторонний, не режет слух, да и не отделен, не вырезан он из созвучия, хотя и сокровенен. Верещит сорока, и, кажется, ты слышишь только ее, но и вода воркует в камнях, и сыплются, сыплются сухие иглы с легким, нескончаемым потрескиванием, и река переговаривается — все это одновременно услаждает тебя, баюкает, успокаивает, сохраняя иллюзию бесконечности мира и, в то же время, уединяя твою жизнь в маленьких пределах. Передать редкостное состояние трудно, да и не требует оно словесного выражения, разве лишь намека…

Жизнь человека не беспрерывна — есть в ней и паузы, и скороговорка.

Потаенное место — это пауза. Здесь оценивается время жизни. Здесь оно вдруг обретает необременительную тяжесть, вес, а точнее — весомость.

В Кызыл Байрак выезжали на лето. Возможно, я там выучился ходить по мягкой траве. Что-то рядом блестело, как вижу — самовар. Просторное одеяло в клетку. Очень просто все это рассмотреть издалека. Отец и мать вблизи, тридцатипятилетние. Они еще не притерлись окончательно друг к другу, как понимаю теперь, хотя семья уже сложилась в пятиперстье. Слишком яростно мчится время, больше рушит, сдувает, чем припрятывает на черный день. Откуда ему быть?! Но какая мета на нем — 37-й год.

В тридцать шестом написаны «Неотосланные письма» — значит, подведена черта под восемью годами отлучения. Отец допущен к печати: пока неизвестно — к счастью или к несчастью. Но удача была ошеломляющей.

Вот на этом пике и возник я, в самой сердцевине удачи. И Кызыл Байрак не померещился мне. На высоком бугре мать встречала отца. Хади Такташ ждал жену, оба смотрели вдаль по глади реки, откуда должен был появиться беленький пароходик. Ветер вычертил эти две фигуры. Мать поведала мне об этом, горестно обозначив — бугор, холод с реки. Видно, крепко запеклось, совпало по судьбе. И у Такташа не заладилось. Так ли уж важен год ожидания на крутом берегу. Это — определяющий аккорд, а волна звука покатилась дальше, обтекая или пронзая препятствия.

Я воспринимал слова матери, и тут же срабатывал некий движок, подключающий киноленту: очень ярко я увидел и воссоздал тот момент ожидания. Ведь я уже знал сам берег, излуку реки, отчужденность скупо поблескивающей воды и в непогоду сумрачность обрыва, прорезанного тропой. Знал! Зрительная память не одномоментна. Деревенька Кызыл Байрак — деревенька, а не деревня — познана мной до малого изгиба. По мере моего подрастания она всегда привечала меня — малышом, мальчиком, юношей, взрослым мужчиной. И образ отца витал в воздухе. Мы с ним разламывали одно яблоко, входили, окунались в одну воду Волги, погружались в кипень оврагов с родниковой музыкой знойного полдня. О, эти знаменитые семь оврагов до Теньков! Заброшенные сады, как подарки или гостинцы! И — поле! Я не берусь описывать всю эту благодать, потому что изведал враспашку и глубь, и даль, принял кровью, слухом, как очищение. Деревенька открыла мне свой уклад, и, что куда значительнее, все остальное упорядочила до одного корня — любви. Я многое понял, увязал. И мне стало видно «во все концы света». Когда брат отца Зиганша, зажигаясь, рассказал о поразительном случае чуткости лошади к детским шалостям — я и увидел моментально происшествие не где-то там, на земле другого детства, а именно в Кызыл Байраке — на земле своей памяти. Такое получилось хитросплетение. А дело было так. Везли сено, полный воз. И, как обычно, баловались в пахучей луговой постели, пересушенной солнцем, ветерком — в ягодном запахе. Кувыркались, дурачились. Отец был самым маленьким и незаметно сполз, выпал из общей радости — под самые задние копыта. Лошадь резко встала. Конечно, как вкопанная. Малыша с ужасом вызволили невредимым. Но это был испуг на всю жизнь для всех притихших братьев. Потрясение. Лошадь услышала то, что было выше ее смиренной участи везти и тянуть — услышала опасность. И оберегла.

Вот еще одна небольшая подробность, которая тоже таинственным образом вписалась в быт татарской деревеньки, стала зримой. Бабушку свою я помню совсем старой с вязальными спицами в руках. Она ощупывала мои плечи, локти, коленки: не зашибся ли? Время набегало, но она оставалась для меня в одном, с мелкими цветами платье, с теплой шерстью платка на спине. Позже я простился с ней, поцеловав пожелтевшее яблоко лица. Представить молоденькой я ее не мог, как ни силился. А потом вдруг открылась живая тайна, для кого-то и незамысловатая, но для меня — из упругих цветных узелочков. И приятно было их распутывать. Сестра отца доверила мне ее тогда, когда сама превзошла возраст своей матери — 92 года. Дед был послушным сыном и, поразмыслив над словами родителя, исполнил его волю. А слова были такими: «Женись на родственной душе, не праздной. В нашем роду есть такая, пусть и засидевшаяся в девках. А придет другая, помоложе да попригожее, к которой сердце потянется, и ее приведешь в дом. Время укажет, не сомневайся». Так и вышло. Дед женился на стойкой девушке Саяр из рода Кутуевых, что само по себе для нынешних времен нонсенс. Однако для семейного уклада прошлого дело обычное. Родственница родила деду двух сыновей. Обстоятельно вела хозяйство. А когда уже подтянулись сыновья и приготовились к прыжку в самостоятельную жизнь, тут и исполнилась вторая часть предсказания родителя: дед привел в дом совсем юную девушку Дину и просто сказал:

— Вот вам молодая мать, любите ее и не обижайте.

В доме пахло блинами. Первая жена выронила сковороду с кипящим маслом.

Зардевшуюся, точно схватившуюся пожаром, жену — по тем правилам — дед выкрал. И девчушка Дина, ясное дело, заголосила, потихоньку запертая свекровью в чулане. Где ей было знать, в доме-то без нее тесно, вон они, взрослые дети, на лавке сидят! Но умиротворяются и не такие страсти. Жизнь властно берет свое: уселись две жены рядышком, перекрестили руки в заботе. Первая стала — карт эни1, вторая — вечной невесткой. Я вникал в этот странный союз, в буквальном смысле очарованный умопомрачительной ситуацией. Старшая, по свидетельству окружающих, почиталась святой женщиной: она уступила свое место формально, оставшись именно «старой мамой» по сути, главенствующей, держащей столбы кровли. Уступив как женщина, она не лишила себя поста охранительницы очага. Учила молодую жену всему — «не бросать с ходу дрова у печки, разжигать самовар пучком лучины, делать каймак», учила деликатности и предусмотрительности. Мало того, она перестала ходить с мужем в баню, оставив дорогу туда незаслоненной для молодой. И, наконец, зорко, как обеспокоенная птица, прикрывала крыльями нарождающихся детей. «Не заснула бы при кормлении, не выронила бы дитя» — вот камертон ее священнодейства. А дети шли непрерывной цепочкой — пять мальчиков, пять девочек. Отец был пятым. Карт эни выполнила свою миссию и через семь лет умерла… Разве не поразительна вся эта история?! Вот они, кладезь глубинной чистоты, религиозность нравственности, непререкаемость жертвенности. И отсюда, я убежден, прочувствованность отца, как человека и писателя, — он воспринял этот оберегающий ветерок дыхания женского благородства, несуетливости и обязательности…

И снова, и снова, углубляясь в раздумье, я невольно переносил былое действие в настоящее — в деревеньку Кызыл Байрак. Потому что там был дом, где мне безусловно были рады, где помнили меня с первых шагов. Из пионерского лагеря я бегал к его порогу каждый день — пить молоко, гладить собаку-волка, уплетать вишню и незаметно впитывать течение жизни татарской семьи. Мне было интересно, я был здесь своим человеком — «Улым килде!»2. Да и у матери в городе не болела голова от лишних страхов: за мной приглядывали, у меня за пазухой гостинец, я обласкан. А главное, здесь не исчезало присутствие отца — хоть словечко, но непременно о нем. Спустя годы я снимал домик на лето в Кызыл Байраке и детскую кроватку вез туда. И дале, и дале… Когда образовалась новая семья, я опять объявился здесь с сомневающейся женой для начала замысленной жизни, несколько подуставший от перевоплощений. То лето ох, как памятно мне — светоносное под золотистой пыльцой, с крупной до черноты спелой вишней, яблоками на рассвете из заброшенного сада, и полем, полем, по которому неслась со счастливым лаем моя собака Джуля — ирландский сеттер. Я точно только-только вышел из баньки на краю оврага — вышел подростком в белой рубашке, и меня подхватил взволнованный воздух с реки, и я стал легким, как луковичная кожурка, промытым, ясноглазым. Перешел овраг и оказался на высоком берегу в соседстве с кривой сосенкой, потрогал ее ствол, будто совершил причастье. Внизу стелилась Волга. Я пришел на свое потаенное место. Возвратился к себе, под «розу ветров».

И еще немного о чуде. Оно, конечно же, появляется в должный час. Я бы сказал — проявляется. Кто-то подталкивает к нему, незримый.

Бродя по берегу, разглядывая камешки, я вдруг подхватил камень потяжелее, черный, крутолобый, — он словно притянул меня к себе — и расколол его со всего маху. И присел перед осколками в изумлении. Камень распался на свежие картины. Нет, художник так не напишет и таких красок не сыщет. В своей глубине — столетий, тысячелетий — камень выкристаллизовывает бессловесную муку, абсолютно глухую, замкнутую в узел, и осмелившемуся высвободить из неволи эти «видения» немоты не остается ничего кроме изумления, беспомощности и восхищения перед непосильным творением природы. Ибо вот сейчас, в краткий миг в мир входит нечто неподдающееся разумному истолкованию.

Я стоял на коленях перед освещенными обломками. Что скрывал камень в потемках? Поляны, озера, ветви, покосы, бугор, взнесенный над рекой.

Вот каков сокрытый смысл прочтения жизни. Ведь и я вижу то, что было без меня. Тем более что камень-то с берега Кызыл Байрака.

Стоит он рядом с фотографией в шкафу, где запечатлена когда-то молодая семья довоенного времени.

Отец ушел на войну, я был спокоен: побьет врага и вернется. Ведь меня укрепляли в этом. Подкатила беда — и отхлынула. Потому стал я спокоен в глубине сердца, истинно — ангел-хранитель, как всякое дитя.

Оглядываясь назад, вижу это непостижимое, уверенное спокойствие детского существа до спрятанной сердцевины. Как будто я что-то знал такое, от чего нынче мурашки бегут по коже. Поневоле задумаешься, воспринимая гул, поднимающийся от стопы к голове: дух вздымает материю, как ворох листьев. Невесомый прах осветляет воздух. Черный уголь обнаруживает тайну огня.

И было видение, наплывающее издали, вкрадчивое до оцепенения. Ко мне, мальчику, приближается очень высокая женщина. Она необыкновенна, это я схватываю сразу. И одета чудесно — свободного покроя платье до пят, без складок, без пуговиц, широкие рукава. Все ниспадает, обтекает, притягивает. Где это происходит, в какое время дня, словно умышленно стерто, запамятовано, но отъединено самое-самое, очерченное воздушной линией, крылом ласточки, кистью ветерка: светло, чисто, раздвинуто во все стороны.

Высокая женщина подошла ко мне и положила на голову руку.

— Ты кто? — спросил я. Страха не было.

— О том знать не надо. Все будет у тебя хорошо. До кого прикоснешься — и тому станет не больно. А кто замыслит против тебя плохое, сам начнет погибать.

Она не простилась со мной, просто с глаз пропала, обметя рукавом лицо. И на ее месте возник куст орешника. Я сорвал лист и потер им щеку. Лист был шершавый, с выпуклыми прожилками, ворсистый.

Война обострила чувства. Невероятные истории случались со всеми. Подробности приключений не уточнялись. Кому же я мог поведать о совершенно бесподобной женщине, чужой и точно бы приснившейся… Я решился сказать об этом, потому что слишком легко заскользил по склону к белым камням у кромки воды, потому что показалось вдруг, жизнь совершила перелет и потихоньку усмиряет крылья, но посвист еще слышен, слышен, а падать всегда приятно…

С отцом же и в самом деле свиделись. Обнял он меня крепенько, усадил на колено. Он был уже другим, не домашним, с медалью и орденом. Я понюхал овчиный полушубок, висящий на гвозде, с обеих сторон понюхал — в меховую пазуху зарылся лицом, слазил в рукав. «Не замерзнет, — сказал себе. — Сверху гладко, изнутри шерсти полно. И в снегу спать можно, если в валенках». Снял полушубок с гвоздя, утонул в нем, погрузился в щекочущие кудряшки меха, притихнув на диване. Никто не видел меня — на кухне готовились к вечернему гостевому чаю. Я и притих-то на момент, а потом водворил полушубок на место. Глаз все цеплялся за него, не отпускал, будто весь интерес притянула к себе эта овчина.

Утром мы отправились с отцом в радиокомитет по делу, как было сказано мне. До войны он там работал. Это была праздничная прогулка под перелетающим снегом. Пересчитав ступеньки, отец усадил меня на скамью, а сам пошел говорить по радио, так я подумал…

Полвека срезано за спиной, улегся шум-гам, а я точно иду по следу, всхожу по той же лестнице и коротко взглядываю в простенок, где стояла та скамья с витой железной спинкой. Та же дорога, те же дома сопровождают меня. И вот какая чудная закономерность, настойчивое невероятие — вблизи меня, но совершенно отдельно, обособленно, шагают двое из другого зимнего дня — отец и сын: маленький — в шубейке, большой — в овчинном полушубке. Я ревниво слежу за ними. Шубейка из собачьего меха, шитая-перешитая, а когда-то отец щеголял в ней, молодой и дерзкий. Чувашский поэт Педер Хузангай так опоэтизировал его образ:

…«СУЛФ» — левый фронт — как не толкуй,

ходил в дохе собачьей, пегой, его душа — Адель Кутуй…

Время играет — не заигрывается, тасуя годы, как плотненькую колоду карт. В любую минуту может вытащить туза.

Так мы и движемся с отцом бок о бок…

Полушубок на гвозде белел и ночью. Потом пропал. Несколько дней я улавливал его запах, настигающий меня то здесь, то там.

Философ Музиль так высказался о ком-то: «Он мыслит представлениями, я — картинами». Мне кажется, художник тот, кто чует под словом бездну. Мыслить, прочувствовать картинами — это ли не расширение жизненного пространства? Шепот, слышимый через ущелья и разломы гор. Воображение перебрасывает пловца с волны на волну. Зернистый песок покалывает стопу. Трава обнимает, обволакивает босые ноги. Крыло птицы поглаживает веки. Слово, вздох, вскрик внезапно оживляют давно покинувшего сей мир человека.

Я сижу на дачной веранде. Передо мной в банке стоят три розы шиповника — не стоят, мягко прилегают к прозрачному кругу стекла. Пузырьки воздуха прилипли глазками к стеблям. Такое впечатление: бессчетное количество глаз следит за мной, сторожит, привораживает. Ели, высоченные, величавые, застыли поодаль крыльца, не в силах сорваться с корня и взлететь, но их нестерпимо тянет вверх к перистому излучению.

Я уже скоро неделю проживаю в полном одиночестве, наблюдая многосерийный дождь, и одна фраза звучит как настойчивое, пугливо прицепившееся признание: «Я приехал в одиночество. Я прие…» Она, эта незатейливая строка, исполнена для меня трагического смысла настолько, что совсем не обязательно употребить ее в готовом выстроиться стихотворении. Тут как раз зовут кого-то с улицы:

— Иди домой! Куда ты запропастился. Папа зовет, слышишь? Он тебе задаст. Он тебя как миленького отвадит шляться по садам.

И сердце сжимается ни с того, ни с сего: «Меня небось так не звали, не тратили голос попусту. Как жаль-то…» Ах ты, мать честная, пустынь вокруг и запустение!.. Но может, в примороженном поле, из непроглядности, из разодранного огнем далека отец меня звал на помощь?..

Вот какие странные картины преследуют меня.

А вокруг клубилась тревога. Над моей судьбой прочитывались вслух письма с фронта. «Отец жив-здоров!» — этого было достаточно.

Почему-то мне чудится, что он приезжал с войны дважды — зимой и летом. Возможно, второй раз во сне, до такой степени ярком, до того захватывающем, что впечатление перешло в явь. Тем более, в те дни ясновиденья, как думается мне, стояла полная луна. Отогнешь плотную защитную штору, и выгнется, поблескивая стеблями, клумба у дома, как пролившееся зеркало, простеленной фольгой замерцает сад, одинокий ствол березы будто переместится поближе…

Я приклеивался к матери. Помню, как дышала она, заснув после полудня, а я опасался — вот-вот перестанет вздрагивать губами. И она затихала, затихала: я силился расслышать дыхание, но оно явно слабело, а то и вовсе пропадало. «Отец за тридевять земель. Мать помрет — кто поможет?» Сестер в расчет я не брал, держался за два корня — отца-мать. Тормошил нечаянно, тянул за материнскую юбку — и о, чудо! — мать улыбалась мне из полуобморока сна.

— Ты гляди, не умирай, — просил я.

— Что ты, что ты! — окончательно просыпалась мать. — Давай лучше чай пить. Ставь на стол чашки. Я тебе припасла кое-что…

Шумные, говорливые женщины обступали меня. Фатыму Ильскую я еще с детского корыта помню. Актриса! Ее изумляло, и она повторяла часто:

— Карале3! Он пообещал, когда вырастет, жениться на мне. Не забудь только! Пока я платье белое шью да туфли выбираю, время и набежит. — И рассыпалась многолепестковым смехом, раскидывая для будущих объятий руки. Позже, много позже, я останусь с ней один на один в пустом доме. Она согласится заночевать у нас. И я услышу коротенькую запальчивую исповедь. Ильская заговорит об отце: каким он был стремительным, неподчиняющимся человеком. Так говорят только влюбленные женщины. Мать будет на медицинской учебе в другом городе, я — только-только закончу девятый класс.

Ночь потрясений отложилась в памяти. Монолог звучал в темноте, как перед черным залом примолкшей жизни: на сцене были двое. Она забылась, сместив время. Наконец, спохватившись, расплакалась.

— Я уже не могу играть Офелию. Давно не могу. У меня отняли роль.

На что я гожусь! Твой отец не позволил бы этого. Он бы, он бы…

Чем я мог успокоить ее? Просто подошли годы: я — жадно рос, Ильская — беспощадно старела. И согревалась у былого пламени, прося помощи. Я был отсветом отца, эхом, его кровинкой. Если и забудешь, тебе напомнят об этом.

Ильская ревниво осматривала моих девочек-девушек, становясь вдруг бесцеремонной, придирчивой. Она жила нашим домом, воспринимая его беды-радости, как свои родные печали-удачи.

Игольным ушком, через которое проходила светящаяся нить, был отец.

Но это все совершилось позже. А в годы войны всякий разговор возвращался к нему. Разве мог быть другой интерес: что пишет? Хален ничек4?

Плакала скрипка Загида Хабибуллина. Перебегала дорогу Сара Садыкова — музыкальная душа, восторженная, переполненная мелодиями. Александр Ключарев, негромкий человек, сочувствовал нашему ожиданию, притрагиваясь к материнской руке.

Люди в те дни заходили «на минуточку», чтобы проведать, подбодрить и подпитаться самим не чужим долготерпением. Слово за слово — забывали о часах. Горела ли свеча, мерцала ли коптилка… Время сгустилось, наслоилось, потемнело подглазьями. Я, окруженный женским приглядом, сильно тосковал по отцу. Мы бы с ним поменьше говорили-вздыхали, мы бы с ним… Что дальше, я не знал. Это и было «безотцовщиной», природным голодом, горелой корочкой на праздничном пироге победного дня. Он же не мог не наступить, победный день. Грохнули оркестры, растворились двери, просияли окна.

В июле 45-го на холме Бакирово я узнал о смерти отца.

Ему было сорок два неполных года, мне, тоже неисполнившихся, — девять. Месяц рождения у нас был один — ноябрь.

Видение Высокой женщины не повторилось. Так ведь она сказала: «Свидитесь!» — и не обманула. И огонь не взял отца, а рухнул позвоночник, подломившись. Постаревшая за войну болезнь подкосила.

В Стерлитамаке я разыскал медсестру, буквально на руках которой умирал отец. Мое воображение воспламенилось от ее слов.

— Я молоденькая была. Война уже кончалась. А в госпитале полным-полнехонько. И писатель тут! Он очень беспокойный был человек. Обрадовался, что на польской земле рядом будет татарка. Я ему блинчики пекла, песни пела. Он не думал, что время пришло умирать. Хотя без предчувствия жизни не бывает. Как поглядишь, в глазах стоят слезы. А рука все поверху одеяла блуждала, будто крохи оставшихся дней собирала. Его бы и полюбить еще не грех, не старый, прибранный на простынях, волосы мягкие. Он брился — я зеркало держала… Тут что произошло: он прежде в Познани лежал. Подлечили — полегчало. От спины как доску с гвоздями оторвали, так он сказал. Ну, он и выписался под расписку. Наступление на Берлин идет, как он отстанет. Только десять километров и проехал в открытой машине — в кузове, без шинельки. Сняли совсем горяченького. Доставили в Згеж… Умирало их, маменька родная, поболее десяти в день. Нервы кончились. Война вся на костном мозгу держалась. Поди догадайся, что там внутри происходит. А там — пламя. Истлели косточки-то… Перед выходными было. Меня на танцы увели. Победа уже наступила, почему же не порадоваться на свободе. Я — девчушка, кровь веселая. Вернулась через день — пустая постель, цветы на тумбочке. Я кинулась вниз. Все! Жутко просто. Он дней десять без сознания был. Очнется ненадолго, но где-то далеко-далеко. Одно утешение — блинчиками успела его накормить. Как в большую дорогу. Напоследок…

Вести оттуда, из 45-го, достали меня по неумолимому закону пересечения, взаимопроникновения пластов жизни. Я не легкомысленно врастал в живую почву реальности, чтобы меня могло сковырнуть сильное движение ветра. Лишние, нижние ветки, оборвало разом, но ствол уже набрал волокна, спрессовал кору, оставив мягкой сердцевину. Сукровица вызолотилась.

Мой диалог с отцом продолжался. Не диалог с появляющейся тенью на скалистом побережье, как у Гамлета, а — в любой повседневности, среди обыденных мелочей. Это можно было бы оценить и так — побег именно от жутких масок вздорного века, преодоление инерции, оцепенения, униженности и ограбленности. Тем самым я сохранял душевное здоровье, сохранял жизнестойкость.

Образ отца лепился, выглаживался усилием душевного тепла, изголодавшейся жаждой заселить пустоту возле себя, дабы ублажить болезненно-ранимое воображение. Я, как птица, в укрытии собирал гнездо, — до баловства ли…

С направленным к сердцу злом я вроде бы и не встречался, ветерком его относило, а нутряной мрак приходилось освещать самому.

Чем больше я отчуждался от матери, говоря мягче, чем дальше я уходил от женского начала, тяготился им, тем чаще и продолжительнее собеседовал с отцом. Мать, конечно, — святое, спасительное. Она величием самой природы обречена на вечную погоню — до гробовой доски — ловить, хвататься за ускользающий конец отрезанной пуповины. Это мучительный дар — спасти, оберечь! Дочери ближе и понятней матери, все-таки знакомое, прочувствованное естество. Сын же — загадочен, не предугадан, он удаляется, удаляется, утверждаясь прямо на глазах. Мощь его мятежности, отрицание, казалось бы, разумного, взлелеянного равносильны разрыву обжитого, выверенного, оберегающего круга. Пожалуй, эта противоположность и есть искренняя сила — взращивать свое одиночество вопреки магнетизму общения. Сын, сохраняя тяжелые зерна прошлого, обнаруживает готовность к моментальному бунту. Таков мир, демонстративно отделяющий себя, — мир Гамлета. Рука об руку с ним Тень отца — опора, предостережение, мера, знак одобрения, призыв к мужеству…

В Бакирово, узнав о смерти отца, я укрылся под рукой тяжелораненого дяди Жени, поверженного воина.

И вот, спустя сорок с лишним лет, меня достал телефонный звонок, совершенно невероятный по меркам сегодняшней жизни.

— Здравствуй, дорогой мне человек!

— Здравствуйте.

— И не пытайся узнать. Я — оттуда. Тот, кого ты называл «дядя Женя».

— Дядя Женя! — эхом откликнулся я.

— Как живешь, дружок? Нашел тебя случайно. Я же на приколе, в колясочке. Еду — не уеду с Курской дуги.

С Евгением Ивановичем Юницким я встретился. Грузный, с абсолютно бесчувственными ногами, он смеялся по-прежнему беззаботно, потому что сжился с бедой, приручил ее, спрятал вглубь.

— А как ты плакал тогда. Я тебе по-татарски говорил: жылама, жылама5. Вывернулось, откуда не разберешь, словечко. Поладили мы с тобой, привязался ты ко мне, не оторвать. Вот она какая — жизнь, большая и всемогущая! Я еще машину вожу, прокачу тебя. И картошку-морковку доставим на зиму. Хочешь, фокус покажу, больно ты мои фокусы с прибауточками любил… Два года назад до Сочи ездил. Фотографии есть. Сопротивляемся, стало быть. Меня Сайдашев похваливал. Я, знаешь, как играл на мандолинах-гитарах! Там пивнушка была, Сайдашевка, любезное место для удали… Ну, рассказывай, рассказывай!

И на машине успели прокатиться, и наговориться в удовольствие, повспоминать до той поры, пока не притянула земля к себе тяжеленнейший узел-кряж.

Хоронили дядю Женю, Евгения Ивановича Юницкого, молодые солдаты-курсанты. Как положено, дали залп в небесную синь над взрыхленной землей. Прокатилось эхо к Курской дуге. Одной печалью в мире стало больше…

Образ отца сохранился в людях, чтобы я смог постоянно выходить к нему. Это не было навязчивой идеей, продвижением по вязкой черной пахоте, — я шел налегке, как молодой олень по морозному похрустывающему насту.

Изменилось лицо времени. Гримасы, ужимки, усмешечки, подвохи, подозрительность искажают Лик, собираясь в морщины. Я не помню плохих слов об отце. Ко мне склонялись взгляды, перекрещивались, испытуя. На кого обижаться, гневаться? Обережение сущего — вот путеводная нить, безошибочно выводящая к добру.

Разве я не воспринял, не разделил позднее раскаянье Ахмета Исхака:

— Я, понимаешь ли, отодвинул его от гроба Такташа, друга, товарища отодвинул. Ах, понимаешь ли, бараний лоб подвел, шайтан подтолкнул.

Сколько лет он носил в себе сожаление. И я был ему напоминанием застарелой оплошности, когда листались летние дни в дачном поселке Займище. Я еще был подростком, но молча востребовал покаяния, иногда резкий на поворотах, не ущербный, но ущемленный по неразборчивости.

В Займище отдыхали в ту пору Кави Наджми, Назиб Жиганов, Хасан Хайри. И гости были — другие писатели. Я зорко присматривался, нет-нет да схватывал косо проскальзывающий укол. Не такой уж я был неуязвимый, самоуверенный. Больше ложилось на душу ласковое внимание, памятливость, ревнивый присмотр, как слежение за стрелкой барометра: таким ли растет, туда ли прицеливается, не заносчив ли? Но я только намечал дорогу и в строжайшей тайне хранил замысел, сознавая, предчувствуя, что мир художника может жить, дышать лишь под грозовым небом, перехлестом стихий.

Меркой тому был отец. Планка поднималась, поднималась — к достоинству, чести, правдивости. Здесь все сложно — в разворачивающемся клубке постижения. Да и речь сейчас не о противоречиях роста. Постижение уходящего предполагает бескомпромиссную, углубленную внимательность, настороженность к мелькающему, передвигающемуся окружению. Идет мощный интуитивный процесс проникновения в суть, а поверху взглянуть — тишь да гладь, чем не Чарли Чаплин, помахивающий простодушной тросточкой.

Отец как бы поощрял меня в ранней самостоятельности. Помощников не будет, точно говорил он, полагайся только на себя. Жизнь, в сущности, тогда, когда она на лету, когда как на духу, не измышлена, а взята сердечной мукой. Остальное — житейская смута, свара, дребезги.

Зимним днем, нет, скорее весенним, потому как забор освободился от горок-сугробов, меня негромко окликнула женщина и протянула конверт:

«Передай это маме!» И ушла. Я не успел даже разглядеть ее.

Пахло повлажневшим снегом, почками, сырыми досками. Я еще посмотрел незнакомой женщине вслед — поморщенные ботики, мешковатое пальто. Мало ли тут прохожих!

Сколотые льдинки нагрудились у стен. Обнаженный асфальт. Все запечатлелось, как на пленке. И этот странный сухой конверт. Наверное, она прятала его на груди, верхняя пуговица пальто была расстегнута. Я отметил это мельком, а на бегу поразмыслил. Жаль вот, лица не запомнил…

Мать надорвала конверт и сомкнула губы. Прочитала быстро листок, спрятала в халат. Подняла на меня глаза.

— Чего она хочет? — спросил я.

— Потом, потом, — сказала мать. — Не до этого. — Впервые шевельнулось во мне враждебное чувство к чужому пришлому человеку. — Она несчастная, — сказала мать. — Попозже разберешься, распутаешь узелки.

— Когда попозже?

— Еще не время. Мало интересного. Поранишься лишний раз, а толку ни на грош. Пусть душа пока будет легкой. Да и война всех помрачила, никого не пощадила. Тебя — тоже. — И добавила, как отрубила. — Не надо знать о бесполезном. Не твоего ума дело. В отцовы юбки пусть ветер дует.

Мать побледнела, перебегая руками по скатерти.

Озадаченный, через пару дней я отыскал листок из злополучного конверта. Да и таился он на видном месте под шкатулкой, обвитой резными костяными бусами матери — последним посмертным подарком отца. Бусы прислали с мелкими вещами. Мать надевала их очень редко, что то отпугивало ее.

Я выудил листок и, как заговорщик, в один миг проглотил разбежавшиеся строки. Что я выяснил? У меня есть сводная сестра Гузель! Она старше меня лет на тринадцать! Ого! С ума сойти, вот уж о чем не подумал бы. Ничего себе сюрпризик: не один я осиротел с окончанием войны.

Неделю я раскручивал этот сюжет, потом усмехнулся — и забыл. Живи и удивляйся, сказал себе, жизнь, как чайная роза (вон она стоит в горшке, как не опавший зимой куст), расцветает неожиданно и опадает скоро какими — то нереальными цветами. Пришло известие — и испарилось, как голос в глухом лесу.

Через паузу лет я стал получать письма, подписанные для конспирации завитками — Лео Норд. Складывалась вполне детективная история. Писала мне первая жена отца — Зайнаб Баширова, женщина, как я определил, любопытная, безосновательно подозрительная, обуреваемая вихревыми фантазиями. Она задалась целью реабилитировать отца за «джидегянщину», и пыталась подключить меня к действию. Об этом просила, беспокоясь о будущем потомков. Связь была односторонней: налетали вихри — и я получал очередное послание с маленькими подробностями прошлой жизни. Но все это мелочи, оживляющие, однако, серенькие будни, по сравнению с тем, что произошло много позже, когда я уже заканчивал университет.

Лео Норд назначила мне встречу, назвала адрес. Я зашел в темный двор на улице Жуковского, поднялся по лестнице. Отодвинулись, громыхнув, щеколды, расщелкнулись замки…

Стены были увешены преувеличенными фотографиями отца. Под его взглядами, должно быть, жизнь как бы сохраняла неизменность. На портретах он был молод, улыбчив, необманчив. Возле такой многоликости одного-единственного образа старости нечего было делать — оставалось только молодеть, бесконечно фантазируя, путешествовать в изведанных дебрях погасших страстей, воскрешая заповедные уголки благоухающих садов царя Соломона…

Я уплетал пирожки, слушал тоскующий голос хозяйки, рассматривал фотографии.

Да, она была — увы, была — красива, приятна, во всяком случае, ласково приколдовывала со снимков, завлекала. Отец и покорился. А может, покорил? Вон как волнуется до сих пор хозяйка, уставленная портретами властелина ее дум. Неужто не владыка он здесь, если каждое слово — о нем, в зрачках — он; о мыслях что и говорить.

Не умирают чувства, а, затухая, преображаются, вдруг вспыхивая, сдирают обветшалые одежды, но чаще — тлеют умиротворенными угольками без ревности к пламени, без сожаления к утраченному жару.

А причиной разрыва послужила экстравагантная выходка… Вышли на улицу бойкие, смелые девушки, обнаженные по пояс, с лентами через голоплечие: «Долой стыд!» Трудно вообразить даже в наше расхристанное время. Дорисуйте это шествие, читатель, создайте собственное кино, срежиссируйте — и, я уверен, оно взволнует вас необычайностью.

В реальности же — разомкнулся союз, распалась неокрепшая семья.

Прощается ли подобное супруге, к тому же — татарке?..

И мертвого она пыталась отца спасти от старого, как пересохшая стелька, навета, обезопасить его детей. А я отмахивался от воображаемых преследователей безбоязненно, глухой к блуждающим вокруг угрозам. Шел, по-моему, 61 й год, «жатва» продолжалась, как понимаю теперь… Я допил чай и простился.

Есть у Игоря Вулоха, художника когда-то казанского, картина предзимнего поля, обносимого поземкой. Картина моего настроения, если не сказать больше — среднестатистического состояния. Тоскливость сжавшейся равнины, дрожащие былинки и жесткий, широкодышащий ветер — говорят об одиночестве и бесприютности пронзительного пространства.

Картина эта часто возникает передо мной. А во сне и того примечательней: в таком поле я встретился с отцом, он — в шинели, я — в демисезоне, почему-то оба нараспашку. Обогрели друг друга, сомкнувшись. Я отчетливо видел двух мужчин одинакового роста среди поля. И так это было жутко-реально, что я, проснувшись, долго не мог избавиться от холода. Лежал, взбудораженный сиюминутностью свидания.

Что-то произошло: ко мне вернулся горький запах, далекий, уже совсем забывшийся, утренне-табачный, горьковатый запах отца в теплыни и благодати детского утра жизни, когда я слился с отцом до малой косточки. Только теперь было холодно и одиноко среди белого, белого — пустынного.

Позже написались стихи, но в них я подсознательно изменил место встречи. Вообще, это подсознательное преследует меня определением того или иного решения — и, странно, я ему подчиняюсь.

Город видится кристаллом издали,

а не камнем, не металлом в пади утренней земли.

Снег — белее не придумать!

Потереть лишь стоит, дунуть —

жизни темное стекло

станет ясно и светло.

Я вхожу в холодный город,

даже тихо не дышу.

Нет ни радости, ни горя,

лишь в ушах какой-то шум.

— Сын?!

— Отец…

И мост прогнулся.

— Мать жива? Постой, постой…

Я с испугом оглянулся:

— Ты — мой сын? И ты — седой!

Но его слова не ранят.

Я вокруг, вокруг гляжу —

ледяные вижу грани

и теней не нахожу.

Ничего совсем не помню…

Гул в крови — со мной отец!

Светом белым переполнен,

никогда я не был здесь…

Отчего же он уходит?

Отчего же я стою?

Не зову, не плачу вроде,

глажу голову свою.

И к перилам примерзаю,

оторваться не могу.

И с открытыми глазами

леденею на снегу.

Давным-давно я написал первую строчку, «заболел». Ибо это истинно прекрасная болезнь без всяких кавычек. Потреба природы. Отец, разумеется, здесь очень даже причем: он сообщил моей крови ускорение и придал ей терпкий вкус.

Тайна жизни проста, но многозначность ее принадлежит шифровальщику: ты несешь прозрачную воду родника по неубывающей тропе, вода пахнет травой и глубью земли. Само по себе это чудо — переливающееся, подрагивающее при каждом шаге гладкое зеркало ясного неба, само чудо — и неубывающая тропа. Сойдешь с нее — понесет живительную влагу другой. А что в промежутках? Сукровица на янтарном срезе раны. Тайна жизни неисчерпаема.

И я пошел по неубывающей тропе со своим желанием исполнить жизнь так, а не иначе. Это было вне сомнений, раздумий, по разумению свыше — и придумывать, изобретать ничего было не надо. Когда человек следует естеству, наверняка он ближе к подлинности, дальше от конструирования идеи. Но при сем был отец, он руководил, поощряя, моим желанием, руководил, не присутствуя в каждодневности поиска. Не было ни принуждения, ни пресловутой погони за славой — так растет стебель, не зная — зачем?

А меня пытались увидеть зеркальным отражением. Но неубывающая тропа не терпит повторяющихся путников.

Одиночество и сиротство — разно-корневые стебли. На каменистой, обескровленной почве вырос последний, на выжженном пустыре, не по нечаянности отшибленный далеко за обочину.

Когда я думаю о своем возрасте, о неумолимо набегающих годах, меня не оставляет угнетающая мысль: я уже пережил отца, я намного старше его, но умудренней ли?

Он расстался с жизнью вдали от родной земли, напрочь отрезанный от дома, расстался, не дожив до сорока двух. И я не могу избавиться от чувства вины, словно действительно от жадности перебрал лишнего, передышал…

Именно, подстерегающее всюду, насторожение вины, зыбкость и ненадежность сменяющихся дней.

Я сижу на покосившейся веранде в окружении разлапистых елей. Флоксы теряют цвет. Касмии радуют глаз своей невинностью. Китайская ромашка прямо-таки поднялась до груди голубоватым дымом и, когда я несу через сад воду в ведрах, обнимает меня.

Дачная писательская усадьба пустынна — ни печного дымка, ни даже малого движения за стволами, ни стука, ни грюка.

Но летает бабочка в конце августа, и воздух ее крыльев легонько касается лица прохладой.

Я поднял с травы несколько яблок, и вот они кругло стоят на клеенке крестьянского стола рядом с чагой и длинными седыми еловыми шишками. А ведь отец мог быть возле меня, думаю я, и тоже мог воспринимать, наслаждаться сердцем этой божьей благодатью. Слишком велика роскошь для меня одного и как ничтожен я подле нее. Живы его ровесники — Риза, Гумер. Правда, их не встретишь на желтеющих просеках жизни, ушли от суеты, прислушиваются к заоконной беседе листьев, — старость свила кокон. Осень — расторжение узелков, она не распутывает их, а рвет. Осень — осознание потерь, дальних и близлежащих, еще трепещущих порванными концами.

Отец потерялся за стеной времени, давно, навсегда. Лишь моя дума, мое воображение способны воскресить его. Я виноват перед тобой, отец, прости, что пью доброе вино жизни в одиночку…

Чувство родины, корня, отца-матери, порога не затухает, как сегодня пытаются нам внушить безродные вещатели, а, наоборот, усиливается, наливается по осени соком, крепнет. Это несомненно, это естественно, как ток крови. Только слепой не увидит этого, замкнувший уши не услышит.

Пожалуй, главное знамение конца века и тысячелетия как раз возвращение, а не отвращение к истоку, к беспрекословной истине — родине.

Путь к роднику и путь от родника свиваются в одну неубывающую тропу.

1 Старая мама.
2 Сынок пришел.

3 Карале — гляди-ка.

4 Хален ничек — как самочувствие.

5 Жылама — не плачь.

ТРИ БЛАГОДАРНОСТИ

Начало шестидесятых, страна покоряет космос, а мне семнадцать лет. И я иду по улице Центральной в Набережных Челнах. Греет майское солнышко, моя куртка перехвачена монтерским поясом с позвякивающей цепью, на плечах — монтерские же когти. После окончания школы я зарабатываю необходимый для поступления в университет трудовой стаж в районной конторе связи.

А под курткой у меня — недавно купленная книжка. Называется она «Солнце лежит на рельсах». В книжке рассказы о послевоенном детстве казанского подростка, успевшего познать безотцовщину, но с распахнутыми глазами открывающего для себя дворовую и прочую городскую жизнь. У этого мальчика — душа поэта, причем (удивительное дело!) поэзию он находит в вещах обыденных, примелькавшихся (медный таз, спрятанный в темном сарае, представляется солнцем). С книжкой я не расстаюсь уже целую неделю, рассказы очаровали меня прозрачностью, бесхитростностью, нежностью к окружающему миру и… бессюжетностью.

Хрущевскую оттепель уже начинает подмораживать, но открытые шлюзы не может моментально захлопнуть никакой пленум. Я зачитываюсь журналом «Юность», с восторгом слушаю по радио Евтушенко, Вознесенского, Рождественского (юношеские иллюзии, связанные с этими именами, через годы развеются, как дым). Есть у меня и заветная тетрадочка с собственными виршами… Вдруг я замечаю, что от пристани поднимаются двое: красивая женщина и мужчина, который, наверное, лет на десять постарше меня, я вижу в нем что-то знакомое. Темные, азартные глаза, черные вьющиеся волосы, лермонтовские усики. Неужели? Выхватываю из-за пазухи книжку, раскрываю ее, смотрю на портрет автора. Точно, он!

Так я впервые в жизни встретил живого писателя, тоненькую книжку которого полюбил с первого прочтения. Конечно, я оробел и не посмел подойти, представиться — куда там! Но я с полчаса неотступно сопровождал пару по главной улице моего родного города. Наверное, они прибыли из Казани по Волге и Каме на «Метеоре» по каким-то таинственным для меня творческим делам. Конечно же, гуляя по Центральной, они не прошли мимо книжного магазина. Я зашел туда вслед за ними. Писатель купил тогда книгу «Моби Дик». Я последовал его примеру — правда, уже после того, как двое вышли из магазина.

И вот сегодня, спустя 47 лет, я говорю Рустему Адельшевичу Кутую запоздалое спасибо за добрую подсказку — какие книги надо выбирать. Когда бы еще дошел до выдающегося романа Мелвилла о существе по имени кит!

Вторая моя благодарность — за правду и прямоту. После армии, в шестьдесят восьмом году я пытался участвовать в семинаре, устроенном для молодых авторов Союзом писателей Татарии, представив на обсуждение стихи о любви к Родине (слава Богу, не к партии):

Мне шепчет Русь — не падай на колени.

Мне Русь, как мать, вовеки не изменит.

И я, как сын, Руси не изменю…

и т.д.

Кутуя я встретил в коридоре еще до начала семинара. Он назвал мои вирши никудышными:

— Понимаешь, это прокламации, не имеющие никакого отношения к поэзии.

Если хочешь развивать тему, то учись у классиков.

И прочитал мне четверостишие Тютчева, давно ставшее знаменитым, но тогда я услышал его впервые («Умом Россию не понять…»). И еще я навсегда запомнил совет: «Не спеши со скороспелыми декларациями. В жизни все проще и тяжелей». Вот так была укрощена прыть двадцатитрехлетнего стихотворца, у которого, слава Богу, хватило ума, чтобы «остановиться, оглянуться». Есть ли за душой что-то кроме разрывания рубахи на груди? В общем, на семинар я не пошел. И в течение долгих лет по капле выдавливал из своих сочинений банальную публицистику, на которой, видимо, набил руку, работая в газете. Кто знает, может, до конца и не выдавил — истинное от мнимого по сей день приходится учиться различать. А Рустем Адельшевич, как потом выяснилось, крест на мне не поставил. К моему удивлению, в конце восьмидесятых он написал очень добрую внутреннюю рецензию для Таткнигоиздата на мою вторую книжку «Орловское кольцо». И третья моя благодарность писателю Рустему Кутую — за стиль, за верность себе, за его ассоциативное мудрое мышление. За то, что я до сих пор причисляю его лирическую прозу (скажу честно — поэзию меньше) к ряду наиболее любимых мною современных (и не только) авторов, чьи книги считаю своими настольными. Это Юрий Казаков, Виктор Лихоносов, конечно, Василий Шукшин. Это Константин Паустовский и, если поднять планку совсем высоко, — Иван Алексеевич Бунин…

 Николай АЛЕШКОВ

МОИ ВСТРЕЧИ С НИМ

Этюд-воспоминание о Рустеме Кутуе

ЗНАКОМСТВО

Он появился неожиданно. Окинул зал внимательным взглядом, увидев рядом со мной свободное место, решительно направился в мою сторону. В своем белом свитере он был похож на айсберг, который неотвратимо приближался ко мне. Я оцепенела.

— Извините, это место свободно? — вежливо спросил он.

— Да, — растерянно ответила я.

В далеком 1982 году общественность республики отмечала сорокалетие старейшего в Советском Союзе литературного объединения при музее А.М. Горького в Казани. В президиуме сидели Гариф Ахунов, Геннадий Паушкин, Михаил Скороходов и другие известные писатели.

А мне вдруг показалось, что я оглохла, что ничегошеньки не слышу.

«Что происходит со мной?» — недоумевала я. Вдруг почувствовала, как айсберг превратился в пушистое облако, которое осторожно прижалось к моему плечу.

— Как вас зовут? — тихо прошептал он мне на ухо.

— Ольга, — ответила я. — Левадная, — наклонившись к самому лицу, торопливо добавила я, не глядя в
глаза.

— Не слышал. А что пишете?

— Стихи, иногда сказки.

Поэт снисходительно улыбнулся.

— Вас проводить? — подойдя ко мне после мероприятия, таинственно спросил меня Поэт.

— Я живу очень далеко!

— Это хорошо, — невозмутимо ответил он.

* * *

Я прижалась к вашему плечу,

Мы едем вдвоем, а я молчу:

Испугалась ранней темноты.

Ну а вы? Чего боитесь вы?

НЕЧАЯННАЯ ВСТРЕЧА

Через несколько дней поэт позвонил мне на работу. Откуда он узнал номер телефона и где я работаю, до сих пор не знаю.

— Мне необходимо с тобой встретиться.

«Он уже перешел на “ты”», — подумала я.

— У вас что-то случилось?

— Нет, хочу прочесть новые стихи.

— Стихи? — удивилась я.

Мы встретились вечером следующего дня в условленном месте Лядского сада. Он тихо стал читать стихи, торопливо записанные на желтых клочках бумаги словно на осенних листьях клена. Когда он закончил, я осторожно спросила:

— Мне что-то надо сказать?

— Нет, — почти неслышно ответил он. — Пойдем, я тебя провожу до остановки.

Мы направились в сторону вокзала.

— Не пиши больше стихи. Это тяжелая ноша. Не каждому мужчине она по плечу, а тем более женщине.

И вдруг заговорил стихами.

* * *

Как тебе дышится в городе?

Копоть на чистом вороте.

Строгая девочка, бледная,

вся ты — как бабочка летняя

среди камней и гула…

Вот и упорхнула

по лестнице вверх —

струнка, задышка, нерв.

Я за тобою глазом

издали — паутинкой —

сквозь бурелом непролазный…

Нету назад пути нам!

Рваться, но не смыкаться,

порознь и вперехлест —

ежели посмеяться,

не расхлебаешь слез.

Вот и летит пропасть,

и холодок в лицо.

Переборов робость,

хрустом — под колесо.

                                                      1987

— Мне никто еще не посвящал стихи, — пробормотала я и заплакала.

В полном смятении возвращалась домой. Снег! Так рано!..

ВОКЗАЛ

Дремал в продрогшей синеве перрон.

Блуждала тень на тоненьких ногах.

И в тупике оставленный вагон

покачивался на семи ветрах.

И торопился одинокий снег

оставить след на вымокшей земле.

И уходил куда-то человек,

необходимый самому себе.

ЧЕРЕЗ ГОДЫ РАЗОЧАРОВАНИЙ

Мы встретились через несколько лет. Я сама пригласила его прийти ко мне на работу, чтобы показать свои новые стихи.

— Что ты хочешь?

— После замужества я пыталась бросить записывать стихи, но когда укладывала в очередной раз сына спать, они вдруг стали сами приходить ко мне в течение двух месяцев. Что вы можете сказать по их поводу?

Он долго молчал словно темнотой заполняя ускользающий день.

— Стихи хорошие, но в них нет философских размышлений. А без этого совершенно невозможно стать творцом.

Он долго и увлеченно стал раскрывать самые сокровенные секреты мастерства.

— И это все надо уместить в восьми строчках? — в недоумении переспросила я.

— Да, — задумчиво ответил Поэт. — Только этому ни один литературный институт не учит. — Он на время замолчал.

— Научить может только жизнь, — продолжил он. — Сказал же тебе: не пиши стихи, теперь не жалуйся на свою судьбу. Что-то должно же питать твое творчество, — выходя на середину проезжей части Баумана, словно лайнер на взлетную полосу, пробурчал он, таинственно исчезая в бурлящем котле вечера.

ДЕНЬ

Загоревала Оленька.

Больно-то как! Больно!

Мимо зеркала прошла, чужая,

незнакомка

под цветастою шалью.

Вдруг взяла и рассмеялась:

Стало горя мало,

ушла усталость.

Подоткнула подол,

вымыла пол.

Посуда просияла,

глаза приласкала.

День бесконечный! —

подышала на колечко.

Заварила чай.

И расплакалась невзначай.

Ничего не стряслось:

Скоро пожалует гость!

Ненадежный, зато нежный:

Его подарки,

как свечек огарки.

Март 1999

— Да, да, все до боли верно, — прошептала я одними губами.

ВЕЧЕРОМ У ОКНА

Иду безголосая, на цыпочках

мимо детской кроватки.

Висит тишина на хрупких ниточках.

Спит мой сыночек сладкий.

…Стою опустевшая на вокзале,

припоминая смутно,

как, встречая, меня не узнали…

Холодно. Неуютно.

ПОД КРЫЛОМ ЗАГСА

Прошло еще несколько лет. Я успела сменить место работы и теперь регистрирую браки в загсе.

— Вот ехал мимо на дачу, решил зайти к тебе, — вкрадчиво заговорил он. — Это тебе, — и протянул небольшой лист бумаги, аккуратно сложенный пополам.

— Что это?

— Стихи. У тебя же сегодня день рождения. Это мой подарок.

Я подняла на него удивленные глаза. «Откуда он все знает?» — снова подумала я.

— Потом прочтешь. Я могу у тебя посидеть?

— Да, конечно. У меня сейчас прием заявлений на регистрацию брака.

— Какая у тебя интересная работа! Столько разных судеб проходит через загс, — удивленно заметил он. — Надо тебе попробовать писать прозу.

— Прозу писать не получается, записываю только курьезы нашей работы, — ответила я, смеясь.

Мы вышли в сквер. Присели на скамейку. Поэт вдруг стал декламировать свое стихотворение.

В ИЮНЬСКИЕ ДНИ 1999 ГОДА

Зачем сбежала из романа

Тургенева?

И примостилась в глубине экрана

другого гения?

Такая хрупкая,

как легкое стихотворение

японца — хокку или танка, —

на чье-то сердце дуновение…

Еще бы помянуть Египет

и гладкость статуэток…

Но пусть любовник страстный гибнет!

Я — в стороне, я — ни при чем,

суровый и угрюмый сторож,

уже клюка мерещится в тумане…

Но девичьи так милы разговоры

не в тургеневском романе,

не на мерцающем экране

во времена безумного позора…

Ах, Оленька, воды налей мне —

да прогуляемся по сумрачной аллее.

Кому — кружить,

кому — тужить,

кому — служить и платья шить

для утешения души.

— Пройдет не так много времени, и ты будешь уверенно шагать по миру, а я буду за тобой наблюдать и радоваться из безвозвратного далека. Совсем вылетело из головы: я тебе из Юрмалы привез бусы и клипсы, — он достал из кармана рубашки белые керамические бусы в виде веночка. — Давай помогу надеть, хочу полюбоваться. Мы вместе со Светланой их выбирали. Они тебе к лицу. Ну, теперь, кажется, все.

Он тихо поднялся со скамейки и побрел в сторону автобусной остановки.

ЗВОНОК ИЗ ОСЕННЕГО САДА

Сплелись старые корни сердца.

Молчат воспоминания,

живущие в колоколе.

Купленные саженцы

оказались лесными деревьями.

Кричу в осенний колодец,

как в сотовую телефонную трубку.

Авось и услышит.

Тишина…

Достаточно одного дуновения

смерти.

Только спустя много лет я научилась замечать то, что не видят многие. Но это уже совсем другая история.

Ольга ЛЕВАДНАЯ

Рустем Адельшевич Кутуй (Кутуев) (1936–2010). Родился в городе Казани. Окончил историко-филологический факультет Казанского государственного университета. Автор более 50 книг стихов и прозы для взрослых и детей. Заслуженный работник культуры ТАССР. Лауреат республиканской литературной премии им. Г. Р. Державина. Член Союза писателей Республики Татарстан.

The post Неубывающая тропа first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».