— В креста, в веру, в кобылу серу!.. Да она же на меня простокишей нагадила! В горшки, в пирожки и шанежки! Это же позор всему наркомпросу во главе с товарищем Луначарским!

Вышедшая из магазина с двумя огромными пакетами сахара и дрожжей бухгалтер ООО «Ананас» Евдокия Харитоновна поправила:

— Не простокишей и даже не простоквашей, к вашему сведению, Викентий Амбросимович, а кефиром. Выкиньте вы из головы эту совковую простокишу!

Он уже стряхнул большую часть кефира на крыльцо и посоветовал:

— Уйдите, Евдокия Харитоновна, не будьте очевидицей жестокой мести оскорбленного самолюбия!

В дверях уже полно улыбающегося народа.

Таратутов гордо встал в позу:

— Мякеша, да лучше бы вы мне с обеих сторон влепили пощечины, это приемлемо и даже благородно, но по лицу цветным литровым пакетом иностранного производства… Учтите, я пойду в судебные инстанции.

Вперед вышла полногрудая деревенская красавица в балясистом крепдешиновом платье, изрядно измазанном все тем же кефиром. Это бывшая полюбовница председателя сельсовета, который за малые услуги освобождал вдовствующую Мякешу Фролову от самообложения и налога на поросенка. Председателя при новой власти сместили, но за Мякешей так и остался статус первой леди.

— Вика, если я еще раз услышу, что вроде как у меня на грудях ночевал, при всем народе даю честное пионерское, что свисток твой на пятаки порублю.

Народ ахнул:

— Мякеша, да его сверчок разве что на гривенники, и то современной чеканки!

— Ну, ты зачихнула: на пятаки!

— На пятаки, бабы, если что, только у… — и поперхнулась.

— Погодите! — заорал Таратутов. — Что вы гоните, как зайцы! Вы разберитесь в человеческой судьбе, а судьба моя такова, что быт и жизнь свою вести в стороне от посторонних. Но, чтобы не навлечь на себя нехорошие суждения, решил я, так сказать, обналичиться, и выбрал объектом возлюбленную Мякешу. Ей доверил самого себя, а она отрицает. И пусть это будет на ее совести, а что касаемо мужского самолюбия, то у меня подобных Мякешь было — до Москвы… да до самого Кремля можно от нашей деревни строить в две шеренги, а местами и в три.

Он вовремя пригнулся, потому что булка черного тяжелого хлеба, который Мякеша прикупила своему поросенку, пролетела над его головой и ударилась в грудь ступившего на крыльцо тракториста Мити Зырянова.

— О, блин, я все думал, что булки на деревьях растут, а они, оказывается, размножаются в полете!

— Верни булку, алкаш! — рявкнула Мякеша.

Митя заупрямился:

— Народ! Я вторую неделю, как стеклышко, а она меня в позор. Ответишь! Это тебе даром не пройдет!

— Да ладно, Митя, я ведь случайно булкой-то.

— А «алкаша» куда спишем? Нет, назначай, а то я к участковому пойду, ущерб с тебя полагается, да еще за самогонку схлопочешь, сам подпишусь, что покупал.

Мякеша обмякла:

— Сдаюсь, называй откупную.

— Усек! Вечером после «Мастера с Маргариткой» три раза стукну в кутнее окошко.

— Сильно не колоти, окошки старые, рамешка рассыплется.

Митя засиял:

— Что ты, Мякеша, я ласковый.

Бухгалтер Евдокия Харитоновна смачно сплюнула и вознесла руки к небу, поставив пакеты к дощатой стенке веранды:

— Вот чему удивляюсь: посреди народа начинают срамные выкрутасы, и Бог терпит, не вытянет дрючком по извращенным членам. А еще ждем, что Россия в передовые выйдет! Да разве такое возможно, если полнарода, как Митя с Мякешей?..

Никто не заметил, как на крыльце появился дед Архип, здоровый детина с рыжей окладистой бородой и богатыми усами, прозванный Знаменосцем.

— Издалека слыхать, что в лавке шур да бар, как на параде, будто невиданный товар завезли! — довольно гладко выговорил Знаменосец.

— Товару-то полно, да в кармане — вошь на аркане, — вздохнула бухгалтер. — А шум потому, что некоторые граждане насмотрелись в телевизорах, как там молодые парни и девки якшаются, вот и наглеют прилюдно.

— Не обманывайте, Евдокия Харитоновна, они поначалу любовь в телевизоре строили, так и говорили: «Построй свою любовь!» — возразила рябая, как грязью обрызнутая, девица в шортах и топике.

— Ну, так и есть, — согласился Митя. — А потом у них стропила повело, они на эту стройку положили и переехали в публичный дом. И домов этих уже два, скоро откроют четвертый.

Бухгалтер этого не могла перенести:

— Митя, ты же шесть классов кончил, так если два, то следующий будет третий!

— Видите ли, — подал слабый голос Викентий Амбросимович, — Дмитрий, не имею чести знать отчество, очевидно, третьим считает тот, что откроют они с Мякешей, моей возлюбленной, и в котором мне в лучшем случае выпадет второй номер.

Митя поднялся с нижней ступеньки и потянулся было к Таратутову, но, скользнув по остаткам кефира, отшатнулся:

— Слушая меня, Дон Жуан недоделанный, если ты еще своим грязным интеллигентским языком… Стоп! Если ты еще про Мякешу что такого скажешь…

Знаменосец покашлял:

— Какой-то разговор между вами идет мутный, но нить не могу поймать.

— Беспросветная безграмотность, уважаемый господин Кукушкин, — Викентий Амбросимович подошел к старику и доверительно тронул его за плечо. — Самый постыдный симпозиум в моей жизни!

Викентий Амбросимович пошатнулся, поймался за столбик веранды и с пафосом произнес:

— Все смешалось в Сладчанке!

Покачиваясь, спустился с высокого крыльца и пошел в сторону своей избушки. Через минуту крыльцо бывшего сельмага, а ныне магазина «Оазис» местного торгаша Петьки-Парткома, опустело. Высокое крыльцо, магазин каменный старой кладки, стены метровой толщины, дверные и оконные запоры закреплены в кладке и ничем их не выдернуть. Петька всем говорил, что, когда еще парторгом работал, запросил архив, и ему прислали бумагу, что магазины эти построены его прадедом, и владеет ими Петька по праву наследства. Вся эта легенда рухнула разом, когда районная газета напечатала заметки въедливого краеведа, бывшего учителя истории из села Большая Ченчерь, где он перечисляет всех местных купцов и магазины, коими они владели. Выходило, что все три оставшиеся от царизма кирпичных магазина в Сладчанке принадлежали купцу второй гильдии Кутельникову, который вместе с семейством не стал дожидаться революционного суда, скорого и правого, махнул в Одессу, потом пароходом в Турцию, а оттуда в Европу. Краевед даже упомянул про два письма, которые месье Кутельников якобы присылал властям в Сладчанку, предлагал сломать его магазины и забрать припрятанные там золотые слитки. Власти месью не поверили и ломать не стали.

Веселая деревня Сладчанка словно осторожно с Горы спустилась и расставила свои домики в ее широком изгибе, бывшем когда-то берегом реки или даже моря, как писал местный ученый в районной газете. С другой стороны деревню подпирало озеро Сладкое, большое и глубокое, полное рыбой и дичью. Лучшего места и не найти вовсе. На Горе леса, береза с осиной и широкая гряда сосны с кедром и даже лиственницей. Отсюда и дома в деревне крепкие, высокие, это уж при колхозе после войны стали поскромней строить, а потом и совсем на кирпичные перешли. Грунты в деревне песчаные — дождь прошел, вода скатилась, промыла песок, солнышко выглянуло: чиста деревня, будто уборку хозяйка к празднику сделала.

Живут в хорошей деревне Сладчанке двоюродные братья Зуевы, с детства зовут их Сашко и Пашко, хотя отец одного, Филипп, своего в сельсовете записал Александром, а родившегося на другой день брательника отец Ефим назвал Павлом. И случилось это как раз в канун выборов президента, потому сельский глава настоятельно просил братьев назвать парней в честь основного кандидата. Оба родителя решительно отказались и пошли пить заранее приготовленный самогон, радуясь, как хорошо дома без баб. Через пару дней до мужиков стало доходить, что совсем без баб — не совсем хорошо, потому решено было обсудить все доступные варианты. Женщины находились вполне приличные, только в разных местах. От предложения привести их домой пришлось отказаться: отошьют. И вдруг Фиму осенило: сестры Перышкины! Две сестры-близняшки, Рая и Фая, по два раза ходили замуж и возвращались обратно ни с чем. Мать как-то тихо померла, а отец ушел в соседнюю деревню в примаки к овдовевшей состоятельной хозяйке, прижился, даже несколько раз к дочерям на новеньких «жигулях» приезжал. Сестры работали доярками и жили вместе. Братцы едва сшевелили примерзшую калитку, легко пихнули дверь в сенки и с трудом нашли в темноте ручку входной двери.

— Вы чего живете, как при крепостном праве? В ограду не попасть, в сенках глаза можно на гвоздике оставить, — Фима уж начал снимать матросский бушлат, подаренный демобилизованным племянником-североморцем, но Рая остановила:

— Если вас холера привела на нас критику наводить, то разворачивайте оглобли.

Филя понял, что пора приводить самые серьезные аргументы:

— Об чем речь, девоньки? Вы, поди, и не слыхали, что у нас сыновья вылупились? Вот по этому радостному случаю мы и пришли к вам, как к старым трудовым подругам. Рая, поди, не забыла, как мы в Дикуше сено косили? Ни один шалаш не выдерживал нашего трудового напора! Помнишь? Вот по такому случаю… — Он распахнул бушлат и вынул трехлитровую банку самогонки.

Фима тупо смотрел на брата и всеми силами старался понять смысл услышанного. Это он, Фима, тогда косил сено с Райкой, а Филя с Фаей ночевали в соседнем шалаше. Рая тоже не сразу все поняла, а потом вмешалась Фая:

— Нужда припала вам разбираться, кто с кем сено косил. Главное, что коровушки наши, царство им небесное, сыты были.

— Верно, — поддержал Филя. — И мы не бедствовали. Девки, киньте на стол хоть груздей с огурцом, а то я уж мерзнуть начал.

Рая хохотнула и кивнула сестре:

— Ставь жаровню с плиты, картошка с мясом. Мужиков надо мясом кормить, чтобы работу можно было спросить.

Филя поддержал:

— С мяса, девки, мужик делатся, как секач.

— Ой, не пужай! — хохотнула Фая. — Секач — это кто?

Филя расплылся в улыбке:

— Секач, Фая, это самый главный производитель у кабанов, что у нас в камышах на Барабанихе живут. Намек поняла?

Налили по полному стакану, выпили, потом еще, и Фима запросил песню. Четыре нестройных голоса исполнили «Скакал казак через долину…», женщины всплакнули, мужики стали откровенны:

— Пригрейте нас, девоньки, нонешной ночью, а потом мы будем частенько приходить, пока бабы в норму войдут.

Через девять месяцев обе сестрицы родили девочек, записали их на Филю с Фимой, те не протестовали. Девчонки росли, как пташки вольные, кто-то приголубит, кто-то накормит, пока мамки погуливают. В школу ходили вместе с братьями, после восьмилетки стали работать, всюду были вместе, и на работе, и в гулянках. Имена им мамаши дали странные, назвали Параней и Гараней. Им бы вся судьба по материнским стопам податься, в легкую жизнь удариться, ан нет. Завалил как-то на сеновале молодой мужичок Параню, а Гараня взяла вилы и воткнула их в его белоснежные ягодицы. Мелковато, но орал он не слабее пришедшего в охоту секача, так на четвереньках в санях довезли до медпункта, фельдшерица, когда прохохоталась, дырки йодом смазала, дала неудачливому любовнику сто грамм спирта и отправила назад без освобождения от работы.

А вот Сашко и Пашко в родителей пошли, рано к девкам стали приглядываться, и все к Паране с Гараней, только в первый же вечер решительного наступления девчонки разъямачили кавалерам, что у родных по крови никакой любови быть не может. Сашко особенно сильно сожалел, уж больно поглянулась ему белянка Гараня, но против закона природы не попрешь.

Братцы работали в столярной мастерской, приватизировал ее какой-то районный чин, он же и выручку забирал. Старый столяр немец Яков Андреевич Кауц пригрел их и учил, как с каким деревом работать, какой инструмент для чего приспособлен. Толковые оказались ребятишки, быстро все осваивали: и двери могли сколотить, и рамы связать, даже гробы делать. Старый Кауц возмущался: в прежние времена такое село было, а гроб один в неделю, и то для пожившего человека. А тут дошло до того, что нормальные люди в столярку ходить перестали: один гроб у дверей, второй собирают, на третий тес строгают. Потом бывший комсомольский секретарь открыл похоронную контору, весь инвентарь из города завозил, дорого, зато никаких забот, покойничка, прости господи, обмоют, оденут и в гроб положат, а сами яму копать. Три ночи должно православному провести дома после смерти — ничего, и на второй день уже никто не упирался, грузили в кузов, родню на скамеечки, и попылили. Не похороны, а спектакль со слезой. Так думал старый Кауц, у которого гроб уже лет десять лежал на чердаке старого дома, пугая внуков и их пакостливых друзей.

Яков Андреевич умер прямо за верстаком с фуганком в руках. Братья сделали ему добротный гроб, от комсомольских услуг большая семья немцев отказалась, старший сын Артур снял с чердака отцовскую самоделку и решил, что надо именно в нее положить отца, потому что таков был его завет. Братья отвезли свой гроб обратно, а ночью подожгли столярку, даже из инструмента ничего не взяли. Сами себе сказали: нет дяди Кауца, нет и мастерской. Приехавший на пожарище хозяин получил заключение пожарников: короткое замыкание. Так что взятки гладки.

На последнем колхозном собрании сам председатель Кикин и двое из района, все трое при галстуках, попеременке залазили на трибуну и клятвенно заверяли народ, что после роспуска колхоза и раздела имущества ждет их жизнь невиданная: паши и сей для себя, скота держи, сколько сможешь, выручку от молока и мяса — в свой карман. Наутро прибежали бывшие колхозники на машинный двор, а вчерашний начальник им бумагу показывает, что имущество движимое и недвижимое бывшего колхоза теперь принадлежит СПК «Возрождение», они его члены, а он председатель. Когда наиболее толковые закричали о выходе с паем, Кикин указал на «зеленый ряд», так в деревне звали шеренгу негодной техники. Через пару лет у председателя появились новые бумаги, по которым СПК стал ООО «Рассвет», а Кикин генеральным директором. Подгоняемый компаньонами из района, Кикин за осень сдал на колбасу весь скот, пообещав ревущим с горя дояркам, что Европа пришлет коров современных, которые на одной соломе дают по ведру молока в день. На машинном дворе дело оказалось серьезней. Кто-то из мужиков врезал генеральному по морде и крикнул, чтобы заводили трактора. Хватали, кто что может, и Кикину остались два «Белоруса» и гусеничный трактор, которые он раньше припрятал в старом железном ангаре. На одном «Беларусе» работал Гоша Семиколенный, все обыскал — нет железного друга, вскочил в «Кировца» и со двора на всех скоростях.

Старшие братья Зуевы в дележе не участвовали, а могли бы угнать хоть «пукалку», маленький двухцилиндровый трактор, которым почему-то поначалу толковые мужики побрезговали. Но — не судьба. Накануне торгаши завезли невиданное лакомство: в пластмассовом пузырьке чистейший спирт, и все это называется фунфырь. Викентий Амбросимович даже предположил, что это китайского производства водка, и по-японски ей имя саке. Пузырек выливали в пол-литровую банку, добавляли воды, и три мужика валились с ног. Фунфырь стоил в десять раз дешевле бутылки водки, и торгаши отоваривали им за цветной металл. Через три дня в деревне нельзя было найти старого аккумулятора, алюминиевой ложки или медного самовара. Разве что нательные крестики сохранились. Именно в эти дни делили колхоз, тащили, кто что мог, а Филя с Фимой уже ничего не могли, спали в сенках то у одного, то у другого. А когда очухались, пришли за своей долей, бывший гендиректор — от греха подальше — дал мужикам на пару бутылок, что в пересчете на фунфыри означало недельную пьянку. Как говорили соседки, Господь и прибрал их в один день. Только Сашко и Пашко не верили во вмешательство Бога, потому что родители не первыми пали от фунфырей. Сашко сам читал на пузырьке: «Для наружного применения». После смерти матери Пашко переманил к себе брата, так жить легче. Держали корову и свинью, летом литовками косили траву, сено возили на мотоциклетной тележке с друзьями, осенью копали картошку, чтобы кормить скотину, свинью потом резали и всю зиму ели мясо с картошкой. Но тоска на душах братьев, нет никакого просвета. Как-то вечером приходят к ним Параня с Гараней:

— Братцы, обсудить надо. Вчера подкатывали на побитом «мерине» два фраера, предлагают работу. Дескать, девушки вы приятные, немножко подучим, приоденем, и пойдете официантками в лучший ресторан города. А это отличное питание, приличное общество и куча чаевых.

Каждый из братьев думал одно и то же. Сестренки, конечно, девочки, что надо. Вот Параня: роста среднего, личико будто загорелое, волосы темные, глаза черные, губки скромно поджаты, а по фигуре скользнуть: шея прямая и гордая, грудь дай Бог молодой маме такую иметь, в бедрах широковата, но талия — и так колыхнется платье, и в другую сторону — не коснется талии, словно нет ее. А Гараня ростом повыше, фигура поскромней, но лицо белое, а на нем и губы, и глаза, и брови — как нарисованы. Обе красавицы, только одежонка потрепанная да вместо обуви комнатные тапочки. После таких глубоких умозаключений братья переглянулись:

— Девчонки, приличный человек на драной тачке не ездит. Как-то не вижу я вас официантками в шикарном ресторане, — изрек Сашко.

— Ты че морозишь, братуха?! Ты сам-то хоть раз официанток видел? Можно подумать, все кабаки в городе прошел! — взорвалась Гараня. И братья поняли, что девчонкам страсть не хочется расставаться с мечтой о куче чаевых.

Пашко долго молчал, все слова подбирал не очень матерные, но отрезвляющие:

— Повезут вас, девчонки, на панель — вдоль дороги стоять и мужиков стрелять. Гоша Семиколенный рассказывал: «Еду на «Камазе», мороз, а на объездной дороге девчонка стоит в шубке до пупка, в колготках в обтяжку, вижу: замерзает человек! Остановился, дверь открыл, она запрыгнула. Спрашиваю: «Тебе куда надо?» — «А куда, говорит, хочешь». Гоша на нее смотрит, вид, наверное, глуповатый, она тоже соображает: мужик не первой свежести. И говорит: «Может, тебе минет нужен?» Гоша подумал-подумал, и бухнул: «А на хрен он мне нужен? У нас в колхозе этого добра — хоть завались!» Девка орет: «Дурак, остановись!» Выскочила — и «спасибо» не сказала.

Прохохотались. Сашко свое гнет:

— Ребята говорили, что у них норма есть в рублях, сколько надо за сутки сдать бригадиру, а тебе сколько отстегнут. Ты кино видела про интердевочек? Вот такими сучками вас и поставят вокруг города.

Параня возмутилась:

— Вы что, охренели, так про нас думать? Ты про нас что-нибудь от ребят слышал? Ну, чтобы кто-то ко мне под юбку забрался? Да, целуемся, щупаемся, не без того, но дальше — ни-ни!

Теперь Пашко взорвался:

— Дура, это же наша деревня, наши ребята все знают, что за вас мы с Сашком головы завернем любому. А там… Девчонки, выходили бы вы замуж за наших парней и жили все вместе. В общем, так: в город соберетесь — ноги переломаю. Или наголо остригу… Все, брат, этих блаженных на седнешний день не уговорить. Да, если эти фраера еще раз приедут, вы нас с ними познакомьте: так, мол, и так, братовья тоже готовы между столиками в ресторане без портков ходить и чаевые грести лопатой…

На зиму Сашко и Пашко устроились кочегарами в школьную котельную. Котельную перевели на солярку, установили емкость, поставили насосы на топливо и на воду. Человек из коммунального хозяйства приехал, запросил паспорта, заявления и по месячной зарплате денег.

— А это за что? — удивился Пашко.

— У тебя допуск для работы на этой котельной есть? Нету. А за эти деньги я тебе документ привезу от госнадзора. Тут всех проблем — чтобы вода в системе не испарилась. Вовремя подкачивай и лежи, грей бока.

Комхозовский специалист принес из машины несколько газет, стали учиться запускать котел. Газету сворачивали трубочкой, поджигали и совали под струю топлива. Солярка разгоралась, и дальше все шло своим чередом.

— Бумагу для растопки всегда имейте в запасе, мало ли что. Бывает, солярка с водичкой, тогда совсем труба, но это редко, — напутствовал гость.

— Сашко, а где бумаги будем брать? Какой дурак газеты выписыват?

— Я в сельсовет схожу, у них должны быть.

— В администрацию, пустыня! Иди.

В сельской администрации уборщица выволокла из уличного склада несколько мешков с бумагами:

— Берегла, думала, советская власть вернется, снова будут макулатуру закупать, а этим ничего не надо. Забирай.

Потянулись тоскливые дни и ночи. В котельную никто не приходил, разве что среди дня прибегала директриса и орала, что в школе холодно.

— Окна надо было утеплять, — придумал отговорку Пашко, но солярки добавлял, зачем на ребятишках экономить?

Вечером в воскресенье он нашел спящего брательника и погасшую горелку. Братца пнул, тот встал, потянулся и признался, что сильно спать хотелось, в школе все равно никого нет, температура в котле под пятьдесят, на улице вроде не шибко холодно. Короче, успокоил себя, на всякий случай топливо перекрыл, котел погасил и уснул. Посидели, покурили, Пашко подтащил к топке мешок сельсоветской бумаги и стал свивать фитиль. Из мелких советских документов фитиль получался маленький, но солярка все-таки загорелась.

Когда совсем рассвело, Пашко походил по двору, расчистил дорожку к калитке, к туалету. Вернулся — все отлично, котел гудит, в школе тепло, Пашко взял из мешка горсть бумаг и прилег на топчан. Ничего интересного, какие-то ведомости, таблицы с цифрами, указания райисполкома. Перебирал и бросал к мешкам, брал новые горсти и снова бросал. Повертел в руках не нашей формы конверт, вся лицевая сторона была заклеена марками, но их кто-то оторвал, только клочки остались. В конверте оказалось письмо. Интересно, что бумага толстая, а в левом верхнем углу какая-то большая цветная буква не наша. Но написано разборчиво:

«Уважаемый господин предводитель советской власти в селе Сладчанка, если его еще не до конца разорили большевики!

Пятнадцать лет назад батюшка наш напомнил о себе, о нашем роде купцов Кутельниковых, вынужденных покинуть родину в горький час большевистского нашествия. Батюшка наш уже ушел в мир иной, но оставил завещание, часть которого, касаемая его родной земли, я вам уполномочен сообщить. Как вы знаете, в селе было три небольших магазина, которые много лет исправно снабжали крестьян не только сладостями и спиртными напитками, но и предметами, сугубо необходимыми в крестьянском хозяйстве, как то: плугами, боронами, наковальнями, кувалдами, топорами, пилами, точильным инструментом, инструментом слесарным и столярным и пр. и пр. Как вспоминал отец, бежали они столь скоро, что даже не сумели достать припрятанное на подобный случай золото и драгоценности. В первом письме он не стал подробно излагать, где заложен клад, полагая, что вы дойдете до него, подвергнув слому старые магазины. Ведь советская власть наверняка возвела прекрасные маркеты, заваленные товарами.

Но вы не послушались его, более того, ваш ответ был оскорбителен и вполне дает мне сегодня право, как распорядителю наследства, отказаться от помощи вам. Ведь значительная часть найденного богатства должна быть направлена на улучшение жизни граждан села, а именно это было целью подобного распоряжения покойного батюшки. Ваше письмо я возвращаю, потому что не хочу, чтобы наши потомки через многие годы удивлялись и возмущались вопиющей неграмотностью и пошлостью, если не сказать — хамством руководителей советской власти.

Как я понял, пускать на слом магазины вы не собираетесь, наверное, это и правильно, если государство не сумело построить новых. Тогда читайте внимательно, возможно, в вашей среде найдется хоть один человек, который сумеет разгадать эту несложную загадку. Все закладки сделаны с наружной стороны здания, потому что у отца не было сомнения: ключи от магазинов у него заберут в первый же день. Оставалась надежда под покровом ночи с привлечением доверенных людей достать драгоценности и скрыться с ними. Когда и такая возможность оказалась иллюзорной, батюшка наш решил положиться на волю Божью, и семья поехала с тем, что у нее было. Надо сказать, что батюшка сумел сколотить приличный капитал, который дал нам возможность и вне пределов Родины жить вполне благополучно.

Итак, начиная от левого при входе косяка двери надо влево же отмерить ровно треть соловецкой версты и копать в глубину до метра, далее вовнутрь здания под углом, равным углу наклона нижней перекладины креста Господня. А потом трижды читать молитву на поиск клада. Уместно напомнить вам, безбожникам, что во время поиска клада не можно быть вне трезвости, не следует говорить, ругаться и тем более материться. Желательно, чтобы работали люди верующие, во всяком случае, крещенные и с нательным крестом на шее.

Подобная инструкция подходит для всех трех магазинов. Надеюсь, что разумные люди сохранились, клады будут изъяты и направлены на службу народу.

Остаюсь с тоской по родной земле Афанасий Артемович Кутельникофф.

Париж, июль 1978 года».

Тут же письмо председателя сельсовета, ответ на первое письмо, возвращенный обратно.

«Не здравствуй и не прощай не скажу тебе, буржуй недорезанный. Запомни, что догнивающий капиталист никогда не обманет бдительного коммуниста. Жалко, что смотались вы от лютой расправы после революции, а теперь еще решили нам навредить, чтобы мы по вашей указке изломали все три магазина и оставили людей без снабжения. Мы на вашу провокацию не пойдем, можете не рассчитывать. Ишь, нашли дурачков, сломать магазин, а там нет ни шиша. Так что, дорогие земляки, ни хрена у вас не выйдет, так и передайте своим хозяевам французским капиталистам, и напомните, что мировой пролетариат скоро устроит им свою Октябрьскую революцию или новую Парижскую коммуну.

Председатель сельсовета (подпись неразборчива).

с. Сладчанка, 10 мая 1964 года».

Пашко несколько раз перечитал французское письмо, пока в голове его не успокоилась мысль, что богатенькие землячки не просто так писали эти бумаги, да не один раз. Накинул фуфайку, добежал до дома, стукнул в дверь. Сашко подал голос:

— Кого там несет?

— Открывай, с какого перепугу ты на крючке?

Какое-то шевеление, потом тихий шепот в щель:

— Пашко, я не один. А что случилось?

У Пашка все мысли о золоте враз вылетели, когда он понял, что брательник на самодельной широкой деревянной кровати с девкой курдается. Все золото променял бы сейчас на теплое место с краешку.

— Да ладно… — пробормотал он и пошел в котельную, размышляя: — «Вот братец, вроде везде вместе, друг без друга разве что в туалет ходим, и когда подхватил деваху, да и кого? Ладно, утром все выяснится, зато про письмо не скажу ему пару деньков».

В котельной все мешки с сельсоветскими бумагами вытряс по одному и внимательно просмотрел — нигде больше ничего про золото не сказано. Проверил горение, сходил в школу, батареи потрогал: пойдет, к утру добавлю. И пошел к магазину, на крыльцо поднялся, присмотрелся к левому косяку, мысленно стал мерить шаги и… споткнулся. Взялся размышлять: «Треть версты, а верста, наверно, теперь называется километром, значит, триста с лишним метров… И в какую степь? Вот сволочь, а написал, что у стены закопано золото! Нет, богач он и есть богач, подохнет, а с простым советским человеком не поделится. «Закопано с внешней стороны здания. Треть версты от косяка». Наверно, от лягушек и шампанского крыша поехала, вот и умодил такое письмо, пусть, мол, земляки вместе со мной с ума сходят».

Утром устроил братцу допрос:

— И давно ты баб домой водишь, когда я на смене?

Сашко кивнул:

— С отопительного сезона. А куда я ее поведу?

Пашко руками развел:

— Невтерпеж, стало быть? Колись, все еще щупаетесь, или в полный рост?

— Жениться придется, если ее родители узнают, — засмущался Сашко.

— И чья она? — поинтересовался брат.

— Наша, Аниска, Данила Кургузкина дочь.

— Младшая? — уточнил Пашко.

— Средняя.

Пашку взорвало:

— Сашко, ты кого наделал? Ее всю уборочную городские шофера из кабины в кабину передавали.

Брательник хохотнул:

— И какая беда, если девка покататься любит.

Пашко охватил голову руками и несколько времени не знал, что сказать:

— Ты где ее словил?

Сашко удивился:

— С чего ты взял, что я ее ловил? Сама пришла вечером, ты на смене, у нее бутылка. Выпили, и вперед!

Пашко сплюнул в таз под рукомойником:

— Дурак, тебе назад надо было бежать! Она не иначе как беременна, такую собачью свадьбу отгулять! Скажи ей, что любовь прошла, завяли помидоры.

— Не смогу. Ты же знаешь, что я стеснительный… — вздохнул Сашко.

— Вот сволочь! Вот что я тебе скажу, братец. Женись, но жить пойдешь в примаки, я вас близь дома не пущу… Ой, дурак! Тут такие дела возникают, голова кругом, мозгов не хватат, а он умодил. Короче говоря, узнал я из надежного источника, что по золоту ходим.

Сашко вздрогнул:

— Поясни, не доходит.

Пашко стукнул себя по коленке, кот с испугу запрыгнул на печь.

— В том-то и дело, что до меня тоже не доходит. Тут с арифметикой связано и с Богом, а мы с тобой на уроках буфера у девок высматривали.

— Ну, не всегда же, — поправил Сашко.

— На арифметике точно, потому что они интересней. Что такое верста, скажи?

Сашко сразу ответил:

— Ваня Верста с Верхней улицы.

— Дурак! Верста, километр. Притом, не простоя верста, а …

— Коломенская есть, — вставил Сашко.

— Нет, Соловьиная какая-то. Ну, там много чего надо знать, а откуда? У кого спросишь?

Сашко помолчал, потом поднял голову:

— Викентий Амбросимович должен быть в курсе.

Пашко аж привстал:

— Точно! Только и его надо будет в кампанию брать.

Сашко тронул брата за плечо:

— Ты об чем это все молотишь? «Верста соловьиная… Бог с арифметикой…» Слышь, браток, может, сегодня тебе Аниску позвать? Быстро дурь пройдет.

Пашко встал:

— Работай иди, а я к Таратутову.

Мало сказать, что Викентий Амбросимович был достопримечательностью села, он был и его тайной. Никто уже не знал, как этот весьма образованный человек здесь появился, но вспоминали, что он очень галантно ухаживал за молодыми коллегами женского пола, считался самым интеллигентным, и молодым людям ставили в пример, что Викентий Амбросимович никогда не воспользуется, что остался в учительской один на один с той же молоденькой химичкой, и не станет трогать ее бюст да жарко дышать в ухо. Никто не видел его, например, в раздевалке, когда девушки в уголке, закрывшись занавесками из полушалков, снимали теплые штаны или поправляли пучки ваты, заложенные в лифчики. А учитель физкультуры, например, позволял такие дерзости, за что девчонки его очень любили, и каждое лето одна из десятиклассниц на время становилась его любимой ученицей.

Никто не знал личной жизни Таратутова, но в общественной он участвовал очень активно. Играл любовников в постановках драматического коллектива, но прикасаться к женщинам избегал, и если по ходу пьесы должен был случиться поцелуй, актер приближался к своей возлюбленной, но останавливался в полуметре, и звонкий поцелуй, исполненный за кулисами специалистом этого дела учителем физкультуры, вызывал повальный смех в зале.

Заметив столь интересного человека, коммунистическая партия пригласила его в свои члены, отчего он скороговоркой отказался, а после три дня не вел уроки, ссылаясь на тяжкое и неэстетичное поведение живота своего. Парторг, узнав о столь серьезной реакции, больше опасных намеков не делал. А вот в профсоюз учитель вступил и даже согласился быть членом месткома, что, впрочем, продолжалось до прилета первого самолета сельскохозяйственной авиации, обрабатывающей посевы от всякого рода вредителей. Вся школа пошла смотреть на самолет, потому что до этого такую машину видели только с земли на высоте тысячи метров. А тут вот он, пахнущий всеми ядохимикатами мира, но с крыльями, с большим пропеллером и двумя молодыми парнями в шлемах с наушниками.

Викентия Амбросимовича осенило: он в один момент может стать героем, первым из всей деревни взлетев на самолете, и это решительно изменит отношение к нему возлюбленной Мякеши, которая близко его не подпускает. Вроде доступная женщина, редкий мужчина миновал ее постель, а вот учителю не повезло. Он дождался, когда летчики проверили заправку баков ядохимикатами, разведенными привезенной с озера теплой водой, подошел и вежливо обратился:

— Товарищи, прошу понять меня правильно. Я, конечно, совершенно земной житель, рожденный, так сказать, ползать, но, представьте себе, очень хотел бы побывать в небе.

Один из летчиков повернулся к нему:

— Это невозможно, в кабине только два места. Куда мы вас посадим?

Второй летчик вмешался:

— Человек тебе прямо сказал: он хочет побывать в небе. И ему не важно, в кабине или в грузовом отсеке, лишь бы в воздухе. Я вас правильно понял, товарищ?

Таратутов затряс головой столь энергично, что смутил летчиков. Второй, более сговорчивый, предложил:

— Мы работаем до восьми часов. Подходите к этому времени, и мы вас прокатим.

— Можно, я на велосипеде?

— В самолет?

— Нет, что вы, только до аэродрома.

— Это сколько угодно, хоть на хромой кобыле.

Зря он так безответственно сказал про кобылу, без этих проклятых слов, возможно, все сложилось бы благополучно.

Вечером, никому ничего не говоря, Таратутов сел на велосипед и поехал на поляну за селом, где разместился самолет, емкости с ядами и бочки с водой. Летчики поужинали и пили чай, заваренный из веточек растущей рядом смородины. Взволнованный гость от чая вежливо отказался, ожидая более серьезных предложений.

Наконец один летчик подошел к нему и серьезно спросил:

— Вы не передумали?

— Нет! — гордо ответил учитель.

— Тогда так. Мы вас помещаем вот в этот отсек. Вы ничего не будете видеть, но почувствуете все то, что ощущает человек в воздухе. Я дам вам наушники и по внутренней связи буду рассказывать, как проходит полет, над какими местами пролетаем, а вы их, конечно, знаете и будете представлять. Ваш позывной — «Орел». Полет продлится минут десять. Вы готовы?

— Да!

На Викентия Амбросимовича надели шлем с наушниками, открыли дверь и велели лечь на пол, застеленный почему-то пестрым деревенским одеялом. Летчик велел лежать спокойно и с этого места никуда не смещаться во избежание катастрофы.

Учитель врос в одеяло, летчик воткнул в шлем провод и счастливый воздухоплаватель услышал:

— «Орел», я «Сокол». Запускаю двигатель.

Самолет загудел, затрясся, мотор набирал обороты.

— «Орел», начинаю разбег и взлет.

Рев мотора был страшным, но «Орел» услышал спокойный голос «Сокола»:

— Как себя чувствуете?

— Нормально!

— Отлично. Набираем высоту. Слева от нас село, сейчас проходим над школой, поднимаемся выше, справа группа озер, вы, наверное, их знаете.

— Да, я люблю там рыбачить.

— Прекрасно. Вон на озере купаются девушки, подлетим к ним?

— Конечно!

— Если бы их могли видеть, полнотелых и грудастых. Но вы их еще увидите и расскажете, что в самолете, который выгнал их из воды, находились вы. Итак, разворачиваемся и ложимся на обратный курс. Вы себя хорошо чувствуете? А как у вас с сердцем?

— Не беспокойтесь, оно у меня крепкое.

— Это хорошо, — как-то неуверенно сказал летчик.

И в этот момент стало тихо, так тихо, что Викентий Амбросимович слышал свое дыхание.

— «Орел», вы меня слышите? У нас маленькие неприятности, заглох мотор, мы падаем.

— Вы сошли с ума! У меня завтра три урока! Что мне делать?

— Я вас предупредил: лежите на одном месте и не шевелитесь. Одеяло спасет вас.

Дальше произошло страшное. Дно самолета распахнулось, и Викентий Амбросимович вместе с одеялом упал на скомканный брезент, которым летчики укрывают самолет. Придя в себя и сняв проклятый шлем, бедный учитель понял, что никуда он не летал, самолет все время гудел на месте, а потом мотор заглушили и открыли люк. С трудом поднявшись, Таратутов поплелся к своему велосипеду, но сесть не мог. Тогда к нему подошел возчик воды, закинул за бочку велосипед, посадил учителя рядом с собой и тронул лошадку. Она тоже с трудом поплелась в сторону села, потому что вечером подвернула ногу и сильно хромала. Увидев это, учитель заплакал.

После полета Таратутов стал выпивать, возненавидел женщин, потерял авторитет и вынужден был школу покинуть. Но жить остался в Сладчанке, удивлял и пугал односельчан предсказаниями смертей вождей, потом точными прогнозами погоды и определением пола только что зачатого ребенка.

Пашко вошел, когда Викентий Амбросимович над электрической плиткой пытался изобрести себе ужин. Отваренный голубь уже синел в тарелке, а макароны все не закипали. Не глядя на вошедшего, хозяин крикнул:

— Возьмите с полок любую книгу и используйте время для познания некоторых деталей бытия ранее живших. Впрочем, что вам попадет под руку.

Пашко взял лежащую на столе открытую книгу и глянул на обложку: «Черная магия». Полистал, подивился на незнакомые знаки и от греха подальше отложил в сторону.

Расправившись с макаронами и голубем, учитель подошел к столу и внимательно посмотрел на парня.

— Что привело вас ко мне, мой юный друг?

Пашко вопросы заготовил и даже достал бумажку, чтобы записать ответы.

— Вопросов несколько, Викентий Амбросимович. Первый: что такое соловьиная верста?

Учитель улыбнулся:

— Таковой нет в природе.

— Но была когда-то?

— Я говорю о природе, следовательно, никогда не была. Откуда это у вас?

— Пока не могу сказать. Но верста — это очень важно.

Учитель расхохотался:

— Милейший, вы говорите о соловецкой версте. Да, такая была. Значит, так. На Севере России есть Белое море, среди вод образовался архипелаг, как бы группа островов, общее название их — Соловецкие. Святая земля, место греха и духовной высоты, подлости и подвига… Да, вы меня расшевелили. Про нее написаны книги правды и клеветы, о! а сколько еще писак попытаются сделать имя на костях великомученников! Жизнь на островах была еще три тысячи лет назад, государевы люди пришли в пятнадцатом, кажется, веке, а уже в девятнадцатом там открыли тюрьму. Надежное место, не вдруг убежишь. Ну, а большевички развернулись вовсю, Соловецкие лагеря были весьма суровым местом.

— Откуда вы знаете? — невпопад спросил Пашко.

— Видите ли, милейший, батюшка мой, архимандрит Новгородской епархии, провел там несколько замечательных лет, и рассказы его следовало бы записать, но, увы, я дал подписку о неразглашении. Хотя сейчас — кому это надо?

— А сколько метров в это самой версте?

— Разумный вопрос, сын мой. Версту эту изобрели монахи, обмерили веревками окружность монастырских стен и сказали: сие есть соловецкая верста! И верстовые столбы поставили.

— А в метрах? — не утерпел Пашко.

— Это надо либо вспоминать, либо открыть нужную книгу. Так вот, ага! 1054 метра.

Пашко записал цифры.

— Слушаю иные вопросы, молодой человек.

Пашко понял по особой интонации Викентия Амбросимовича, что, не рассказав о сути, он более не получит ответа. Решился.

— Вот стоит здание. Точно известно, что у здания зарыт клад. Причем, не сверху, а на метр глубиной. А как найти? Известно, что надо от указанного места пройти треть соловецкой этой версты. И что? В одном месте говорит, что с внешней стороны здания, а в другом — треть версты пробежать. Хрень какая-то.

Учитель засмеялся:

— Никакой хрени. Вы помните, я говорил, как монахи версту определяли. Взяли веревки и обошли вокруг монастыря. Так и вы обойдите от указанной точки вокруг здания… так, 351 метр и 33 сантиметра. Там и копайте.

— Эх, Викентий Амбросимович, нам с братцем не совладать, придется вас в долю брать. Клады эти под магазинами зарыты, которые теперь у Петьки-Парткома в подчинении, а я письмо нашел, которое последыши хозяина из Парижа прислали, там все указано, вплоть до молитвы.

— Письмо при вас?

Пашко подал конверт. Учитель быстро пробежал текст и глянул на собеседника.

— А похоже, молодой человек, что все есть чистая правда. Н-да, сейчас зима, и копать мерзлый грунт, к тому же под магазином, — опасное дело, шумно, могут пришить попытку ограбления. Хорошо, что закладка сделана с задней стороны магазинов. Подождите, милейший, а ведь все три магазина построены по одному проекту!

Пашко возразил:

— Да они и не похожи вовсе.

— Правильно, за годы советской власти их обезобразили настолько, что три родных брата стали неузнаваемы. Но я оцениваю по основным математическим параметрам: размеры, высота, даже расположение окон. А что сегодня с задней части магазинов?

Пашко стал вспоминать.

— В центре вроде дощатый склад, раньше тару там держали.

— А сейчас?

— Черт его знает!

— Так, про него больше ни слова.

— Про кого?

— Вот кого вы сейчас назвали. Не надо.

— Понял. Завтра же схожу, осмотрю другие. Только как копать мерзлую землю?

Учитель помолчал, потом предложил гостю:

— Обследуйте все магазины, уточните, что у задней стенки. Есть ли ночная охрана. Зарисуйте точно место ввода в здание электропроводки. Найдите друзей, которые работают в коммунальной службе. На это сегодняшний день. Завтра…

— У меня смена, — перебил Пашко.

— Послезавтра с полной информацией ко мне. Кто еще посвящен в тайну?

— Мой брат Сашко.

— Пока довольно. И ни звука. Вперед! А я буду думать.

Думал Викентий Амбросимович под музыку Вивальди, добываемую со старых пластинок на плохонькой радиоле. В это время курил трубку, набитую смесью табака и трав, насушенных и протертых. Это давало ему высоту мысли и в итоге правильные решения.

«А с чего они решили, что земля под сараем мерзлая? Если под навесом грунт сухой, он практически не застывает. Следовательно, можно начать с того магазина, за которым склад. Надо проверить, заперт ли он, можно ли открыть и что там сейчас находится. Это первое. Далее. Я определю точное место закладки по каждому объекту и потом буду принимать решение. По электричеству. Надо подготовить металлический диск, рассчитать, что надо дополнительно, чтобы он нагревался. Это к электрикам, они соберут конструкцию. Потребуется медный провод, это задача молодежи. Где-то у меня был приличный кусок динамита. Заложить, глубокой ночью взорвать, пока суетятся, лопатами выйти на нужную глубину. В темноте никто и не подумает бежать на задворки магазина. Это надо осмыслить. Хотя довольно рискованно. Кажется, решение есть. Интересно, есть ли золото? Почему у меня такая уверенность, что месье Кутельников был искренен? Наверное, потому что это русский человек, и последнее «прости» он отсылал родине. Спасибо, ему это зачтется!»

«Мужчине нужно мясо, нужен белок, иначе он перестает быть мужчиной», — так высокопарно закончил свои размышления Таратутов и пошел на останки старой церкви стрелять из рогатки голубей.

Митя Зырянов жизнелюб, баболюб, любит водочку и свой трактор. Ну, если честно сказать, в колхозе Митя был передовиком, а когда пришла пора прощания, он завел «Беларусь» с навешенным трехлемешным плугом, кинул наверх борону «зигзаг» и тронулся в ворота машинного двора. Механик Кафтайкин сам имел виды на этот трактор, но не успел его спрятать. Он выскочил вперед и встал в воротах, раскинув руки крестом. Митя хорошо знал, что Кафтайкин хоть и грозный, а на передок слабоват, отскочит. И тут же понял, что тюрьма неизбежна, когда увидел падающего Кафтайкина. Механика от смерти, а тракториста от тюрьмы спасло то, что упал Кафтайкин повдоль трактора, и Митя увидел его, ползающего на карачках, в заднее окно. Чуть труханувший Митя приоткрыл дверь и крикнул:

— Ну что, мелкий жулик и расхититель социалистической собственности? Мало тебе двух тракторов, которые ты пригнал из Нестеровской бригады и поставил в дальний угол сарая? Так ты еще хотел завладеть моей любимой машиной? Не выйдет!

Кафтайкин, отряхнув штаны, ответил:

— Трактор у тебя заберут, его главный инженер облюбовал.

Митя засмеялся:

— Жизнь — штука крутая, если бы бабы, которых я облюбовывал, все моими стали, у меня был бы гарем поболе, чем у нефтяных королей, у которых половой инстинкт просыпается только на молодой месяц. Ты видел, у них молодой месяц пролетарско-крестьянским серпом изображен, где надо и не надо? Инженеру отдашь картофелеуборочный комбайн, который он по пьянке купил на выставке и от стыда прячет в гараже под брезентом.

Первой же весной Митя стал самым уважаемым человеком на селе. Каждому надо вспахать огород, а трактор в комплекте только у Мити. Утром ему давали список, к вечеру он возвращался домой с полными карманами денег. Все лето без работы не жил, дом перекрыл широким крашеным железом, от водопровода протянул в дом трубу, запустил котел обогрева и, самое главное, в маленьком пристрое к дому сделал туалет, установил фаянсовый унитаз, а всю радость сливал в закопанную перед домом цистерну с колхозной заправки, которую купил у ночного сторожа за коробку «фунфырей». Дно цистерны вырезал сваркой, а в яму вывалил два самосвала крупной щебенки — за ящик водки привезли ребята с ремонта федеральной дороги. Вторую пятилетку всей семьей всю отработку сливают в бочку, и ни разу не откачивали. В общем, молодец Митя!

Но его широкая натура хотела чего-то великого. Раньше, при коммунистах, он мечтал получить звезду Героя соцтруда, и получил бы, потому что работал больше всех; хоть и выпивал, но с начальством ладил, осенью пахал зябь на «Кировце», тысячу гектаров выгонял; все проверяли, нет ли приписок — нет, все чисто, Митины рекорды никто не мог побить. Два ордена дали, а большой чин, который ордена вешал, так и сказал ему: «Звезду тебе уже куют!» Хрен тебе, не звезда. Выскочили на телевизор эти проститутки худосочные и цельный вечер пропрыгали, лебеди общипанные. И началось.

К осени работы стало меньше, и загорелась у Мити душа: воздвигнуть себе памятник. Дурная, конечно, мысль, но покоя не дает. А с кем посоветуешься? Пошел к Викентию Амбросимовичу, все-таки ученый человек, рассудит. Таратутову так эта мысль понравилась, что он предложил немедленно заводить трактор. Пришлось достать бутылку и несколько компаньона остепенить. Выехали в полночь, как тати.

Но еще днем Митя кинул топор в люльку мотоцикла «Урал», который получил как победитель областного социалистического соревнования пахарей, и поехал к Горе. Гора огибала село с двух сторон и уходила дальше. На Горе были пашни, под Горой поймы, старицы и заливные луга. В приовражном колке срубил пяток тонких осинок, навострил колышков, поднялся наверх, вбил колышек, шагами отмерил метров двести, вбил другой, потом еще и еще по одному ему понятному порядку. Колышки вбивал так, чтобы снизу их видно было. Спустился на мотоцикле аккуратно, и давай снова колья вколачивать. Вот к этим колышкам, первому с краю, и подвез он Таратутова, дал ему в руки фонарик и велел включить, как только трактор начнет спускаться. Поднялся по пологой дороге, настроил маршрут на фонарик и заглубил плуг. Трактор пошел тяжело, но под уклон его хоть держи, борозду проложили ровную. По команде Мити учитель перебегал от кола к колу и работал маяком. Митя поднимался в объезд, находил нужный ориентир, заглублялся и плыл вниз. Работу закончили затемно, потому полюбоваться не пришлось, уехали домой уставшие, но довольные.

Недоспавшего Митю разбудил крик матери:

— Ой, тошно мне, тошнехонько! Что же ты натворил, чтоб тебя лихоманка затрепала! Это же тюрьма тебе, а у меня ни сухарика…

Митя выскочил в ограду. Соседи, собравшиеся выгонять коров, молча смотрели в одну сторону, и Митя знал, куда. Он прямо в трусах подбежал к воротам и просиял. Три жирных буквы, обозначающих самое сокровенное мужское достоинство, были нарисованы на склоне Горы. Понимая, что разборки неминуемы, он схватил с залавка свежий калач, быстро завел мотоцикл и упалил к учителю. Тот безмятежно спал.

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Викентий Амбросимович присел на кровати и спросил:

— Поедем допахивать?

Митя засмеялся:

— Засевать! Вы гляньте в окно, и прочтите ваше любимое слово на склоне вековой Горы.

Учитель кинулся к окну и отскочил, как ошпаренный:

— Дмитрий, не имею чести знать ваше отчество, вы совершили историческое деяние, теперь на долгие годы это слово будет украшать мир и напоминать людям, особенно женщинам, об исторической миссии человечества.

Митя кивнул:

— Хреново только, что менты в этой миссии ничего не понимают. Я так думаю, что через часик меня будут искать.

Учитель встал посреди комнаты в застиранных кальсонах с неизвестно откуда взявшимся глобусом в руках:

— Дмитрий, я вас не выдам!

Митя махнул рукой:

— Ладно, поеду сдаваться.

У сельской администрации стоял «уазик» с синей полосой и трое полицейских вместе с главой местной власти ухохатывались, хватаясь за животы. Митя заглушил мотоцикл и обратился к лейтенанту:

— Сразу увезете или сход соберем, чтобы проститься?

— Так это твоя работа? Ну, голова! Как ты до этого додумался?

Митя понял, что не все так плохо.

— От избытка чувств. Скучно живем, нет места подвигу, а душа просит простора. Вот разметил и пропахал. Красиво?

— Слушай, а почему бы тебе другое слово не пропахать? Например, фамилию президента. На весь мир прославился бы, — предложил лейтенант.

Митя кивнул.

— Это я могу. Впереди это члена еще много места.

Лейтенант посмотрел сурово:

— Ты мне этого не говорил. За мелкое хулиганство я тебя привлеку, штрафом отделаешься или на тракторе дрова пенсионерам повозишь. А за такие речи… Ну, ты понял.

С тех пор каждую весну на свежей пахоте вперед, чем кругом, зеленела трава, и буквы выпирали, а потом трава желтела, и опять выделялась на фоне зеленеющей окантовки. В общем, слово читалось от снега до снега. Митя полмесяца прожил в райцентре, устроившись на квартиру к незамужней социальной работнице. Он жил бы и дольше, но из деревни позвонили, что скопилась очередь на вывозку дров.

Пашко до окончания восьмилетки ни разу не был за пределами Сладчанки. Уже весной, перед выпуском, мальчишек возили на приписку в военкомат, вот там на медкомиссии он и упал в обморок, когда девчонка-лаборантка кровь из пальца брала. Пашко дали ватку понюхать, и он ушел, стыдливо прячась от девушки, которую напугал до слез. Сладчанка была для него целым миром. Он знал все ягодные места в лесу, по грибы ходил с тележкой, к платформе наращивал борта из тесин и привозил полнехонький воз. Мать раскладывала сухие и грузди раздельно, заливала водой, и дня по три вымачивала, промывала, чистила, а потом солила в старинном дубовом бочонке. На всех старицах, которые окружали село, Пашко знал самые щедрые места, прикармливал рыбу, как это делали старики, потому улов всегда был добрый.

Пашко любил Гору, которую испохабили Митя с Викентием Амбросимовичем. На Горе сохранились очертания окопов Гражданской войны, рыли их колчаковцы, а красные шли лугом, их было хорошо видно, и, наверное, вот из этого окопа были убиты хорошие ребята-красноармейцы. Пашко ложился в ложбинку окопа и осматривал луг — да, обзор хороший. Здесь же бегали ящерицы. Шустрые, они стояли, опершись на передние лапки и приподняв змеиные головки, пока Пашко не наклонялся, чтобы поймать — тогда сразу исчезали. Однажды он ухватил одну за хвост и ужаснулся: хвост в руке шевелился, а ящерица убежала. Опасаясь, что она погибнет, он больше не гонялся за ящерками, просто любовался ими со стороны.

В первых лесках находил муравьиные кучи, близко старался не подходить, потому что видел множество дорожек, по которым деловитые муравьи бежали по своим делам или несли домой добычу. Несколько муравьев, подхватив муху с двух сторон, несли ее на задних лапах — так мужики несут тяжелое бревно или двутавровую балку на машинном дворе при колхозе. Пашко сламывал сухую осинку, опирался на нее грудью и зависал над муравейником. Какие картины открывались перед ним! Нет, люди никогда не будут жить так дружно и так понимать друг друга. Их тысячи только сверху, а старики говорят, что внутри муравейника целый город, и не следует хоть как-то нарушать их порядки. Но Пашко приходится. Девочка Нина, приехавшая из города в гости к соседям, отказалась выходить вечером и целоваться с ним, потому что он рябой. Тогда Пашко узнал, что от веснушек помогает муравьиный яд, который они выбрасывают, если сверху пошевелить гнездо. Пашко так и делал: наклонялся над муравейником и шевелил веточкой по верху. Сотни муравьев обливали его чем-то кислым и едучим, но Пашко терпел ради девочки Нины. Когда возвращался домой, все лицо горело, глаза сузились, он умывался холодной водой, но утром, посмотрев в зеркало, чуть не плакал: лицо было, как после большой драки. Девочка Нина уходила на соседнюю улицу и целовалась с отличником Олегом, которого Пашко возненавидел и поколотил бы, если бы мог. Тот вообще не умел и не любил драться. А вот Сашко умел и любил, поэтому был здоровым и сильным, что и спасало его от многих неприятностей.

Потом к другим соседям приехала из города девочка Катя, которая сама вечером подошла к Пашко и предложила дружить. Пашко сказал, что он рябой. Катя пропела какую-то частушку, что рябой — на базаре дорогой, и они две недели целовались на крыше сарая Катиных родственников. «Ты что-нибудь чувствуешь, когда целуемся?» — спросила Катя. Пашко ответил, что чувствует, что она ела или окрошку, или салат с луком. «Вот дурак! — сказала Катя. — И больше ты ничего не чувствуешь?» Пашко пожимал плечами. «И груди мои не чувствуешь?» — изумлялась она, расстегнув кнопки кофточки и показав два крохотных бугорка. Пашко смутился, спрыгнул с сарая и больше с Катей не встречался. Вспоминая это, Пашко улыбался: ведь было совсем недавно, года три назад, а нынче приехала Катя — девица, к которой не подойти. И фигура красивая, и груди настоящие. Два раза специально выходил ей навстречу, думал, узнает — нет, задружила с парнем, которому осенью в армию идти.

Он вспомнил, что в то же лето приезжала из города Валя, Валюша, ее бабушка в деревне живет. Пашко пошел в магазин за хлебом, и она тоже, а когда возвращались, спросила: «Ты село хорошо знаешь?» — «Хорошо» — ответил Пашко. «Давай прогуляемся по всему селу, чтобы я потом сочинение могла написать про него». Они сходили к полуразрушенной церкви, Пашко осмелел и даже залез на колокольню, чего раньше никогда не делал. Он хотел пройти по толстому бревну, на котором когда-то висели колокола, но струсил и спустился вниз. «Все равно ты молодец», — похвалила Валя. Потом пошли к тому месту на речке Сухарюшке, где из глубины с силой бил родник, погода была тихая, река спокойная, и вода родника высокой гладкой шапкой поднималась над поверхностью. Пошли к самому страшному месту в селе, которое называется пропарина. Пашко объяснил, что много лет через речку делали насыпной мост, куда валили хворост, солому, тонкие жерди. Все лето и зиму по мосту ездили на склад, так ближе. Весной речка Кизиловка переполнялась, вода сносила мост, и весь мусор оседал в глубокой лощине, быстро закисал, бродил, изрыгая из глубины своей выбросы вонючих газов. Пропариной пугали детей, к ней действительно, страшно подходить. Бывало, телята и коровы сдуру залетали — все, затягивало, что и смамкать не успевали. Теперь мост сделали железный, с бетонной плотиной и металлической заслонкой для сброса лишней воды. Пропарина постепенно иссякает и прежнего ужаса уже не нагоняет.

Прошли по новой колхозной улице из двадцати двухквартирных домов. Палисадники и наличники покрашены, ворота разрисованы, над каждым домом телевизионные антенны. «А ты прочитала, как называется улица? Не успела? Улица ранних зорь! Потому что живут тут механизаторы и животноводы, работники, которые встают раньше других, потому и ранних зорь. Председатель у нас был такой, стихи писал и в клубе на концертах со сцены читал. Народ его любил, а начальство нет, вот и перевели куда-то на повышение».

Подошли к магазину, Пашко сказал, что их три таких в селе, старинной кладки, стены метровые. Пашко тогда еще не знал, как тесно ворвутся в его жизнь эти магазины…

Когда не стало колхоза и обязательной колхозной работы, Пашко с вечера проверял удочки, осматривал тройчатки-якоря из крупных крючков, то на щуку или крупного окуня; готовил прикорм из отрубей и каши, на задворках в основании кучи навоза копал верхний слой земли и собирал толстых и жирных червей. Попадались и белые «лежни», толстые и почти неживые. Их любят налимы и лини, да и окунь не брезгует. Насобирав половину консервной банки, Пашко присыпал червей влажной землей и шел в дом. Еще ему от отца ружье досталось, и он ходил осенью на соседнее болотце, дожидался кучки косатых или крякв, и успевал подбить пару. Раздевался, лез в холодную воду, доставал подранков и гордо нес домой. Вечером прибегали сестры, Параня с Гараней, одна рыбу чистила, другая уток теребила. Осень, утки нагуляли жир перед перелетом, на два варева хватает. Но однажды подъехали на машине люди в форме, попросили документы, а их нет, забрали ружье, ладно, что без штрафа обошлось. А стрелял метко.

Тогда вместе с братом стали на рыбалку ходить. С вечера соседку тетю Дусю попросят корову подоить и в табун отправить с теленком, а сами рано утром на старицу, что в двух километрах. Прохладно, штаны вмиг намокнут в росистой низинной траве, вода чмокает в резиновых китайских кедах, но на берегу костер разведут, чайник есть, хлеб, кусок сала, лук, соль. Было у них два любимых места, а тут вышли на чужое, хорошо обжитое, спуск к воде ступеньками оформлен, шалаш в густых кустах на случай ливня.

— Хозяина нет, может, посидим тут? — предложил Пашко.

— А коли придет, да взбучку устроит?

— Не должен, нас двое, да мы и спорить не будем, сразу уйдем.

— Ладно, если кто из наших, — опять усомнился Сашко.

— Понятно, что из наших, сговоримся.

Клев был сразу хороший, натаскали чебачков, подъязков, Пашко трех щук на крюк вытащил, не сильно большие, но приличные, можно будет засолить, все зимой пригодится. Костер развели, чай из шиповника заварили, сахарку сыпнули горсть, налили по кружке.

— Суп вам с мясом, да чай с сахаром, — услышали с высоты берега. Вскочили — дед Архип-Знаменосец.

— Здравствуй, дедушка Архип. А пошто без снастей?

Архип спустился к воде, сел на траву:

— Снасти пришлось собрать, нет клеву. Да мне и не надо, так, время провести.

Пашко догадался:

— Дед Архип, а мы не твое место заняли?

Старик хмыкнул, только глаза повеселели:

— Я следом шел, а когда вы на мою чистинку сели, не стал спугивать, пошел на вашу. Рыбачьте парни, я без обиды.

Сашко сполоснул в воде свою кружку и налил чаю гостю.

— С удовольствием. Сашко, дай-ка мне кусочек сальца, че-то вдруг слюнка потекла.

Помолчали.

— Да, не станет рыбы совсем, — вздохнул дед Архип. — Я с детства был отчаянный рыбак, по неделе жил на старице. Днем траву пособираю, домой принесу подвяленную, дедушка мой Антип выберет, какая правильная, а остальную соберет в горсть и скажет: «Снеси, Архипушка, ягняткам, им пользительно вольной травки подсушенной вкусить».

— А рыба как же? — не выдержал Сашко.

— Ничего не пропадало. У меня нож вострый, дощечка, весь улов почищу, попластаю по спинке, и в корчагу, все лето со мной жила корчага. Ухожу — притоплю в воду, никто и не видит. Вечером посолю, утром вынимаю рыбу, и на веревочку между двух колышков. На солнце да на ветру она моментом подбыгат, вот тогда ее в ящик и сверху придавить большим камнем. Все было припасено. За неделю слежится — пальцем не выколупать. Еда была настоящая.

Сашко ближе жмется, интересно ему:

— Дед Архип, а как ты в разведку попал?

Старик покряхтел, уселся поудобней, ответил:

— Попал по глупости. Я же двадцать пятого года рождения, а в военкомате соврал, что с двадцать третьего. Справку в сельсовете у секлетарши, девчонки знакомой, выпросил. Я же рослый был, вот и взяли. Как-то еще до передовой устроили командиры борьбу, шайка на шайку. Меня кто-то сразу в морду кулаком, вот и завертелось, и своих, и чужих в одну кучу сложил. Какой-то высокий чин видел все это, велел меня отмыть, перевязать и с собой забрал. То была полковая разведка. Конечно, учили, и карту, и приметы разные. Только мне везло. В сорок четвертом, я уже во фронтовой разведке служил, направляют нашу группу в тыл, нужен высокий офицер с документами. А где его взять? Нас семеро, лежим у хорошей дороги, паренек наш по рации засек, что большой чин будет ехать по ней. Командир наш решил его брать, а узнаем по охранению. Если впереди и сзади будут мотоциклисты, значит, важная птица. Часа через два едут. Ну, как что делать — это было отрепетировано. Наши ребята умели с тридцати шагов закидывать гранату в ведро, учебную, конечно, так что боевую в люльку мотоцикла можно попасть, если не суетиться. Гранаты кинули, а машину трогать нельзя, нам человек живой нужен. И командир крикнул: «Не стрелять!» Из машины выскочили трое, а у нас распределено, кто бьет, потому что хором мы тут наломам дровья. Вот тут и кинулись к машине, а он, падла, сумел из пистолета одного уложить. Мы дверцу распахнули, на погон поинтересовались генеральский, кляп в рот, руки веревочкой за спиной, и побежали. Ну, то, что я вам рассказал, в минуте свершилось, это в нынешнем кино на полчаса растянут, я диву даюсь, как они в телевизоре на ходу друг по другу очередями из автомата, и ни один не упал. Так не бывает. Не успели мы до леска добежать, а к месту захвата целый грузовик ребят подъехал, понятно, что мы с бугра, как на ладони. Выстроились они в цепочку и побежали. Командир кричит: «Их двадцать человек, надо оттянуть хоть на километр вглубь и дать бой». А мне приказывает с генералом бежать без остановки. Ну, понятно, что генерала так не гоняли, как нас майор Злотников, он у меня стал валиться. Я ему пистолет показал и зову вперед. Но сколько он мог? Еще пять минут и упал. И я упал. Прислушиваюсь: бой идет. Шестеро против двадцати. Если пропустят хоть троих, генерала мне придется пристрелить. Поднимаю его на спину себе, кило восемьдесят будет. Бегу. А мне же еще линию фронта переходить, а где наш проход, я уже не ориентируюсь. Но по времени догадываюсь, что где-то рядом. Привязал генерала к березе надежно и пошел в разведку. Точно, стоит небольшое подразделение ихнее, похоже, минометчики, балакают, кофий пьют. Я назад, генерала на спину, и в обход. Ночью перехватил меня наш дозор, помогли генерала доволочь, я прошу соединить с начальником фронтовой разведки полковником Трутневым. А особист уже тут: «Как это понимать, один и генерала взял с документами. Ну-ка, документы мне!» Портфель, понятно, у меня в рюкзаке, а я одно свое: «Доложите полковнику срочно: язык взят. Старшина Кукушкин». В общем, нашлись добрые люди, связались с Трутневым, тот сам на «виллисе» приехал, чуть морду не набил особисту, а тот орет: «Проявил бдительность в сложных обстоятельствах!» Доложил я все честь по форме, что ребята, скорее всего, погибли. И тут меня снова в оборот: «А как ты живой остался?» Говорю, что командир группы приказал генерала доставить, а сам остался прикрывать. Но особисты — это такая порода, они сами себе не верят после обеда. В рыло мне, я дал сдачи, майор давай зубы считать, а рядовые свалили и мнут. В это время заходит человек, а в комнатушке полумрак, свеча горит, и все. Майор орет: «Кто такой, твою мать, почему без доклада?» Человек спичку чиркнул, чтоб погон осветить: «Начальник штаба фронта генерал Табаков! Этот боец принес такие сведения, что ими заинтересовалась Ставка, товарищ Сталин дал команду самолетом доставить генерала и документы в Москву. Пойдешь под трибунал, майор. Арестовать!» А меня взял с собой, сказал, что лично товарищ Сталин приказал оформить на солдата наградные на Героя Советского Союза.

Сашко аж подскочил:

— Дак ты Герой?

Дед Архип засмеялся:

— Ага, кверху дырой. Майор кому-то доводился кумом, судить не стали, перевели в другое место, а представитель Ставки при фронте от подписи отказался. Тут через день контрнаступление немцев, и нас гнали километров пятьдесят. Какие тут награды, хоть бы штаны не потерять.

— Дедушка Архип, а почему тебя знаменосцем зовут? — не унимался Сашко. Он со стороны любовался стариком: здоровый детина с рыжей окладистой бородой и богатыми усами, за которыми совсем не виден рот. Архип-Знаменосец покашлял и стал говорить, что вернулся с войны не сразу после Победы, потому что месяц в сводном отряде репетировал, как идти по Красной площади с немецким плененным штандартом, как круто разворачиваться и разом с другими ребятами бросать свой флажок в общую кучу. Ничего поначалу не получалось, особенно с разворотом, да и строевой шаг за войну сменили на шаркающую походку. Но полковник велел кормить бойцов вволю, час после еды отдыхали, а потом, разобрав обструганные палки с неношеными портянками, под капитанское «ать-два!» ходили по плацу, организованному на подмосковном аэродроме, круто разворачивались, мешали ряды, матерились все от рядового до полковника. Через неделю такой безделицы полковник на утреннем построении сказал, что этот проход с фашистскими знаменами будет основной частью большого парада на Красной площади, а на трибуне будет Сам. Потому, если, оборони Бог, что не так, как пообещали Самому, вся рота знаменосцев, как ее прозвали, лишится наград и поедет в Прибалтику и на Украину добивать бендеровцев и «лесных братьев». За три дня до назначенного времени отряд вывезли в столицу, и тренировки пошли ночами. А Архип после последней контузии стал плохо видеть в темноте, «куриная слепота» к нему привязалась, дослуживал в помощниках у майора Злотникова и на первом же проходе порушил к едреной матери весь строй. Капитан дал команду «Стой!», быстро вычислил, кто виноват, взял мужика за грудки и притянул к себе: «Дыхни!» Капитан был отличный строевик, но он не предполагал, что может выкинуть солдат, три года проходивший во фронтовой разведке, имеющий все боевые ордена и медали, кроме командирских, к тому же не раз контуженный и урвавший воли под крылышком у начальства. Архип напротив, вдохнул, поднял над толпой бараний вес капитана и кинул, на кого Бог нанесет. Капитана поймали, он пришел в себя и, заикаясь, сказал, чтобы больше этого бойца не видел. На другой день Архип Кукушкин поехал домой. А в письмах бабенкам, которых обихаживал не пяток ли штук, успел хвастануть, что трофейные знамена станет кидать по Красной площади. Но парад проходил, когда Кукушкин травы косил на заливных лугах для колхоза. Из пятерых только одна осталась при деле, а четыре непримиримых нежданно объединились и сдали Архипову хвастню всему бдительному обществу. С тех пор стал Архип именоваться Знаменосцем.

Архип улыбнулся и встал:

— Рыбачьте, ребята, а я домой.

Параня и Гараня вечерами тосковали до сладких девичьих слез. В клубе под потолком одна лампочка, полумрак, ни гармошки, ни песен и плясок. Матери их рассказывали, какие игрища устраивали в деревне, не смотри, что сенокос, обмылись в теплой баньке и на площадку ко клубу. Тут тебе и Витя Андреев, гармонист — не сосчитать в каком колене, прадед его еще девок балалайкой завлекал, говорят, у него эти три струны такие мелодии выводили, что не только бабы — нетронутые девки плакали. И дед играл, начинал с балалайки отцовской, а потом гармошку из армии привез, тальянку. А отец уже настоящую гармонь освоил, трехрядную хромку, а с войны принес трофейный баян. До крайности овладеть им время не хватало, надо было колхоз поднимать, но Витька подрастал, чтоб механизм не застаивался, доставал Андрей баян из футляра, и сын с полчаса меха продувал. Как-то Андрей повернул инструмент, а внизу медная табличка, и на чистом русском языке на ней выбито: «Московская государственная филармония». Андрея аж мурашки пробрали: инструмент-то казенный, мало ли, как он тебе достался, а как честный советский человек, коммунист к тому же, должен был ты его из фашистского плена вернуть по месту прописки. Никому ничего не сказал старый боец, а в консерваторию написал: «Так, мол, и так, в освобожденном Берлине на квартире одного большого генерала увидел сей инструмент и спросил командира взвода старшего лейтенанта Соколова, можно ли реквизировать баян, потому как в родном колхозе средствов не хватит такую машину купить, а после войны народ развеселивать надо, хватит, поплакали». Лейтенант согласился и бумажку написал, что бойцу Андрееву этот баян достался как военный трофей и принадлежит по праву. И только вчера я случайно обнаружил этикетку вашу и прошу мне сообщить, каким образом баян выслать обратно в филармонию». Недели через три получил он пакет, в котором директор филармонии на официальном бланке благодарит солдата за сохранение для родины этого инструмента и пишет, что решено баян этот за номером И–154 навечно подарить Андрееву Андрею как награду за Победу. И подпись, и печать.

Витька быстро стал инструмент осваивать: любую песню, любую музыку по радио услышит — тут же сыграет. И почему его отец на учебу не отправил? Бедность, конечно, но сестры Перышкины нахвалиться не могли Витькиной игрой. Ни одна свадьба без него не обходилась, деньгами тогда неприлично было рассчитываться, а водку Виктор не пил. Весь вечер баян с колен не убирал, а утром снова то за столом, то по улице пойдут с песней, пока хозяева со столов уберут и по новой накроют. А теперь… одна пара там, другая тут жмутся. Тоска.

— Параня, может, в самом деле, взамуж выйти и жить начинать семейно, а то останемся, как матери, без мужиков.

— Ну, ихних-то женихов война оженила, а у нас какой выбор? Мне вот Венька глянется, дак он на меня ноль внимания. Абы за кого — тоже не шибко охота с нелюбимым всю жизнь под одним одеялом. Да и противно, полезет к тебе, а в душе пусто. И что? Стонать, как в кино?

Гараня помолчала. Права сестра, хоть и не приятны ее речи. Она вот за Федюшку бы пошла, да у Феди Лида есть, и не отобьешь.

Шли, разговаривали. Только с коровами управились, еще светло. Навстречу Архип-Знаменосец, высокий, прямой, бородатый.

— Здравствуйте, дедушка Архип.

— Здравы и вы будьте, красавицы.

— Да какие мы красавицы, никто замуж не берет.

— Эка причина для тоски! Возьмут, корыстны ваши годы! Это мне, старику, одному куковать.

— А почему бы вам не жениться? Мужчина вы крепкий, статный, только вот бороду сбрить, и на свадьбу.

Знаменосец засмеялся:

— Бороду брить нельзя, я с бородой с войны пришел, с бородой и в гроб лягу. Потому что лицо мое избито и изрезано в рукопашных боях с противником, его людям показывать нельзя.

В это время к ним подъехала та самая машина с теми же парнями:

— Привет, девушки. Ну, что надумали?

— Привет, привет. А ничего не надумали. Узнали мы, для какой надобности вы нас вербуете. Поезжайте дальше, а то братьев свистнем.

Парни переглянулись, один вышел из машины:

— Девчонки, подойдите поближе, не на всю же деревню базарить. А ты, дед, валил бы домой к своей старухе.

Сидевший за рулем схватил за руку Параню, вышедший сгреб в охапку Гараню и сунул в открытую заднюю дверь, перехватил орущую Параню и пихнул в машину.

Чья-то сильная рука урвала его за шею и кинула на землю.

— Девчонки, вылезайте, а я с ребятами потолкую, — крикнул Архип-Знаменосец и одним движением выдернул парня из-за руля. — Ребята, так за девушками не ухаживают.

— Глеб, сделай ему, сделай, он мне руку вывернул.

Лежавший на земле Глеб поднялся и прыгнул на спину старика, нанес несколько ударов ножом в бок, Архип еще сумел перекинуть его через голову и упал на землю. Парни бросились в машину, и она рванула с места, оставив облачко вонючего дыма. Девчонки кинулись к старику, увидели его открытые неживые глаза и отпрянули. Сбежался народ, позвонили в район. Скорая и полиция приехали через час. Полицейские записали рассказы Парани с Гараней, загрузила тело деда Архипа в скорую, и машины ушли. Народ, впервые за много лет собравшийся такой большой кампанией, молчал, только изредка какая-нибудь бабенка тяжко вздыхала. Все чувствовали, что в селе не стало чего-то высокого и значительного.

— Архип Петрович был последним участником Великой Отечественной войны в нашем селе, — сказала Мария Васильевна, бывшая учительница, и заплакала. И многие утирали слезы. Село вздыхало о последнем фронтовике и обо всех своих воинах.

Через три дня в субботу во двор сестер Перышкиных вошли три человека, постучали в окно, напуганные девчонки запирались с раннего вечера.

— Свои, деревенские мы, открывайте.

В избу вошли два брата-тихони, Антон и Артюха, и их отец слесарь Вакарин.

— Девчонки, вы моих парней знаете, они толковые, работящие, только больно в себе замкнутые, мать их такая же была. А пришел я к вам вот по какому делу: женить вас хочу, вы сами разберетесь, которая кого примет. Девчонки, будете как за каменной стеной. Они хоть и тихие, но себя в обиду не дадут и вас тоже. Одни останутся в своем доме, одни в нашем, а я перейду к теще, она уж в больших годах, одна не может. На обзаведение хозяйством все дам, у меня припрятано на черный день. Тогда я пошел, а вы тут разбирайтесь.

Деревня не знала еще такого сватовства, чтобы молодых сразу оставили одних — да еще парами. И пары-то не определились. Девки побойчей, давай разговор заводить:

— Парни, а что это вы жениться надумали?

— Батя заставляет. Говорит, хватит дома сидеть, всех девок разберут.

— Ну и как вы будете жениться, вот мы две невесты, как поделите?

Антон, видно, посмелее:

— Параня, ты пошла бы за меня, я бы тебя к себе увел, а Артюха с Гараней в вашем дому останутся. А что про хозяйство отец сказал — все чистая правда, он у казахов на заимке скот держит, даст и коров, и овец, а птицы дома полно.

— Вы, женишки, посидите тут, мы с сеструхой пошепчемся.

Ушли в маленькую комнатку, хоть стой, хоть падай. Не было ни гроша и вдруг алтын. И смех, и грех.

— А что, Гараня, может, это и есть судьба. Дед Архип нас от позора спас, царствие ему небесное. Парни они добрые, их только поправлять, чтобы робили то, что надо. И достаток будет. А чего нам ждать? Нет, правда? На какой-нибудь гулянке подловит молодец, трахнет и отопрется. И куда потом? Как ты, а я согласна. Обожди, мне за которого выходить-то?

Обе пали на кровать и хохотали до колик. Вернулись, парни сидят, как сидели.

Параня спросила:

— Антон, так мы прямо сейчас к тебе идем или как?

Антон встрепенулся:

— А чего тянуть? Постеля заправлена, батя уже у тещи, банька протоплена на всякий случай. Артюха пусть с Гараней остаются, а после Рождества свадьбу справим.

Утром Пашко отправил Сашко на смену, а сам пошел к учителю. Викентий Амбросимович снова стоял над электроплиткой и варил макароны. Обернувшись на скрип двери, он радостно воскликнул:

— Мой юный друг, что вы скажете про гениальную надпись на склоне горы? Это поистине историческое событие!

— А почему вас как соучастника не привлекли? Митька один отдувался?

— Ответ самый простой: Дмитрий мог работать и приносить пользу обществу, которому нанес, как некоторые считают, моральный ущерб. Я же работать не могу, а даром кормить никто не будет. Кстати, об ущербе. Жаль, что не было настоящего судебного разбирательства, где я бы доказал, что мы с Дмитрием, к сожалению, не знаю его отчества, если и затронули чью-то мораль, то самую малость, одну мегамиллионную от того вреда, который несет массовая культура и телевидение. Так, молодой человек, вы ко мне по делу или просто навестить компаньона?

— Навестить и по делу. Надо молитву искать, потом учить.

— Искать не надо, вот она на столе, я распечатал на старой машинке.

Пашко взял лист:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. На море, на океане, на острове Буяне лежит сундук деревянный, в сундуке лежит ключ оловянный. Клад лежит, рогатый черт сторожит. Встану я, помолясь, выйду, перекрестясь. Бог в уме, крест на мне. Иду, спешу, глаз не поднимаю, Господа не забываю. Господи, одолей рогатого, одолей черта Богатого. Рогатого побивай, Богатство его забирай. Дай этот клад мне, моей грешной душе. Пусть заклятье любое разобьется, к душе моей грешной не подберется. Бог в уме, крест на мне, Божием рабе. Кто девять раз заговор этот прочтет, того ни одно заклинанье не возьмет. Дело мое крепко, слово мое цепко. Ключ, замок, язык. Аминь. Аминь. Аминь».

— Ну, как вам текстик? Особенно про рогатого. Напрасно, напрасно, батенька, улыбаетесь, если есть Бог, а он есть, стало быть, есть и антитеза, то есть, его противоположность, значит, дьявол. Его как угодно можно назвать, специалисты насчитывают несколько сот вариантов, а все равно это просто черт рогатый. Не страшно посягать на охраняемое им?

— Посмотрим… — хмуро сказал Пашко и вышел.

Молитва смутила его. Он никогда не был в церкви, дома на божничке стоят две старые иконы, но кто на них нарисован, он не знает. Да и мать едва ли знала, каждую субботу протирая их и каждый вечер скоренько молясь.

Откуда у него возникла эта мысль, но первый магазин, в котором работала продавцом дальняя родственница тетка Матренка, Пашко решил взять один. Рассуждал так, что Сашко пока в это дело вовлекать не надо, а учитель еще ничего путного в дело не внес, кроме расшифровки соловецкой версты да устрашающей молитвы.

Ох, как не терпелось, но замок на складе ломать не будешь, вдруг там что на учете хранится, да услышит кто возню, все-таки не с девкой валындашься, а в частной собственности роешься. Если Петька-Партком узнает про клад — живьем в землю мерзлую зароет. Пришлось хитрить. Ночью тихонько спрятал около сарая лом, лопаты штыковую и совковую, фонарик приготовил. На другой день после обеда зашел к тетке Матренке:

— Тетка, ты во сколько закрываешься?

— В семь, но седни раньше уйду, спину прихватило. Разрешил барин.

— Не любят его в деревне…

— А за что любить? Ты спекулируй, да меру знай. Ухватит за рубель, на продажу ставит за два. От людей стыдно. А зарплата? Поневоле воровать начнешь. Ладно, чего тебе?

— У тебя в сарае за магазином никаких бумаг нет? Прямо беда, кочегарку разжечь нечем.

— Пашко, да я там и не была ни разичку. Вот ключ, сходи, погляди, что найдешь — все твое.

Пашко с трудом открыл заржавевший замок, протиснулся, притянул обратно дверь, кинулся к середине стены. Ворох старых мешков и бумажных коробок распинал ногами, лопатой расчистил место. Навострил штыковую, приступил ногой — вся вошла в сухой грунт. Сердце бешено колотилось, но не надо спешить. Инструменты спрятал, замок оставил открытым, ключ унес тетке Матренке, поблагодарил за бумагу.

— Не мешал я тебе, когда там ящики разбрасывал? — спросил между прочим.

— Ничего не слыхать, тут же метровые стены, не то, что в наших двухквартирниках, да еще спальню к спальне сделали, стыдоба. Мой после первой же ночи, как наслушался Федоркиных охов да ахов, кровать в детскую перетащил, а для ребятишек кошму у казахов купил во всю стену, да ковром завесил. Ладно, иди, закрываю я.

Пашко приготовил длинную веревку, пришел после управы, когда все по домам и магазин на клямочке, вбил гвоздь в косяк, привязал веревку и аккуратно обошел магазин, просовывая веревку в щели между стеной и складом. Завязал на веревке узел, чтоб не потерять результат. Пришел в котельную, Сашке ничего не сказал, за столом вычислил, что осталось ему за вычетом шести полных охватов намерить двадцать пять метров и еще треть. Пашко чуть не вскрикнул: ширина магазина пятнадцать, длина двадцать, значит, зарыт клад ровно посередине задней стены. Вот идиот этот месье, придумал всякую хрень, нет, чтобы прямо сказать: ребята, ройте посередке!

Пашко вернулся в сарай и стал неистово рыть. Сухой грунт осыпался, пришлось устье расширять, согнутой совковой лопатой вынимать землю аккуратно.

«Сволочи кулацкие, какая нужда была загонять на метр? Если кто и догадался, то хоть на пять, все равно выроют». Взмок, полежал, понял, что придется для себя площадку заглублять. Прилично ушел в землю, размеченной палкой ткнул: ровно метр. «Твою мать, а как вовнутрь-то рыть? И сколько? Сказано было, чтобы не материться, а я гоню. Тьфу, про молитву забыл. Нет, не я буду, если не добьюсь. И платформочку-то под ноги надо было спереди делать, а не сбоку. Сейчас бы и вовнутрь легче было».

Рыл неистово, кухонным ножом колупая слежавшийся грунт, с головой опускался в яму, выгребая горстями комочки. Голова кружилась, пот заливал лицо. Захватил полную грудь воздуха, опустился в яму и… сорвался. Одна рука внизу, другая зажата между стенкой и телом. Пашко сильно испугался, орать — опасно, да и бесполезно, кто услышит? Поймал черен лопаты, упер ее в днище ямы, левой рукой оперся о землю, правой подтягивался на черене. Подтянулся еще, сломал ногти, пытаясь хоть как-то ухватиться за стенку. Вроде удалось, с трудом вылез из ямы и упал на спину.

«Надо бы за Сашко сходить, он со свежими силами…» — подумал и отказался: сам начал, сам и доведу до конца. В метре от стены начал копать ступеньками до самого дна, вот тут и вовнутрь пошло ловчее. Копал большим ножом, под уклон, как нижняя перекладина креста. С трудом выгребал землю, и она уже мешала, хоть вылезай и снова выгребай наверх. У парня сердце екнуло: ножик уткнулся во что-то мягкое и податливое. Он уже смело лег на живот, зная, что по новому проходу сумеет выбраться, и засунул руку в нору. Ухватил что-то мягкое, потянул, выволок небольшой кожаный мешочек. Сунул его под мышку и включил задний ход. Отдышался, сел на краю канавы, достал мешочек и осветил фонариком. Несколько десятков монет. Вынул одну, протер — блестит. Золото. Бросил монету обратно, мешок спрятал в карман фуфайки. Хотел было закидать яму, и вдруг подумал: «А если там не один мешочек? Что же я дурку гоню! Надо искать».

Как потом хвалил себя Пашко, потому что еще два мешочка выволок, только там было золото плашками. Яму он с трудом завалил и побрел домой. Аниска встретилась по дороге:

— Привет, Пашко. Ты что такой убитый?

— Пристал на работе.

— Ой, не заливай. Какая работа? Я в котельную заходила, Сашко там с дружками в карты режутся. Я ему мигала-мигала — все по фиг, одни козыри на уме. Слышь, Пашко, давай, я тебе подмигну?

— Нет, Аниска, никак не могу, еле ноги волочу.

— А ты с каких это приисков, полные руки инструментов?

— Ты не поверишь, Аниска, с золотых.

Аниса весело захохотала и побежала искать свои приключения.

Пашко спрятал под кровать мешочки, завернутые в старую холщовую тряпицу, и уснул тяжелым сном.

Ему поочередно приснились Викентий Амбросимович, черт и голая Аниска. Таратутов, ставший безобразно полным и медлительным, сразу объяснил перемены неумеренным питанием, потому что голуби содержат в своем мясе еще неоткрытое учеными вещество, сильно влияющее на мужскую силу, а коли у него нет выхода этой энергии, вся она скапливается и однажды вырвется на волю.

— Вот тогда, тогда! — грозно произнес учитель. — Пусть тогда Мякеша будет готова к великим испытаниям, я отомщу ей за поруганную мужскую честь.

Таратутов рассуждал, как будто клад уже найден:

— Куплю себе новые туфли, пошью костюм с отливом — и в Ялту!

Пашко уже слышал когда-то эту фразу, но представить Амбросимовича в новом костюме не мог. Потом появилась Аниска. Правда, не совсем голая, на ней был перстень с блескучим камнем и цепочка на шее с большой фотокарточкой Сашко с комсомольского билета. Она села напротив на шаткую табуретку и положила ногу на ногу. Он сразу понял, что Аниска пришла его охмурить и утащить холщовую тряпку с золотом. Девка не без умысла молча перекидывала ногу на ногу, и тогда еще более соблазнительное видение являлось бедному парню. В это время заорал кот, упавший с полатей на горячую плиту, и Аниска исчезла. Но дел она натворила.

Пашко повозился в постели, завыл и пошел колоть дрова. Чуток охлынув, вернулся и снова уснул. Сразу краешек одеяла приподнял какой-то урод со свиным рылом и хихикнул:

— Узнал? Эх, Пашко, зачем ты полез за чужим? Сказано тебе было, что я поставлен его охранять, нечто ты не знаешь, на что черти способны? Я вмиг могу превратить тебя в зверя любого или того хуже — в депутата, министра или губернатора. Я, правда, не знаю, кто это такие, но как мужики матерят — думаю, страшные исчадия, и наказание будет ужасное. А еще могу превратить твои монетки и слитки в дерьмо, круглое и плиточками.

Черт заржал диким хохотом и рванул через печной чувал на волю. Пашко еще подумал: «Как это он? Ведь вьюшка закрыта!» А потом вздрогнул: что с золотом!? Свалился с кровати, выдернул тряпицу, развернул, а оттуда завоняло…

Пашко заплакал и проснулся. В самом деле проверил тряпицу — все в порядке. Мелкая дрожь колотила его. Грешным делом явилась было мысль, что зря связался с золотом, говорили добрые люди, что от него одни неприятности. Посочувствовал новым русским, живущим в роскоши и богатстве, как же они спят, бедные, если им черти каженную ночь являются, они ведь тоже золотишко-то не сами сыскали или добыли, оно, считай, уворованное, и к тому же без молитвы.

Чуть рассветало, пошел к Викентию Амбросимовичу. Тот сидел в жарко натопленной избе и теребил курицу.

— Что это вы от голубей отказались? А говорили, что самая полезная птица.

— Не оспариваю, но, знаете, и шоколад, говорят, приедается. А вчера пошел погулять перед сном, слышу: у Мякеши уж больно шумно в курятнике. Я же расположение знаю, открыл дверь, посветил фонариком: ласка трех штук задавила и четвертую душит, кровь пьет. Понятно, во мне она конкурента сразу увидела, я грешить не стал, трех курочек еще теплых за лапки и домой.

Пашко начал издалека:

— Вот, Викентий Амбросимович, случись так, что золотишко действительно есть, и немало. Что вы с ним собираетесь делать? Жрать его не будешь, тетка Матренка на кусок золота даже булку хлеба не даст, она его знать не знает. И куда мы с ним? Богачи голодные и оборванные.

Таратутов с ненавистью вытаскивал из куриной тушки перекушенное горло, Пашко схватил нож и, отпихнув руку учителя, отпластнул шею.

— Ее же ласка жевала, она может быть бешеная.

— И что? Больше, чем я имею, бешенство мне не грозит. К тому же шейка — самое нежное мясо. Ладно, прощаю. У меня еще две.

— Так что о золоте?

Викентий Амбросимович тщательно вытер руки, сунул курицу в кастрюлю с водой и включил электроплитку.

— Понимаете, сын мой, есть несколько путей реализации драгметаллов. Назову наиболее доступные вам. Во-первых, можно пойти и сдать все в органы, кстати, вы и обязаны это сделать, иначе конфискация и тюрьма.

Пашко, плохо понимая, переспросил:

— А что страшней — тюрьма или конфискация?

Учитель хмыкнул:

— Обе страшнее. По закону нашедшему полагается двадцать пять процентов от стоимости клада и столько же владельцу земельного участка, на котором найден клад. Это я вычитал в новом законе демократов. Конечно, можно утверждать, что клад найден в собственном туалете, но тогда надо три свидетеля. К тому же вас непременно обманут, потому что в государственных органах не может быть людей, способных решить дело без корысти. Второй вариант. Сдать золото в банк. Не в нашу сберкассу, а в областной банк. Но тут есть проблема. У вас могут поинтересоваться, откуда дровишки? А тогда опять конфискация и тюрьма. Наконец, фарцовщики. Но даже если вас с ними сведут, они посмотрят на ваше жалкое крестьянское происхождение и опять же ограбят.

Пашко не выдержал:

— Что вы заладили: ограбят, обманут, посадят. Слушать тошно.

Помешивая варево и снимая поварешкой накипь, учитель усмехнулся.

— Вы зря волнуетесь, молодой человек. Не исключено, что бывший купец, точнее, его наследник, просто пошутил. Вы будете рыть, а там пусто.

Пашко насторожился:

— Это как прикажете понимать, месье Таратутов? «Вы будете…» А вы?

Месье смахнул слезу:

— Понимаете, друг мой, мне поздно тетешкать мысль о благополучии. Если уверую в чудо, душа моя взлетит, а вдруг фикция — я просто не перенесу.

Пашко стало так жалко старика, что он едва не проговорился, но воздержался, потому что дал себе слово только тогда открыться, когда можно будет дать каждому его долю рублями.

— Ладно, не горюйте, до лета еще далеко, — успокоил кладоискатель.

— Причем здесь времена года, позвольте вас спросить?

— А как зимой землю долбить? Нет, только летом, когда грунт отойдет, в июне, не раньше.

Хозяин сошвыркнул из деревянной ложки глоточек бульона, остался доволен, засыпал в кастрюлю крупные куски чищеной картошки, прибавил накал спирали и сел к столу.

— Я просил вас точно указать на схеме, где ввод электропроводки в магазины. Что скажете?

— Ввод с левой стороны по ходу. И что?

— Вы видите электроплитку? Под действием тока происходит нагревание металла. Если мы найдем приличную круглую штуковину и через хорошо просчитанную схему подключим ее к сети, то эта штуковина…

— Люк от водопроводного колодца! У нас в котельной пара валяется! — крикнул Пашко.

— Гениально! Я должен знать массу этой крышки, проще сказать — вес, а потом надо садится за расчеты и искать нужные материалы. А именно: медный кабель, сопротивления, предохранители. Это я все напишу.

— Аниски Кургузкиной отец электриком служит в комхозе. Найдем.

Дома Пашко закрылся на крючок, высыпал содержимое мешочков в большую чашку и стал промывать теплой водой с мылом. Вымытые плитки и монеты выкладывал на чистое полотенце, потом протер, сложил в материн старый платок и сунул в старый сапог — пара давно валялась в подполье. Здесь никто не найдет, Сашко вообще в подпол не лазит, даже за картошкой. Три монеты завернул в тряпочку, надел приличный костюм, ботинки, курточку китайскую теплую, взял документы и пошел на выезд из деревни. Первый же грузовик остановился:

— Далеко ты прифраерился? — спросил водила Мишка Японский Городовой.

— В военкомат вызвали.

— В армию заберут? — посочувствовал Мишка

— Не знаю. Может, оставят.

— Ага, на племя. Из вас двоих лучше Сашко оставлять, он, говорят, полдеревни девок огулял, — похвалил Мишка.

— Болтают. Когда ему гулять, он из котельной не вылазит.

— Ты там долго?

— Не знаю, — коротко ответил Пашко.

— Смотри, а то я через пару часов обратно. Дарма довезу. Я у газпромовской конторы буду. Найдешь.

Пашко вышел на повороте и быстро пошагал в сторону банка. Народу в зале немного, постоял, почитал красивые листочки, случайно увидел, что банк золото закупает. Аж ахнул: ну, катит ему сегодня! Подошел к окошку, за которым сидит молодая симпатичная девушка.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Слушаю вас.

— Я вот прочитал объявление, что вы золото покупаете.

— Это не ко мне. Гуля, к тебе клиент! — И Пашко равнодушно: — Пройдите к третьему окну.

Гуля, казашка, тоже молодая и красивая, вежливо поздоровалась:

— Слушаю вас.

— Я бы хотел сдать золотые монеты.

— На хранение? — спокойно спросила.

— Нет, за деньги.

— Покажите монеты.

Пашко осторожно положил в лоток три кругляша. Гуля взяла монеты, долго рассматривала, включала какие-то аппараты, потом взвесила и подняла глаза:

— Вы знаете, банк купит ваши монеты, но это не простой процесс, к тому же вы заплатите налог. В общем, в результате, если все нормально, вы получите вот такую сумму.

Она написала цифры на бумажке и показала через стекло. Пашко кивнул. Она поманила его пальцем ближе к окну:

— Я могу купить эти монеты прямо сейчас, для себя, вы, наверное, знаете, что казашки любят золотые украшения. Я дам вам вот такую сумму.

Опять листочек с цифрами.

— Это чуть меньше, чем банк, но никакой волокиты. Я даже паспорт ваш не спрашиваю, потому что монеты действительно настоящие. Вы согласны?

— Прямо сейчас? — испугался Пашко.

— Да, я только сниму деньги с карточки. Монеты пока можете взять.

Пашко трясло. Таких денег, какие написала эта девчонка на листочке, ему в котельной за десять лет не заработать. И это только три монетки! А у него их тридцать! У парня закружилась голова, он сел на стульчик. Скоро пришла Гуля.

— Вот смотрите — это счетная машинка. Я закладываю пачку, она считает. Видите сумму? Все сходится, правда? Вы довольны? Только прошу вас о нашей сделке никому не говорить. Меня уволят с работы. Извините, а вы не можете достать еще несколько монет? Я бы купила их по той же цене.

Пашко помялся.

— Я пока ничего не могу сказать, но если что-то будет, я к вам приду.

Гуля спросила:

— Извините, вы куда с такими деньгами? Давайте оформим их во вклад, а прямо сейчас закажем банковскую карту, и на ней будут храниться все ваши средства. Согласны?

Она принесла бланки, что-то набирала на компьютере, сделала копии паспорта, спросила, сколько он хотел бы оставить себе, остальные занесла на счет. Пашко где-то расписался, получил голубенькую сберкнижку, пачку денег спрятал во внутренний карман пиджака.

— Спасибо вам, — улыбнулась Гуля из-за стекла. — За карточкой приходите через три дня…

Все это время молча менялись сменами с Сашко: ни тот, ни другой не заговаривал о кладе, хотя вместе оттирали от ржачины водопроводную крышку, вместе ходили в магазин к тетке Матренке, чтобы она взвесила эту штуковину. Тетка ворчала, но прибодрила железяку и назвала вес. Пашко записал. Братца отправил к Кургузкину, чтобы он завтра подтащил к котельной свой сварочный аппарат, а расчет на месте. Пашко припрятал две бутылки водки и позвал Викентия Амбросимовича, чтобы он руководил сваркой.

Кургузкин осмотрел крышку и прямо спросил:

— Мужики, если вы самогонный аппарат решили сварганить, то крышка не годится. Говорите прямо, что надо изобразить?

— Понимаете, господин Кургузкин, надо к этой крышке прикрепить два медных кабеля, чтобы она была вроде кипятильника.

Кургузкин посмотрел на учителя, как на ребенка:

— Сразу закоротит, и амба. На хрена вам такой кипятильник?

— Нет, позвольте, товарищ Кургузкин, это научный эксперимент. Мне известно, что надо в сеть включить целый ряд приборов, но каких — научите! Вы же профессионал!

— Знамо дело, что не учитель. Надо, чтобы эта хрень раскалялась до красна?

— Нет, до красна не надо, это опасно, а вот чтобы черная и очень горячая.

Кургузкин огляделся, видимо, соображая, кто будет рассчитываться. Пашко кивнул: расчет на месте.

— Тогда плесни мне сто пятьдесят, а я доеду до своей каптерки, подберу, что надо. Но, ребята, имейте в виду, линию садить будет прилично.

К вечеру полупьяный Кургузкин все сделал в лучшем виде. Тут же подключили конструкцию, плита за пятнадцать минут накалилась, аж вода отскакивала, не закипев.

Получив полный расчет, Кургузкин пошел заводить трактор. Пашко вышел за ним следом.

— Про эту конструкцию никому, понял? Если кто-то на напряжение будет жаловаться, вали на трансформатор или замыкание, но про нас ни слова. А за молчание я тебе нормально заплачу. Будет все хорошо — Сашко на Аниске женим, у них вроде как любовь.

— Пашко жени, жени от позора. Вчера мать сказала, что дочь вроде на соленое поворотило, а это хреновая примета.

— Не паникуй, все уладим. Она от братка и подхватила, больше некому. Я-то знаю, что они у нас курдаются. В общем, язык прижми, и все в наших руках. Ты меня понял? Смотри, дело очень серьезное.

— Да понял, Пашко, понял, ты хороший парень, я и отца твоего уважал.

Из двух оставшихся магазинов Пашко выбирал наиболее удобный. У хозяйственного задняя стена совсем голая, начнешь возиться — с соседней улицы увидят. К мебельному вообще не подобраться — за магазином дорожка протоптана, ребятишки напрямую в школу ходят.

Вечером братцы пошли к хозяйственному хотя бы снег разгрести лопатами, добрались до земли, вокруг выложили бруствер из снежных кирпичей. Если что, будто ребетня играет. Приволокли конструкцию, толстый медный кабель закрепили в зажимах, стянув болты. Пашко взял стремянку, Сашко притянул два конца кабеля. Пашко крючками согнул оголенные концы и полез к вводу, подвесил один провод, осторожно завел второй. Сноп искр и тишина. Пашко спрыгнул с лестницы и кинулся к крышке. Сашко отодвинул, не дай Бог наступит. Посветил фонариком, а из-под крышки уже пар идет.

— Сашко, ничего не трогай, я все лишнее унесу и сосну пару часов. Потом сменю тебя.

Дома поел холодного мяса, сказал, что у друга подешевке купил. Выпил кружку горячего чая, прилег на кровать. Он до сих пор не сказал компаньонам о первом кладе, иной раз порывался, но останавливался. Правда, были и оговорки: вот возьмем второй, тогда и разберемся. А мысль грызла: нет второго и нет третьего — тогда как? Конечно, все поделим на троих, о чем может быть разговор? Так думал, только резко отгонял эти мысли.

Он проспал четыре часа, к магазину прибежал уже в два ночи. Сашко еле жив от холода, но улыбается: крышка на четверть ушла в землю.

— Ты иди домой, завтра твоя смена, а я потом отключу установку и вычищу грязь. В семь часов подбежишь, надо агрегат домой утащить и землю снегом закидать.

Пытался греться над крышкой, но мешал теплый пар, потом было еще холоднее. Выскакивал на улицу и пробегал метров по триста в обе стороны. Грело золото в метре под ногами, грела сберкнижка, даже несколько хрустящих бумажек в кармане нательной рубашки.

Приволок стремянку, поднялся, аккуратно потянул кабель, опять сноп искр, снял второй, все утащил за магазин. С трудом вытащил крышку, хорошо, что учитель посоветовал приварить по центру скобу. Лопатой стал выгребать грязь и укладывать ее в подготовленную в снегу яму. Когда дошел до мерзлоты, череном лопаты замерил глубину: неплохо, сантиметров тридцать. Выматерился чуть не вслух: надо утеплить ямку, чтобы не промерзало дальше. А чем? Побежал домой, ухватил несколько драных половиков, фуфайку, вернулся с санками, все тряпье спихнул в яму, сверху закидал снегом. Грязь тоже завалил. Сложил все на санки и пошел домой. Подумал: надо утром проверить, хорошо ли замаскировал. Лег не раздеваясь.

Будильник звякнул, Пашко кинулся к магазину. Светает, огляделся, нырнул за угол, бруствер стоит, все снегом усыпано. Остался доволен. Дома снял железное ведро с плиты, налил в таз горячей воды, голову вымыл, лицо с мылом, по пояс обтерся ворсистым полотенцем. Одел все чистое и теплое, вынул из схрона пять монет и пошел на автобусную остановку. Людей немного, холодно, все молчат. В банк заходил смело, была какая-то уверенность, что он имеет право заходить в этот банк, здесь его деньги хранятся.

Гуля встретила его улыбкой, как старого знакомого:

— Ваша карточка пришла, я помогу перевести деньги со сберкнижки на карту. Эта машина называется банкомат. Вводим счет сберкнижки, номер вашей карты, перечисляем всю сумму. Так, теперь откройте конверт, мне не показывайте и никогда никому не говорите пароль. Видите, там четыре цифры. Вы их вводите вот в это окно. Теперь осуществляем перевод. Все прошло. Введите еще раз свой код. Нажмите слово «Баланс». Банкомат показывает, что все деньги поступили на карту. Если потребуется снять деньги с карты, обратитесь к дежурному консультанту, вам помогут. Так никаких новостей нет?

— Есть, — кивнул Пашко.

— Пройдите в кабину. Сколько?

— Пять штук.

— Отлично. Цена та же. Мне надо с полчаса, чтобы собрать деньги. Ровно в одиннадцать приходите.

Гуля при нем пересчитала банкноты и в спецкабинете, где обычно снимают и вносят деньги большие люди, помогла положить их на карту. Заставила проверить баланс: да, вся сумма поступила.

— А если я потеряю карту?

— Запишите телефон, позвоните, карту тут же заблокируют, и никто не сможет ею воспользоваться. Запомните код, эти четыре цифры, или запишите так, чтобы никто не мог догадаться. Всего вам доброго. Да, если у вас что-то появится, вот мой телефон, позвоните, я буду готова.

Из банка пошел искать зубного врача, слышал, что эти люди покупают золото и делают из него зубы для богатых. Спросил одного-двух, указали дорогу. Переждал нескольких клиентов, вошел.

— Раздеваться надо хотя бы в коридорчике, там вешалка, — проворчал врач.

— Я на минутку. Мне надо продать золото, — спокойно сказал гость.

— Понимаю. Кольцо, серьги?

— Слиток, — еще спокойней и ровнее ответил гость.

У стоматолога сползла повязка и скособенились очки.

— Слиток? И откуда он у вас?

— До свидания, — сказал Пашко и повернулся.

— Обождите! Я не то хотел спросить. Он большой?

Пашко подумал:

— Скорее всего, вас устроит двадцать пять граммов.

— Очень интересно. Когда вы его принесете?

— Меня интересует цена, — деловито ответил гость.

— А меня проба.

— Проба стоит на слитке, 96, высшая по царской шкале, я смотрел в справочнике. И ей нельзя не доверять, это клеймо Императорского Банка России. Я имею в виду царскую Россию.

Стоматолог остолбенел:

— И сколько вы можете предложить?

Пашко явно играл, ему нравилось быть хозяином положения, диктовать свои условия:

— Сколько вы способны оплатить?

— Принесите экземпляр, я посмотрю.

Пашко кивнул, вроде пошел, но обернулся, сказал спокойно:

— Только имейте в виду, я буду не один, так чтобы без фокусов.

— Напрасно беспокоитесь, я дантист, а не бандит.

— Вот и хорошо. Я приду послезавтра в десять утра.

Пашко заметил, что стал меняться, появилась уверенность и даже самоуверенность. Ты посмотри, как он сегодня разговаривал с Гулей — как с равной. Если в прошлый раз он был унижен просьбой купить монеты, то сегодня уже она интересовалась и заглядывала в глаза. Будь она русской, Пашко непременно подумал бы, что вместе с монетами ее интересует и их обладатель, но Гуля казашка, она и думать не смеет о русском женихе, как бы он ей не нравился, к тому же, похоже, она на собственную свадьбу собирает богатое монисто. А может, и того проще: купила за одни деньги, поехала в Казахстан — продала за другие.

А зубодер! Как он нагло встретил и как ласково проводил до самых дверей! И все это — деньги. Деньги делают человека человеком! Вот в чем смысл! Кто он был вчера? Кочегар из деревенской котельной, сирота без роду и племени, неуч с восьмилеткой. А сегодня? Он может купить машину покруче вон той, может отторговать особняк в райцентре. Может! Но как? Ведь непременно найдутся людишки, которые капнут куда следует, и как потом объяснять появление в пустых карманах миллионов?

Но ведь надо сперва поделить эти миллионы. Таратутову можно дать немножко, и он будет доволен. Сашко тоже не особо соображает в этих делах. Надо женить его на Аниске, домик купить в районе, машину со временем, а сослаться на богатое приданное, которое дал за дочкой любящий отец.

Опять вперед забежал! Надо сначала добыть клады еще в двух местах, дело, кажется, пошло. Сегодня ночь придется снова греть. С вечера все направить, оставить Сашко дежурить, а к утру идти завершать.

Когда Пашко выложил на стол всю еду, которую купил в районе, Сашко засмеялся:

— Браток, ты не под клад ли взаймы хапнул? Смотри, а если облом?

— Не боись, аванс выпросил у бухгалтера, годовщина завтра матери моей.

Сашко сник — обидел брата неуместной шуткой.

Выпили по сто грамм хорошей водки, поужинали. Сашко аж заотпыхивал, давно так не ел.

Брат толкнул в плечо:

— Губу не раскатывай. Ты у Аниски приспросись, с кем она до тебя гарцевала.

— Ты что, братуха? Ни с кем.

— Сашко, это твои заморочки. Ни с кем, значит, только с тобой. Тогда поздравляю тебя, папаша, Аниска беременна, отец проболтался. Да не смотри ты на меня так! Я же не против. Девка она и в самом деле славная. Короче, одевайся, пошли работать.

Настроив все оборудование, Пашко забежал к Викентию Амбросимовичу. Тот лежал на продавленном диване и под мощным уличным фонарем, укрепленном на стенке, читал старую «Роман–газету».

— Чем обязан вашему позднему визиту? Как работает наш аппарат? Я хотел сходить, но привлекать всеобщее внимание к такому уникальному проекту воздержался. Говорите же!

Пашко спешил, надо было немного поспать, потому сказал кратко:

— Все работает, но медленно протаивает земля. Не могли бы вы сказать, на сколько сантиметров промерз грунт?

— Одну минутку, я подниму старые записи. Так, на средину декабря… Видите ли, тут зависит от толщины снежного покрова.

— Ищите: снега семьдесят сантиметров, — подсказал Пашко.

— Извольте. Нынешняя осень похожа на осень… 1997 года. Значит, пятьдесят сантиметров, мой любезный друг.

— Благодарю за информацию. Сегодня мы должны пройти мерзлоту.

Проснулся от того, что кто-то толкал его в плечо. Очнулся — Сашко.

— Пашко, перестала греть.

— Давно?

— Не знаю. Я понял потому, что пар не идет.

Оба побежали на объект. Пашко встал на колени и щупом поискал фазу — нету. Схватил стремянку и кинулся к боковой стене. Один кабель лежал на снегу, не доглядел, оставил несколько жилок провода — перегорели. Зачистил изоляцию, загнул крюк, полез на стремянку. Сноп искр, Пашко скатывается с лестницы и бежит к яме. Щуп сразу находит фазу.

— Сашко, иди спать, я дождусь утра.

Он положил черенья двух лопат поверх ямки и накрыл тряпками: все тепло остается внутри, скорей прогреет. Дойти бы до талого грунта. А там легче. Ступеньки выдолбил, чтобы под фундамент проще было пройти. На это еще ночь. А сил нет. Одно согревает: есть золото, оно мое, даже если тут ничего не найдем — гори оно все синим пламенем! Опять бегал по улице взад и вперед, опять промерзли ноги. Какие унты он видел сегодня на рынке! Но как купишь, на какие шиши? Как брательнику объяснишь? Он тоже ходит в старых пимах с галошами, в котельной иначе нельзя. В шестом часу отключил провода, собрал все на санки, вычистил оттаявшую грязь, аккуратно сложил ее в снег и привалил сверху. Расчистил возле ямы грязь, присыпал снежком, встал на колени, ножом дотронулся до дна. Нож вошел в землю! Это большая удача. Быстро столкал в яму тряпье, насыпал бугор снега, отвез санки с оборудованием и инструментами, вернулся, осветил фонариком — все в полном порядке. Довольный, потащился домой.

На встречу со стоматологом взял Гошу Семиколенного, такое прозвище было у его отца и у деда, и трое его ребятишек отгаркиваются на этот странный зов. Гоша высок ростом, голос имеет грубый, словно в трубу говорит, а сила в нем такая, что случись где буксануть его «жигулям», он цеплял веревку за передок и выволакивал машину на чистинку. Мужики все говорили: «Тебе, Гоша, надо в город ехать, в цирк устраиваться. За такие фокусы там добрые деньги платят».

Гоша отмахивался:

— Да ну вас! У меня дома свой цирк, только вот клоуна не хватает.

Поехали на Гошиной машине, Пашко предупредил:

— Стоишь и молчишь, молчишь и стоишь. Когда надо будет, я подскажу.

Гоша внимательно смотрел на дорогу и требовал конкретности:

— Если в рыло кому — за всяко просто, если мебель перевернуть — как два пальца об асфальт. Ты только скажи, за твои деньги я весь райцентр раком поставлю.

Зашли в стоматологию, Пашко только сейчас обратил внимание, что она сделана в двухэтажном доме, квартира бывшая перепланирована. Пашко ждать не стал, открыл дверь, врач поднял голову:

— Одну минутку, я сейчас закончу.

А уже через минутку:

— Пожалуйста, входите.

Пашко вошел, и Гоша тоже, но, показав его зубодеру, приказал тому быть в коридоре и ждать.

— Охрана? А вроде без оружия.

— Ему не надо оружие, опасно. Он только рявкнет, все, кто в силах — убегают, а остальные мочатся.

Стоматолог хихикнул. Пашко подал ему брусочек. Врач долго рассматривал его под лупу, потом хотел уйти в соседнюю комнату.

— Брусочек оставь, — спокойно попросил Пашко.

— Но мне надо проверить… — залепетал доктор.

— Вот тут и проверяй.

— Тогда пошли вместе.

Понимал толк в металле стоматолог, и из пипетки капал, и под светящийся аппарат клал, потом обтер тряпочкой, вернул хозяину.

— Ваша цена?

Пашко назвал цифру на десятину меньше, чем в банке. Врач подавил кнопочки на телефоне, попросил скинуть двадцать процентов.

— Нет, — сухо ответил Пашко и встал.

— Молодой человек, это золото незаконного происхождения. Если я вызову полицию…

Пашко улыбнулся:

— Не успеешь. Гоша убивает на раз. А когда милиция приедет убрать твой теплый труп, Гоша промычит, что ты ему сверлил зуб и сделал больно, вот мужик и не удержался. Послушай, лекарь, ты делай свое дело, этой пластинкой ты стольких дурочек осчастливишь и столько бабла соберешь, что сам меня искать будешь, не продам ли еще.

Хозяин вроде одумался, предложил записать телефон и позвонить через неделю. Есть несколько коллег, которые обязательно заинтересуются столь чистым металлом.

— Вы знаете, меня восхитило клеймо Банка Российской Империи. Не искушайте: это клад?

— Да ну, какой клад. Старый туалет чистил, вот и выпали, — с улыбкой ответил Пашко.

— Да, от вас лишнего не услышишь. Значит, я жду через неделю.

— Интересующихся предупреди, что торговать будем в банке, через их аппараты. Деньги на карточку, товар в салфетку. И чтоб без фокусов. Я в любом случае выкручусь, а потом с Гошей в гости приду. Не пугаю, предупреждаю.

Позвонил Гуле и объяснил ситуацию, что есть клиент, обещал еще подогнать своих, но опасно, народ битый, нельзя ли как-нибудь через кабину?

— Вы можете сейчас зайти ко мне? — спросила она.

Встретила с улыбкой, указала на кабину, сама прошла на рабочее место. Широко открыла стекло.

— Вас зовут Павел? — с улыбкой спросила она.

— Павел по паспорту. А так — Пашко.

— Странное имя.

— Не я придумал, — ухмыльнулся парень.

— Извините, Пашко. Я не совсем поняла: вы хотите кому-то продать монеты? Я же просила подождать. Скажите, это строго между нами: у вас их много?

— Сейчас штук двадцать пять, — равнодушно ответил он.

Гуля испуганно всплеснула ручками:

— С ума сойти, это же целое состояние. А почему вы уточнили: сейчас?

Пашко усмехнулся:

— Думаю, будет больше.

Гуля испуганно на него посмотрела:

— Пашко, разве это подделка?

Парень испугался:

— Что вы, Гуля, все натуральное. Но есть слитки, которые хотят купить стоматологи. Только я боюсь, обманут, потому просить хотел, чтобы вы помогли.

Гуля задумалась.

— С моей стороны вроде ничего незаконного нет. Только вы их предупредите, что слитки будут у меня, деньги считаю я и сразу перевожу на карту, а золото отдаю им. Так пойдет?

— Конечно! Не сомневайся, Гуля, царской монетой, если все срастется, я тебя одарю. К тому же ты мне еще в одном деле потребуешься. Я потом объясню. Только говорить бы надо не в банке. По-моему, со мной тут уж начинают здороваться.

Гуля засмеялась:

— Не смущайтесь. У нас порядок такой.

— Гуля, давайте на ты перейдем, неловко как-то с такой красивой девушкой официально разговаривать.

Гуля стала над столиком и наклонилась к окошечку.

— Я согласна. Но только за пределами банка. И купите себе мобильный телефон, звоните, буду рада. А наши собирают деньги, монеты очень им понравились.

Вернулся домой, кинул брату теплые сапоги и костюм утепленный, охотничий. Сашко глянул с испугом:

— Брат, в долги влазишь, а если пусто? Чем отдавать.

— На том свете угольками. Одевай и не думай. Вечером рыть пойдем.

— Я топор, который к лому приварен, выточил, им ловко долбить.

Пашко вытянулся на кровати:

— Спуск сегодня — кровь из носу — надо сделать. А уж потом в глубину.

— Брат, а если нам потом талую землю буром? Связисты ямы под столбы сверлят.

Пашко оживился:

— Молодец. Найдешь надежного, под вечер заберем и утром вернем. Может, и не одну ночь придется покрутить.

С буром пришлось повозиться, рукоятка то и дело задевала стену, Сашко уже сбил всю руку, крутить начал Пашко, осторожно обходя стену и со всей силы углубляя снаряд. Через десяток минут работы вынимали бур и стряхивали землю. Потом сменили занятие. Сашко сбивал край ямы, начиная формировать канаву в сторону от стены, чтобы можно было лечь и внизу работать руками. Глина подавался плохо. Пашко сменил брата с топором, приваренным к толстому лому. Долбили и менялись, менялись и долбили. Вымотались так, что Пашко принял лом и не удержал:

— Все, брат, сил нет.

Яму забросали тряпьем и фуфайками, укрыли досками, уложили комьями снега, сверху присыпали снежной пылью. Дома обмылись, поужинали. Пашко налил по полстакана водки.

— Это с устатку. Ты завтра спи, я пойду на смену.

Пашко расправил старенький, еще дедушкин тулупчик на русской печи и лег на спину. В пояснице стояла неприятная ломота.

— Сашко, у тебя спина не болит?

— Болит.

— А что молчишь?

— А что мне петь, что ли?

Пашко спрыгнул на пол и затолкнул братана на печь. Он слабее, только не скажет. И про клад молчит. Неужели не интересно поговорить об этом?

— Сашко, как будем клад делить?

Тот долго молчал, потом ответил:

— А что его делить? Клад твой, мне за работу заплатишь на курево, и ладно.

Пашко вскочил с кровати и запрыгнул на лавку у печи:

— Сашко, ты почему такой? Мы же братья, живем вместе, робим вместе, значит, и клад общий! — Пашко так хотел, чтобы брат прямо сказал, что делим поровну, снял бы с него эти соблазны, освободил от мысленного греха.

Сашко ответил примирительно:

— Спи. Его еще отрыть надо, а потом куда с ним? Там же не русские сегодняшние деньги? А куда сунешься, если там, к примеру, брюлики или ржа, как жулики золото зовут?

Пашко залез под теплое материно еще одеяло, пахнущее детством, свернулся калачиком. Бедный Сашко, неужели он заметил, что есть у меня мыслишка закурковать найденное? Вдвоем достанем — не спрячешь. И уже засыпая, подумал: «В последний вечер отправлю Сашко в котельную, а до клада сам доберусь. А потом скажу, что ничего там не было». С тем и уснул.

С телефона из котельной позвонил стоматологу. Тот возмутился:

— Мы уже два дня ждем вашего звонка. Короче говоря, деньги все у меня, я аккуратно обменял на крупные, по вашей цене на сто грамм. Понятно, да? Только не надо шляться по банкам, это очень рискованно. Приходите ко мне в клинику, производим обмен, и в разные стороны.

Пашко ответил:

— Я своих решений не меняю.

— Но это же глупо рисоваться с такой суммой. Уверяю вас! — настаивал стоматолог.

— Завтра в половине второго в банке. Других вариантов нет.

— Понял, — вяло ответил зубник и положил трубку.

Пашко позвонил с мобильника Гуле.

— Гуля, здравствуй, это Пашко. Извини, что поздно.

— Ничего, все нормально.

Пашко рассказал о предложении стоматолога и о своем решении. Гуля его похвалила: ему вполне могли подсунуть фальшивые пятерки, их мошенники производят в больших количествах, потому и в банках так внимательны, особенно к крупным купюрам. Так что Пашко поступил правильно.

Утром Пашко нашел Гошу Семиколенного и спросил, может ли он сегодня съездить с ним в район.

— Какой базар, шлеп твою в бродни мать! Пашко! Ты мне установи твердую ставку, я тебя даже ночью буду охранять.

В банк вошли вместе, трое незнакомых мужчин встали, будто их ждали. Пашко кивнул знакомому стоматологу:

— Я позову вас в кабину. Одного.

— Но ребята тоже хотели бы посмотреть, — кивнул тот в сторону товарищей.

— Знаешь, что? Видишь вот эту казашку? Я очень бы хотел, но не судьба. Потому пусть сидят и ждут, иначе я заворачиваю оглобли.

Стоматолог кивнул ему и пожал плечами в сторону товарищей.

Гуля пригласила в кабину:

— Здравствуй, Пашко. Клиенты на месте? Приглашай. Я сделала для тебя другую карточку, валютную, ты же ничего не понимаешь. Евро сильно растет, есть смысл эти деньги положить на валютную карту. Зови.

Стоматолог вошел, Пашко развернул бумажку и передал Гуле четыре пластинки по двадцать пять граммов. Она провела экспресс-экспертизу и кивнула стоматологу:

— Металл полностью соответствует указанным на государственном клейме реквизитам. Пожалуйста, деньги.

Пересчитала, кивнула, подала завернутые пластинки. Стоматолог еще раз их осмотрел, даже на зуб попробовал, и вышел. Гуля быстро просчитала и показала бумажку с цифрами евро.

— Переводим на карту?

Пашко кивнул. Вышли в зал, он вставил карту в банкомат, ввел код и увидел ту же цифру. Гуля улыбнулась.

— Ты говорил, что нужна моя помощь. В чем?

— Это длинный разговор. Если можно, я тебя дождусь.

Гуля кивнула и ушла. Пашко спросил Гошу, есть ли у него знакомые в ГАИ.

— Море! — захохотал Гоша. — Я к ним каждую неделю попадаю. То с похмелья, то превысил — найдут, за что. Выкручиваюсь.

— Гоша, а как бы права сделать? Когда мне учиться и где? В район не наездишься.

— Да одной левой! Поехали хоть сейчас. Только, друг, бабки нужны, ну, это я узнаю мигом.

Подъехали к полиции, Гоша ушел и вернулся только через полчаса. Пашко уж нервничать начал: в пять часов Гуля выходит с работы.

Гоша бросил на сиденье бумажку:

— Там все написано, какие документы надо и сколько рублей. Завтра принесешь — послезавтра получишь.

— Да мне вообще-то не к спеху, — равнодушно зевнул Пашко.

— Ты зевалом-то не торгуй, а куй железный, пока горячий. Полиция — место бойкое, сегодня ты камеру охраняешь, завтра тебя в камере охраняют. Круговорот ментов в природе. Ты понял?

Гулю встретил прямо в дверях, по ступенькам спустились вместе, отошли в аллею.

— Пашко, ты богатый человек, а почему одеваешься, как деревенский?

Он засмеялся:

— Так я и есть деревенский.

— Ладно, больше не буду лезть не в свое дело.

— Я сам все расскажу. — Пашко знал, что это не очень сложно, даже прикинул, как это можно сделать прямо сейчас. Взял Гулю за плечи и крепко поцеловал в губы. Она вздрогнула, охватила его за шею, сама нашла его губы и притихла, ждала. Он опять целовал ее губы, щеки, нос. Гуля прижалась к его груди и слышала, как колотится его сердце. Спросила с улыбкой:

— Это и есть та помощь, которая требуется от меня?

— Прости, Гуля, я не особо опытный ухажер, не сравнить с твоими воспитанными и образованными, но ты мне сразу очень понравилась, такая красивая, как из сказки.

— «Тысяча и одна ночь»?

Пашко не понял. Гуля кивнула:

— Ладно. Дальше что? Ты поведешь меня в номера? При твоих деньгах можно всю гостиницу откупить на всю ночь.

Пашка понял, что сотворил глупость, дурак, со свиным рылом… Такая красавица! Страшно сконфузившись, он дернулся было уйти. Гуля остановила:

— Пашко, прости, я неумно пошутила. Прости меня, ты мне тоже нравишься. Но… есть вопросы. Нет, сначала о деле, в котором я могу тебе помочь.

Он рассказал ей все про письмо, про вскрытие первой закладки, про работу на второй, но остается еще одна, на виду, просто так не вскрыть. И до лета ждать терпения не хватает. Надо что-то такое придумать, чтобы Петька-Партком разрешил рыть экскаватором с задней стороны здания. А в деревне откуда может возникнуть такая нужда?

— А если экскаватор? Но он же все разворошит, и золота не найдете, — посетовала Гуля.

— Нет, обойдется, закладка в глубине, под фундаментом.

Девушка помолчала, что-то обдумывая. Потом сказала, что завтра позвонит и расскажет, что можно сделать. Подала руку для прощания. Пашко взял прохладную ручку и стиснул ее в своей горячей и большой ладони.

— Скажи, Гуля, ты монетки себе на свадьбу покупала?

— Тебя это сильно интересует?

— Нет. Я не знаю. Если себе, то я больше к тебе не приду.

— Пашко, ты приходишь не ко мне, а в банк. Монеты я покупаю для своих сестер, родных и двоюродных, ты же знаешь, как роднятся казахи. Я не собираюсь замуж, и жениха у меня нет. Ты хороший парень, но ты богач, а я скромный сотрудник банка. Я призналась, что ты мне нравишься, а ты подумал, что меня интересуют твои деньги. Потому оставим пока этот разговор. А поцелуй… Я обязана его вернуть.

Она ухватилась за воротник пальто и подтянулась к самым губам, едва дотронувшись до них. Он хотел подхватить ее, но Гуля выскользнула.

— Я позвоню тебе завтра. До свидания! — кричала она уже на бегу.

Ошарашенный Пашко стоял на тротуаре, пока Гоша не начал сигналить.

— Полбака бензина спалил, пока ты с этой кралей базарил. Пашко, а тебе не приходилось с мусульманками дело иметь? Говорят, они совсем не так устроены. Не слыхал?

— Не знаю. Завтра у учителя спрошу. А сейчас заезжай на заправку, проси полный бак.

На третью ночь спуск оборудовали, Пашко лег на живот и велел Сашко держать его ноги, осторожно спустился, широким ножом стал рыть в сторону. Вырыл немного — ничего нет. Неужели обман? Его опять била нервная дрожь. Он велел Сашко еще раз палкой промерить глубину ямы.

Сашко заплакал:

— Братко, если надо, я зубами буду грызть, только бы хоть чуть-чуть найти, чтобы из бедности и голода этого вылезти!

Пашко обнял брата.

— Давай отдохнем, потом опустишь меня, я в ведро буду землю складывать, а ты поднимать.

Черпали долго. Уже и палка указывала, что пройдена метровая отметка, Пашко сообразил, что за эти годы с ближайших огородов могло нанести песка, так что страховка верная. Потом опять Сашко держал брата за ноги, тот сполз и снова вгрызался в землю. До закладки он доберется обязательно, достать ее при брате — значит, делиться. Оставить в земле — а вдруг кто увидит и возьмет? Скрыть. А как брату в глаза смотреть? Уехать сразу, забрать Гулю и прощайте? Куда меня несет, ведь еще одна закладка, и завтра Гуля подскажет, как ее вскрыть. Тут уж никуда не денешься, брат будет знать.

— Сашко! Ты замерз?

— Нашел, о чем спросить. Меня только и согревает, что не зря рыли. И ты уж там измучился совсем.

— Потерпи. Все воздастся.

— Нахрена ты заговорил.

— Велено было молитву читать. Ты хоть одну знаешь?

— «Господи, помилуй» знаю.

— Вот и тверди, да негромко, а то старухи сбегутся.

Пашко ровными рядами снимал грунт, уходя в глубину. Устал, пот заливал глаза, кровь билась в висках. Попробовал ножом чуть в сторону и уперся в кирпич. Откуда на такой глубине кирпич? Так это же закладка защищена! Нашел край кирпича, всунул нож, провернул, кирпич подался. Рядом другой, а сверху металлическая пластина. Раздвинув оба кирпича, Пашко нащупал кожаный мешок и потянул на себя. Под рукой что-то зашелестело с тонким звоном. Осторожно вынув мешочек, Пашко полез за вторым. Все обшарил — пусто. До дальней кирпичной стенки добрался — в тайнике больше ничего не было. Не верил, велел опустить еще ниже, по локоть руку запихал в нишу — пусто. Маленький мешочек легко уместился за пазухой.

— Брат, тяни, ниша пустая.

Сашко аккуратно выволок брата. Он плакал.

— Ты чего, братко? У нас еще есть запас. Не переживай.

— Да мне тебя жалко, вымотался с этим кладом, да еще в долги влез. Отдышись, я пока инструмент соберу.

«Что я творю, сволочь такая! Как же я все променял на деньги? Родство наше, детство голодное? И как теперь из этой грязи чистым выйти? Нет, как только все уляжется, признаюсь брату, и все поделим». Хотел поклясться, но что-то удержало. Ухмыльнулся: а ведь не отдашь! Черти тебя обуяли, они и утащат за собой. Сплюнул, а тут Сашко уже зовет, сгрузил на себя все железо. Пашко хотел отобрать хоть лом с топором — не отдал, ты, говорит, и так сильно устал.

В обед позвонила Гуля, Пашко долго соображал, на какую кнопку нажать, наконец нашел и услышал такой желанный ласковый голос:

— Добрый день, Пашко. Я решила твою проблему. В департаменте охраны памятников истории и культуры, это в области, работает моя хорошая знакомая, кстати, тоже казашка, ее зовут Адия. Если хочешь, могу познакомить.

— Не хочу, — односложно ответил Пашко.

Гуля продолжала, как будто не услышала ответа:

— Сегодня Адия позвонит владельцу этих магазинов, о которых ты говорил, и скажет, что магазины стоят на особом учете, как памятники старой архитектуры. Предупредит, что приедет провести обследование состояния объекта. В общем, она знает, что сказать. Приедет на этой неделе, я дала твой телефон, она тебе сообщит. Конечно, Адия ничего не знает, просто это моя настоятельная просьба. Я думаю, что вы с нею встретитесь до ее разговора с владельцем, ты объяснишь, как именно надо копать.

— Не понял, а кто будет копать?

— Экскаватор, конечно. Думаю, тебе там лишний раз показываться нет смысла.

— Я все понял, Гуля. А ты с ней не приедешь?

— Ты о чем, Пашко? Рабочий день! До свиданья.

— Спасибо, Гуля, до свиданья.

Утром Сашко пошел на смену, открыл шкафчик с продуктами и снова закрыл. Пашко заметил:

— Там колбасы кусок, банка сгущенки, возьми.

— Я тебе оставлю.

Пашко вскочил:

— Сказано тебе, значит бери. Я яиц поджарю, а к вечеру супчик сварю. В ночь сам пойду.

Сашко устало сел на лавку:

— Знаешь, братко, как обидно, столько трудов, и все напрасно. Под последним магазином и копать не надо, нагнул нас буржуй, а мы и уши развесили.

Пашко сел рядом. Опять защемило сердце. Обнял брата:

— Верь мне, брат, найдем клад, не может быть, чтобы такие люди писали глупые письма на свою родину.

Сашко насмелился:

— Брат, а ты хорошо там все проверил? Может, зря мы все обратно зарыли?

— Конечно, проверил, и вниз копал ножом, и вверх, во все стороны. Ничего там нет. Может, раньше кто вынул, могли подсмотреть. Иди, у меня еще одно дело.

— Половинку колбасы я тебе оставил, — сказал, уходя, Сашко.

Пашко схватил эту половинку и в воротах сунул брату в карман.

— Так не по-братски, — грустно посмотрел на него Сашко.

Пашко как по сердцу резануло. Закрыл дверь на крючок, убрал все со стола, на чистый рукотерт высыпал содержимое кожаного мешочка. Горка ярких камешков, таких ярких, что в полутемной избе стало светлее. Пашко включил свет и ахнул: горка горела, он сдвигался влево и вправо, и острые яркие лучики появлялись все в новых местах. Конечно, это бриллианты. Куда с ними? Сначала хорошенько прибрать, не столько от брата, сколько от недобрых людей. Положил в тот же сапог в подполе, заткнул сухим голенищем другого сапога и бросил к самой стенке.

Вдруг вспомнился стоматолог, его злой взгляд при выходе из кабины. Пашко много слышал про убийства из-за денег, но как-то не подумал, что это может коснуться его. Лег на кровать и стал думать. Зубодер знает, что золото у него есть, есть и карточка, на которую Гуля положила деньги. Выдавить код карточки и оставшееся золото ничего не стоит. Пашко понимал, что если ему будут вставлять кое-куда паяльник, он отдаст все до последней мелочи в кармане. Если уж сознание потерял, когда кровь брали из пальца на анализ, то тут он долго сопротивляться не станет.

Пошел к Мите Зырянову, зная, что с ним без бутылки разговора не составишь, вытащил из-за печки бутылку водки. Прятал так, от чужих глаз, Сашко к водке равнодушен. Митя возился во дворе, гостя встретил с интересом:

— Так, с Кургузкиным вы электроплиту варили, на которой кабанов можно жарить, а ко мне ты пришел, чтобы я тебе на огороде Байконур отчебучил? Литр водки, и стартовая площадка готова. У меня и материал припрятан.

Пашко насторожился: растрепал электрик, вот и верь после этого людям. Мите сказал:

— Ты все правильно рассчитал, теперь надо кабана завалить, а нечем. Не одолжишь двустволки?

Митя стал серьезней:

— Зачем тебе оружие, если ты сроду не охотник? Вот я без выстрела недели прожить не могу. Представь себе, без бабы могу, а без ружья нет. А помню, в детстве ты постреливал, пока менты не отобрали. А сейчас зачем? Объясняй!

Пашко встал:

— Ладно, Дмитрий, извини, не знаю отчества, и на том спасибо, что поучил уму-разуму.

И пошел.

Митя крикнул вслед:

— Приходи с литрой, поговорим.

Пашко промолчал и направился к Гоше Семиколенному, вроде имелось у него ружьецо.

Тот засуетился:

— Что, опять едем?

Пашко засмеялся:

— Понравилось?

— Хорошо платишь, Пашко, потому и понравилось. Да, водитель, права забери, все путем.

— Еще есть шанс заработать. Мне ружье надо, причем, сегодня, и на время, к весне свое куплю.

— Споемся. А патроны?

— Надо и патроны, но только картечь.

Гоша аж присел:

— И на какого зверя?

— Не задавай вопросов. Или ты даешь мне ружье и пяток патронов с картечью, либо я нанимаю другого водителя.

Гоша вскочил:

— Обожди, не гони. Ружье сначала найти надо, потом обслужить, потом пристрелять хоть малым зарядом, да тебе картечи зарядить. Слушай, Пашко, а ты не надумал ли кого-то мочкануть?

Пашко засмеялся:

— Кого у нас в деревне можно мочкануть, и за что? И так все ходят, как убитые.

Гоша согласился и полез на полати искать ружье. Выволок двустволку, вполне приличную на вид, переломил, заглянул в стволы — надо чистить. Шомпол отдал Пашко, сам стал снаряжать патроны. Все у него получалось быстро, и ружье, и патроны были готовы разом.

— Пошли за огород, возьми вон фанерку, пальнем пару раз дробью, да один картечью. Не жмись, я тебе семь штук зарядил.

Посмотрели пробитую фанеру, и дробь кучкой, и картечь в самую середку с обоих стволов. Гоша пару раз заставил Пашко разобрать и собрать ружье, потому что это не вилы, на плече не понесешь. Патроны сложил в карман, ружье в футляр и мешком обернули. Донес до дома, никто и внимания не обратил.

Загудел мобильник.

— Это Пашко?

— Да.

— Здравствуйте, я Адия, подруга Гули. Ничего не изменилось? Тогда так: я сейчас звоню Петру Петровичу, владельцу магазина, и назначаю встречу на завтра. Приеду в село, сразу вам позвоню, будьте на месте.

Адия приехала в десять часов, позвонила, сказала, чтобы на всякий случай терся в кампании любопытных. А чтобы сразу узнала, газетку в руках держал. Сама подъехала к офису торгаша, он даже встретить не вышел. Начала с порога:

— Петр Петрович, вы работаете в зданиях, обладающих большой исторической ценностью. Это постройки конца восемнадцатого века. Я уж не говорю о том, что право пользоваться ими вы не получили в нашем ведомстве, вы хоть какой-то договор аренды предъявите.

Петька, конечно, трухнул. Какой договор аренды, сунул, кому надо, в комитете по имуществу, и оформили все бумаги. Платит в год копейки. Но достал и предъявил. Адия глянула, даже в руки не взяла:

— В сортире на стенку можете их повесить. Сколько лет эксплуатируете объекты национального достояния?

Петька на то и бывший парторг, пошел в атаку:

— Какое достояние? Шесть лет. Отопление подвел, проводку заменил, крышу перекрыл. На всех.

— Судить вас придется. Старая кровля какая была?

— Черепица.

— Черепица? Да вы варвар! Мы по всей области ищем старую черепицу, чтобы восстановить музей книги, а вы все на свалку? Ну, варвары! Договора ваши передам в областной департамент по госимуществу, думаю, за шесть лет они вам насчитают на годовой объем товарооборота. Поехали, посмотрим, как выглядят полуразграбленные исторические здания. Да, по экскаватору вы все решили?

— Будет экскаватор. Только я так и не понял, для чего?

— Копать будем с задней стороны здания и смотреть фундамент. Вы представляете, что третий век метровые стены давят на фундамент. Что с ним, в каком он виде — все это я должна проверить. Возможно, эксплуатацию зданий, как мест скопления большого количество людей, придется прекратить.

— Какое скопление? Денег нет у людей, какое скопление? Им хоть живого осетра привези, все равно купят только минтая.

Посмотрели два магазина, подъехали к хозяйственному. Экскаватор уже стоял у крыльца. Пашко вышел из магазина как раз к подъезду комиссии. Адия махнула ему рукой:

— Молодой человек, вы не очень заняты?

— Свободен.

— Прошу помочь мне, я оплачу. Так, Петр Петрович, трактор с той стороны пусть заходит. Как вас зовут?

— Пашко.

— Определите середину стены. Следите, чтобы копал не по камню, не царапал фундамент. Верно?

— Понятно. А глубина?

Адия обратилась к трактористу:

— На какую глубину вы можете зарыться?

— А сколько надо? — тракторист улыбнулся.

— Метр двадцать.

— Влеготку, — мужик хохотнул.

— Смотрите, осторожно.

— Да, а кто мне платить будет? — поинтересовался тракторист.

— Петр Петрович, конечно.

— Ну, с него соскользнешь…

Тракторист расставил лапы экскаватора, поерзал трактором по снегу, встал напротив Пашкиной отметки и начал рыть. Мерзлый грунт поддавался плохо, но с каждым движением ковш вынимал приличное количество земли. Адия ушла в машину греться, Пашко не мог покинуть пост, на котором оказался вроде как случайно.

Дело пошло совсем хорошо, когда прошли мерзлый грунт, Пашко стоял над ямой и следил, чтобы ковш не касался фундамента. Сунул палку в яму — нет метра, кивнул трактористу: еще. С запасом перекрыли двухметровую глубину, подошла Адия, посмотрела фундамент.

— Как думаете, Пашко, чем крепили кирпичи древние строители, ведь вездесущего цемента еще не знали?

Пашко смутился:

— Что-то слышал, но не знаю.

— Известью. На Руси при строительстве церквей в раствор добавляли яйца и молоко. Но довольно об этом. Как вам ямка?

— Спасибо. Вполне…

— Тогда я поехала. Еще забегу к Гуле. Привет ей передавать? Что вы так смущаетесь? Деревня сохраняет скромность и стеснительность. Господи, а какими мы были в своих аулах? Так что с Гулей? Имейте в виду, вы ей нравитесь. А она совершенно свободная девушка, в отличие от меня. Я к свадьбе готовлюсь.

— Поздравляю.

— Будьте счастливы. До свидания.

— А Петр Петрович?

— Я пришлю ему бумагу. И сдам с потрохами, магазинами он пользуется незаконно.

Подошел тракторист, злой и нервный.

— Вот суки! Она в партком отправила за деньгами, а Петька к ней. А ее уж дырка свись! Зарою нахрен эту яму!

Пашко спохватился.

— Обожди, она оставила деньги, возьми, а зарывать только завтра, она какие-то анализы будет делать. Ну, тебе скажут.

От души отлегло, когда ушел трактор. Смеркалось. Хоть бы скорей! Не стал ждать темноты, спрыгнул в яму, быстро лопатой стал отбрасывать землю, и услышал металлический стук. Упал на колени, руками выгребал землю, пока не выколупал свинцовую шкатулку. Выбросил наверх лопату, выкарабкался сам, огляделся, тропинкой школьников пошел домой.

Сашко уже в котельной, на плите стояла вареная картошка, на столе бутылка с подсолнечным маслом. Пашко осмотрел шкатулку, нашел маленький замочек, сковырнул его ножом и открыл крышку. Вывалил на стол всякие дамские побрякушки: кольца, браслеты, цепочки, перстни, часики и какие-то еще непонятные безделушки. Собрал все в шкатулку, опять в подпол, в завалине у печки зарыл в землю. Все. Клад взят. Надо принимать решение. Учитель — ладно, дать ему денег на прожитье. А что с Сашко? Сунуть чуток, сказать, что больше ничего нет? Понял, что глупость. Ладно, об этом потом. В сенях в шкафу отыскал сверток с колбасой, отрезал кусок хлеба и пошел в котельную.

Сашко испуганно вскочил:

— Что, брат, пусто?

— Пусто опять, — буркнул Пашко и отвернулся, закашлялся.

— Мне все равно, — с улыбкой сказал Сашко. — Не жили богато, и начинать не надо. Так спокойней. Богатство уж стольких людей зверьем сделало. А ну, если и мы так? Не надо, вот есть картошка, маслице, весной корова отелится. Слушай, брат, и дай совет. Аниска настаивает на женитьбе, и домой вести некуда, и к ним идти нет охоты.

— Ты говорил, что она беременна, и точно от тебя.

Сашко расплылся в улыбке:

— В положении, точно, она вчера ко мне приходила. Тянуть-то дальше некуда, а то на свадьбе родит. Позор. Я и сразу на клад не шибко надеялся, а теперь понимаю, что только своими руками. Заведем с Аниской хозяйство и будем поживать. Еще в гости на свежую сметанку ходить будешь.

Со смены Пашко пришел никакой, Сашко заметил, что брат не в себе:

— Ты не заболел? Ну-ка, дай лоб. Брат, горячо. Обожди, я сбегаю в медпункт.

Принес пакет с лекарствами и привел Аниску:

— Боюсь тебя одного оставлять. Аниска, поставь градусник. В сенках клюква мороженая, принеси, сок выдави и дай с горячим чаем. Да покорми хоть чем-нибудь.

Аниса выпоила все таблетки и капли, какие дала фельдшер, поставила горчичники на грудь и на спину, сварила кашу на молоке, кинула в тарелку ломоть масла:

— Поешь, Пашко, сытому болеть легче. Вот. А теперь я тебя укутаю, и спи, а я рядом буду.

Пашко забылся, голова кружилась, и вместе с нею кружились магазины, лом и лопата, кучи земли, потом прямо перед ним встало золотое солнце, оно палило глаза и сжигало лицо. Парень хватался руками за лицо, девчонка едва его удержала.

— Не бойся, это бред. Что я говорил?

— Да ничего. Мычал что-то.

Он опять забылся, и уже монеты стали кататься по столу, прыгать на подоконник, потом на пол, проваливались в щели и падали в подпол. Он пытался их поймать, но все скользило сквозь пальцы. Увидел мать: она, как всегда, сидела вот на этой кровати и что-то вязала, носки да рукавички, а потом подала Пашко толстый свитер из овечьей шерсти. «Поди, не примешь теперь, сказывают, ты сделался богач. И с братом не делишься. А неужто не дашь брату его долю?» Пашко закричал, что ничьей доли тут нет, все мое, я все нашел, я все вырыл и ни с кем делиться не буду!

Аниска пошевелила его, он очнулся, попросил пить, дала ему морс теплый из клюквы. Попил. Она обтерла лицо полотенцем, сняла горчичники.

— Долго я спал?

— Да минут десять.

— А чего говорил?

— Да всякую чушь. Жар, вот и лезет в голову всячина. Про золото кричал, что никому не отдашь. Успокойся, спи. Жар-то сняло немного.

Пашко боялся уснуть, чтобы еще что-нибудь не выболтать. Почему он матери сказал, что ни с кем делиться не будет? Значит, уже сложилось это в башке, жалко отдавать. Представил, как уедет в большой город, купит дом, женится на Гуле, машину возьмет самую шикарную. Да, он имеет право, а дать кому или не дать — это его дело. Когда денег много, хочется, чтобы их было больше. Он опять провалился в тяжелый сон, опять увидел того черта, что приходил в прошлый раз и ругался матом: «Слышь, сумел хапнуть богатство — никому ни гроша! Ты представь, что творилось бы на свете, начни богатые делиться с бедными? Это же смех! Такого нигде в мире не бывало, уж я-то знаю! Ты богач, тебе все поклоняются, двери открывают, ручку целуют. А раздашь — и кто ты будешь? Как был Пашко, так и останешься. Вам бы для компании еще пару чудаков, и было бы, как у нас заведено: Сашко, Пашко и Колупай с братом. Колупай — это как бы легонький умишком, ну и брат его соответственно. Отдашь богатство — пришлю тебе Колупая с братом, и будет полный комплект. Ни копейки никому, слышишь? А то я могу в обиду впасть!»

Проснулся под утро, Аниска спала, раскинувшись на диване. В слабом свете, падающем из избы прямо на ее фигуру, Пашко вдруг заметил, как похорошела Аниска, видно, беременность ей на пользу. А брат? Будет чужого растить, как своего? Или дите в самом деле его? Да пусть как хотят. Дам брату немного, может, дом куплю и хозяйство. Нет, в деревне нельзя, заметно: из грязи в князи. А куда их, в район? Все равно узнают. В город Сашко не поедет ни под каким предлогом.

Задремал, встала Аниска — опять лекарства, градусник. Улыбается:

— Нет температуры, организм у тебя здоровый, скоро переборол. Ты лежи, я домой сбегаю, управлюсь, потом уж с вашим хозяйством.

Голова шумела и побаливала, но не это беспокоило Пашко, из ума не выходили сны и видения, больше всего черт. Откуда он взялся? Из материных вечерних страшных сказок, которые она наговаривала, чтобы парнишка никуда не бегал вечерами, а тянулся к дому? Но это было так давно. Из читанных позже жутких книжек Гоголя, где черти жили и творили свои дела на земле, между людей? Те черти были пакостливые, но почти безвредные. Один даже паренька свозил к царице за тапочками для невесты. Правда, не по доброй воле, но свозил же. А тут — угрозы, и все похоже, как в молитве сказано.

Гуля же снилась, как он забыл! Жемчуга перекатывает с руки на руку, любуется, просит подарить, а те штучки из оловянной шкатулки, которые и сам Пашко путем не рассматривал — так эти штучки она примеряет, и все ей баско, все к лицу. Молчит, но глазами просит подарить ей эти безделушки. Пашко тряхнул головой: вот сон, пустяк, а как теперь на Гулю смотреть? Может, у нее в головке именно такие мысли и бродят? Может, не Пашко ее волнует, а богатство, о размерах которого она еще не знает?

Пашко крепко прикрыл калитку, дверь в сенки хоть и худая, но все равно на жердочку припер, входную в избу защелкнул на крючок. Крючок самокованый, в косяк вбит на четверть, петля тоже кована, два острых жала через дверную плаху-пятидесятку пропущены, загнуты и в избу возвращены. Было время, всего боялись люди. А Пашко сейчас стал бояться. Специально в район съездил, купил пачку патронов дробовых и пачку картечью заряженных. Продавец потребовал охотничий билет, Пашко сказал, что дома на рояле оставил и положил на стол солидную бумажку, дороже стоимости всех патронов. Выходил под вечер на огород, стрелял просто так, чтобы к ружью привыкнуть.

В этот вечер опять размышлял над кладом. Знающие люди говорят, что все можно продать, только надо в приличный город ехать и находить интересующихся. Про всю хрень в свинцовой коробке узнал, что можно в разных местах по разным паспортам сдать в комиссионные магазины, а бриллианты только ювелирам или иностранцам, но до них Пашко не дотянуться.

Полежал на диванчике, почитал какую-то книжку, Гуля подсунула. Хорошая девчонка, сколько она добра для него сделала, а время от времени прочикивается грязная мыслишка, что не Пашко, неграмотный деревенский парень, не красавец, если честно сказать, — не он, а богатство в его руках прельщает ее.

Пашко выпил кружку горячего чая с плиты и лег под одеяло. Плохо протопил Сашко, печка уже остывала, а ночь вся впереди. Ружье заряжено двумя патронами, один с картечью, другой с крупной дробью. По патрону из магазинных пачек положил на полку дивана. Так делал каждый вечер, когда ночевал дома, отправив в ночную смену Сашко. Про ружье брат знал, потому что Пашко уносил его в котельную на смену, но даже спрашивать не стал. Оба чувствовали, что чужими становятся с каждым днем. Ладно, все утрясется, завтра с Сашко про богатство поговорим, может, махнем в город, ему квартирку и себе тоже приличную, чтобы не стыдно было Гулю и Адию в гости пригласить.

С такими мыслями и уснул, не слышал, как подошла прямо к воротцам машина, как сломалась задвижка на калитке, как хрустнула жердочка на сеночных дверях. И только когда рванули избенную дверь, очнулся и мигом сообразил — это они! Подергав дверь и поняв, что открыть ее не удастся, гость подал голос:

— Пашко, это дантист, стоматолог. Отдай мне золото, сколько есть, и я уеду. Не откроешь — будет хуже. Браток твой уже в котельной лежит, я его зарезал, или не знает ничего про золото, или полный дурачок. Но ты все отдашь, потому что я пойду окно вышибать, если дверь не смогу сдернуть.

Пашка схватил ружье, взвел оба курка, подошел к двери:

— Не ори на всю деревню, повтори свои условия через дверь, я ухо подставлю.

Услышал четкий вкрадчивый шепот, поднял ружье и дважды выстрелил, на уроне шепота и живота. Стоматолог молча завалился, Пашко перезарядил стволы крупной дробью, прислушался, осторожно снял крючок и резко пихнул дверь. Она открылась только наполовину, тело мешало. Пашко выполз в ограду, присмотрелся — никого. Из калитки резко осветил салон машины — никого. «Вот дурак, — подумал, — на такое дело один пошел. Или жадный чересчур». И вдруг — Сашко! «Братец твой лежит!» Набрал «скорую», кратко сказал, что сам бежит к раненому брату.

Сашко лежал на топчане на правом боку, кровь стекала на грязный пол.

— Сашко, брат, очнись… Сашко!

Он распахнул куртку, разорвал рубаху и припал к груди. Сердце билось. Выскочил на территорию, помахал фонариком, машина со стороны райцентра свернула к котельной. Врач и медсестра осторожно сняли с парня одежду, поставили капельницы, перевязали три колотые раны.

— Доктор, это мой брат. Он должен жить. Я вас умоляю, я заплачу любые деньги, чтобы он жил.

— Не мешай доктору… — шепнула медсестра. — Будет жить твой брат.

Уже из машины врач сказала:

— Надо полицию вызвать. Звони, а то наши сообщат.

Проводив машину, Пашко вернулся домой, стоматолог лежал на спине, неловко подогнув ноги. Он вышел во двор и набрал полицию.

— Я застрелил человека. Село Сладчанка, улица Зеленая, 21… — И нажал кнопку.

Спустился в подпол, собрал в один мешочек все ценности и закинул на пологую крышу домика, покрытую рыхлым снегом. Мешочек сразу провалился. Прошел в дом, разжег приготовленные Сашко дрова, стало потеплее. Через полчаса с диким воем подлетела машина — на всей улице в домах загорелся свет.

Двое полицейских вошли в избу, третий, в особой форме, остался с доктором в сенях, потом и они вошли.

— Где ружье?

Пашко указал на диван.

— Почему долго не сообщал?

— Он брата моего зарезал в котельной, потому я сразу туда. Потом уж врач сказал, чтобы позвонил.

— Виктор Иванович, это же наш стоматолог! И что он тут делал? Что он к тебе ломился?

— Спросите у него. Не знаю. Грозил окно выломить. Ни пить, ни есть не просил.

— Ты, парень, шутки не шути, хотя ясно, что с твоей стороны самооборона, но причина, причина разбойного нападения врача-стоматолога на бедный деревенский домик? — Тот, кого назвали Виктором Ивановичем, внимательно посмотрел на Пашко: — Может, у тебя клад в подполье?

Когда написали все бумаги, Виктор Иванович приказал:

— Поедешь с нами. Я следователь, тебя не арестовываю, понимаю, что надо еще с братом встретиться. Мы им займемся, когда немного очухается. А ты будешь под подпиской.

Пашко спросил:

— Можно, я во двор выйду?

— Иди.

Пашко свернул за плетеный сарайчик и позвонил Гуле. Та ответила сонным голосом.

— Гуля, случилось страшное, брат ранен и в больнице, ко мне приехал стоматолог и грозил на ремни порезать, чтоб забрать золото. И я его убил.

— Какое золото, Пашко, ты же ему все продал. Ладно, что делать мне?

— Будь у милиции, меня сейчас привезут. Прошу.

— Буду.

Она действительно пришла, и Виктор Иванович, предупредив вопрос задержанного, кивнул: «Иди!» Гуля обняла парня и стала говорить ему на ухо, что «все продал» — значит, у тебя ничего нет. Карточки забрала и дважды попросила повторить код рублевой — деньги потребуются, и немалые. Утром пообещала съездить к Сашко. Чмокнула в щеку и побежала домой.

В камере было человек пять, все уже спали, грохот дверей разбудил, потому ворочались и матерились.

Утром Пашко вызвал Виктор Иванович:

— Слушай внимательно. Ружье не твое, зачем ты его взял у знакомого? Ждал кого-то? Почему? Откуда у тебя при зарплате коту под хвост две банковских карточки, к тому же одна валютная? У стоматолога в сейфе нетронутая плитка золота еще царской отливки. Отсюда вывод: ты нашел клад. Хорошо, нашел, но ты должен был, как законопослушный гражданин, отдать его государству, а оно определило бы, сколько вернуть тебе в качестве вознаграждения. Что скажешь?

Пашко знал, что надо будет отвечать на эти вопросы, сразу поднял голову:

— Вот что скажу: этому государству у меня и мысли не было отдать найденное. Что я от него видел, от государства вашего? Мать угробилась на работе, мы с братаном вместо школы на ферму, а когда коров новые князья и бояре на колбасу перевели, пошли по рукам: сегодня похороны, завтра туалет рыть, к зиме вот на котельную взяли, спасибо им. А я нашел ничье и отдать? Да я лучше еще дальше закинул бы, знай такой расклад. Теперь о деле. Коли вы знаете про карточки, я отдам вам валютную, там приличная сумма в евро. А вы отпустите меня, ведь я ни в чем не виноват. Зубодер думал, что у меня ящики этих слитков, раз пошел на такое, брата порезал, сволочь, и меня обещал кончить. И кончил бы, потому что дать ему нечего, но он никогда в это не поверил.

— В твоем доме провели обыск, действительно, ничего нет. А ты не боишься, что карточку я возьму, а тебя не отпущу?

— У меня что, выбор есть?

— Верно, — улыбнулся Виктор Иванович. — Собирайся, сбегай к брату, твой телефон у меня есть. Код карты напиши. Пока ты все дела свои устроишь, я подготовлю постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Встретимся около районной администрации, со стороны садика, ты мне карту и код, я тебе постановление.

— Виктор Иванович, со мной будет девушка, Гуля из банка, она своя в доску, но настаивает, чтобы был свидетель.

— Ох, пугаешь ты меня, дорогой, но я согласен, потому что ты действительно хороший парень. Кстати, она и код подтвердит. И наличку валюты обеспечит. До встречи.

Аниске утром отец сказал, что Сашко порезанного ночью в больницу увезли, еще надвое: будет-нет живой, крови много вытекло. Она наскоро оделась, выскочила на большак, кто-то посадил, довез до района, бегом прибежала в больницу, а тут не пускают.

— Да как же, девоньки, жена я ему, отчего нельзя-то? Разве ему хуже будет, если меня увидит?

Медсестры поняли, что она не отступит, одели в белый халат и в шапочку, провели в палату. Сашко лежал с закрытыми глазами. Она встала на колени перед его лицом и прислушивается, дышит ли. Сестра тронула за плечо:

— Он в сознании, видимо, уснул.

— Я тихо, девоньки.

Лицо потрогать боялась, только шептала:

— Милый ты мой, родной, Сашко, пусть ты меня бросишь, может, я того стою, только ты не умирай, живи. Покаюсь тебе, сниму грех с души, человек, когда он между небом и землей — он все равно, что святой, ему можно всякие тайности доверять. Вот и покаюсь. Прогонишь — уйду, зато душу облегчу.

Сашко облизал пересохшие губы и открыл глаза:

— Аниска, это ты бормочешь, а я понять не могу, то ли еще сплю и сон вижу, то ли обморок со мной. А это ты. Про чьи грехи ты говоришь?

— Про свои, Сашко, родно мое! Грешна я перед тобой. Прости меня, и я уйду.

— Куда же ты пойдешь? Тебя никто не гонит, если врач придет, скажу, что жена. Ты мне люба, и я тебе тоже, и кто нам что может переменить? Вот встану, оклемаюсь малость, и перейдешь к нам жить. Брат против не будет, он добрый.

— Кто это у нас загостился? — грозный голос хирурга. — Ты кто ему, сестра, подружка, а может быть — жена?

Аниска кивнула.

— Я давно заметил, что любовь способствует выздоровлению более, чем лекарства. Но, извини, у нас свои дела, пойди погуляй. Есть ему ничего не бери, мы сегодня малость кишочки ему укоротили, так что будет питаться святым духом и вот из этих пузырей.

Доктор осмотрел заклеенные швы, позвал санитарок сделать перевязку:

— Не тошнит? Пить хочется? Пока нельзя, не балуйся, раны у тебя серьезные, но не смертельные. Через недельку верну тебя к твоей красавице.

— К кому? — не понял Сашко.

— Вот чудак! К жене.

Пашко к брату пустили сразу после обеда, сказали, что не более пяти минут. Сашко лежал на спине, в обеих руках капельницы, лицо бледное.

— Брат, ты его убил? Скажи, тебя не посадят? Мне казашка сказала, что не посадят. Правда?

Пашко кивнул, хотел что-то сказать, но ткнулся лицом в вонючий матрас, прикрытый испачканной кровью простынкой. Слезы душили его. Как он мог столько времени скрывать от брата? Что он возомнил о себе? Как думал жить с таким камнем в душе? Не криви душой, Пашко, совсем хотел скрыться, оставить брата наедине с бедностью. Было! И как теперь сказать?

— Братко, ты не реви, я живой, все срастется, мы с тобой еще и женимся, ко мне Аниска приходила, зареванная…

— Сашко, брат, ты прости меня, ведь я все закладки раскопал и везде нашел, что искали, а тебе не сказал. Прости меня, хотел скрыть, жадность обуяла, будь я проклят на том и на этом свете!

— Пашко, ты зачем так? Нельзя себя проклинать. Я ведь без претензий. Нашел, и слава Богу. Да я и понимал, что нашел, только не говорил ничего тебе. Мне и сейчас ничего не надо.

Пашко молчал, но уже ослабла внутренняя пружина, преодолел себя, и оттого был счастлив.

— Брат, мы с тобой заживем, клянусь матерью своей, нет у меня других святых, клянусь, что все до копейки поделим.

— Ты про учителя не забудь.

— Не забуду. Домик ему приличный купим и на книжку положим, чтоб до смерти хватило.

— Ко мне Аниска приходила, я начал рассказывать, да ты смешал. Ревет, вот тут же уткнулась и говорит: «Милый мой Сашко, только ты меня не бросай, я буду тебе верной женой и хозяйкой, и любить буду всегда».

— А ты что?

— Что я? Хорошая она, ласковая, заботливая. Женюсь на ней, если ты не против.

— Ну вот, придумал, почему я буду против? Рад за тебя буду, Аниска правда, девка славная.

Медсестра подошла проверить капельницы:

— Молодой человек, вы злоупотребляете.

Пашко встал. Ему было легко и свободно. Он впервые за несколько недель открыто смотрел на брата.

— Лечись, я с врачом поговорю, может, надо чего.

— До встречи, Пашко, ты бы Аниску вместо меня определил в котельную, чего она без дела будет?

— Нет, я ее к тебе отправлю, вместе вам веселей.

Спросил сестру, и она проводила его до кабинета врача. Пашко поздравствовался:

— Доктор, я брат этого вчерашнего резаного. Вы мне скажите, может, надо что из лекарств? Чтоб быстрей на ноги поднять.

— За ваши деньги — любой каприз. Я напишу рецепты, если есть возможность купить. Но предупреждаю: это недешево.

Пашко вышел, подозвал медсестру:

— Девушка, вот деньги, — он сунул в нагрудный карман халата. — Попросите нянечек, пусть у брата матрас и все остальное заменят. Если нет свежего — купите. И вот эти лекарства купите. Я отблагодарю. Пойдет?

— Пойдет, — улыбнулась девушка.

Митя Зырянов выследил, что Пашко прошел к Гоше, и тут же нарисовался, поздоровался, сел в передний угол:

— Все каюсь, Пашко, что отказал тебе в ружье. Для лучшего друга пожалел! А Гошкино могло дать осечку, старье есть старье. Теперь бы и девятый день справили, зарезал бы зубодер тебя, как пить дать. Вот только Сашко-то он за что? Меня тоже вызывали, допрашивал следователь, по почкам бил, пистолет к виску приставлял: зачем парень просил ружье? Но я ничего не выдал.

— Врешь ты все, Митя. Никто тебя не вызывал. И что ты мог выдать? Ну, я попросил, ты не дал, я ушел.

— Откуда им знать? А, может, мое стреляло? А мне это ни к чему. Свадьба у меня намечается, перехожу к Мякеше. Вот бражку на самогон перегоним и загудим медовый месяц.

Пашко стало интересно:

— Она же старше тебя, да и намного, поди, годов на десять.

Митя рукой махнул:

— Бери выше, на тринадцать, на чертовую дюжину. Но, как говорится, любовь ровесников не ищет. А хозяйство какое у Мякеши? Мотоцикл «Урал», бензопила «Дружба», телевизор «Рекорд». А какая кровать! Только доползешь, ткнешься — и уже спишь.

Пашко засмеялся:

— А Мякеша?

— Понял. Маху дал. Ребята, это не любовь, это сказка. Мякеше, по-доброму, в фильмах надо бы сниматься, красава! Пашко, дело прошлое, скажи, почему именно тебя хотел добыть зубодер? Лучшему другу! Неужто правда, что пообещал ему золота на зубы, а потом трекнулся?

Пашко насторожился:

— Какое золото я мог ему обещать, Митя? Знаешь, кого раньше золотарем звали? Не того, у кого золото, а того, кто сортиры чистил. Ты меня к этому хочешь приравнять?

Митя тяжело вздохнул:

— Пашко, лучшему другу! Почему я должен узнавать архиважные новости от полоумного Викентия? Он сказал Мякеше, чтобы меня не принимала, а дождалась его, Вику, что он скоро станет богатым, как арабский эмират, потому что они с Пашко, с тобой, то есть, нашли золотой клад.

Пашко так и обмер, хохотнул только:

— Ну, Викентий Амбросимович горазд по части выдумок. Это он мозги туманил твоей Мякеше, а ты и поверил.

Но сообщение Мити всерьез встревожило Пашко. От Гоши, не простившись, забыл, зачем и приходил, бегом к учителю. Тот встретил гостя в дверях, радовался благополучному исходу, и не переставал улыбаться. Пашко начал с матерков:

— Викентий Амбросимович, твою мать, почему вся деревня знает о кладе?

Таратутов даже не вздрогнул:

— Ну, положим, не вся, не вся, а только особо доверенные лица. Не вся деревня, а только возлюбленная Мякеша.

— А разве это не одно и то же? Если деревня наутро знает, с кем она ночь провела, вы думаете, про клад у нее хоть на минутку задержится?

Учитель обиделся:

— Пашко, вы почему так плохо думаете о людях?

Пашко взревел:

— Мне это по фигу! Я о кладе думаю! Если этот слух дойдет, куда надо, меня опять возьмут за задницу, и тут уж десяткой евро не открутишься.

Викентий Амбросимович просиял:

— Пашко, значит, клад найден? И почему я узнаю об этом только сейчас?

— Наверное, в этом мое счастье. Не зря сказано: избави Бог нас от таких друзей, а с врагами мы сами справимся.

Викентий Амбросимович засуетился:

— Пашко, в чем проблема? Выкладывайте, и будем искать решение. Это я вам как математик говорю, решение всегда есть.

Пашко без деталей и подробностей рассказал о том, что клад — это не пятитысячные бумажки, а драгоценности, которые продать не так просто. Учитель попросил уточнить, что за драгоценности. Когда узнал, что это золото, бриллианты и ювелирные украшения, оживился и забегал по комнате. Пашко терпел, сколько можно, потом окликнул:

— Эй, гражданин Таратутов, вернитесь в реальность! Вам срок светит, как соучастнику, а вы радуетесь.

— Дорогой мой юный друг! То, чего вы так испугались, и подтолкнуло меня к верному решению. Коли пошли разговоры о кладе, его надо легализовать.

Пашко еще не дослушал, но уже отрезал:

— А вот хухо не хохо? Ни грамма никому не отдам!

Учитель саркастически улыбнулся:

— И будете всю жизнь сидеть на куче злата, как тот Кащей? Никто не знает реального объема клада, тем более в ассортименте. Я же вам предлагаю явиться в финансовые органы и сдать золотые слитки, не все, но так, чтобы премия позволяла вам жить без забот. Моя мысль понятна?

Пашко думал. Да, это выход, надо кинуть им малость, тогда поверят и заплатят. А уж после…

— Хорошо, Викентий Амбросимович, я сегодня все решу. А это вам на первый случай. — Он положил на стол небольшую пачку денег.

Сашко лежал на кровати и ждал. Аниска убежала домой по своим делам.

— Что, брат, плохие новости?

— Не могу ума дать, что теперь делать. Сообщник предлагает часть золота сдать, за него получить законную премию, и тогда можно потихоньку продавать остальное, и открыто жить в достатке. Но это надо обдумать.

И он думал: «Действительно, учитель прав в одном: сдача части клада легализует деньги, и тогда уже никто не спросит, откуда машина или дом в городе. Но велик риск, что просто обманут, обожмут какой-нибудь бумажкой, найдут нужную статью и все конфискуют. А что, если сыграть в открытую? Окончательно запутавшись, он позвонил Гуле. Девушка сразу спросила о самочувствии брата, потом о состоянии самого Пашко. Ответил, что состояние жуткое. Очень нужна помощь, совет, но это не по телефону. Гуля засмеялась и похвасталась, что на днях купила маленькую японскую машинку и сейчас приедет.

Он встретил ее у ограды, не хотелось, чтобы она видела всю их нищету, но Гуля настояла, что должна увидеть Сашко. Она села у его кровати и, как мать, тихо спрашивала и тихо же давала советы. Пришла Аниска, Пашко их познакомил. Гуля наказала невесте, чтобы берегла и быстро выходила жениха.

Сели в машину, Пашко кратко все рассказал. Гуля несколько удивилась:

— Пашко, ты будь немного психологом. Деревня, такое событие, все в неизвестности, и вдруг деревенский дурачок объявляет, что есть клад, и он уже почти Рокфеллер. Да об этом поболтают с недельку, и все. Пашко, прости, я вмешиваюсь в твои дела, но как друг, тебе от этого хуже не станет. Я ездила в область по делам и добилась приема президентом банка. Сказала ему о царском золоте в слитках Императорского Банка, он очень заинтересовался. Я уточнила, можно ли совершить сделку без особой огласки, запросов и вопросов. Он назвал цену, конечно, ниже той, по какой золото сегодня торгуется, но у него свой интерес. Десять процентов он готов выплатить наличными, десять положить на карту нашего банка, а остальные на депозит, они будут работать в банковской системе, а ты получишь от этого проценты. Пашко, это самый надежный способ. Сдать государству — выбросить на ветер. Думай, я готова тебе помочь. Да, слитки не протирай ничем жестким, чтоб никаких царапин, сколов и прочего. Если хочешь — я свожу тебя к президенту. Но сначала в магазин, все новое и приличное, потом в гостиницу, душ и переодевание, потом салон красоты, прическа, ногти, руки. Ты должен произвести впечатление. Ну?

— Я давно согласен, Гуля.

— Решено. Едем послезавтра. Возьми один экземпляр, пусть порадуется. Ты даже не знаешь, что он будет иметь от этой сделки. Золото — это государственный запас, тем более такое.

Пашко вышел из машины и помахал рукой в след уезжающей Гуле. Он согласился, но что так неспокойно на душе?

В магазине Гуля знала, кажется, все и во всем разбиралась. Она замучила юных продавщиц, бракуя костюм за костюмом, и те терпели только потому, что впервые пара русский-казашка в предсвадебной суете. Потом выбрали дубленку, дюжину рубашек, легкие полусапожки, красивую шапку, перчатки и шарф. Белье и носки девочки принесли уже в пакете.

В гостинице сняли небольшой номер, Пашко помылся, побрился невиданной трехрядной бритвой, обтерся мягким пушистым полотенцем, накинул халат (Гуля предусмотрела). Девушка подошла и крепко поцеловала, он хотел ухватить ее на руки, но Гуля засмеялась:

— Пашко, у нас не остается времени. — Подошла, расчесала влажные волосы. — Я тоже люблю тебя, Пашко. И я буду твоей. Даю тебе слово: как только мы сдадим золото в банк, первая ночь — наша. Тебе не кажется, что я чересчур откровенная? Не думай, я не столь развратна, как может показаться, и ты в этом убедишься. Просто судьба нас свела, а я чувствую, что золото как-то стоит между нами. Стоп, про любовь ни слова. До банка десять минут езды. Одевайся.

Президент банка, крупный и сильный мужчина лет сорока, безукоризненно одетый, вышел навстречу, поцеловал ручку Гули и крепко пожал руку Пашко:

— Мы не будем терять время, оно дорого.

Пашко достал из нового портфеля уложенный в красивый футляр золотой брусок. Президент вынул большую лупу из приготовленного футляра и оглядел брусок со всех сторон.

— Удивительный экземпляр. О цене вы знаете, формальностей никаких, деньги наличными и на карточку по десять процентов, остальные на депозит на три года. Снимите раньше — потеряете проценты. Когда вы привезете золото?

— Я могу только через два дня.

— Мы приедем 13 февраля в это же время, — добавила Гуля.

— Все будет готово. Ваш брусок… — Он бережно положил золото в футляр и пожал им руки на прощание.

Уже в машине за городом Гуля спросила молчащего Пашко:

— Тебя что-то не устраивает?

Пашко очнулся:

— Меня что-то беспокоит. И президент твой какой-то… Будто его, как и меня, одели к этой встрече.

Гуля засмеялась:

— Родной мой, президент в этом кресле со дня основания банка. Говорили, что деньги мафии в основе банка, но теперь он стал авторитетным, входит в сотню самых надежных в стране.

Пашко проворчал:

— В этой стране уже давно нет ничего надежного. Все строится на лжи и природной доверчивости русского человека. Даже в быту. Парень переспал с девчонкой, она в плаче показывает ему примаранное белье. А все знают, что в уборку она жила в общежитии шоферов всю осень. И он верит.

Гуля не повернула головы:

— Это ты про Сашко?

Парень вспылил:

— Да при чем тут Сашко! Гуля, я про весь советский народ! И давай к тебе заедем, я переоденусь, деревня с ума сойдет, явись я среди бела дня в таком прикиде.

Пашко переоделся в свой домашний костюм, все новое положил в кресло, только белье и носки кинул в пакет.

— Оставь, я постираю, — попросила Гуля. — Оставь. Я хочу на мгновение почувствовать себя твоей женой. Ты на работе, а я стираю трусики и майку.

— Не надо, Гуля, я так боюсь, что у нас ничего не получится. Я тупой и необразованный, бескультурный, галстук завязать не умею. Тебе будет со мной просто скучно.

Гуля заплакала:

— Пашко, почему ты мне не веришь? Или ты не хочешь меня, потому что я казашка?

Он быстро поймал ее и легонько прижал к груди, и вся она, легкая и гибкая, сразу стала частью его, он всю ее чувствовал, от дрожащих коленышек до густых черных волос, всегда аккуратно окаймляющих ее чуть скуластое личико с темными глазами и губками, чуть припухшими и влекущими. Он осторожно коснулся полураспахнутых губ, снова прижал головку к груди и надышаться не мог ее запахами.

— Я никогда не любил девчонок, не пришлось. Было, нравились, но это так, баловство, пообжимались у калитки, и вся любовь. А тебя я боюсь, казашка тут ни при чем, ты очень красивая, образованная, у тебя квартира, машина, специальность.

Девушка вздохнула:

— Ладно, милый, сейчас увезу тебя домой, в четверг приеду, и закончим эту эпопею с золотом.

Он вышел из машины, кивнул Гуле, вошел в дом. Подумалось: как низко мы пали, неужели в старые времена так жили? Даже при коммунизме был какой-то порядок, продавали новую мебель, на заработок можно было купить всю обстановку. Недавно Аниска заставила его отодвинуть от стены шифоньер, чтобы пол вымыть, он отодвинул тяжелый деревянный шкаф и глазами уперся в пожелтевшую этикетку: шкаф стоил 38 рублей. Мать получала когда сто, когда больше. Она что, три шкафа могла купить? А сейчас? Заносили мебельный набор начальнику котельных, попросил в магазине Петьки-Парткома погрузить, а дома выгрузить и занести. Шептались: комплект стоит двадцать кочегарских зарплат. А мать говорила, что, когда домик был еще новый, стены белили два раза на году, к Октябрьской и Пасхе. Вот и возьми их за рубль двадцать: к советскому и церковному праздникам. Праздник был, когда крышу покрыли шифером. Красота, нигде ни капельки не промокает. А теперь все течет, не белено годами, запах какой-то нежилой, тухлый. Надо сестер позвать, пусть все побелят и перемоют, на постель надо все свежее купить, привезу тихонько, никто не насторожится. Твою мать, а я Гулю сюда заводил! Что она про меня подумала? А целует. Неужто вправду мне так повезло, что такая девушка полюбила? Казашка. У нас их много, разные, но такой красивой, как Гуля, нету. Он даже боялся вспоминать, что пообещала девушка, когда закончим все дела с золотом. Боялся спугнуть. Суеверный стал с этим кладом…

Сашко пришел с работы веселый, говорит, весь день просидели с Анисой и проговорили, как жить станут, сколько ребятишек заведут, дом новый построят, хозяйство — чтобы полный двор, а ребятня с колыбели чтоб к работе привыкали, дармоедов в семье не будет.

— Правильно я понимаю, брат? — спросил Сашко, хлебая деревянной ложкой сваренный Аниской суп. Мяса доброго Пашко в городе купил, Сашко можно только крученое на мясорубке, вот Аниска и старается. А Пашко иногда найдет кусок пожирнее и в кастрюлю, а потом с хлебом и луковицу раздавит ладонью на табуретке, аж сок пойдет. Так мать делала. Так вкуснее.

Положил в пакет полбулки хлеба и шмат сала соленого, тоже на рынке прикупил, пошел в котельную. Вчера поздно ночью взял под сараем длинную лестницу, приставил ко крыше и поднялся на самый верх. Бураны все сравняли, ровная крыша, Пашко не по себе стало, хотя понимал, что никто не залезет и мешок не утащит. Ткнул тонкой палочкой и в мешок попал. С разных сторон его обследовал: лежит, дожидается. Палочкой дырки разровнял, спустился, лестницу на место, два следа от опорных жердин снегом присыпал, притоптал.

Ночь отдежурил, день проспал, ночью опять на крышу, подтянул мешок, пакет с брусками сунул аккуратно за пазуху. В этот раз лопату снеговую с собой взял, разровнял поверхность, вроде сойдет. Двери плотно закрыл, занавески на окнах еще старыми материными шалями завесил, свет выключил — даже соседний уличный фонарь не просвечивает. Вынул бруски, сложил в ряд — двенадцать штук по 250 грамм, несколько маленьких отложил в сторону. Три килограмма. На этот случай купил два метра байковой ткани, настриг двенадцать одинаковых кусков, завернул бруски и перевязал бечевкой. К Гуле заедем переодеваться, там она сама распорядится и переложит в портфель. Спрятал надежно в сарае, пошел в котельную, Сашко отправил домой. Сутки провел на работе, только раз сбегал домой, пару котлет закинул, с Аниской поговорил.

— Сына ждешь, Аниса? — спросил с улыбкой.

Аниска кивнула на Сашко:

— Это папаше сына надо, а мне дочь, чтобы сперва нянька, а потом уж ляльки. И матери помощница.

— И много ты надумала рожать? — опять улыбнулся Пашко.

Аниска подняла голову от цела горячей русской печки, вытерла лицо фартуком:

— А это как Бог даст и как Сашко сможет. Сколько будет, столько и рожу.

Пашко снял с вешалки рабочую куртку. Сашко опередил:

— Нет, брат, ты бы отдыхал перед дорогой, а мы с Анисой и в котельной ночуем. Как, Аниса?

— Знамо дело, что ночуем, только я сперва хлебы выну из печи.

Когда они ушли, Пашко понял, что брат правильно решил, день завтра непростой, надо основательно отдохнуть. Сходил за свертком в пригон, положил в изголовье кровати, прилег. Завтра все решится. Сдадим это проклятое золото, вернемся в район, ночь проведем у Гули. А потом уедем куда-нибудь, она лучше знает, куда, и будем жить. От всех этих ожиданий было томительно сладко. Часто ли бывает такое состояние у человека? Редко. И не у каждого. Ему повезло, такое чувство посетило его. Они с любимой девушкой сделают огромной важности дело, а потом, приехав домой, станут мужем и женой, потом свадьба, и — прощай, Сладчанка! Пашко поедет смотреть белый свет. Он так крепко уснул, что не слышал сигнала Гулиной машины. Быстро оделся и выскочил на улицу. Уже светало.

Заехали к Гуле, и все повторилось: он тщательно вымылся, побрился, надел чистое проглаженное белье, халат, она встретила у дверей ванной, горячо поцеловала в губы и шепнула:

— Любимый мой джигит, сегодня наш день.

Президент был так же предупредителен, осмотрел каждый брусок, уложенный в красивую бархатную коробочку, это уже работа Гули, и кивнул головой. Тут же вошла девушка, положила на стол в две стопки одинаковое количество пачек денег в банковской упаковке, запечатанный конверт с банковской картой и два экземпляра уже напечатанного договора на депозит. Гуля все посмотрела, взяла конверт с картой и прочитала договор. Положила его перед Пашко:

— Можно подписывать.

Пашко расписался в указанных местах, они встали, президент молча пожал им руки, и гости покинули кабинет. В операционном зале Гуля подошла к окну, перекинулась несколькими словами с девушкой, и та указала, куда им пройти. В отдельной комнате Гуля положила на банковскую карту половину наличных денег, конверт и карту подала Пашко. Он прошептал:

— Оставь у себя, куда я с ними?

Гуля кивнула и спрятала бумаги вместе с договором на депозит в своей сумочке, поблагодарила коллегу, они вышли из банка, и через полчаса их машина выехала из города. Найдя укромное место, Гуля остановилась, потянулась, потом резко повернулась к парню:

— Поцелуй меня, Пашко, я очень устала и хочу любви.

Он нежно целовал ее в губы, в щеки, в глаза, она что-то мурлыкала, потом оттолкнула парня:

— Все, чуть остынь, а то нам до дома не доехать.

Она включила поворот и выехала на трассу. Машин было немного, да и неопытный водитель Гуля была очень осторожна. Останавливались еще два раза, чтобы просто размяться, подышать морозным воздухом. Когда выезжали на трассу, Пашко показалось, что они уже обгоняли этот джип, видимо, ребята тоже останавливались по своей нужде.

Гуля долго была в ванной, вышла в легком халате и села в кресло. Пашко быстро разделся, обмылся под душем и вышел в халате. Оба засмеялись. Он опять стал ее целовать, девчонка обмякла и шепнула ему:

— У меня есть спальня…

Через два часа раздался звонок телефона Пашко. Он нажал кнопку, говорила Аниска:

— Пашко, милый, Сашко плохо, кровь идет, и до «скорой» не можем дозвониться. Мы с Гошей уже к больнице подъезжаем, ты скажи, где тебя забрать.

— Я все понял, пусть едет на Калинина 26, я встречу.

Гуля сдернула с кровати простыню и накрылась халатом.

— Милый, иди обмойся и одевай свое. Деньги забери, бумаги останутся у меня. Ты не против?

— Конечно, мы же договорились.

Подошла машина, Пашко поцеловал Гулю, успел сказать, что очень ее любит, и побежал на улицу. Гоше крикнул, чтобы гнал к больнице. Аниска плакала в коридоре, Пашко сидел рядом, охватив голову. Прошел томительный час. Хирург распахнул дверь операционной:

— Все нормально. Он тяжелое ничего не поднимал? Мясо кусками не ел?

— Откуда мне знать? Я на работе — он дома, и наоборот. Мясо? Жена его хорошо готовит, мог и заглотить.

— Шов разошелся, будет лежать, это хуже, чем плановая операция.

Пашко достал деньги и подал доктору две бумажки:

— На коньяк после удачной операции.

Доктор улыбнулся:

— При такой оплате я бы день и ночь оперировал. Ну, будьте здоровы!

На выходе его ждал Виктор Иванович, Гошу и Анфиску он отправил в машину.

— Вы сегодня весь день провели с гражданкой Касеновой, так?

Пашко похолодел:

— Да. Мы расстались три часа назад. Меня вызвали к больному брату в больницу. Но что случилось? Что с Гулей?

— Тогда мужайся, Пашко. Ее убили и дом сожгли, выгорело все, видимо, было использовано мощное сверхгорючее вещество, потому что пожарники даже подойти не могли без спецкостюмов.

Пашко сел на ступеньки крыльца:

— Может, она успела выскочить? Подожди, кто мог ее убить? За что? Я порву этих людей, я найду их! За нами из города шла машина, джип, а потом, когда за мной приехал Гоша, мы ее осветили. Гоша, иди сюда. Когда мы отъезжали от дома, ты не заметил джип на той стороне? Ну!

— Пашко, гадом буду, стояла машина. Обожди. Такая же, как у Петьки-Парткома. А номер…

— Гоша, припух!

Подскочил Виктор Иванович:

— Вы номер запомнили? Говорите!

— Не видел я никакого номера. Только джип. — Гошу трудно переубедить.

— Виктор Иванович, ее нашли, хоть что-то? — Пашко посмотрел с надеждой.

— Что ты имеешь в виду? Золото, драгоценности?

— Ох, и сволочь ты, майор! И здесь у тебя подозрение!

— Не обижаюсь, Пашко, прими соболезнования, ничего не удалось найти. Там чуть ли не напалм был использован. Кому она была так нужна, или то, чем она владела? Что скажешь, Пашко? Но есть у меня подозрения, что все это как-то связано с золотом.

— Больше, майор, это связано с любовью. Мы сегодняшней ночью стали мужем и женой. Если бы меня не вызвали к брату, все было бы по-другому.

— Да, было бы два исчезнувших тела, только и всего. Тут действовали профессионалы высшего класса.

— Найди их, потому что если я найду вперед, я их зарою.

— Ты что-то знаешь. Поделись.

— А если ничего не знаю?

— Свободен. Поезжай в свою Сладчанку.

Два дня Пашко не выходил из дома, прямо из горлышка пил коньяк, плакал и думал, думал. Не давало покоя какое-то скрытое выражение жестокости на внешне благообразном лице президента банка, закрывал глаза, и всплывал в памяти джип. Позвонил Гоше Семиколенному, тот пришел и даже испугался вида Пашко: синюшный, опухший, глаза красные.

— Гоша, напряги память, что на номерах ты заметил?

Гоша присел на стульчик:

— Ты не мстить ли собрался? Выкинь из головы, это бандиты. Номер я видел и помню, но не скажу, иначе и ты пропадешь.

Пашко посмотрел на него жуткими глазами:

— Я так и так обречен, если только это из банка, а других вариантов нет, и они узнают, что я не сгорел вместе с Гулей — отдельно сожгут. Потому я должен знать, кто это, чтобы опередить. Помоги, Гоша!

— Ладно. Но только аккуратно. Номер 123, две буквы О видел. А номера эти спецом выдаются только для своих, их и полиция не трогает, я от ребят знаю.

Пашко помолчал, прикидывая:

— Поедем завтра в город, надо одно дело провернуть.

Гоша насторожился:

— Пашко, если со смертельным исходом, то я пас.

Парень ухмыльнулся:

— Паси, паси, да пораньше пригоняй.

Утром выехали рано, к десяти часам были в центре. Пашко оставил Гошу на стоянке, сам пошел в оружейный магазин, подошел к отделу пистолетов. Подозвал паренька, под ноль стриженого, со шрамом на щеке, попросил наклониться:

— Нужен «Макаров» и три коробки патронов, разных, ты понял?

— Базара нет. Бумаги давай.

Пашко вытащил бумажник и выдернул две долларовых сотни. Парень испугался:

— Ты с ума сошел, убери!

— Я тебе еще дам. Решай, я пойду за винтовкой.

Невысокий и толстый, как колобок, продавец винтовок начал было давать характеристики, Пашко через прилавок поймал его за воротник рубашки:

— Мне нужна хорошая винтовка с оптикой и глушаком. Говори, сколько надо, я плачу и ухожу.

Толстяк вспотел, но ответил резко:

— Ну, знаете, молодой человек! Без разрешительных документов…

— Дурак, — шепнул Пашко. — Я через дорогу перейду к вашим конкурентам и куплю, тебе не обидно будет терять такой бонус?

Толстяк улыбнулся:

— Вы умеете убеждать.

Все покупки ему уложили в большую охотничью сумку, он позвонил Гоше, чтобы тот подъехал, не гулять же с таким набором мимо областного УВД. За городом Гоша спросил:

— Ты оружие купил?

— Рогатки.

— А я тебя обрадую. Стою, покуриваю, а джип тот мимо меня и к банку, к стекляшке, вышел здоровый мужик с портфелем, видно, начальник, два клоуна в машине.

Пашко одернул:

— Гоша, гонишь! В машине стекла должны быть тонированы.

Гоша обиделся:

— Пашко, если считаешь меня дураком, на хрена спрашивать? Они дверцы открыли, чтобы покурить. И дверцу эту, Пашко, я видел с торца: в три пальца толщиной, бронирована машина!

Пашко кивнул: это хорошо, он и без того догадывался, что такой бандюган на «Запорожце» ездить не будет. Значит, надо выследить, где останавливаются, сколько стоят, осмотрительны или беспечны.

На другой день, спрятав оружие, автобусом уехал в город, зашел в общагу, договорился с администратором, взял ключи от комнаты. Полдня провел около банка, наблюдая издалека, чтобы не попасть в камеры, без четверти двенадцать вышел шеф, Пашко сразу его узнал, оценил обстановку, справа выскочил охранник и открыл заднюю дверь. Так, срочно такси, и проехать за этой машиной. Таксист лох, туркмен или таджик, велел остановиться метров за пятьдесят. Та же картина, правый открывает дверь, шеф выходит, ребята курят, приоткрыв дверцы. Сбегал в общагу, переоделся, опять к банку. Ровно к двум подъехали, выпустили шефа, поехали. Все, можно до вечера ждать у банка. Три дня наблюдений дали результат: приезжает и уезжает точно по графику, все вместе никогда не выходят, водитель остается за рулем. Брать их только отдельно: водилу и охранника, а потом шефа. Или наоборот? По первому варианту шеф так замкнется, что никогда его не достать, а это Пашко не устраивало. Убрать его — эти разбегутся, как тараканы. Нет решения, и спросить не у кого.

Пошел на рынок, присматривался к молодым русским мужикам, торгующим мелкими запчастями к машинам, безделушками разными. Несколько раз подходил к здоровяку, у которого на столике лежали блесны и рыболовные крючки. Настораживал краповый берет, а на дворе минус десять. Раз прошел Пашко, второй, пока здоровяк не остановил:

— Тебя, я вижу, размеры моих снастей не совсем устраивают?

Пашко ответил:

— Совсем не устраивают.

— На крупную рыбу собрался?

— Да, но ума не хватает, как ее взять… разом.

Здоровяк кивнул: иди за мной. Зашли в вагончик, там грелись четверо:

— Ребята, погуляйте, разговор с человеком. Говори.

— Мою девушку убили и сожгли. Хочу отомстить. Я их нашел, выследил. Они бугра привозят и покуривают, тут бы я мог их шлепнуть, но самый главный потом спрячется — не найдешь. А его надо обязательно.

Здоровяк снял бушлат, сдернул тельняшку, повесил над батареей, снял теплую, надел. Пашко увидел все опознавательные татуировки ВДВ.

— После ранения потеть начал, ни с того, ни с чего. Вот сушу тельники. Так ты их из пистолета хотел? Молодец! Они же тренированы, как собаки, ты и вынуть свою свистульку не успеешь, как тебя изрешетят. А ты уверен, что это они?

— Уверен. У главного дважды на приеме был, а джип я видел и на трассе и когда от дома девушки ночью отъезжали с другом. Друг даже номер усек. Я три дня проверял: все сходится.

— А если убивали и жгли другие?

— Исключено. Я к вахтеру подходил, спросил, как на эту машину водилой устроиться. Тот засмеялся, говорит, у шефа эти двое незаменимы, три года с ним.

— Это хорошее уточнение. Вот что я тебе скажу, ты, я вижу, парень деревенский, я тоже, только давно из дома, озверел. Отомстить — святое дело, тем более, что уверен: ошибки нет. Но ты же вахлак, убьют сразу. Поверь мне, я сам был на подхвате, там такие орлы тренированные, что только рот открыл, а он уж понял. Если все, что ты сказал, верно, то брать их надо разом, одним ударом.

Пашко не понял:

— Как это?

— Как на фронте, «Стрелой».

— Да автомобиль бронированный.

— Это херня, броня там детская, не танк и не членовоз президентский. Бронебойный пройдет, как в масло.

Пашко вздохнул:

— Тогда плохи мои дела. Куплю гранату и взорву их вместе с собой.

Здоровяк засмеялся:

— Можно, конечно, но это глупо, когда есть решения попроще. Конечно, это будет стоить денег.

— Сколько?

— Не могу влет сказать, надо изучать объект и обстановку, но в пределах… — Он взял карандаш и написал на листочке цифру.

Пашко глянул и кивнул:

— Согласен.

Здоровяк удивился:

— Где ты в деревне такие бабки возьмешь? Это же доллары, дурень!

— А мне Гуля перед отъездом все свои деньги отдала, мы с ней собрались зарегистрироваться и за границу поехать. Есть доллары.

— Добре, тогда информация о клиентах.

Пашко рассказал все, что знал, рассказал и о сделке с золотом, только золото якобы Гули, ее родители нашли в древнем кургане. Карточки, договора и наличка — все осталось у нее. Они и ехали следом, чтобы контролировать обстановку.

Здоровяк написал на бумажке и подал Пашко:

— Это мой телефон. Его мало кто знает. Напиши свой, я тебе с этого позвоню, как все будет готово. Это значит клиент опознан и обозначен, находится под контролем. Тебе достаточно быть в городе. По радио и ящику сразу сообщат. Если скажут, что все трое холодные, сразу вези расчет сюда, на рынок. Если кто-то выжил, умрет вечером в больнице, у нас это отработано. Все, ехай домой.

Пашко встал и задержался:

— Я вам поверил. Не о бабках речь, о смерти их поганой. Не будет промаха?

Здоровяк тоже встал:

— Промах, брат, всегда может быть, но на то мы и спецы, чтобы без промаха. И повторяю: ни один не уйдет. Потому и расчет только после полного исполнения договора.

Пашко простился со здоровяком, так и не узнав его имени, да оно ему и не надо. Грохнет он этих уродов, вопросов нет. Увижу, отдам деньги, а дальше? Разве появится в сердце хоть сколько-то успокоения, разве может принять душа любимой Гули такое отмщение, сделанное чужими руками за деньги? Если ты действительно любишь, если ты воистину джигит, как любовно называла тебя в постели юная казашка, ты сам должен это сделать, своими руками, вот этими, которым она позволяла обнимать и дотрагиваться до самых сокровенных мест своего прекрасного тела. Пашко заплакал от стыда, закрывшись руками, чтобы люди в автобусе не увидели.

В райцентре купил старенький УАЗик, в котельную вместо себя и больного Сашко определил парней из безработных, а сам каждый день выезжал в лес, ставил листы фанеры, уходил за триста метров и стрелял из винтовки по паре обойм. Вернувшись, считал пробоины и удивлялся: все пули приходили в цель. Десяток тренировок убедили его, что можно начинать.

Дома надежно спрятал бриллианты и украшения из оловянной шкатулки, в укромное место положил деньги, достаточно, чтобы Сашко с Анисой жили безбедно, если с ним вдруг что, и ранним утром уехал в город. В том же общежитии снял комнату с металлической дверью и крепкой решеткой на окне, перенес туда сумку с оружием. Пошел на перекресток, к банку, проверил, вовремя ли питается президент. Оказывается, привычка — вторая натура, без четверти двенадцать подлетал джип, ровно в два часа он вставал на то же место. Как заведенный, выскакивал с переднего места охранник, не спеша поднимался по широким ступеням президент. Водитель опускал стекло и курил, выпуская дым красивой струей.

В тот же день Пашко подошел к подъезду пятиэтажного дома на противоположном углу, у третьего подъезда сидят старушки, беседуют. Его сразу обыскали взглядами.

— Извините за беспокойство, — обратился к ним Пашко, — не подскажете, нельзя ли в вашем доме снять квартирку, только не на первых этажах, я работаю, пишу, ну, типа — писатель, мне нужна тишина. Лучше бы на четвертом или пятом.

Старушки осмотрели его и остались недовольны внешним видом. Пашко быстро исправил оплошность:

— Не обращайте внимания, я снял комнату в общежитии, и уже порядок стал наводить, но понял, что не смогу там работать, очень шумно, даже ночью. Я писатель, понимаете? Так что вы мне скажете?

Подружки переглянулись, перешепнулись, и одна удостоила ответом:

— Анна Ивановна уехала к дочери в Томск, разрешила сдавать квартиру, но, молодой человек, это три комнаты, будет стоить довольно дорого.

Пашко едва скрыл радость:

— С кем решать вопрос? Я готов платить разумные деньги.

Через пять минут привели распорядителя. Егор Сергеевич, крепкий пожилой человек, придирчиво осмотрел Пашко и спросил:

— На какой срок вы бы хотели снять квартиру? И какая семья?

Пашко для приличия помялся:

— Можно пока на полгода? Но я один, не беспокойтесь.

— Можно и на полгода, но оплата за первый и последний месяц вперед. Деньги мне, а коммуналку и прочее оплачиваете сами.

Парня абсолютно все устраивало, и он вежливо отвел распорядителя в сторону:

— Я буду вам отдавать полуторную цену, но освободите меня от коммунальной суеты, пожалуйста.

Мужик кашлянул: это ему понравилось. Пошли смотреть квартиру. Пашко сразу прошел в гостиную и к окну: банковский подъезд как на ладони. Это то, что надо.

— Молодой человек, я отдам вам ключи, но мне нужны гарантии. Например, паспорт. А то, знаете, обчистят квартиру, и поминай, как звали.

Пашко напрягся: паспорт показывать нельзя, не только отдавать. Что ему дать, чтобы он отвалил и не надоедал? В общаге, в сумке лежат несколько ювелирных безделушек, привезу и отдам, вроде как залог.

— Квартиру снимаю, вот аванс, а по гарантии мы с вами решим, когда привезу вещи. Ключи пока оставьте у себя.

К вечеру он был полноправным хозяином. Егор Сергеевич остался очень довольным залогом и вообще квартирантом: парень обходительный, состоятельный, писатель, просил ему не мешать. При таком наваре можно лишь раз в месяц приходить и получать свое.

Еще два дня наблюдал Пашко за жертвами через оптический прицел, привыкал к живым людям за мгновение до смерти. Выходило, что самое удобное время — вечер, когда клиенты уже не снуют туда и обратно, лестница совершенно пуста, президент выходит устало-медленно, брать его надо на верхних ступеньках, чтобы ребята оба успели выскочить. Сложно, но не отрепетируешь. Надежда только на сноровку и удачу. Звонок здоровяка проигнорировал. Вечером решил: завтра. Купил бутылку спирта, в аптеке пару резиновых перчаток, мягким полотенцем протер все, к чему за эти дни прикасался. Пистолет с патронами положил в карман куртки, вынул обойму с патронами и тоже прошелся полотенцем. Винтовку после стрельбы обработать, в бутылке остался спирт. Бутылку обмыть остатками, мокрой тряпкой вытереть дверную ручку, и вниз. Все рассчитано, осталось самое главное.

Спал хорошо, никаких снов, видимо, сказалась успокоенность принятым решением. Весь день никуда не выходил, еще раз протер дверные ручки, кружку, из которой пил кофе, кофейную банку, краны в ванной и кнопку на туалетном бачке. Надел перчатки, чтобы больше нигде не наследить, ничего нельзя упустить, ведь «пальчики» есть у Виктора Ивановича, одна ошибка, и он раскрыт.

С четырех часов стоял у приоткрытого окна на коленях на диванной подушке, машина могла подойти и раньше. Нет, в пять с минутами дверь распахнулась, и на крыльце появился президент. Он дошел до ступенек и остановился, сняв богатую шапку и вдыхая чистый холодный воздух.

Оставив крестик по центру лица, Пашко нажал спуск. Президент рухнул на верхнюю ступеньку, отбросив в сторону портфель. Первым выскочил охранник уже с пистолетом, кинулся к шефу и, поняв все, выпрямился. Пашко выстрелил ему в грудь, потом в спину подбежавшего водителя. Все трое лежали без движения, по ступеням стекали три ручейка крови. Пашко сунул винтовку под диван, надел куртку и шапку, прошелся полотенцем по ручке входной двери и вспомнил: ручка окна! Быстро вернулся, закрыл окно и протер ручку, вернулся к выходу, опять прошелся по ручкам внутренней и внешней, полотенце бросил в угол. Скатился по лестнице, на ходу сорвав перчатки и сунув их в карман, никого не встретил, из входной двери свернул вдоль стены, на соседней улице сел в автобус, идущий в сторону общаги. Тут его начало колотить от нервного напряжения, бледность выступила на лице. Контролер подошла и спросила, все ли нормально. Пашко кивнул:

— Лишнего выпил вчера, сердце клинит.

— То-то я чувствую, что от тебя спиртным несет.

Гоша Семиколенный, вызванный еще вчера, ждал у общаги. Пашко забежал в комнату, схватил свои вещи, открыл бутылку водки и тоже протер все, что можно и нужно. Остатки водки выпил прямо из горла, обихоженную бутылку поставил на стол. Снова ручки, ключи, и — тряпку в мусорное ведро. Сел в машину:

— Гони, Гоша, за городом остановишься у магазина, надо бутылку коньяка взять.

Гоша смотрел на друга с испугом:

— Пашко, с тобой что-то неладно, натворил чего?

— Натворил, — согласился парень, — драку вчера устроил, потому из города скорей.

Выбрались на трассу, остановились у магазина, Пашко сбегал за коньяком, приемник включил еще в городе, а сейчас прихлебывал коньяк из бутылки и ждал новостей. Наконец пропала веселая музыка, и диктор сказал, что будет передана экстренная новость. Следственный комитет сообщил, что в центре города произошло дерзкое преступление, бандой снайперов на крыльце «Мегабанка» убиты президент банка и два его охранника. Введен план «Перехват», создана оперативная группа, просьба ко всем гражданам оказывать следственным органам всемерную помощь.

— Слышал? — спросил Гоша.

— Про что? — Пашко будто и не понял, о чем речь.

— Банкира с охраной замочили, ты разве не слышал?

Пашко отмахнулся:

— Да оно мне надо? Убили — стало быть, есть за что. Нас с тобой не убьют.

Гоша пробурчал:

— Дай-то Бог!

— Хелло, это месье Пашко?

Пашко вздрогнул от неожиданности:

— Да, это я.

— Вы прислали нам письмо и в нем этот телефон. Я Ефросинья Кутельникова. Я бы просила вас подтвердить то, что вы заявили в своем послании.

…Пашко две недели не выходил из дома после совершенного возмездия, думалось о Гуле, что надо узнать у знакомых казахов, где мусульманское кладбище, и сходить на могилу. На похороны Адия идти не советовали, чужих не пускают, да и разговоры может вызвать это появление. Думал о дальнейшей жизни. И чем больше думал, тем больше росло в нем презрение и даже ненависть к этому проклятому кладу, к золоту с бриллиантами. Вот тогда он достал из щели в стенке сарая французский конверт с письмом и адресом, адресок переписал, а ночью сочинил письмо:

«Господам Кутельниковым в город Париж из села Сладчанки.

Господа Кутельниковы, много лет назад ваш родственник, отец он вам или кто иной по родству, Афанасий Артемьевич, прислал в наш сельсовет письмо, в котором уже второй раз после отца по его завещанию указал, что под вашими магазинами, которые и сегодня в добром здравии, зарыты клады. Там были указаны некоторые хитрости, но в то время никто не стал искать клады, потому что капиталистам никакой веры не было. И вот минувшей осенью я случайно нашел письмо это и с помощью Викентия Амбросимовича, учителя, разобрался, что к чему, и клады те добыл. Лучше бы я этого не делал. Золото не принесло мне счастья, а одно только горе, потому что из-за него была зверски убита и сожжена в своем доме моя любимая девушка. Я проклял богатство и отказываюсь от него, а потому предлагаю вам приехать и забрать все, что осталось. Пишу свой телефон, адрес вы знаете, а зовут меня Пашко, любого в деревне спросите, вам скажут.

Пашко».

Поехал в райцентр на главпочтамт, спросил, как отправить письмо в Париж. Женщина порылась в справочниках, подала конверт и велела писать адрес. Наклеила кучу марок и бросила на стол.

— Дойдет оно до Парижа? — с недоверием спросил Пашко.

— Дойдет, извещение получишь.

И вот звонок.

— Месье Пашко, скажите, пожалуйста, что из заложенных кладов вы предлагаете вернуть?

— Все, кроме золота. Оно украдено.

— Я вас поняла. Вы один владеете этой тайной?

— Барышня, если мы с тобой еще минут пять поболтаем, об этом будет знать вся Европа!

Барышня засмеялась:

— У вас прекрасный юмор!

— Так вы едете или нет?

— Мы с братом сегодня все обсудим, и я вам позвоню.

В субботу Пашко ждал гостей. Как сообщила Ефросинья, они с братом Пьером вылетели из Парижа и сразу сели на самолет до областного центра. Здесь их встретил Гоша, удививший своей машиной, которая, несмотря на ужасный внешний вид, ехала вполне прилично. Наблюдая за встречными машинами, Пьер спросил Гошу:

— Простите, а эти машины почему здесь едут?

— А где им ехать? — хохотнул Гоша.

— Но есть же полоса встречного движения?

— Вот это она и есть, — кивнул водитель.

— Боже! Тогда прошу вас ехать медленнее. Это безумие, почти лобовое столкновение!

— А мы привычны, нам и так хорошо, — Гошу веселил страх француза.

Подъехали к дому Пашко, он вышел, познакомились, пожали друг другу руки.

— Вы здесь живете? — с удивлением спросила Ефросинья.

— Живу, — мрачно ответил Пашко и пригласил в дом. — Я вам все отдам, и Гоша отвезет вас в город.

Фрося вдруг запротестовала:

— Нет-нет, я хочу несколько дней прожить на родине предков. Пьер, ты не против?

— Согласен. Мы можем поохотиться?

Пашко усмехнулся:

— Нечем. У меня все оружие конфисковали.

— Как это? — удивился француз.

— Как? У вас полиция есть? И у нас есть. Закон нарушил — оружие забирают. Да и некогда мне с вами гостевать, я на работе.

Пьер опять ничего не понял:

— Пашко, имея на руках целое состояние, вы еще и работаете. Кем?

— Вот дободался, — проворчал Пашко. — Кочегаром в котельной.

Пьер возмутился:

— Но это же грязная работа.

— А другой нет, — развел руками хозяин.

Фрося осмотрела избу и горницу, тронула Пашко за рукав:

— А где мы можем спать?

— Скажу Гоше, увезет вас в гостиницу в райцентр, там и ресторанчик есть.

— Но утром мы вернемся, ваш водитель сможет за нами приехать?

— Куда ему деваться, заплатите — приедет.

Кое-как проводил гостей. Драгоценности они только посмотрели, но брать с собой поопасались. Весь день гости ходили по селу, сравнивали с планом, нарисованным еще дедом, и возмущались. Потом Пашко нашел им лыжи и с Гошей отправил в лес, однако через полчаса Ефросинья вернулась:

— Пашко, почему вы не хотите погулять с нами? Вы очень приятный молодой человек, я бы с удовольствием с вами побеседовала.

Парень усмехнулся:

— Так в чем дело? Снимай лыжи и заходи в избу, там и побеседуем.

За ночь Пашко успел кое-как прибраться, стало уютнее. Шубку гостьи унес в комнату и повесил на гвоздик.

— Пашко, вы редкой порядочности человек, отказаться от такого богатства, живя, по существу, в нищете. Может, вы передумаете?

— Слушай, барышня, я отдаю вам все, что есть, забирайте и уезжайте. Ничего больше объяснять вам не буду.

— Пашко, я бы хотела остаться на родине… на некоторое время, например, на год. Пожить на земле предков. И познакомиться с вами, вы такой милый, хоть и сердитый. Я понимаю, вы потеряли любимую девушку, но вы еще совсем юноша, и это скоро забудется. В это время я бы хотела быть рядом с вами. Пашко, давайте проводим Пьера, вы поможете мне найти приличный дом в городе, и будете приезжать ко мне в гости.

Она подошла к парню и прижалась к нему, слегка обняв за талию:

— Пашко, ты мне нравишься, очень нравишься. Если бы ты согласился поехать со мной в Париж, я была бы счастлива.

Пашко чувствовал ее сильное тренированное тело, тугую грудь под свитерком, запах тонких духов, легкая дрожь прошла по его телу, он вдруг вспомнил Гулю, вот так же прижавшуюся к нему в последний раз, резко и осторожно снял руки Ефросиньи с пояса и сказал внятно:

— Барышня, ты что такое несешь? Пашко в Париже? Да в Сладчанке куры со смеху подохнут! А насчет того, что я понравился: одичала ты за это время без ухажеров, вот и запала на первого попавшего. Сегодня Гоша увезет вас до района, а до Парижа вы дорогу знаете.

Фрося покраснела:

— Значит, вы меня отвергаете, отвергаете Париж и остаетесь в этой дыре?

Пашко едва сдерживал себя:

— Значит, в тебе русского ничего не осталось, если ты не можешь меня понять. Это моя деревня, я тут родился, тут моя мама похоронена и отец, здесь могила моей первой и единственной женщины. Уезжай, все барахло в пакете на столе.

Она подошла к столу:

— Пашко, я вам оставлю немного бриллиантов и ювелирных безделушек.

Он встал и подал даме шубку, пакет с драгоценностями запихал в самовольно расстегнутую дамскую сумочку и повел ее на улицу. Гоша уже сидел в машине, Ефросинья что-то резко сказала Пьеру, он убежал переодеваться, и через пять минут Пашко захлопнул за ним дверцу машины.

Неделю Пашко пил, Аниса приносила ему в постель квашеную капусту, соленые огурцы, горячий суп — ходила, как за ребенком. Он благодарно смотрел ей в глаза, доставал из-под кровати бутылку и пил из горлышка, через силу глотая жгучую жидкость. Спал, или нет — просто забывался, старался ни о чем не думать. Попросил Сашко протопить баню, долго парился, изгоняя хмель, после бани пил горячий чай на травах, потел, менял полотенца. Вечером оделся, пошел в котельную к брату.

Сашко обрадовался гостю, стряхнул одеяло с топчана, усадил, предложил чаю:

— Брат ты мой родной, хорошо, что ты остановился, я боялся, что так и кончишься с этим коньяком. Ладно, теперь успокаивайся, жить-то надо.

Пашко поднял на него глаза:

— А зачем, брат? Зачем мне жить? Я проклял это письмо французское, этот клад, эти деньги. Как я рванулся к богатой жизни! Как! Все забыл: тебя, маму, деревню, как будто и не я уже, помнишь? А потом Гуля… Ты знашь, что я к девкам не особо льнул, так, побаловаться. Я и не знал, что есть любовь. А Гуля — она как приснилась. Сашко, ты счастливый человек, у тебя Аниска, скоро ребеночек родится, будет семья. У меня немного денег осталось, тебе отдам. И карточка тоже, на нее дом купим в деревне, пусть Аниска слух пустит, что отец ей на свадьбу подарил. Будешь ты жить, как человек.

Сашко потянул за рукав:

— А ты как же, брат?

Пашко не ответил. Не станешь ведь брату рассказывать, что пару раз доставал пистолет, уходил в край села, стрелял в воздух, проверял, чтобы осечки не случилось. А себе в сердце выстрелить не смог.

— Нормально, Сашко, ты за меня не переживай.

Вечером позвонила Адия:

— Здравствуй, Пашко. Я тебя не беспокоила, знаю, как тебе тяжело. Наверное, ты хотел бы побывать на могиле Гули, я приеду, вместе сходим. Когда можно?

— Адия, да хоть завтра. И фотографии Гули привези.

Она приехала через два дня, заплакала, но только руку подала для приветствия. В машине достала пакет с фотографиями, но он, не глядя, положил в карман. Поехали на кладбище, по тропинке в снегу дошли до могилы Гули. На холмике земли, укрытом свежим снегом, небольшой камень. Пашко встал на колени и коснулся лицом камня, шепнув заветное имя. Встал, бледный и погасший. Адия сбоку обняла его за плечо:

— Пашко, надо пережить это горе, ради Гули, чтобы она на небесах радовалась за тебя.

Парень повернулся к ней, горько усмехнулся:

— Какие небеса, Адия, она вот тут, полтора метра от меня, а смерть стоит между нами.

Он еще раз поклонился дорогой могиле и первым пошел к выходу. Уже в машине Адия рассказала, что последний звонок Гуля сделала ей, сказала, что Пашко уехал и вне зоны, а в ее доме какие-то люди ломают двери. Сказала, что телефон полиции занят. Успела крикнуть, что это люди из банка, и аппарат отключился. Адия взяла Пашко за руку, сжала ее крепко:

— Я сразу поняла, что это твоя месть. И душе Гули легче.

Парень молчал. Все слова казались лишними.

— Я увезу тебя домой, а сама вернусь на кладбище. Пашко, за неделю до свадьбы мой жених разбился на машине.

Ехали молча, каждый думал о своем. Около дома Адия спросила:

— Если нужно, я помогу тебе с продажей драгоценностей. Гуля мне все рассказала, как будто чувствовала.

— Не надо. Их нет. Все, что осталось, отдал хозяевам.

— Хозяевам? Каким?

— Тем, кто зарывал этот проклятый клад. Написал им в Париж, приехали и забрали. И не надо больше об этом, Адия.

Девушка смутилась:

— Прости меня.

— Да ладно. Если мне станет совсем плохо, я тебе позвоню, ты напоминаешь мне Гулю. Поверь, я понимаю твое горе. Но ты сильная девчонка, выдержишь. Поезжай аккуратно.

Дома радость: Сашко нашел хорошую усадьбу, хозяева уже уехали, цена назначена, ключи у родственников. Зовут Пашко посмотреть дом. Пашко идет, надо же брата поддержать. Дом не старый, рубленый в чашу, обшит тесом, крыт оцинкованным профилем, им же ограда вся обнесена. Во дворе под одной крышей теплая стайка для коровы, пригончик открытый, сарай, баня, колодец.

— Нравится тебе, Аниса? — спросил невестку.

Та заплакала:

— Пашко, родной, да как же не глянуться такому чуду! Ты погляди, чего в доме только нет. Кухня большая, плита газовая и с электрой, а через коридор горница, да спальня, да для ребенков комната. Жить и радоваться!

Брату сказал:

— Сегодня же съезжу в район, деньги сниму. Не рядись, не унижайся. Сколь запросили, столь и отдай. Документы все оформи, как следует. Я Гошу попрошу грузовик завести, привезем вам мебель, а то ведь и сесть не на что.

Со двора хозяйственного магазина «Все для вас» погрузили простенькие комплекты кухонной и гостиной мебели, холодильник, телевизор, тарелку антенную, ковры, рулоны паласов для пола, даже люстры. Приехали под вечер, загнали машину в ограду, все занесли в дом.

— Это мне на неделю работы, — сокрушался и радовался Сашко. А Аниса не успевала слезы вытирать. Пашко дал ей денег и на другой день отправил с Гошей на легковушке закупить посуду. Среди дня позвонил Гоше:

— Как вы там?

Гоша заорал, можно без телефона услышать:

— Ты кого со мной отправил? Она загрузила «жучку», что самой сесть некуда, говорит, автобусом поеду.

Пашко засмеялся:

— Что ты хочешь, Гоша, если мы слаще морковки ничего не ели? Вези и Аниску домой, она на сносях, по автобусам-то толкаться.

Параня с Гараней, обе в положении, пришли, все вместе побелили стены, вымыли потолки. Пашко помогал собрать и расставить мебель, повесили люстры, ковры на стены укрепили, и паласы на пол раскинули. Аниса как будто ждала этого момента, заявила:

— Все, муж мой любимый, вези меня в роддом.

Вечером Сашко прибежал в котельную:

— Братка, девочку родила Аниска, все благополучно. Порадуйся за меня, ты за последние дни не улыбнулся ни разу.

Пашко обнял брата и вытер ненужную слезу.

Через неделю привезли мамашу с дочкой, сестры с мужьями пришли, на ребенка мать дивиться не давала, чтобы не сглазили, сели за стол.

— Дочку-то как назвали, родители? — спросила Параня.

Аниса поглядела на мужа, Сашко встал с рюмкой:

— Брат мой, если ты не против, назовем дочку Гулей.

Пашко как током пронзило, он вскочил, замотал головой, замычал невнятно:

— Не-е-е-т, никогда, слышите, никогда!

И выскочил из дома.

Сашко кинулся за ним, догнал в воротах:

— Брат, прости, мы же хотели, как лучше.

Пашко уперся головой в ворота, его трясло и мутило:

— Пальтишко мне принеси, я домой уйду.

Сашко принес пальто и шапку.

— Не обижайся, Санька, не смогу я слышать это имя. И на счастье твое смотреть не могу. Пойду домой. А вы живите счастливо, раз вам с Аниской так повезло. И не ходи ко мне пока, не звони. Все, пошел я.

Весна за несколько дней согнала снег, с Горы мутными потоками в Кизиловку и Сухарюшку неслись талые воды. Зазеленела на склоне Горы пахота на матерном слове, словно кто краской буквы вывел. Подперло изнутри и подняло лед на старицах. Только не гудят тракторы, не тащат на поля сцепами во всю ширину улицы бороны, культиваторы и сеялки. И грузовики не везут со склада семена для раннего сева. Но мимо села проскользнули несколько иностранных агрегатов, которые и боронят, и сеют и одновременно удобрения вносят. Это хозяин большого молочного комплекса договорился с главой района и взял бывшие колхозные земли в аренду чуть не на полвека. Когда его люди приехали оформлять договора на аренду земельных паев, едва восстание не случилось, потому что пишут оплату за аренду пая в четырнадцать гектаров — три центнера зерна, даже не указывая, какого. Поднялся шум, но приехал районный глава и сказал, что земля вообще станет бросовой, если будете выпендриваться, потому что свободных земель в районе полно. Выпендриваться перестали, хотя понимали, что их просто используют.

Весна буйствовала на лугах, где раньше травы стояли чуть не в рост человека, косилками выстригали все, стога ставили рядами, как на параде, приговаривал тогда еще молодой Архип–Знаменосец. Нынче травы не косят, нет в деревне фермы, редкая коровка подаст голос утром на чьем-то подворье.

Птицы нагрянули с южных голодных краев, все болотинки, все старицы накрыли утки, гуси, лебеди. Малая пташка вернулась к родному гнезду, скворец, ласточка. Все к жизни, все в радость.

Пашко постарел за это время. Какой год он пережил, страшно подумать. И лихорадку эту золотую, и порыв к богатой роскошной жизни, и зарождение в душе самолюба и собственника, а потом убийство, вспыхнувшая сердечным жаром любовь, смерть Гули и страшная месть за ее гибель. Приезжал Виктор Иванович, но не как следователь, чисто по-человечески. Сказал, что дело по убийству Гули Касеновой зависло, никаких следов, никаких свидетелей. Областники с убийством банкира тоже в тупике, ничего не могут найти, кроме снайперской винтовки в соседнем доме. Соседи помогли составить фоторобот, но это ничего не дало.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Пашко.

— Думаю, тебе это интересно, — ответил Виктор Иванович.

Пашко помолчал, потом сказал:

— Теперь уже мне ничто не интересно. Живу, как во сне.

— Женится тебе надо, Павел, семья, дети — это лечит.

Пашко улыбнулся:

— Ты меня первый раз полным именем назвал, даже не сразу понял, что это я. Жениться? Как, если она всегда рядом со мной? Я с ума сойти боюсь, и нет мне выхода.

— В церковь не ходишь?

— Нет. Да и за мусульманку как молиться? Я и за себя не умею. Нет, не пойду.

Виктор Иванович встал:

— Прощай, Пашко. Меня в область переводят. Хорошо, что я тебя тогда не посадил, не стал рыть под золото. Правда, не за спасибо, но те деньги были у тебя не последние. Прощай.

Пашко тоже встал и пошел в свою мастерскую, оборудовал дома хорошую столярку в горнице, детскую мебель стал делать. Кроватки двум племянникам и племяннице, столы и стульчики, игрушки деревянные. Приезжала Адия, весь день провела в его мастерской, приготовила вкусное мясо, вместе посидели за новым самодельным столом на крепких табуретках. К вечеру собралась ехать, Пашко вышел проводить. У машины остановились:

— Паша, можно, я к тебе еще приеду?

— Можно.

— Ты ничего больше не хочешь мне сказать?

— Пока ничего.

Машина пошла тихо, потому что три мамаши с колясками шли впереди. Пашко подождал, пошел навстречу, и только Аниса заметила, как потеплели всегда потухшие его глаза.

Над деревней собиралась гроза, мамаши, показав своих малышей, покатили по домам. Пашко остался на дворе. Он любил грозу, и она показала себя во всю мощь. Молнии ударяли в землю, и она содрогалась, а громы разрывались прямо над головой, даже уши глохли.

Пашко ждал ливня, и он хлестанул, выплескивая широкие потоки воды, купая и омывая одинокого человека посреди большой жизни.

Николай Максимович Ольков родился в 1946 году в селе Афонькино Тюменской области. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Публиковался в ведущих федеральных и региональных изданиях. Автор многих книг прозы. Лауреат всероссийских литературных премий им. Д.Н. Мамина-Сибиряка, им. Н.А. Некрасова, премии «Имперская культура» им. Э. Володина, премии Уральского федерального округа, Международной Южно-Уральской премии (Челябинск), обладатель ряда других региональных наград. Член Союза писателей России. Живет в селе Бердюжье Тюменской области.

The post Клад, или Сашко, Пашко и Фрося из Парижа first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

 Родные старые проселки,

и свечи сосен вдоль обочин,

и в лужах облаков осколки,

и дроби дятла многоточьем.

Проселки — сныть да подорожник,

суглинок, стертый в блеск подковами…

На них века крошились в крошево —

в пыль придорожную половую.

Я им знакома по обличию —

ах, сколько вместе нами пройдено!

Пишу: «Про-се-лок» — по привычке я;

рука сама выводит: «Ро-ди-на».

* * *

 По заре,

продрогшей и туманной,

растревожив чуткий сон земли,

расплескав тоску-печаль в бурьяны,

с родиной прощались журавли.

День вставал дымами в поднебесье

в позабытой Богом стороне…

Ни души,

лишь над октябрьской весью

клекот птиц в бездонной вышине.

То листва с деревьев облетает?

Или сердце чует зов земли?..

Ну, о чем?..

О ком опять рыдают

в небесах над Русью журавли?

* * *

 Ты помнишь, как светлым светло

февралят щедрые метели?..

В избе и на душе — тепло,

сверчок за печкой свиристелит.

Искрит и просится в окно

заиндевелых птичек стая.

Ночь колдовским веретеном,

как шерсть, метель в клубки мотает.

И жмутся валенки к печи:

так укатались — не согреться.

А на столешне — калачи,

их сдобой дышат даже сенцы.

Кот извалялся ото сна,

мурчит о бабочках и лете.

И нет февральской ночи дна,

и нет конца ночной беседе.

Сусальной люлькою младик

висит над санною дорогой.

И осиян Пресветлый лик —

тот, что взирал с Божницы строго.

* * *

 Февраль бесснежный. Нагота

простуженной до скрипа рощи.

Берез на взгорье береста

надраена дождем — нет мочи.

Трав раскудлаченных кудель.

Суглинок — хоть на булку масли.

В рябую лужу свиристель

роняет алых ягод кляксы.

Еще не видно птичьих строк —

пером не тронут серый ватман.

Но час придет, наступит срок,

и грянет март немолчным гамом.

Пусть этот грай, пусть этот шум

скорей наполнят лес и поле —

переполох и чувств, и дум

в простор поманят за собою.

Пусть хлынет в душу солнце вновь —

от весен ведь не отвертеться!

И пусть нескладную любовь

март размотает, как наследство.

* * *

 Пусть небо метели пророчит —

то Суриков, то вдруг Грабарь, —

форзиций беременны почки,

и Сретеньем дышит февраль.

Пусть лучшее кануло в Лету,

но станешь ли помнить о том,

когда залихватски с рассветом

синицы звенят под окном?

И в солнечный полдень с откоса

на речку сбегают гурьбой

купаться в протоке березы

в короне ветвей золотой.

И ночью все чаще не спится.

Не стерпишь: уйдешь на крыльцо

ветров свежестиранным ситцам

подставить навстречу лицо.

ПОСТНОЕ

Гулко, строго и весомо

колокол смиряет даль.

На реке с глухих потемок

бьется в крошево хрусталь.

Через долы, через поле —

видно, так ему с руки —

едет Март на шатких дровнях

вдоль промоин, напрямки.

Ранней ранью стежкой зыбкой

на пригорок поднимусь —

в ивовой плетеной зыбке

сном рассветным дремлет Русь.

И, прильнув к округе слухом,

осеню себя крестом…

Вдруг печным потянет духом:

с полверсты — родимый дом.

Там, куда не кинешь взором, —

горсть берез, полынь да тишь…

По-над речкой на просторе —

два ряда линялых крыш.

И над каждою — скворечня,

и под каждой теплит жизнь,

и одно — на веки вечно:

выживай-молись-крепись.

Вдоль дорог — клоки соломы…

Воронья с кладбища стон…

Тот же,

испоконь знакомый,

долгий,

вещий

русский сон.

* * *

 Пропах землею талой двор,

листвой прогорклой.

Скребется лужа о забор

златым осколком.

Смотрю в окошко: в купырях,

как в кущах рая,

румяным яблоком заря

с ветвей свисает.

И вечер тихий и льняной

пролеской вышит.

Рогатый, но еще слепой,

младик над крышей.

А воздух — словно молоко:

белес и влажен.

И кто-то скачет далеко

проселком нашим.

В дому тепло, свистит щегол

задорно в клетке.

Плетет корзинки для грибов

на лавке дедка,

толкует вести из газет,

ест тюрю с хлебом.

Лучит с божницы постный свет

букетик вербы.

* * *

 О, Родина!

Штапельный ветер

и простенький ситчик небес,

и всклень, под завяз, в первоцветах

пропахший медушником лес.

Без памяти, до исступленья,

мир Божий все крепче люблю:

и отчее это селенье,

и церкву на дальнем краю,

погост за оградою древний,

и пожню, что скрыл березняк,

и в грае грачином деревья,

и старый бескрылый ветряк,

и глинистый этот проселок,

что помнит прапращура след,

что мне столько лет даже в морок

лучит негасимый свой свет.

Татьяна Ивановна Грибанова родилась в деревне Игино Орловской области. Окончила факультет иностранных языков Орловского государственного педагогического института. Работала преподавателем. Печаталась в журналах «Подъём», «Наш современник», «Роман-журнал — ХХI век», «Сельская новь», «Простор» и других. Автор многих книг поэзии и прозы. Лауреат Всероссийского конкурса «Звезда полей» им. Н.М. Рубцова, награждена специальным дипломом «Прохоровское поле», премиями им. Е.И. Носова, им. А.П. Платонова, им. С.А. Есенина, золотой медалью В.М. Шукшина и др. Член Союза писателей России. Живет в Орле.

The post Пропах землею талой двор... first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

В русской литературной традиции пророк — это всегда обличитель. От пушкинского «глаголом жги сердца людей» до гоголевской «всей Руси явится», русский писатель мыслился не просто как сочинитель, а как совесть нации, как тот, кто говорит правду, даже если эта правда горька и непереносима.

Евгений Чебалин следует этой традиции напрямую. Критик Валерий Куклин дает точное определение его методу: «Писатель-гуманист, писатель-гражданин, вскрывающий язвы человечества не скальпелем, но кинжалом своего таланта».

В чем же заключается пророческое обличение Чебалина?

Он обнажает механизмы уничтожения России. В романе «Ковчег для Третьей мировой» детально, с документальной точностью показано, как западные спецслужбы (ЦРУ, БНД, МИ-6) и транснациональные корпорации (Бильдербергский клуб, МВФ, «Монсанто») десятилетиями готовили расчленение России, разложение ее элиты и уничтожение ее народа.

Он называет имена и не боится указывать на конкретных лиц и структуры, работающие на разрушение страны. Это не конспирология в чистом виде, а художественное осмысление реальных политических и экономических процессов. В его романах фигурируют и Горбачев, и Ельцин, и Чубайс, и современные олигархи, и мировые финансовые кланы Ротшильдов и Рокфеллеров.

Он обнажает духовную подоплеку катастрофы. Пророчество Евгения Чебалина не сводится к политике. Он показывает, что за политическими процессами стоит борьба метафизических сил: Архонта-П (Перуна) и Архонта-Б (Бафомета). Это возвращает русской литературе утраченное измерение священной истории, где битва за Россию — это эпизод космической битвы Добра и Зла.

Подлинный пророк в России всегда говорил не от себя, а от лица народа, от лица «малых сих». Евгений Чебалин, в отличие от многих современных авторов, не теряет связи с народной почвой. Образ Скотника Ракуши в романе представляет собой один из наиболее выразительных и многогранных архетипов, воплощающих коллективный опыт и психологическую устойчивость русского крестьянства. Этот персонаж является репрезентацией типичного представителя российского народа, который, несмотря на многочисленные испытания, включая участие в военных конфликтах, экономические катаклизмы 1990-х годов, социальное неравенство и моральное унижение, сумел сохранить свою внутреннюю нравственность и моральные ориентиры. Его монолог обращен к России-мачехе: «Рассея-мать, мы же кровями, потом супеси твои несчетно поливали! Что же ты с нами вытворяешь?! Мы в смертные атаки за тебя под пули поднимались, ты нашими костями, черепами предков нашинкована!! А ты за нас когда-нибудь поднимешься в атаку на жирное ворье?!»

Это голос не просто обиженного человека. Это голос народного пророка, вопрошающего о справедливости. Через Ракушу автор озвучивает ту правду, которая живет в глубине народного сознания, но редко прорывается на поверхность. И в этом — подлинное пророчество: услышать то, что молчаливо переживает миллионный народ, и дать этому голос.

Показательна сцена с «контуженым Буратино», персонажем, известным под именем Ракуша, который в состоянии полубреда, находясь в коровнике среди истощенных буренок, задает тот самый «русский вопрос», традиционно избегаемый властными структурами на протяжении веков. Этот голос, исходящий от юродивого, приобретает особое значение, поскольку юродивые на Руси традиционно играли роль пророков и носителей сакрального знания, чье слово часто оставалось без внимания, но в конечном итоге оказывало глубокое влияние на общественное сознание и политическую динамику.

Пророк представляет собой индивида, обладающего способностью к постижению временной континуальности и выявлению архетипических структур в кажущемся хаосе современности. Чебалин в своем произведении конструирует масштабную историософскую парадигму, в рамках которой осуществляется анализ и интерпретация исторических процессов через призму эсхатологических и метафизических категорий.

Смена эпох: Чертог Лисы и Чертог Волка. Это не просто поэтическая метафора. Это концепция исторических циклов, коренящаяся в славяно-арийской традиции (Веды). Лиса, эпоха хитрости, обмана, индивидуализма, торжества «золотого тельца». Волк, эпоха справедливости, силы, коллективного начала, правды. Автор утверждает, что человечество стоит на пороге смены этих эпох, и Россия должна сыграть в этом переходе ключевую роль.

Само название романа, «Ковчег для Третьей мировой», глубоко символично. Если мир идет ко дну (в пучину Третьей мировой, глобалистского тоталитаризма, экологической катастрофы), то Россия, по мысли автора, может стать тем самым Ноевым ковчегом, который спасет остатки человечества, сохранившего душу. «Россия и ее президент… становятся для планеты тем самым Ковчегом, на котором миллионы спасутся от бушующего ныне, разрушительного, кровавого хаоса либерал-потребительской, западно-рептилоидной модели бытия». В кульминационном диалоге Шаубергер прямо называет Россию «грядущим Ноевым ковчегом», который избран «Ноосферой» и «чертогом Волка» для особой миссии. Это не просто метафора — это геополитический и мистический диагноз. Шаубергер, чья раса отказалась от нацистского прошлого, говорит о разложении современного мира («лисоедов»):

«Десятки миллионов все чаще восстают против канонов лжи, агрессии, вражды… И лишь Россия, вы, славяно-арии, сплачиваетесь в обновлении. Ваш президент единственный из планетарных глав владеет магией согласья, ЛАДА и исповедует не разрушение, а созидание». Здесь используется мифологизация и утопический контраст. Автор создает идеальное общество («подледную расу»), которое, находясь в буквальном смысле на краю света (Антарктида, ледники которой тают), веками готовилось к моменту, когда понадобится миру. Их технологическое и моральное превосходство подчеркивает деградацию «большого» мира. Фраза о «магии согласья» (ЛАДА) — это обращение к архаичным, корневым смыслам русской культуры, которые противопоставляются западной «бизнес-отравленной наживе».

Другой мощнейший символ «ковчега» — это мистический эксперимент гиперборейца Индария над двумя антиподами: Ичкером (духовный русский ясновидящий) и Косенком (хищный олигарх, «полпред паразитарного Золотого миллиарда»).

Индарий создает из них «химеру-симбиоз» и ввергает в экстремальные испытания в Астраханских плавнях. Косенок, олицетворяющий западную «либерал-потребительскую модель», гибнет из-за собственных пороков. Его убивают не враги, а порожденные его безудержным «ХОЧУ!» стая диких собак и цирковой медведь. Ичкер же выживает, пройдя через страдания. Аллегория и гротеск. Это наглядная притча о том, кто именно достоин спасения. Выживает не сильнейший физически, а тот, кто сохранил душу и связь с родной землей (плавни). «Ковчег» в данном контексте — это не просто убежище, а принцип естественного отбора, где сама природа (и высшие силы) отсеивает хищническую, чуждую модель человека, оставляя место для носителей «Лада».

В этом Евгений Чебалин неожиданно сближается с Львом Толстым. В «Войне и мире» Толстой тоже говорит о «ладе», только называет его «скрытой теплотой патриотизма» или внутренним состоянием «мира» (в значении «мира души»).

Вспомним ключевые сцены романа Толстого: когда князь Андрей лежит на Аустерлицком поле и видит «высокое, бесконечное небо», или когда Пьер в плену у французов познает «ту внутреннюю тишину и самоудовлетворение», которые дает страдание, — в эти моменты герои проходят через тот же отбор, что и персонажи Чебалина. Толстой последовательно «отсеивает» своих «хищных» героев (Элен, Анатоля, Берга), которые живут только внешним, потребительским, ложным, и оставляет тех, кто обретает внутренний стержень.

У Толстого «ладовость» проявляется как органическая причастность к общему: Наташа, отдающая подводы раненым; Платон Каратаев с его круглой капелькой жизни; Кутузов, понимающий, что «терпение и время» важнее гениальных планов. Они не спасаются в ковчеге, они сами становятся ковчегом внутри себя, сохраняя душу среди всеобщего разрушения.

Чебалин же заземляет эту толстовскую метафизику в фантастический сюжет. Его «Лад» — это тот самый «внутренний человек», о котором писал Толстой. И если Толстой верил в неуничтожимость этого «лада» как свойства народной души, то Чебалин в условиях постапокалипсиса превращает его в единственный пропуск на ковчег. Тот, кто сохранил «Лад» (как Ичкер, прошедший плавни), остается жить. Тот, в ком «Лад» был разрушен потребительством и ложью (как Косенок), выбрасывается самой жизнью за борт.

Так через столетие Толстой и Чебалин встречаются в одной точке: спасение мира возможно только через восстановление «мира в душе». Только Чебалин, в отличие от позднего Толстого, понимает, что этот «Лад» в современном мире придется защищать не только молитвой, но и оружием.

Ближайший полигон, где это противоречие между толстовским непротивлением и чебалинской готовностью к бою достигает своего апогея, — это граница с Европой. И закономерно, что роман открывается шокирующей сценой в Финляндии, стране, которая, по мысли автора, променяла свой суверенитет на «гей-сумасшествие» и ювенальные технологии. В семью русских эмигрантов врываются надзиратели, чтобы изъять мальчика Ваню и передать его в семью, где детей, по сути, разбирают на органы. Бабушка Виолетта, видя отчаяние внука и оцепенение законопослушного отца, хватает пистолет и расстреливает «ювенал-бандитов». Этот эпизод работает как метафора пробуждения. Западный мир с его формальным «законом» показан как бездушная машина («зыбун ювеналки»), засасывающая человека. Русская бабушка с пистолетом — это архетип «народного гнева» и инстинкта самосохранения. В этой сцене «Ковчегом» становится не государство, а конкретная русская семья, которая берет на себя ответственность за спасение ребенка, нарушая бездушный закон.

Однако спасти одного ребенка — это тактика. Спасти мир, в котором этот ребенок сможет вырасти человеком, а не вещью, — это стратегия. И если семья строит ковчег для плоти, то для спасения духа и смыслов Шаубергер в романе излагает конкретный план спасения, создание новой геополитической конструкции. Он говорит, что Германия должна очиститься от «мусульманства эмигрантов» и зависимости от США, чтобы войти в союз.

«И лишь тогда планета завертится в своем развитии на этно-оси из пятерых: Берлин-Тегеран-Дели-Москва-Пекин. В чертоге Волка эта ось… будет служить планете не одно столетие».

Автор конструирует идеологический «ковчег» как союз традиционных цивилизаций (славяне, арии, персы, индусы, китайцы) против «англосаксонства с иудаизмом». Это не просто корабль, а целая флотилия народов, объединенных общим происхождением (индоарийство) и неприятием глобалистского тоталитаризма. Евгений Чебалин последовательно проводит идею «Ковчега» через все уровни повествования:

— на уровне личности (Ичкер, семья в Финляндии): спасение через верность корням и готовность к борьбе;

— на уровне общества (подледная раса): спасение через изоляцию и технологическое развитие, основанное на этике;

— на уровне государств (ось Москва-Берлин-Дели): спасение через создание цивилизационного союза.

В каждом из этих примеров «Ковчег» — это не пассивное убежище, а активная, воинствующая позиция тех, кто готов противостоять «хаосу либерал-потребительской модели».

Пробуждение Индария, вождя гипербореев, из тысячелетнего анабиоза является символом возвращения к истокам, к подлинной истории, скрытой под наслоениями цивилизации. Чебалин напоминает о древних корнях славянства, об их связи с индоарийской расой (что подтверждено и послом Индии в его отзыве на роман). Это пророчество о том, что Россия, вернувшись к своим истокам, сможет обрести утраченную силу.

Пророк в России всегда находился в сложных отношениях с властью. Он мог быть гоним (Аввакум), мог быть приближен (митрополит Филарет), но никогда не был полностью интегрирован в систему. Автор выстраивает в своем творчестве уникальный диалог с властью — через образ президента (Панина).

В романе президент — фигура трагическая, раздвоенная. Он — продукт операции спецслужб, «двухголовец», разрываемый между офицерской совестью и олигархическим искушением. И именно к нему обращено послание Индария, пророческий текст, обличающий его половинчатость, его медлительность, его терпимость к «ворью и компрадорам».

Чебалин здесь выступает в роли духовного наставника власти. Он не льстит, не воспевает, а указывает на недостатки, требуя решительных действий. Это позиция библейского пророка, который приходит к царю и говорит ему правду в лицо, независимо от последствий.

Евгений Чебалин — не просто кабинетный мыслитель, пишущий отвлеченные трактаты. Его главный герой, Ичкер — полковник ГРУ, разведчик-нелегал, экстрасенс, который проник в самые недра вражеских спецслужб (БНД, ЦРУ), знает врага изнутри, владеет тайными знаниями, способен к телепатии и гипнозу. И этот образ является ключом к пониманию пророческой позиции самого автора. Его пророчество опирается не только на интуицию, но и на конкретное знание, на владение информацией. Он пишет о ЦРУ и Пентагоне не как теоретик-конспиролог, а как человек, досконально изучивший их методы (через архивы, через контакты, через собственную разведывательную и журналистскую практику).

Сочетание разведчика и мистика, аналитика и ясновидящего — вот что делает пророчество Чебалина особенно убедительным. Он знает, о чем пишет. И эта фактологическая база, помноженная на метафизическое видение, создает тот самый эффект «сверхреальности», когда вымысел и реальность перестают различаться, обнажая единую картину мира.

Евгений Чебалин — пророк Отечества потому, что он обличает язвы современной России и механизмы ее разрушения, продолжая традицию русской классической литературы. Дает голос народу через образы Ракуши, Фельзера, через их боль, юмор и страдание. Провидит исторические судьбы, вписывая сегодняшний день в контекст тысячелетних циклов (Чертог Лисы и Чертог Волка). Говорит правду власти, указывая на ее ошибки и половинчатость, требуя решительных действий. Синтезирует знание и мистику, соединяя аналитику разведчика с прозрением ясновидящего.

Чебалин не предсказывает будущее в бытовом смысле. Он показывает подлинную реальность настоящего, ту реальность, которая скрыта под коркой пропаганды, лжи и равнодушия. И в этом раскрытии подлинного и есть главная функция пророка.

Александр Проханов точно отметил: «Твой громоподобный стиль в статьях и романах… вызывает трепет и ненависть в стане врагов». Трепет и ненависть врагов и есть самое верное свидетельство того, что писатель говорит правду. А правда о России, сказанная в полный голос, — это и есть пророчество.

Наталья ДУТКО, кандидат психологических наук,

доцент кафедры методики преподавания литературы МПГУ

The post Пророк в своем Отечестве first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

В прозрачном летнем воздухе, над зеленой травой и под высоким небом далеко округ звучат песни о нашей земле, о печалях и радостях, о наших предках и потомках — о нас. Песни просты и искренни, оттого и пробирают до мурашек. Они есть часть русского бытия и потому правдивы и вечны.

Все это — на Певческом поле села Александровка Таловского района, где собираются тысячи людей на Всероссийский фестиваль народной песни, музыки и танца. Место и для Воронежской области, и для всей России знаковое, ведь именно в Александровке 3 июля 1864 года появился на свет будущий собиратель народной песни и создатель первого отечественного крестьянского хора Митрофан Ефимович Пятницкий, посвятивший всю свою жизнь музыке «из народа».

На фестиваль традиционно приехали хоровые коллективы, вокальные и фольклорные ансамбли из самых разных российских уголков. Всех их объединила удивительная возможность в очередной раз соприкоснуться с сокровенным — душой и сердцем певучей России. Здесь, в Александровке, да и во всей округе, с особой остротой чувствуется атмосфера русской самобытности, погружение в изначалие, без которого не мыслится современность.

Песня звучит не только на Певческом поле — поют и у сельского дома-музея М.Е. Пятницкого, который существует вот уже без малого полвека. Экспонаты, переданные в дар музею первыми певицами хора и людьми, помнившими ту эпоху, рассказывают о жизни и судьбе «отца русского народного хора», его детстве и юности, повествуют о создании уникального коллектива и его дебютных концертах.

Среди прочих экспонатов — скромный фонограф, небольшой вощеный цилиндр для механической записи и воспроизведения звука. А еще фонограф — это запечатленная на века память. При помощи такого прибора Митрофан Ефимович записывал неповторимые голоса наших предков, которые и стали основой знаменитого на весь мир хора. Те воронежские голоса исполняли песни, давно ставшие жемчужинами русской культуры.

Поглядишь на фонограф — вспомнишь один эпизод. Сорок лет назад — Воронеж, лето 1986 года. В фонды краеведческого музея, что располагались тогда на улице Плехановской, прибыли представители «Мосфильма» с просьбой предоставить им для съемок картины «Певучая Россия» народный женский крестьянский костюм Воронежской губернии и фонограф. Все вопросы решились в прямом смысле за пять минут, и музейный фонограф вместе с костюмом отправились «сниматься в кино». В тот день съемки проходили в селе Борщево.

Фильм «Певучая Россия» — насквозь воронежский. Авторами сценария стали известные земляки Эдуард Пашнев и Василий Панин. Василий Степанович — еще и режиссер картины, а Эдуард Иванович, кроме всего прочего, снялся в эпизодах. Увидел в ленте зритель и замечательную исполнительницу русских народных песен и частушек Марию Николаевну Мордасову, проникся исполнением Воронежского государственного русского народного хора под руководством Вячеслава Помельникова. А какое созвездие актеров разгуливало по борщевским холмам и было задействовано в тот съемочный день! Юрий Соломин, Владимир Конкин, Иван Рыжов, Любовь Соколова…

Фильм «Певучая Россия» не является шедевром мировой кинематографии, но нам он бесконечно дорог, ведь благодаря в том числе и ему не случится того забвения, о котором с грустью говорил М.Е. Пятницкий: «Народная песня — эта художественная летопись народной жизни, к глубокому сожалению, вымирает с каждым днем… Деревня начинает забывать свои прекрасные песни… Народная песня исчезает, и ее надо спасать».

К слову, в том же 1986 году в память о создателе русского народного хора в Воронеже на проспекте Революции был установлен памятник нашему «песенному» земляку.

Музей М.Е. Пятницкого есть не только на его малой родине. Уникальное музейное пространство, связанное с именем знаменитого фольклориста, существует и в Воронеже. Расположен он, естественно, на улице Пятницкого, за «проспектовским» зданием бывшего телеграфа — в здании школы № 37, и называется «Русская песня». Его экспозиция хранит фотографии хора первого созыва, концертные афиши 1914 года, автограф М.Е. Пятницкого, записанная им песня «Соловей-Соловьюшко», народные костюмы XVIII столетия, грампластинки и песенные сборники.

И все же главное действо современности свершается в Александровке и называется «Сказ о Митрофане Пятницком. Жизнь и творчество». Вслушаемся в него.

Будущий собиратель песенного фольклора был девятым ребенком в семье дьячка Ефима Петровича Пятницкого. Мать разводила домашнюю птицу, дети помогали ей по хозяйству — в ту эпоху сельское священство жило небогато. Зато дьякон Ефим Пятницкий являлся одним из лучших певчих в Александровском храме, и мальчик просто обожал духовные песнопения. Унаследовав от отца красивый голос, он часами слушал церковное пение. Запах свеч и ладана, темные от времени деревянные стены храма, свод, уходивший, казалось, в небесную вечность, чарующие звуки… Подобное окружение завораживало Митрофана, ему во весь голос хотелось запеть самому.

Как водилось в семьях священников, по окончании церковно-приходской школы родители отправили одиннадцатилетнего сына учиться в приготовительный класс Воронежского духовного училища, которое в народе чаще именовали «школой». В наши дни воронежцы называют здание «школы», что на проспекте Революции, старым корпусом университета.

Учеба продлилась недолго — классный наставник отец Иоанн нашел у Пятницкого купленный им незадолго до каникул на одном из воронежских базаров небольшой народный «Песенник». После приобретения замечательной, по глубокому убеждению Митрофана, книжицы, в тот же день он с друзьями от души исполнил помещенные в сборнике песни.

Литература подобного рода в училище считалась запрещенной, ее надо было скрывать. Видимо, книжку спрятали плохо… В отличие от Пятницкого, наставник счел содержание «Песенника» кабацко-босяцким и приказал Митрофану немедленно покаяться в содеянном. Но это еще полбеды. Перед отправкой на вакации отец Иоанн вручил Митрофану весьма сердитое по содержанию письмо к его батюшке, в котором советовал Пятницкому-старшему образцово наказать сына, да еще и потребовал, чтобы тот к началу учебного года привез от отца ответ. А вот это для Митрофана сущая беда: мальчик боялся отдать письмо Ефиму Петровичу, но еще больше ему не хотелось возвращаться в училище. Дошло до того, что у двенадцатилетнего Митрофана случился первый в его жизни серьезный нервный срыв. Увы, не последний.

Но то — в будущем, а тогда он все же отдал отцу письмо, расплакался и стал упрашивать не возвращать его в училище. На семейном совете решили: нет так нет, в «духовную школу» Троше возвращаться не след. Он остался дома. Когда же душевное состояние парня улучшилось, он уехал к сестре в село Садовое, где устроился на работу в механическую мастерскую — сначала учеником, а затем слесарем. К слову, Пятницкий любил еще и столярничать. В его доме было немало вещей, которые он сработал своими руками.

Позже, уже в Воронеже, Митрофан освоил бухгалтерское дело и, немного поработав в контрольной палате, по иронии судьбы определился экономом в то самое духовное училище, откуда, можно сказать, бежал. Со своим гонителем отцом Иоанном Пятницкий даже подружился, вечерами они чаевничали и мило беседовали на разные темы. Митрофан по-прежнему собирал песенные сборники, да и сам записывал малоизвестные тексты — в первую очередь, в своей родной слободе. А еще он начал собирать коллекцию народных инструментов, брал уроки пения у Льва Образцова. Много позже с Пятницким будет заниматься и знаменитый бельгиец Камилло Эверарди.

Как-то раз в Воронеж прибыла небольшая труппа итальянской оперы. Труппа разъезжала в основном по ярмаркам и была не лучше и не хуже других. Однако услышав ее, Митрофан возмечтал тоже петь «как итальянцы». У него на то имелись основания — кроме высокого баритона, Пятницкий обладал самобытной манерой исполнения. Отец Иоанн отговаривал его: «Зачем тебе это? Надежное место службы имеется, что еще нужно для обеспечения спокойного будущего?» Но эконом-меломан оказался упорен и ни о чем другом слышать не хотел. Убедившись, что Митрофан грезит карьерой оперного певца, бывший классный наставник помог ему найти профессионального учителя пения.

В занятиях Пятницкий преуспел настолько, что весной 1896 года ему удалось добиться невозможного. На экзамены в московскую консерваторию он опоздал, но оказался так настойчив в просьбе, что его в виде исключения прослушали и дали добро на учебу. Правда, с оговоркой: будущий студент обязался на невыгодных условиях трудиться в должности эконома нового корпуса консерватории. Однако, что для него такая мелочь — Пятницкий готов был на все, лишь бы стать певцом. А пока он приехал на лето в Воронеж.

Идя по своим делам через Чернавский мост, Митрофан увидел тонущую в реке девушку. Причем было видно, что это не несчастный случай — девица осознанно решила свести счеты с жизнью, но, как это часто бывает, в последние мгновения, ее обуял страх и утопающая взывала о помощи. От страшного греха самоубийцу будущий студент консерватории спас, вытащил на берег и, когда та пришла в себя, выслушал причину трагедии.

Девицу звали Валентина, ее соблазнил и бросил какой-то ухарь. Чем дольше слушал Митрофан исповедь несчастной, тем больше понимал, что он влюблен впервые в жизни. И прямо на берегу реки Воронеж сходу предложил девице руку и сердце, а в ответ услышал согласие.

Возвратиться в родительский дом Валентина не могла, и Пятницкий снял ей квартиру, а уж затем посватался официально. Родня девушки о большем счастье и не мечтала. Какой жених — из семьи священников, с доброй репутацией, служит в хорошем месте!

Окрыленный, Пятницкий готовился к двум важным событиям своей жизни — учебе в Москве и женитьбе. Но за неделю до венчания ухарь-соблазнитель захотел во что бы то ни стало вернуть Валентину. У него получилось, и парочка укатила в неизвестном направлении. И вот вместо свадьбы и консерватории — отцовский сарай в Александровке и полное нежелание видеть людей в принципе. Дошло до того, что Пятницкого чуть не силой доставили в Воронеж. И снова на помощь пришел отец Иоанн — через своих знакомых он выхлопотал для Митрофана место в московской Морозовской больнице, где применялись передовые методы лечения. В разные времена в ней побывало немало известных людей, испытывающих проблемы с психикой, среди них, по одной из версий, — Михаил Врубель.

Передовое лечение действительно помогло, и через какое-то время Пятницкий снова мог общаться с людьми, хотя до конца жизни оставался очень застенчивым. Общаясь, он зачастую пересиливал себя. Молодого человека оставили работать письмоводителем с небольшим окладом и готовой квартирой прямо в доме сумасшедших. Несмотря на такие горькие коллизии, Митрофан от своей мечты не отрекся — он упорно продолжал брать уроки вокала. Теперь уже частные и дорогие.

Сумел Пятницкий отыскать средства и на граммофон — он приобретал пластинки с ариями из итальянской оперы, внимательно слушал их и старался подражать певцам. Иногда Митрофан Ефимович выступал на бесплатных благотворительных концертах. А как-то, набравшись смелости, и вновь не без протекции отца Иоанна, добился аудиенции у великого Федора Шаляпина. Тот устроил Пятницкому камерное прослушивание на вечере у одного известного меломана. Митрофан сильно переволновался и, выйдя к взыскательным ценителями музыки, спал с голоса и сорвал выступление.

Шаляпин все понял. Он сочувствовал Пятницкому, навещал его; бывало, прогуливаясь, они беседовали, и Федор Иванович все больше симпатизировал молодому человеку. Именно Шаляпин дал Пятницкому, как впоследствии оказалось, самый важный совет в его жизни: «Митрофан Ефимович! Ваша душа лежит к собиранию русских народных песен, так займитесь этим! У Вас получится». Именно Федор Шаляпин привел Пятницкого на очередное заседание музыкально-этнографической комиссии при университетском Обществе естествознания, антропологии и этнографии. Тот быстро освоился, а вскоре и вовсе стал действительным членом комиссии». Кроме того, он выступал в различных концертах, исполняя теперь уже народные песни.

Еще ранее этого события Пятницкий начал вынашивать мысль о создании ансамбля народной песни. Его все чаще приглашали не только на благотворительные вечера, но и на занятия со студентами по фольклору. У Митрофана появились небольшие сбережения, и он смог купить себе недешевый по тем временам фонограф, чтобы записывать народные песни. Записывал Пятницкий и себя самого. С этим новомодным устройством Митрофан Ефимович ездил по деревням и селам. Путешествуя, он записал на фонографе около четырехсот воронежских народных песен.

Встречали Пятницкого не везде одинаково. Бывало, на его вопрос местным крестьянам «кто здесь у вас самая голосистая?» собиратель мог услышать: «Сейчас тебе урядник покажет, кто тут у нас самая голосистая…» Действительно, порой селянам было трудно понять: чего это? Ходит какой-то чудак и спрашивает, кто поет. Да все село поет! Но, естественно, имелись и те, кто был действительно «голосистее» — то есть с лучшим, а не самым громким голосом.

В 1904 году Пятницкий за свой счет издал небольшую брошюру «Двенадцать песен Воронежской губернии, Бобровского уезда». Книжка принесла ему известность. Второй стала «Жемчужины старинной песни Великой Руси», которая в музыкальном мире и вовсе пользовалась невероятной популярностью. Уже после создания хора вышли «Песни 1812 года», «Концерты Пятницкого с крестьянами». Одновременно он записывает инструментальные наигрыши, собирает крестьянские костюмы.

Митрофан Пятницкий был настолько покорен народными исполнителями, что у него появилась мечта показать на концертной эстраде русскую песню в ее подлинном виде, без всяких «примесей» и обработок, так, как она звучала издревле.

Вскоре он познакомился с крестьянкой Ариной Колобаевой. Собиратель поразился красоте ее голоса, памяти — Арина помнила наизусть огромное количество песен и умела передать в них глубокие чувства. Колобаева выступала с двумя своими дочерьми и внучкой Матреной, молодой солдаткой, которая стала второй и последней любовью Митрофана Ефимовича. Да, солдатка не ответила взаимностью, но эта безответная любовь к Матрене стала для него не болью, а светлым вдохновением.

С течением времени вокруг энтузиаста собираются любители народной песни, к нарождающемуся коллективу присоединялись другие исполнители и в 1910 году образовался «Ансамбль старинной песни М.Е. Пятницкого», или, как ее чаще называли и сами участники — «артель». Так сложился первый хор из народных певцов.

В феврале 1911 года в московских газетах были размещены необычные по содержанию тексты: «В четверг 17-го и в пятницу 18-го (2 марта по новому стилю. — И.М.) в час дня имеет быть концерт крестьян-великороссов, специально выписанных из Воронежской, Рязанской и др. губерний». Это и есть объявление о самом первом выступлении коллектива, состоящего из восемнадцати человек.

Концерт прошел на сцене Благородного собрания. Публики — под завязку. На сцену вышли крестьяне, одетые в деревенские костюмы, и на фоне декораций безо всякого музыкального сопровождения спели и разыграли сценки из сельской жизни. Ведь в деревенском быту песня неразрывно связана с игрой или обрядом, и поэтому Пятницкий стремился к ее живописному изображению. Оглушительный успех пришел сразу, после первого же публичного выступления. Этот концерт стал отправной точкой и началом пропаганды русской народной песни.

Газета «Московский листок» так описывала один из концертов: «Крестьяне-певцы выступают в подлинных костюмах своих губерний и при соответствующих декорациях. Первое отделение изображает “Вечер за околицей”, второе отделение называется “Праздничный день после обедни” и состоит сплошь из духовных стихов… Третье отделение представляет собой свадебный обряд в избе Воронежской губернии, песни величальные и обрядовые».

Митрофан Ефимович запрещал спевки перед концертом, он хотел, чтобы хор звучал максимально натурально. На вопрос корреспондента, репетирует ли Пятницкий с крестьянами, он ответил: «Ничего подобного. В том-то и вся прелесть народной песни, что певцы исполняют ее “как умеют”. Я делаю им только два указания: потише и погромче».

Действительно, весь диапазон заключался в следующем: если колыбельная, то пели тихо, плясовая — громко. Далее, отвечая газетчику, Митрофан Ефимович развил свою мысль: «Я их только об одном прошу: пойте, как у себя на завалинке и в хороводе поете». И верно — простые русские крестьяне, никогда не учившиеся музыке, пели бесхитростно и проникновенно.

С 1912 года выступления проходили уже в Московской консерватории. Официально хор так и не стал профессиональным, концерты организовывались на личные средства Пятницкого. Все выглядело примерно так: съехались, собрались, спели, получили гонорар от Митрофана Ефимовича и разъехались по своим крестьянским делам и заботам. Так продолжалось и при советской власти, до начала двадцатых годов. Только чуть позже Митрофан Пятницкий перевез участников хора на жительство в столицу, и они стали выступать в постоянном составе.

Хотя с 1911 по 1917 годы концертов крестьянского хора состоялось немного — порядка десяти, песни «как на завалинке», в которых зазвучали и народные инструменты, завоевывали все больше поклонников. Почти каждый концерт хора Пятницкого сопровождался хвалебным отзывом в прессе.

В годы Первой мировой войны в больницу, где работал Пятницкий, поступали раненые солдаты. Из их числа он создал так называемый «хор инвалидов».

Имелись ли у хора конкуренты? И да, и нет. По количеству схожих коллективов их было немало, однако только лишь схожих. Они исполняли народную музыку в основном из-за коммерческой выгоды. К примеру, известные в то время группа Агренева-Славянского и «Русские матрешки» пели профессионально, в специально сшитых костюмах «а-ля рюс». Исполнители хора Пятницкого, естественно, тоже выходили на сцену не в повседневной, а в праздничной одежде, но — в своей. Возможно, что-то и доставали из бабушкиных сундуков.

Так называемые «конкуренты» крестьянского хора зарабатывали деньги. Пятницкий тоже платил своим исполнителям, но исключительно гонорары. Как уже упоминалось, крестьяне оставались крестьянами по образу жизни и роду занятий. Так что в отличие от тех же «Русских матрешек» статус хора, если можно провести примерную аналогию, — любительский. Однако они пели душой, сердцем и по мастерству исполнения являлись профессионалами высшего полета. Сам Пятницкий подчеркивал, что его хористы исполняют не трактирные, не ресторанные песни, а подлинные. Чистое золото!

Уже во времена НЭПа один из богатых воронежских рестораторов уговаривал Митрофана Ефимовича выступить в его заведении. Большие деньги сулил! Пятницкий отказался наотрез, ответив: «Наше искусство ситцевое, оно не продается».

Незадолго до смерти М.Е. Пятницкий передал хор своему племяннику, фольклористу Петру Михайловичу Казьмину, наставляя его: «Не пойте в ресторанах; крепко держите знамя подлинной народной песни. А если хор перейдет работать в ресторан, то не связывайте с ним мое имя».

Хор с честью до дня сегодняшнего носит имя Пятницкого. Выходит, завет основателя этого уникального коллектива выполняется.

После Октябрьской революции, с установлением Советской власти хор Пятницкого всю свою деятельность посвящал выступлениям перед рабочими, давал концерты на промышленных предприятиях, часто пел перед красноармейцами. 22 сентября 1918 года состоялся концерт хора в Кремле для кремлевских курсантов, на котором присутствовал В.И. Ленин.

После выступления, при личной встрече, Ленин подробно расспрашивал Пятницкого о хоре, методике собирания фольклора и, по словам Митрофана Ефимовича, в конце беседы обещал оказать поддержку коллективу и его руководителю. После встречи с вождем мирового пролетариата Митрофан Ефимович осознал, что его дело имеет не только культурное, но и государственное значение. С этого времени хор Пятницкого стал неизменным участником различных мероприятий.

Однако коллектив по-прежнему оставался полупрофессиональным, Пятницкий вынужден был подрабатывать, ведя занятия по пению и постановке голоса в Третьей студии Московского Художественного Академического театра (в будущем — Театр имени Вахтангова). Лишь в 1923 году хор получает финансовую поддержку государства. Через два года Пятницкому было присвоено звание Заслуженного артиста Республики.

В это время Митрофан Ефимович, проживая в столице, уже тяжело болел. Вечером 21 января 1927 года Пятницкий скончался. Упокоен он на Новодевичьем кладбище. В том же году хору было присвоено его имя.

В начале тридцатых годов новый импульс коллективу задал талантливый композитор Владимир Григорьевич Захаров, впоследствии Народный артист СССР, при котором хор впервые стал исполнять авторские песни.

В 1936 году хору присвоен статус государственного, чуть позже создаются две новые профессиональные группы — танцевальная и оркестровая. Плясуны, как и певцы, тоже отбирались «из народа». Основателем и руководителем танцевальной группы ансамбля долгие годы являлась Народная артистка СССР Татьяна Алексеевна Устинова, балетмейстер и талантливый постановщик, создатель более двухсот танцевальных произведений. Оркестр под руководством Василия Васильевича Хватова очень скоро стал неповторимым ансамблем всех бытовавших в народе музыкальных инструментов.

В годы Великой Отечественной войны, когда популярность хора достигла небывалых высот, коллектив вел активную концертную деятельность, не раз выступая в составе фронтовых концертных бригад. Хор имени М.Е. Пятницкого как мог помогал фронту, вместе со всей страной ковал победу над врагом, вдохновляя наших бойцов на ратный подвиг. Из домашних радиоприемников и черных «лопухов» на уличных столбах, от Кушки и до Мурманска, от Москвы и до Дальнего Востока неслось «Ой, туманы мои, растуманы…», «Куда б ни шел, ни ехал ты…». На людей, уставших от тягот войны, эти и другие песни в исполнении хора действовали вдохновляющие, пробуждали национальный дух. В мае 1945-го знаменитый хор участвовал в празднествах Великой победы в столице нашей Родины.

Начиная с 1956 года, хором руководил Мариан Коваль, советский композитор, народный артист РСФСР.

В 1962 году хор возглавил известный композитор Валентин Левашов, его авторские песни вошли в репертуар коллектива. Левашов привлек к сотрудничеству с хором композиторов Анатолия Новикова, Вано Мурадели, Василия Соловьева-Седого, Александру Пахмутову, Эдуарда Колмановского, Серафима Туликова. Кстати, именно под руководством Левашова хор принял участие в фильме «Певучая Россия».

В 1989 году хор возглавила народная артистка Российской Федерации Александра Андреевна Пермякова.

После непростого периода начала-середины девяностых на день нынешний Государственный академический орденов Трудового Красного знамени и Дружбы народов русский народный хор имени М.Е. Пятницкого вновь на подъеме. В его составе не один десяток лауреатов всероссийских и международных конкурсов. Концертные программы «Россия — звонкая душа» и «Россия — Родина моя» определяют основное кредо коллектива: служение Отечеству, сохранение традиций русской народной песни и отечественной культуры, заложенных его основателем.

По оценкам лучших музыкальных деятелей современности, для своей эпохи и для наших дней Митрофан Пятницкий стал настоящим кладом. Как и столетие назад, выступления хора вызывают очень сильные эмоции. Каждый раз исполнители и зрители заново проживают и переживают то, что звучит со сцены, а потому народная песня навсегда останется одним из символов русской культуры.

Игорь Николаевич Маркин родился в 1964 году в Воронеже. Окончил исторический факультет Воронежского государственного университета. Работал научным сотрудником Воронежского областного краеведческого музея, экскурсоводом. В настоящее время — редактор отдела истории и краеведения православного культурно-информационного издания «Вестник Антониевского храма». Публиковался в журналах «Москва», «Подъём», «Российская Федерация сегодня», газете «Литературная Россия». Член Союза журналистов России. Живет в Воронеже.

The post «Наше искусство ситцевое...» first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Ну, что он мог поделать, если уже несколько часов лежал неподвижно, спрятав автомат под себя и боясь пошевелиться? Лицом вниз, на губах привкус стоялой воды, который даже не чувствовался неприятным. Руки были плотно сложены на груди, ноги согнуты в коленях. Да и самому ему хотелось вжаться в рыхлый жирный чернозем и стать как можно незаметнее.

«Еще пара часов, и я пущу корни», — пронеслось в голове, но было совсем не смешно.

Бедолагой Игоря Зайцева прозвали сразу после прибытия в роту. До того жил он себе, жил. Работал в небольшой, но довольно неплохой кампании. По пятницам пил с друзьями пиво в баре, а по выходным ездил на дачу помогать «предкам». Все как у всех. Пока нежданно-негаданно не угодил под мобилизацию…

Два «Урала» двигались неуверенно и грузно по ночной сырой колее. Ребята, сидевшие в кузове вместе с Игорем, поутихли. Не было смешков, сальных шуточек и подколок, к которым все уже привыкли. Только хлопки брезента, полное небо звезд — их было видно в большие дыры и прорехи — и отзвуки дальней канонады.

— Брезентовый полог для десантирования из машины держать открытым! — проводил инструктаж перед посадкой молодой водитель, гораздо моложе многих из присутствующих. — Если то самое начнется, выскакивайте друг за дружкой и рассыпайтесь в разные стороны. Да сразу падайте на землю, не маячьте, а то срежет осколками, как бензопилой… Водитель не спал уже вторые сутки и был очень неприветлив.

— Всем понятно? Тогда по машинам.

Его слушали внимательно. Никто не перечил и не задавал глупых вопросов, как частенько бывало на учебном полигоне. Всем было ясно, что малейшее неповиновение или глупость здесь может закончиться печально.

По приезду Игорь не смог найти свой вещевой мешок. Стоя в строю и оглядывая своих товарищей, обнаружил: у каждого на спине вещмешок, а у него нет. Лежал ведь у Игоря в ногах, потому что мешал удобно прислониться спиной к борту машины. За что был снят и отправлен под лавку. А когда последовала команда «К машине», то он, очнувшись от дремы, поторопился на выход.

— Товарищ лейтенант, у меня вещмешок потерялся. В машине, наверное, оставил.

— Да где ж его теперь разыщешь, бедолага, «Уралы»-то ушли, — командир взвода был пожилым с уже совсем седыми висками, по-видимому, незлобивым и с понятием.

Мешок в итоге так-таки нашелся, а прозвище «Бедолага» осталось. Но Игорь не особо расстроился. Ну что ж, Бедолага так Бедолага.

Сегодня утром Игоря отправили производить корректировку огня. Их артиллерийская батарея была хорошо замаскирована и утюжила врага по полной. Командир взвода, который и вправду оказался человеком совсем неплохим, снабдил Зайцева биноклем, очень подробно объяснил, что и как, а на прощанье крепко пожал руку.

— Все понял, Бедолага? На связь выходить каждые полчаса, по необходимости незамедлительно. В пекло не суйся, как закончим работать — отходи. Да не суетись, отползай и по сторонам поглядывай…

— Так точно! Все понятно, товарищ лейтенант…

— Ну, с Богом… — И командир хлопнул его по плечу.

На корректировщика огня Игоря обучали три месяца, и там, на полигоне, все казалось очень легким, простым. Правее пятьдесят, левее двадцать. А на войне, по крайней мере, в первый раз было страшновато. Там, вместе со всеми, вроде бы и ничего. Здесь же он один, совсем один. Да еще ночью прошел дождь, так что теперь сыро и слякотно.

Когда работа была сделана и он собрался на базу, в небе послышалось неприятное жужжание. Он повернул голову вверх и похолодел. Прямо над ним маячил в воздухе беспилотник. Большой, черный и зловещий. Баба-Яга.

Дрон то приближался к самой земле, то взмывал вверх, барражируя слева направо и обратно. Он двигался по большому кругу, плавными движениями делая его все меньше и меньше. Игорь как завороженный смотрел на этот адский танец и от ужаса не мог пошевелиться. А потом лег на живот, подобрав под себя руки, и застыл. Если уж помирать, так хоть не видеть этого.

«Раз, два, три, четыре, пять. Я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват!

— Но я же спрятался!.. Спрятался!»

Сколько времени он так пролежал, Игорь не понимал. Время остановилось. В голове отчетливо слышался звук метронома. Щелк-щелк. Щелк-щелк.

«Да он же меня не видит! Не видит! А то бы уже давно сбросил заряд».

Видимо, Игорь настолько удачно лег в ложбинку, будто бы сросся с ландшафтом. Пятнистый костюм, каска. И даже берцы не черные, как у всех, а серо-зеленые, камуфляжные.

Но беспилотник, как огромный ворон, кружил и кружил над ним. Он растопырил в стороны свои паучьи лапы и высматривал бойца.

— Ж-ж-ж-, врежжжжь, не уйдежжжь.

«Ну чего ты ко мне пристал? Чего? Летел бы себе дальше»…

— Я знаю… я вижжжу, ты где-то здесь… И я тебя накажжжу…

Потихоньку, оправившись от страха Игорь, начал соображать:

«Надо пролежать дотемна? Да фигушки! Это еще хуже. Такие дроны снабжены тепловизорами. Увидит меня, как пить дать увидит… В инфракрасном излучении я как на ладони. Надо решать до темнышка. Если повезет, то он улетит. А если нет? Тогда только один выход. Один. Попробовать его сбить! А что? Такое Игорь видел сплошь и рядом. Есть такие противодроновые ружья, еще и из обычного дробовика сбивают. Но чтобы из автомата! Такого он не слышал. Но ведь и самолеты из винтовки сбивали во время Великой Отечественной. Пулей летчику прямо в лоб! Но тут человека внутри нет, на то он и беспилотник. Но человек есть! Есть! Это он управляет этой адской машиной! Это он непременно хочет убить его, Игоря! Он сидит за компьютером и водит из стороны в сторону мышкой! Или как там у них? Кто-то жестокий и безжалостный. Он не торопится, как будто знает — некуда бедолаге деваться с подводной лодки. Надо просто лучше присмотреться и поразить цель наверняка».

Эти мысли так разозлили Игоря, что он вдруг резким движением перевернулся на спину, поднял автомат, рывком снял с предохранителя.

Моментально оценив обстановку, начал стрелять одиночными. Баба-Яга находилась метрах в двадцати слева. Игорь повернул ствол влево и наугад продолжал вести огонь.

Дрон зигзагами начал двигаться в его сторону, но неожиданно заискрил. Вспыхнул, прочертив, огненную трассу, вращаясь вокруг своей оси, и упал, уткнувшись в бурьян.

Все! Сдох бобик…

«Вот тебе и Бедолага!!!» — Игорь лежал на спине, отбросив «калаш» в сторону и широко раскинув руки. Из глаз его текли слезы.

Как же хорошо жить! И дышать полной грудью!

— Бедолага! Бедолага, на связь! Ответь Грачу! Почему не отвечаешь…

— На приеме Бедолага, — Игорь нажал на клавишу рации онемевшей, как будто чужой рукой. — Слушаю тебя, Грач…

— Почему не отвечал, Бедолага? Почему не отвечал? Триста?

— Нет, Грач, все в порядке. Не мог просто. Подробности лично. Следую на базу.

Игорь встал в полный рост, расправляя затекшие от долгого лежания ноги. Его била крупная дрожь — то ли от страха, то ли от холода — унять которую не получалось.

Настороженно подошел к распластавшемуся на земле дрону. Тот лежал на боку — две стойки сломались и загнулись внутрь. Заряд от гранатомета — длинная кукурузина в проволочной обмотке с заостренным концом — валялась рядом.

Не сработала.

— Прям как я только что… — усмехнулся Игорь. — Вот и лежи здесь — руки под себя…

Ползти по полю не стал. Сумерки спускались на землю, в небе загорались звезды.

«Не поползу я, как червяк, я человек! Я сегодня победитель» — Игорь вдохнул глубже прохладный вечерний воздух, раскинул руки в сторону и заорал в полный голос:

Беспилотник, что ты вьешься

Над моею головой?

Ты добычи не добьешься…

Беспилотник, я не твой!

ЛИСЕНОК

Олег бродил по лугу и собирал полевые цветы. Солнце палило нещадно, но это ничего. Запахи разнотравья кружили голову, и хотелось просто лечь на спину, закрыть лицо козырьком и лежать, ничего не делая, вдыхать полной грудью ароматы южных трав и цветов. Как будто и нет войны, как будто мир, и не надо просить Вовку Стрельникова, снайпера из его взвода, понаблюдать за Олегом, покуда он нарвет букет цветов, и прикрыть, если что. Да и сам он время от времени замирал, прислушивался и, приставив руку ко лбу, внимательно осматривал небо, опасаясь прилета «птички». Убедившись, что небо чистое, он связывался с напарником.

— Стрелка, я Кадет, как обстановка?

— На приеме, Стрелка! Не переживай, работай! Солнце еще высоко!

Олег повернулся к ближним посадкам и погрозил кулаком. Рация издала два щелчка. Это значит, его увидели и отреагировали. Он старался срезать как можно более разнообразные цветки, чтобы букет получился разноцветным — голубые, красные, желтые, несколько ромашек. Олег улыбнулся, ромашек надо больше — пусть потом гадает: любит — не любит. Он присел на землю. А сам он любит? Наверняка он этого не знал, вернее, не понимал. А что это значит — любить? Он никогда никого не любил, но чувства, которые он испытывал к этой девушке, пугали его. От размышлений его отвлекли звуки дальнего боя: несколько раз что-то ухнуло, потом еще и еще.

— Стрелка, это не у нас?

— Нет, Кадет, не у нас! Где-то в другой стороне. Не напрягайся.

Это случилось две недели назад. Зуб у Олега разболелся не на шутку. Он маялся пару дней, потом не в силах терпеть боль, обратился к ротному:

— Товарищ капитан, нет сил, зуб болит ночь напролет, а теперь уже и днем. Не могу сосредоточиться. Только о нем, проклятом, и думаю.

— А фельдшер наш что? — Капитан достал пачку сигарет и протянул Олегу.

— Да пробовал курить, не помогает, — Олег отмахнулся. — А фельдшер? Что фельдшер… Пару раз обезбол давал, а теперь руками разводит. Я ж не зубной врач, говорит.

— Да, не зубной… — Капитан достал из пачки сигарету и, ловко прикурив, выпустил вверх струю дыма. — А! Ты вот что, лейтенант, здесь километрах в пятнадцати отдельный медсанбат стоит. Возьми машину да съезди. Авось у них кто и найдется. А нет — пиши пропало. Вертушку надо вызывать и отправлять тебя в госпиталь. А что? Вот так загноится, и придется тебе голову отрезать, а офицеров у меня не так уж много…

— Все бы тебе зубоскалить, Иваныч, сам знаешь, было бы хоть маленько легче, я бы потерпел, а так совсем уж невмоготу…

— Ладно, ладно, — тон ротного приобрел извинительные нотки. — А машину возьми и съезди, тут я тебе дело говорю.

Медико-санитарный батальон расположился в лесочке. Да и то, Олег увидел его только тогда, когда перед машиной неожиданно появился боец с автоматом наперевес и взмахом руки потребовал остановиться.

Как из-под земли вырос.

Проверив документы, улыбнулся и показал направление.

— Вот той кривой сосны держитесь, товарищ лейтенант. Что? Классно мы замаскировались? — И он опять улыбнулся.

На большой поляне расположились кругом пара десятков палаток из темно-зеленого брезента. Несколько больших, остальные поменьше.

— Зубной? Есть зубной, — немногословная пожилая медсестра подняла на Олега красные от недосыпа глаза. — За палатками будка с красным крестом, туда и ступай.

Олег поправил бутылку водки за пазухой, которую по совету ротного прихватил с собой.

— Я этих врачей знаю, — ротный усмехнулся. — Без пол-литра даже пальцем не пошевелят. Возьми «пузырь», так вернее будет.

За палатками лес как будто расступился. Между березами стояла зеленая машина с будкой. На борту красный крест. На ступеньках кабины сидела молоденькая черноволосая девушка в камуфляже и курила.

— Здравия желаю, сестренка, мне бы врача зубного…

— Я врач, — девушка поднялась и, увидев на погонах Олега две звездочки, принялась поправлять форму. Затем надела на голову форменный картуз с кокардой и отдала Олегу воинское приветствие: — Товарищ лейтенант, врач отдельного медико-санитарного батальона младший лейтенант Рыбальченко.

Олег опешил от такого приема. Лейтенантское звание он получил совсем недавно и припомнить не мог, когда ему вот так козыряли. Даже как-то неудобно. Такая красивая и вдруг по стойке смирно.

— Вольно, младшой, давно в армии?

— Неделю…

— А здесь?

— Второй день…

— Как звать?

— Да ладно вам, товарищ лейтенант, просто младший лейтенант Рыбальченко, — и вдруг добавила: — Лисой зовите…

— Лисой? Такого имени слыхать не приходилось…

— А это и не имя… Все так зовут — Лиса…

— А мама с папой как называют?

— Да вы смеяться будете, товарищ лейтенант…

— А все же…

— Ненилой…

— Ненилой? — Олег рассмеялся. — Родители твои из староверов, что ли?

— Я же говорила, — девушка закусила губу.

— Ну, вот что, Ненила — то есть, Лиса, — мне помочь надо. Зуб покоя не дает. Сможешь?

— Конечно, товарищ лейтенант, не зря же шесть лет в институте трубила. Сейчас урегулируем!..

Олег сидел в стоматологическом кресле и удивленно смотрел на Ненилу.

— Как это обезболивающих нет? А что же делать?

— Не подвезли еще, товарищ лейтенант, вы уж извините. Вы у меня первый пациент. Но зуб надо рвать, тут уж без вариантов.

— А как же без обезбола?

— Тут только один выход: я удаляю, вы терпите. Или послезавтра приезжайте, обещали подвезти…

— Послезавтра?! Ну, это нет, отставить послезавтра, рви сейчас. Я потерплю. Постой!

И Олег достал из-за пазухи бутылку водки.

— Может, это подойдет? Вместо обезбола?

— Это? — девушка неуверенно пожала плечами. — Даже не знаю, товарищ лейтенант.

— Тащи стаканы.

— У меня только одна кружка. Армейская…

— Давай.

Олег залпом выпил содержимое. Поморщился, передернул плечами.

— Теперь ты, — он плеснул немного в тару и протягивал девушке.

— Ой, я не буду. Я водку не пила никогда…

— Пей. Приказываю. Давай-давай, Лиса. Для храбрости.

Та выдохнула, влила в себя глоток и закашлялась. В бутылке осталась ровно половина.

— А теперь рви, — Олег обреченно уселся в кресле и закрыл глаза. — И еще… коль мы с тобой выпили по чарке, я тебе не товарищ лейтенант, а Олег, понятно? И давай на ты…

— Есть на ты! — девушка кивнула. — Только глаза не закрывай, смотри на меня. А рот как раз открой …

Олег послушно раззявил рот и выпучил глаза. Ненила деловито осмотрела ротовую полость и взяла в руки клещи. Рукава у нее были закатаны до локтей, а на правой руке виднелась татушка — забавный лисенок отплясывал рок-н-ролл и показывал длинный язык.

— Помогай мне, Олег, не справляюсь…

— Как?

— Хватайся за мою руку и тяни от себя. Давай! Еще! Все…

Она вытерла пот со лба, устало присела на табуретку и улыбнулась.

— Больно?

— Вообще нет! Давай кружку свою. На радостях допьем, что осталось… Эх, а мне же есть ничего нельзя теперь…

— Есть в самом деле нельзя, а пить для дезинфекции можно! — снова улыбнулась врач.

С того дня Олег теперь ездил в медико-санитарный батальон чуть ли не ежедневно. Солдат, что охранял палаточный городок, уже не спрашивал у него документы, а только прятал свою улыбку и бодро отдавал честь.

— Это что такое? — наконец подозрительно насторожился ротный, пытаясь заглянуть Олегу в глаза. — Опять ты на осмотр? А не слишком ли часто?

— Да что я, товарищ капитан, это врач требует! Говорит, надо! Чтобы осложнений не было. Случай у меня непростой!

Ротному Олег описал врача как здоровенного дядьку с волосатыми руками, а после очередной поездки добавлял ему все новые и новые эпитеты строгого знатока зубосокрушительного дела.

Ненилу он называл Лисенком. И каждый раз при встрече требовал показать тату на правой руке. Девушка оказалась начитанной и приятной в общении. Ни о чем таком лейтенант не загадывал, но для себя решил — пора звонить родителям. Очень уж по душе пришелся ему этот черноглазый младший лейтенант медицинской службы. Ему нравилось смотреть, как она что-то оживленно рассказывает, как оправляет непослушную челку и как задорно смеется, откинув голову назад.

Они часами сидели на подножке машины и болтали обо всем. И чем чаще они встречались, тем все более неохотно Олег расставался с ней. Про себя Ненила ничего не рассказывала, только из обрывочных фраз он знал — родом она из Новосиба, потомственный врач, медицинский заканчивала в Рязани. И на фронт отправляться родители ей запретили строго настрого, да она не послушалась.

Сегодня Олег опять собрался в дорогу. Ротный давно смирился, машину давал ему без лишних слов. И, скорее всего, догадался, что является причиной его отлучек, а может, и подсказал кто.

…Когда они с Володькой Стрельниковым в этот раз приближались к своему блокпосту, сразу поняли — случилось что-то нехорошее.

Не видно было постовых на дороге, у блоков стоял ротный и призывно махал рукой.

— Давайте-давайте, быстрее ребята. В окопы…

А когда Олег с Володькой поспешно спрыгнули в траншею, строго добавил:

— Плохи дела, парни! Санбат кассетами накрыло! Слава Богу, что ты туда уехать не успел. Давайте, военные, скоренько по позициям разбежались, а то неровен час, и к нам прилетит.

В сердце Олега кольнуло, зуб, которого не было, разболелся с новой силой, и он невольно ближе к груди прижал букет, спрятанный под бронником.

— Откуда информация, командир? — Олег облизал пересохшие губы. — Про медиков…

— Да тут уже полдня в эфире такой шум стоит…

Через два часа впереди поднялись клубы пыли. Несколько «Уралов» колонной ехали в их сторону. На подъезде к блокпосту колонна остановилась.

— Лейтенант, лейтенант! — из кузова одного «Урала» на Олега смотрел военный, одна сторона лица сильно обожжена, камуфляж местами опален, местами измазан черноземом. — Что, не признал? Часовой я! Часовой из медбатальона…

Олег стоял и не знал, что сказать. Наверное, как-то надо подбодрить бы парня. Но слова застряли в горле.

— Иди сюда, лейтенант! Здесь она… попрощайся…

Олег на непослушных ногах запрыгнул в кузов, схватившись за борт машины рукой. В кузове стояло несколько носилок. Олег узнал ее сразу. Тела были накрыты белыми простынями, а ветер трепал полотно, будто пытаясь открыть то, что люди постарались тщательно спрятать. С одних носилок выбилась из-под простыни и свесилась на пол кузова рука. На ней плясал веселый танец забавный лисенок и показывал всем длинный язык.

Олег наклонился над носилками, достал из-под бронежилета букет полевых цветов и положил Нениле на грудь.

— Не бойся, Лисенок… Там много своих, они встретят тебя. И прости, если что… — договорить он не смог, слезы душили.

Затем лейтенант аккуратно поднял руку Ненилы, поцеловал и спрятал под белую армейскую простыню.

Машины включили движки и, миновав блокпост, попылили дальше по дорогам войны.

Александр Анатольевич Пономарёв родился в 1969 году в городе Липецке. Окончил филологический факультет Липецкого государственного педагогического института и Республиканский институт работников МВД России. Публиковался в журналах «Подъём», «Луч», «Пролог» и других. Автор семи книг прозы и драматургии. Член Союза писателей России. Живет в Липецке.

The post Бедолага first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Теперь, полтора года спустя, мы не узнавали родных мест.

Города не было. Были бесконечные развалины, остовы сожженных зданий, мусор и завалы на улицах, а на столбах кое-где надписи «Осторожно, мины».

И все-таки мы были счастливы! Это чувство жило несколько дней, но потом, после ночевок у знакомых, оно притупилось. Никто нам больно-то не радовался. Мы были лишней обузой. Надо было самим устраивать свою жизнь.

Мама уходила утром, предъявляла справки о муже-красноармейце, награжденном медалями и находящемся на лечении в госпитале, и наконец смогла устроиться на неплохую работу в цехе Войковского завода, а потом и получить комнатушку в бараке, где в длинный коридор выходили бесконечные двери. Народу там было — как муравьев!

Взрослые с утра уходили на работу — в городе уже работали многие предприятия, а другие восстанавливались — на разборку завалов, а мы, дети, оставались одни. Сидеть дома никому не хотелось, и все собирались во дворе.

Мне было уже 12 лет, и я понимала все, о чем предупреждала меня мама: не болтать о нашей жизни в Германии, о работе на ферме бауэров, помнила холодное недоверие офицера, допрашивавшего всех нас на пересыльном пункте в течение трех суток. Я была, как мама, этим ошеломлена.

Ведь мы плакали от счастья и целовали наших освободителей, бойцов Красной Армии! Только то, что мы были в партизанском отряде, спасло маму — от лагеря, а меня — от детдома.

И еще одно мучило меня: осенью я пойду в школу. Во 2 класс! Я, уже большая девочка, буду сидеть в одном классе с малышами, которые младше меня на 4 года, на целую войну!

Я даже хотела что-то учить сама, но никаких книг, учебников — ничего не было. Никто даже не знал, где будет устроена школа, куда мы пойдем осенью.

Люди ютились как могли: кто-то привозил на самодельных тележках камень-бут и заделывал пробоины в полуразрушенных домах, кто-то жил в землянках. Лето стояло сухое, жаркое, но что будет осенью и зимой? На разбомбленном консервном заводе нашли уцелевший склад с тарой, и целый город занялся остеклением своих строений: пол-литровые банки ставили рядами друг на друга, и так вместо голых проемов получались окна.

Хлеб выдавали по карточкам, по 300 грамм на человека и пособие на детей. Основная пища была — кукурузная каша-мамалыга.

Однажды соседская девочка Оля, с которой мы подружились, сказала мне по секрету, что видела шелковицу с необобранными ягодами. Следующим утром мы отправились за тутой и вдруг увидели понурую колонну грязных мужчин, которых гнали конвоиры. Люди в колонне молчали. По не нашей военной форме мы догадались, что это пленные фашисты. Прохожие на улице останавливались и так же молча смотрели на них. Никто не кричал им вслед ругательств, не показывал на них пальцами, но хмурые лица и повисшая в воздухе тишина, казалось, заставляли немцев пригибаться к земле, не смея поднять глаза и распрямить втянутые в плечи головы.

Мы тоже остановились, а потом почему-то, не сговариваясь, пошли за ними, стараясь быть как можно незаметнее — то отставали от колонны, то скрывались за густой зеленью деревьев и кустов. Так мы дошли до длинного склада в конце улицы и увидели, как конвоиры загоняют туда пленных. Немцы снимали с себя котомки, намотанные шинели. Мы поняли, что это будет их пункт пребывания и пошли далее, за тутой.

Ягод было много, и мы договорились, что утром на следующий день пойдем снова, но уже с котомками и кошелками. Так и сделали, целый день провели под шелковицей. Ели ее, запивая водой из ближней уцелевшей колонки, давили в кружке, делая подобие компота. У нас набрались две полные котомки и корзинка.

Обратный путь пролег по той улице, где находился склад. День клонился к вечеру, и опять мы увидели длинную колонну, которую сопровождали всего два конвоира. Пленные не шли — переставляли ноги, уставшие после длинного дня, где их гоняли на работы. Один пожилой немец в очках приостановился, завидев нас. Сквозь очки мелькнул его взгляд, голодный и затравленный. И Ольга протянула ему свою корзинку. Он недоверчиво посмотрел, потом оглянулся на конвоиров, а затем быстрым движением запустил руку, взял полную горсть ягод и закивал:

— Danke! Danke!

Я остановилась как вкопанная, но протянуть свою корзинку — не смогла.

И никто из колонны не попросил.

Так и пошли дальше, они — к себе в сарай, мы — в свой барак.

Пришла с работы мама, порадовалась моей добыче, но про эпизод с пленными я почему-то промолчала.

Лежала ночью на своем топчане и думала. У бауэров мы почти не голодали, спали в сарае при коровнике на соломенных матрасах. Но прежде чем попасть к ним, нас, как скотину, дотошно осматривали аккуратные немки-домохозяйки, заставляли скалить зубы и оценивали силу наших рук. У мамы были руки бывшей доярки — и нас взяли. А я была худая после подземелья каменоломен, где мы сидели с партизанами, после симферопольской тюрьмы, и мама, на вопрос о моем возрасте, легко уменьшила его на два года, так что на завод, на самую страшную работу, я не попала. Там мало кто выжил, хотя в конце войны немецкие мастера, приставленные смотреть за рабами из Восточной Европы, хитро инструктировали:

— Сюда нельзя сыпать песок, а то станок испортится. И вот сюда сыпать нельзя, — и прямо показывали пальцами, где может сломаться.

Чуяли, что скоро сменится власть!

У нас с Олей появилась тайна: мы бегали к шелковице, а по дороге заворачивали смотреть на длинный сарай. Однажды увидели неожиданную картину: после рабочего дня несколько немцев вышли и стали подметать двор. Добровольно, без конвоира! А другие окапывали грядки и сажали в них что-то. Потом это проклюнулось и оказалось цветами! Старый немец в очках был там. Он узнал Олю, улыбнулся, но кивнуть или подойти не посмел.

У Оли на следующий день в руках появилась еще одна маленькая самодельная кошелка. Она и в нее набрала туты, а на обратном пути чуть замедлила шаг возле сарая и поставила кошелку на край грядки. Старый немец вопросительно воззрился на нас, подошли еще несколько пленных. Мы чуть кивнули им. Тогда они взяли кошелку и стали кланяться:

— Danke! Danke schцn!

А я неожиданно для самой себя ответила им:

— Bitte schцn!

Если бы меня спросили, я бы ответила, что ненавижу фашистов, что никогда не прощу им смерть старшего брата, раны отца, наше с мамой рабство! Но эти пришибленные, голодные, усталые люди, после тяжелой работы добровольно метущие двор и сажающие цветы — кто были они? Такие же угнанные к нам на войну, как мы к ним — в рабство? Они были — люди? У них были семьи? Дети? И они их не видели много лет, как мы много лет не видели наших отцов.

Это не укладывалось в голове. Иногда мы, дети, ходили в город на рынок, просто так, не надеясь ничего купить — не на что. Мы видели в городе пленных немцев, одни разбирали завалы, оставшиеся после бомбежек, другие — уже строили новые дома. Эти сталинские дома до сих пор прочно стоят в разных частях нашего города, тянущегося длинной полосой вдоль моря. У них толстые стены, высокие потолки с лепниной, широкие подоконники и пролеты лестниц, крепкие двери. А нам к осени пленные успели построить новую школу, двухэтажную. Конечно, пока одну на весь наш район. Учеников было так много, что учиться нам пришлось в три смены: с восьми, половины двенадцатого и с пятнадцати пятидесяти.

Осенью вернулся из госпиталя отец.

Я почти не помнила его, ведь мы не виделись столько лет. Я помнила только, как он провожал меня в первый класс. Это было ранним утром, перед сменой, на которую рабочих звал гудок. Он успел проводить меня до ворот школы, поцеловал в белый бант на макушке, а потом долго махал рукой.

А теперь на вокзале даже мама с трудом узнала его в том маленьком, худеньком, сморщенном человечке, в которого он превратился. Она заплакала, а я пряталась за ней, боясь и не смея его обнять. Он выглядел смущенным и каким-то виноватым. Мама стояла — молодая, с накрученными волосами, в красивой косынке, которую она для этой встречи и купила, чтобы скрыть старенькое вылинявшее платье. Мы должны были все вместе идти домой, ведь городского транспорта еще не было, но оказалось, что каждый шаг дается отцу с трудом. Пришлось просить шофера попутки подбросить нас до дома.

Там отца ждал накрытый стол — мама собрала все лучшее, что было в доме, даже купила чекушку. Но оказалось, что отцу не нужно ни картошки, ни рыбы и что есть он может только жидкую кашку. Рюмку он даже не пригубил.

Так мы начали жить втроем. Мама уходила утром на работу, я в школу, а он лежал один, почти не подымаясь.

Однажды ночью я проснулась от глухо звучавшего разговора. Страстный, захлебывающийся голос, говоривший шепотом, принадлежал отцу, а мама отвечала спокойно, мягко, но в монотонных ее интонациях было что-то безнадежное.

Отец говорил:

— Человек ведь как живет? Когда с ним случается беда — он ждет, когда это кончится. Он верит, что ненадолго. Только это ожидание и помогает жить. Но если проходит месяц, второй, полгода — а конца мучениям нет, тогда начинаешь понимать, что и не будет. Что все тебе врали и врут — и врачи, и медсестры… А когда выписывают, уже ясно понимаешь — все, твое лечение кончилось, а ничего вылечить невозможно. Чем тогда жить? Для чего? Себя и других мучая… Я был дурак, думал, тут, в родном месте, что-то изменится, наладится. Нет, Галя, мне не выздороветь, мне даже на ноги не встать. Я это чувствую.

Мама что-то зашептала в ответ.

— Ох, не надо меня утешать. Не надо мне врать. При чем здесь кашка, диета. У меня внутри все отбито. Не жилец я.

Я лежала, не шелохнувшись.

Утром все было как обычно. Мама ушла на работу, я побежала в школу.

После уроков было торжественное собрание — нас должны были принимать в октябрята. Я по возрасту не подходила, и этот вопрос решали отдельно. Я надолго задержалась. Когда я пришла домой, папа был еще жив, но смотрел — как из другого мира, дышал — но с предсмертным хрипом.

Я кинулась к нему, страшно закричала, он хотел мне что-то прошептать, но уже не смог. Я побежала к соседям за помощью, а когда мы вернулись, он уже отошел.

Сообщили маме. Она прибежала растрепанная, напуганная.

Так человек ждет и знает, а когда ожидаемое случается — он все равно не готов. Только на следующее утро мама обнаружила, что нет целой буханки черного хлеба. Она спросила меня. Нет, я не ела. Тогда мама поняла. Отцу надоело мучиться и мучить нас, а ускорить смерть по-другому он не захотел — пошли бы сплетни соседей и косые взгляды в мамину сторону: мол, довела инвалида.

Он ушел из жизни, чтобы понятно было только ей. И он знал, что буханку хлеба в голодное время она ему простит. Только бы она не осудила, другого суда он не боялся.

Я проучилась во 2-м классе полгода, одновременно сдавая за третий, в зимние каникулы ходила на дополнительные занятия и так сдала за первое полугодие третьего класса, а к весне меня перевели в 4 класс! Все лето я ходила в школу, занималась с учительницей, делала домашние задания, и к началу нового учебного года после сдачи экзаменов мне разрешили перейти в пятый класс.

Но в пятом в расписании появилось много новых предметов, все учителя были разные, учиться стало труднее, и ни о каких досрочных переводах уже и речи не было. Троек бы не нахватать!

Училась я старательно, и учителя у нас были хорошие, вдалбливали каждый свой предмет, пока не станет всем в классе понятно.

А дальше пошло: в 1948-м, когда отменили карточки, я окончила 6-й класс, весной 1949-м — 7-й. Отлично сдала экзамены за семилетку и решила поступать в техникум. Но наша директриса вызвала меня к себе в кабинет:

— Неля, — впервые обратилась она не по фамилии, как было принято в школе, — подумай! Техникум — это четыре года. Но ты получишь только среднее образование. Потом нужно будет отработать по распределению. Еще три года. А там — замуж выйдешь, так и останешься недоучкой.

Помню, как резануло меня это слово.

— Получи аттестат, — продолжала она, — у тебя есть все данные окончить школу с медалью, а тогда — поедешь в университет!

У меня голова закружилась от таких перспектив, но я робко возразила:

— Мама не потянет. В техникуме стипендию дают…

— А пока можешь заработать. Мы дадим тебе путевку в пионерлагерь. Будешь помощником вожатого. Согласна?

— Конечно! Спасибо Вам!

Лагерь был недалеко, в Феодосии.

Корпусов еще не отстроили, жили в палатках. Но — рядом было море, золотой песчаный пляж, веселое солнце над головой и песни у костра, где пекли картошку.

Через несколько дней ко мне подошел парень, по возрасту мой ровесник, и что-то спросил про комсомольское собрание. Я ответила по-деловому, какие вопросы собираемся ставить на повестку. А он посмотрел на меня и сказал:

— Я тебя сразу заметил.

— Я что-то делаю не так? — не поняла я.

А потом посмотрела в его глаза — впервые в жизни увидела глаза влюбленного юноши, вот только от волнения я не заметила, какого они цвета… Да разве это важно?

— Тебя зовут Неля.

— Откуда ты… Вы знаете?

— Узнал. А я — Борис. Познакомимся.

Он протянул руку, как взрослый.

— У нас тоже два моря. С одной стороны — Охотское, с другой — Берингово. А мы на берегу океана.

— Так это — Дальний Восток?

— Камчатка.

— Другой конец земли.

Как люди, живущие так далеко друг от друга, с первого дня понимают, что это и будет твой самый близкий человек? Он рассказывал о сопках, о гейзерах, о медведях, кормящихся у кипящих от рыбьих стай рек, об удивительных лесах, не похожих на наши. Да у нас и лесов-то в Восточном Крыму никаких не было, только лесополосы, посаженные пионерами.

На следующий день на завтраке он спокойно пересел за наш столик. Это было нарушение, но как-то сошло. Он не таился и не скрывался. Везде ходил за мной. Разговаривал, шутил, помогал оформлять стенды, рисовать стенгазету, и так все хорошо у него получалось.

Выяснилось от сотрудников, что у себя, в Петропавловске — Камчатском, он — комсорг школы, отличник и спортсмен. Сам он ничем не хвастался.

«Мы же просто товарищи», — уверяла я себя, а сама думала и думала о нем. Целыми днями!

А потом — стала считать дни до конца нашей смены. Дни таяли, таяли…

Оказывается, он тоже переживал, что мы скоро расстанемся.

Однажды он пригласил меня после ужина на берег моря и заговорил:

— Не представляю, что я буду делать без тебя…

И мне стало страшно. Я ведь тоже не знала, что мне делать, когда он уедет.

За несколько дней до отъезда он подошел ко мне и сунул в руку конверт. Я сначала подумала, что пришло письмо от мамы. Нет, конверт был новый.

— Это я приготовил для тебя. Здесь мой адрес. Я первый напишу тебе, а ты мне ответишь. Ведь ответишь?

Неужели он сомневался?

— Отвечу, конечно.

Стало немного легче. Мы улыбнулись друг другу.

Я любила его первой в жизни любовью. И теперь, когда жизнь прошла, могу сказать — главной любовью. Эти 28 дней оказались самыми дорогими в моей жизни. Он смотрит на меня со своих фотографий, и взгляд этот непереносим. Мы узнавали друг друга все больше, рассказывали каждый про свою жизнь, и все было так понятно, так близко! Конечно, не могли не заговорить про недавнюю войну. Я рассказала про гибель брата, ранение и смерть отца. О плене все же молчала, помня наставление матери. Рассказала Борису, что нашу школу строили пленные немцы. И он сказал, что у них тоже много строят пленные японцы.

— А ты их видел?

— Ну конечно видел.

— И какие они?

— Маленькие, узкоглазые… А ваши какие были?

— Понурые, усталые, теперь уже не страшные… Не то, что в войну. Но люди им ничего обидного не кричали, а конвой — не бил.

— А подавали?

— Нет. Да и что подавать-то? Мы сами голодные. Как вспомним, как они зверствовали в оккупацию… Это так сразу не забудется.

— А у нас подавали, — сказал задумчиво Борис. — Я сам однажды наблюдал. Колонна японцев, тоже все понурые, голодные, но идут строем. А женщина одна, немолодая уже, несла хлеб, отломила ломоть и подала крайнему. Он взял и закивал ей… Благодарил. А потом — этот ломоть он стал делить на всех.

— Как это? — не поняла я.

— Ломал по кусочку и передавал соседу, а сосед — своему соседу. И так, пока они не разделили весь ломоть. Всем, конечно, не досталось, но несколько рядов получили. А дома они у нас тоже строят. Мы вот должны осенью переехать в такой дом. Отцу обещали комнату. Он военный.

— А как же адрес? — испугалась я.

— Так это будет не раньше осени. Если ты мне сразу ответишь, я успею получить по старому адресу. Нового, понятно, я еще не знаю.

Мама сначала с улыбкой приносила мне из почтового ящика его письма, но через два года, видя, как меня захватила эта переписка, стала с неудовольствием говорить, что надо думать не о том, кто живет на краю земли и кого никогда не увидишь, а о парнях, которых знаешь, которые рядом. Глядишь, среди них и жених найдется.

Но я-то знала, что мы увидимся.

Борис писал: «Мы обязательно будем вместе, ты самый дорогой для меня человек. Что бы с нами ни случилось, главное, что я знаю: мы будем вместе».

Я окончила в то лето 9 класс, а он — школу. С замиранием сердца ждала письма, где он должен был сообщить, куда решил поступать. А вдруг — в Москву? Он же отличник. А Москва — это близко, от нас полтора дня!

Помню, как долго не могла уснуть, зная, что назавтра должно прийти его письмо. Там обязательно будет — об окончании школы и куда он решил ехать поступать.

Потом я словно провалилась в какой-то удивительный сон, то ли ужасную сказку, то ли сказочный ужас. Мне снилась никогда мною не виденная Москва. Она вся была — как Кремль с картинки, а я ходила по лестницам каких-то древнерусских соборов, рядом росли огромные ели. Было торжественно и немного страшно. Ходила — и не могла в гулких бесконечных коридорах-лабиринтах встретить Бориса.

Сон оказался в руку.

Наутро пришло его письмо, в котором он сообщал, что поедет поступать в Хабаровск, это ближайший к ним крупный вузовский город. Оставил адрес для следующего письма: Хабаровск, Главпочтамт, до востребования.

У меня оборвалось в душе — значит, не увидимся…

Но он опять писал: «Мы будем вместе».

Только — когда?

В следующем письме он радостно сообщал, что поступил. А я ответила, что работаю вожатой в лагере, организованном при нашей школе. Впереди — 10 класс. А после школы решила поступать в Ростовский университет.

После первой сессии он написал: «Наверно, в конце года я переведусь на заочное. Отец должен выйти в отставку, будет получать небольшую пенсию. Зато у меня есть для тебя потрясающая новость! Таким, как он, теперь дается разрешение на переезд. Куда, ты думаешь? В Крым! Родители знают про тебя, и всей семьей решили, что будем переезжать в Керчь. Я ведь не зря писал тебе все эти годы, что мы будем вместе!»

Я кружилась по комнате с этим письмом. Я танцевала и пела!

Всего полгода! Всего полгода!

Ой, а ведь надо сшить себе нарядное платье к его приезду. Надо спросить у парикмахерши-соседки, точно ли мне идут гладко зачесанные назад волосы? Надо научиться ходить на каблучках.

Все в городе стали одеваться наряднее. Женщины старались шить платья из ярких тканей с цветами, а на голову кокетливо повязывали косынки узелками вперед. О шляпках никто и не вспоминал. Мужчины сняли свои шинели и перешивали их в штатское. А парусиновые туфли тщательно чистили зубным порошком.

В Крым пришла весна. Это был абрикосовый год в Керчи. Такого буйного цветения я не помню за всю жизнь. Город стоял в бело-розовом облаке. Как все радовались будущему урожаю! А я с гордостью думала, каким богатством и красотой встретит осенью семью Бориса наша Керчь.

Мое нетерпение достигло крайних пределов. Как я жила целые годы? Теперь я не могла дотерпеть десяти дней до его очередного письма.

Я отметила в отрывном календаре примерную дату его приезда, и каждый вечер перебирала пачку календарных листов до заветной даты. Пачка была толстая, она почти не убывала! А надо было еще готовиться к экзаменам, выпускным и вступительным, надо было помогать маме по дому и в маленьком огородике, который теперь каждый из жильцов нашего барака-муравейника устраивал себе на газоне перед домом. Люди сажали там овощи и картошку.

А потом…

Прошли очередные десять дней — а письма от него не было.

Невероятно! Впервые за все годы, когда ждать осталось так немного!

Мама говорила мне:

— Люди готовятся к переезду. До тебя ли тут!

Разве могло меня успокоить такое заявление! Прошел еще день, еще…

Тогда мама высказала другую версию:

— Ведь бывает, что письма и не доходят.

— За все годы не пропало ни одного письма!

— Вот именно! Когда-нибудь должно было это случиться!

— И что теперь делать?

— Ждать… Напишет же еще.

Я ждала. Ходила в школу как во сне, там что-то говорили, кого-то спрашивали, что-то объясняли. Кто бы объяснил мне, что случилось? Что могло случиться?

И через следующий обычный наш срок между письмами — от него ничего не было. Ну, предположим, первое письмо не дошло. И он тоже ждал моего ответа.

— Мама! А если он не дождался… Может, письмо пропало, как ты предположила…

— Ты хочешь спросить, можно ли самой еще раз написать?

Да, именно это я хотела спросить. Мама задумчиво покачала головой:

— Давай подождем еще. Подумает, что набиваешься. Кто его знает, что там у него приключилось…

Вон даже как! У меня все задрожало внутри. Приключиться может только приключение. Неужели у него кто-то другой? Какая-то другая?

Что страшнее — неизвестность или предательство? Все-таки — неизвестность. Если человек тебе изменил — его легче забыть, всегда стараются забыть все плохое. Ведь не зря говорят: «Презирать предателя, но — терзаться неизвестностью».

Я любила Борю. За годы переписки я узнавала его все больше, и теперь могла бы сказать, что знаю его всего. Если бы он встретил другую — он бы честно написал об этом.

И я решила — втайне от мамы — написать еще раз. К сожалению, я упустила время. Может быть, они уже уехали со старой квартиры? Я написала в Хабаровск. Прошла неделя, две…

Ответа не было.

В ужасе, что опоздала, зря потеряла время, мучая его и себя своей нелепой гордыней, когда, может быть, с ним что-то случилось, я написала в Петропавловск-Камчатский.

И ответ пришел…

Никому бы, даже врагам, не получать таких писем!

В почтовый ящик положили извещение, что на почте меня ждет заказное письмо. Я помню, что радость у меня мелькнула лишь на миг. Ее сменила тревога. Сбросив только туфли, как была, в пальто, я забежала в комнату и лихорадочно начала искать паспорт. До почты я старалась не бежать, но все равно часть пути пронеслась рысью, как напуганная лошадка.

Там стояла очередь. Я спросила, кто последний и прислонилась к стене. Очередь медленно ползла к окошку. Наконец я подала служащей свой паспорт.

— Вам чего? — спросила она.

— Мне пришло заказное письмо…

— А где ж твоя квитанция?

Я растерянно посмотрела на нее:

— Дома забыла. Да вы же мне сегодня в ящик положили.

— Ничего не знаю. Я не ложила. Дайте квитанцию.

Я едва стояла на ногах.

Тут уж очередь вступилась:

— Да дайте уж девушке! Она ж с документом пришла! Чужого письма ей не надо!

Почтальонша для вида еще поворчала, но все же полезла в коробку, где друг за другом, как солдаты в колонне, стояли письма, заказные и те, которые не нужно было разносить по адресам. Она быстро нашла письмо, еще раз придирчиво проверила паспорт и протянула мне конверт. Я хотела крикнуть:

— Это не мне!

Был чужой конверт, адрес отпечатан на машинке. Но фамилия стояла моя. И имя мое.

Я взяла. Вышла на улицу. Здесь читать или до дома донести? Лучше узнать позже, лучше дома.

В прихожей, которая служила и кухней, я разулась, сняла пальто и, неся письмо, как маленький гробик, прошла в комнату. Что же в нем? Чужой рукой, может быть, женской, а может быть, его родителей, отпечатанный мне отказ? Но почему на машинке? Этот машинописный адрес пугал больше всего.

Я надеялась, что хотя бы письмо будет от руки. Но и письмо оказалось официальным ответом какой-то организации.

В нем сообщалось, что дом, который строили пленные японцы, они, как вредители и враги нашей Родины, строили с нарушением технологий. В бетон, как установила комиссия, они замешивали слишком много песка. За годы эксплуатации перекрытия пришли в негодность и обрушились. Есть человеческие жертвы. В их числе…

— Нет, — страшно закричала я. — Нет!

А потом неудержимым потоком полились слезы. Я не плакала — я рыдала. Какое-то дикое счастье было в этом рыдании…

Мама пришла на обед. Она подумала, что дочь сошла с ума, повторяя бессмысленно:

— Слишком много песка… Слишком… много… песка…

Нина Николаевна Турицына (Нина Тур) родилась в Уфе. Окончила Уфимское училище искусств и филологический факультет Башкирского государственного университета. Работает преподавателем фортепиано в школе искусств. Пишет прозу, стихи, пьесы. Публиковалась в журналах «Юность», «Аврора», «Невский альманах», «Урал», «Сибирские огни», «Идель», «Волга», «Бельские просторы», «Эдита» (Германия). Автор четырех книг прозы. Председатель Башкирского отделения Союза российских писателей.

The post Военнопленные first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Тут, у этого тополя со старчески изломанными корявыми ветвями, он хвастался перед ребятами первыми наручными часами — большими, как будильник, — «Уралом». Целое лето гонял колхозных бычков, из заработанных денег мать выделила часть на часы. Не говоря уж о подростках, у взрослых мужиков не у всякого в ту пору были на руках часы, а Ванюшка имел. Мать Варвара баловала своего единственного «сыночку», свою единственную надежду (прижила она его в военную годину, сердце ее уже чуяло вдовью судьбу). Пришел тогда Ванюшка со светящимся «Уралом» на «улицу» — на вечерние гульки-посиделки. Парни то и дело жгли спички, подзаряжая светом фосфоресцирующий циферблат. Потом в темноте разглядывали горящие зеленым кошачьим огоньком стрелки, цифры. Подошел к кучковавшимся парням и Колька Камышов, охламонистый малый. Не разобравшись, в чем дело, плюнул Ванюшке прямо на часы. Ванюшка психанул и полез задираться. Но Колька объяснил:

— Думал, у тебя рукав горит…

Иван Митрофанович широко улыбался и зыркал по сторонам своими узкими умненькими глазками.

А вот знакомая, с бельмастым окошком хатенка Раи Журавлевой. Где ты, Раечка-краса, длинная коса? Не обделяла ты сердечным взглядом Ванюшку Величкина. Докучал он тебе и твоим родителям, подвязывая к окошку поздним вечером нехитрое приспособление, изобретенное гораздыми на выдумку мальчишками, с картошкой, длинной ниткой. Спрятавшись за плетнем, он дергал за нить, картошкой тарабанил в оконную шибку, не давая Раечке уснуть.

Распрекрасное настроение на душу Величкина нахлынуло не только от приятных воспоминаний. Удачно сложилась его командировка в один из южных городов, управился до срока и на обратном пути выкроил время навестить мать. И явился как раз очень и очень кстати. Мать в простроченной ватной телогрейке, укутанная шалевыми платками, сидела в нетопленом, холодном доме.

Поплакав и успокоившись, она жаловалась на судьбу:

— Три дня подряд как отдежурила в очереди на топливном складе — и без толку. Не купила угля. Там она и очередь лишь с утра держится. А потом как наедут с машинами и с бутылками, перепьются заведующий, весовщики — не подступиться ни к кому. Нахрапом все лезут — куда там мне, старухе, с ними совладеть. Кричала и плакала — кто там меня слушать станет…

Мать была самым больным местом в хорошо начавшейся биографии Величкина. Одну зиму он забирал ее к себе в Москву. Еле высидела Варвара те, показавшиеся самыми долгими за прожитую жизнь, месяцы в скворечнике (так мать называла высотный дом на Кутузовском проспекте) на девятом этаже. Не могла она сказать ничего худого о невестке, та, тоже ученая женщина, относилась к свекрови не то чтобы с душой, но по-хорошему. Внучок особо не докучал бабушке, в учебе подгонять не надо было. Кушал только неважно, в одежонке еще и ничего, справненький, а как вылезет голышом из ванны, ребрышки-лопатки торчат, как у неоперившегося птенца, слушает бабушкины причитания.

Нудилась, затосковала она в этих бетонных стенах, скорее всего оттого, что был у нее свой, собственный домик. Сразу после встречи Нового года засобиралась домой, в деревню; как солдат считает оставшиеся до конца службы банные дни, так и мать дожидалась весенней капели.

И после наотрез отказалась зимовать в Москве.

— Пока ворочаюсь, буду жить в своей хате, — так и заявила сыну.

Дровишки Иван Митрофанович быстро заготовил. У соседа наточил топор, напильником навострил пилу. Перепилил-переколол всю древесную рухлядь, скопившуюся во дворе за многие годы. В садочке срубил засохшие вишни, сливы, яблони — устроил там основательную чистку. Понемногу-потихоньку, да и заставил весь сараишко поленницами.

— Дров мне, сынок, на две зимы хватит, — колготилась мать. — Теперь бы уголька.

— Будешь, мамаш, и с черным златом, — отвечал ей Иван Митрофанович и по-хозяйски заколачивал гвозди, подлатывая дыры в угольном закроме.

И вот сегодня, позавтракав, он с утра направился хоть по-шахтерски, из-под земли, но добыть топливо.

Не надо думать, что все это Величкин делал лишь для того, чтобы потом, после в заставленной мудреной аппаратурой лаборатории во время очередного «перекура» словно мимоходом бросить коллегам:

— Подзапас я для матушки дровишек-уголька, сидит теперь у печки в низеньком бревенчатом домике, сына в гости ждет, а у него все дела, дела…

Так он, действительно, потом, после скажет.

Но для матери Иван Митрофанович и вправду стремился сделать все, что позволяла ему суетливая жизнь ученого, чтобы хоть как-то скрасить ее одинокую старость. Не пожалел летнего отпуска и основательно отремонтировал домик: сменили полностью верх избы, вместо прежней камышовой крыши — серошиферная, полы новые настлали, стены снаружи самолично оббил железными листами и выкрасил, чтобы матери больше не хлопотать каждую весну об обмазке и побелке. Доставил ей старенький «Рекорд» первых выпусков, надежный телевизор, работает как хорошие часы — все старой легче коротать долгие вечера.

Впрочем, в последние годы мать в свою очередь старалась особо не загружать сына заботами. Чем смог помочь — и на том материнское спасибо.

— Пиши, сынок, почаще, — всегда наказывала при расставании. — Много писать там тебе некогда, так ты на открыточке напиши три словечка, подержу я в руках ее, тобою присланную, — и мне легче станет на душе, спокойней.

Величкин с рождения был человеком добрым к людям, отзывчивым на любую просьбу. Общающиеся с ним люди сразу подмечали в нем эту черту и пользовались Величкиным порой через край. И дома, и на работе у него на глазах всегда находился список неотложных дел: куда-то позвонить, кого-то попросить, что-то достать. Исполненные желания (преимущественно друзей, знакомых и просто — соседей по подъезду, почтальона, случайных собеседников и еще бог знает кого) вычеркивались, а рядом так же быстро приписывались новые. Жена нет-нет, да и упрекала Ивана Митрофановича за такую, как она говорила, неосмотрительную, необдуманную расточительность жизни. Сынишка, чутко улавливающий настроение, взаимоотношения родителей, и тот подносит как-то Ивану Митрофановичу детскую книжечку, тычет туда:

— Пап, тут про тебя написано.

В стишке повторялись строчки: «Вот так и получается — всю жизнь на нас катаются». А Величкин или отмалчивался, или просто улыбался в ответ и нес сей «тяжкий крест» бесконечных забот даже с каким-то удовольствием. И уж что-что, а эта редкостная материнская просьба (в исполнении ее он не сомневался), пожалуй, тоже была своеобразным допингом нынешнему чудесному настроению.

Над Марьевкой, как и по всей округе, в эту январскую пору вдруг возникали словно из ничего в сером небесном пространстве тихие, только народившиеся, совсем молоденькие снежинки, покачиваясь лодочкой, неторопливо и бесконечно летели навстречу земле. Солнце сюда не пробивалось сквозь плотную облачную занавеску, а тут и так было светло и чисто.

Оснеженные изморозью деревья, кустарники недвижно застывали в долгом ожидании грядущей весны.

— Теньк!

Иван Митрофанович, не закончив шаг, замер. Его отвыкшая от живого птичьего голоса душа опять и опять явственно услыхала звонкое и коротенькое:

— Теньк! Свись-свись!

Разглядел: в ближнем палисадничке на ветке качалась подвязанная тоненькой веревочкой птичья кормушка, в ней яростно работала клювом черноголовая с белыми щечками синичка. Сало, наверное, долбит — догадался Величкин, в детстве сам он вешал такие кормушки. И еще заметил: на зубце штакетины, на заборе тоже сидела синица, в зеленом платьице с широким черным галстуком, притороченным прямо на шейку птички. Она и посвистывала товарке. Потревоженные остановившимся Величкиным, синицы разом вспорхнули и пропали — будто их и не было, только качалась на ветке кормушка.

С минуту постоял Иван Митрофанович на пустынной автобусной остановке — у телеграфного столба с жестяной желто-окрашенной табличкой. Марьевка была райцентровским пригородом, большая часть жителей уже работала на городских заводиках, стройках, так что автобусы в село ходили довольно-таки регулярно.

Дожидаться транспорта Величкин не стал, решил добираться пешим ходом. Да тут и идти-то, приятная прогулка — лугом, через мостик над уснувшей речкой, опять лугом, а там и остановка уже городского автобуса.

По дороге Иван Митрофанович наметил брать угольного быка за рога.

— На топливном складе мне делать нечего, — сказал вслух сам себе. Придется ведь ему, кандидату наук, ломить шапку перед пьяненьким и нагловатым завскладом. Ломить, да еще и возвратиться ни с чем — такое тоже могло случиться. Да по правде и ломить ее пусть недорогую, кроличью, у себя на родине Величкину очень не хотелось.

Направился он на городской почтамт, где размещался и телеграф. Приятно удивился, увидев кабину с междугородным телефоном-автоматом.

— Прогресс, прогресс, в провинции.

Наскреб в кармане «пятнашек» и сунул монету в рот автомату. Услышав гудок в телефонной трубке, набрал по памяти шестизначный номер. Цифры, кстати, были причудой у Ивана Митрофановича: складывал-умножал их с ходу, как электронная машина, пройдет по улице и назовет потом десятки номеров проехавших мимо автомашин, и уж что-что, а телефоны — мог выдавать кучей, быстрее справочной службы «09».

Звонил Величкин в областной центр нужному человеку, который там занимал пусть и не очень видный пост, но здесь, в районе, его должность считалась видной и значила. В свое время Иван Митрофанович помог этому человеку, как земляк земляку, завести в столице деловые знакомства, а тот в свою очередь, назвав служебный и домашний телефоны, говорил:

— Будет нужда, звони в любое время дня и ночи.

— Да ну, из-за чего тревожить, — отнекивался тогда Величкин.

И вот, глядишь ты, нужда явилась.

Заслышав знакомый голос, Иван Митрофанович по-кавказски начал разговор издалека, как с вечно сияющих нетающими снегами горных вершин:

— Рад приветствовать тебя, дорогой Иван Иосифович!

Потом объяснил ему, что звонит от матери из родного райгородка и по какому случаю.

— О Господи, мне бы твои заботы, — пошутил Иван Иосифович и продолжил уже серьезно, — сейчас я переговорю с председателем вашего райисполкома, а ты мне позвони еще минут через пятнадцать.

Торчать в проходной комнате переговорного пункта Величкину не хотелось, и он вышел на свежий воздух в засыпанный снегом старый, еще довоенных лет тополевый парк, начинавшийся прямо у порога почтамта. В парк выходили и парадные двери педучилища, мясомолочного техникума. Так что Иван Митрофанович не без удовольствия потоптался, походил расчищенными дорожками. Поглядывал на снующих туда-сюда, как на каком-нибудь заграничном конкурсе красоты, на разодетых в совсем куцые или длинные, до самой земли одежи, с размалеванными крикливо лицами — девушек. «Мисс-райгород» он выбрал сразу: голенастая блондиночка отрешенно — ему сразу явилась в ум пушкинская сказка — выступала, будто пава. Поближе она оказалась не просто павой, не поворачивая головы, стрельнула на него, как показалось Величкину, испытующе жгучий взгляд.

— Ишь ты, цава, — сплюнул он походя. — Сопли под носом, а цену себе знает.

Когда Иван Митрофанович снова прислонил к уху телефонную трубку, то услыхал слегка огорченный голос Ивана Иосифовича:

— Митрофанович, а это, оказывается, у вас там, действительно, сейчас проблема.

— Если бы не проблема, я не стал и тревожить, — ответил Величкин.

— В принципе я договорился, — стал объяснять Иван Иосифович. — Правда, не сразу, но уголь матери подвезут. Но ты после нашего разговора зайди к предрику. Парень он свойский. Скажешь материн адрес. Да и личное знакомство для тебя будет нелишне.

Иван Митрофанович направился в районный Дом Советов.

В приемной райисполкома было пусто, лишь одна секретарша старательно выстукивала двумя пальцами на машинке какую-то бумагу. Пухленькая, розовощекая, в пестрой, крупными лиловыми цветами блузке, она, оставив печатание, с вниманием выслушала Величкина и пригласила:

— Александр Иванович одни, проходьте.

Величкин открыл дверь, за ней оказалась и другая, а там уж и сам кабинет.

«Просторно, хоть в хоккей гоняй, — мимолетно подумал, и второй раз отметил про себя: — Прогресс в провинции, прогресс».

Председатель райисполкома разговаривал по телефону и свободной рукой указал Ивану Митрофановичу на ближний стул. Величкин, видом своим стараясь показать, что он не вникает в телефонный разговор (он и действительно был ему безразличен), стал оглядывать кабинет. Входной тамбур скрыт полированной полкой-стенкой, где за стеклом размещались книги, красовались сувенирные поделки в широких нишах. Вдоль стен зеркалом отсвечивающие деревянные панели, в тон им симпатичная мебель, зеленой травой на полу ковер во весь кабинет. Еще одна дверь, ведущая, видимо, в комнату отдыха.

— Богато живете, со столичным размахом, — сказал Иван Митрофанович предрику, когда тот положил трубку. Александр Иванович сразу догадался, кто к нему зашел. Поднялся, вышел из-за стола. Знакомясь, долго и крепко жали руки друг другу.

— Не на кабинет смотрите, — ответил он на слова Величкина. — На знамена! — и указал выпрямленной ладонью в угол, где на специальных подставках стояли в ряд бархатные, облитые золотистомахровой тесьмой знамена. Не удержался развернуть руками одно из полотнищ.

— В работе марку держим, — заявил не без гордости, рисуясь. Был он, конечно, чуток постарше Величкина, но смотрелся молодо — такого спортивного типа весь собранный мужчина. Молодила его и короткая стрижка.

— Иван Иосифович, — кивнув головой вверх, сказал председатель райисполкома, — звонил мне по вашему вопросу.

Он возвратился на свое место и приступил к деловому разговору.

— Вначале поясню вам ситуацию, сложившуюся в районе с углем.

Голос Александра Ивановича звучал напористо, даже воодушевленно.

— Ошиблись мы в человеке, не совсем добросовестного подобрали руководителя в райтоп. Это одно.

Убавив тон, он попроще высказался:

— За воротник закладывает крепенько.

И снова заговорил с прежней силой:

— На одного валить все, конечно, нельзя. Еще существеннее промашка вышла: для лучшего учета продажи топлива населению ввели талоны, но уголь ошибочно (областной руководитель распорядился, не зная нашей инициативы) распределен и по талонам, и по организациям. То есть, кто-то двойную норму купил, а другие пока ничего.

Величкину все становилось ясным как белым днем. Но от этой ясности душе было не легче. Заметив, что собеседник опустил глаза вниз, изучающе вглядываясь в темную полировку стола, и истолковав это, как потерю интереса к дальнейшему разъяснению, председатель райисполкома перешел быстрее к делу.

— Мать ваша, насколько мне известно, проживает в Марьевке. А село это у нас сейчас как нейтральная полоса между городом и деревней. В перспективном плане развития оно является уже городским микрорайоном. Пока же — территория сельсовета, хотя все трудоспособное население работает в городе. И сельский Совет, и правление колхоза, знаете, наверное, расположены в другом селе. К своему отдаленному участку, к своим пенсионерам у руководителей порой руки не доходят. Вот, возможно, еще почему ваша мать осталась без внимания.

Александр Иванович, внося ясность в суть дела, раскладывал все как по полочкам.

— Чем я вам конкретно могу помочь?

Иван Митрофанович сразу оторвал глаза от сияющей крышки.

Председатель райисполкома на квадратный бумажный листок уместил размашистым почерком фамилию матери Величкина и ее домашний адрес.

— Ровно через неделю уголь будет доставлен по назначению.

Председатель не дал даже высказаться Ивану Митрофановичу, следующей фразой он перечеркнул только возникшую у Величкина просьбу о том, нельзя ли ускорить доставку, поскольку он через пару дней должен уезжать.

— Быстрее не могу сделать — отгружаем уголь в дальние колхозы. Сам дояркам клятвенно пообещал обеспечить их топливом. Животноводство сейчас, сами понимаете, ударный фронт. Тонна-две, конечно, судьбы не решат, можно выделить. Но мне не хочется нарушать свою же команду: распорядился уголь никуда на сторону не отпускать.

Александр Иванович сбавил голос:

— Да и недельку, я думаю, можно перетерпеть. Дровишки же есть? А уголька мамаша немного наскребет, «энзэ»-то, видимо, имеется.

Иван Митрофанович невнятно пробормотал что-то похожее на «перетерпим как-нибудь».

Александр Иванович стал спрашивать:

— Как там столица-матушка? Вы как ученый-химик с производством минеральных удобрений, с комбинатами не связаны?

Подробно и исчерпывающе ответив на все вопросы, Иван Митрофанович поднялся, сказав:

— Заранее признателен вам, не могу больше отрывать от дел.

Расставались они будто давние друзья. Александр Иванович проводил Величкина до второй тамбурной двери и, может быть, вышел бы и в приемную, да тут зазвонил телефон. Замахнувшись с плеча рукой, как для удара, председатель райисполкома кинул выпрямленную ладонь в руку Ивану Митрофановичу и сильно пожал ее.

Обязательная улыбка враз слетела с лица Величкина, только вышел он из стеклянно-витринного подъезда.

В том, что мать будет теперь с углем, он не сомневался. Знал, правда, и другое: мать, охая, выслушает с вниманием рассказ о хождениях сыночка. Скажет:

— Спасибочки тебе за хлопоты.

А на другое утро после отъезда Ивана Митрофановича засобирается вновь в очередь на топливный склад.

— Попробую ее таки убедить, что все в порядке, пусть не беспокоится, — размышлял сам с собою Величкин.

А на душе у него неизъяснимо почему (он точно чувствовал, что не от этой истории с углем) было тошно. В памяти вдруг возникло давнее: во втором или третьем классе, явившись утром на занятия, он начал выхваляться перед ребятами, сочиняя, что домой пришел из армии отец, в офицерском наряде и, главное, с автоматом и военными лыжами, которые гнутся в дугу и не ломаются.

— Будем с ним ходить на охоту, — расписывал маленький Величкин.

Мальчишки поверили и уже устроили очередь, договаривались, кому за кем приходить к Величкину смотреть на автомат.

Обман раскрылся. И Величкин, забившись на печку в самый дальний угол, горько плакал. Мать сидела рядом, гладила его. Плакала беззвучно и говорила, что папка у Ванюшки и вправду был военный, он не придумал. Был у него и настоящий автомат. А придти домой папка не сможет — погиб он на фронте. И на его могиле стоит такой же позолоченный каменный солдат с горько обнаженной головой, как в городе.

Может, явилось давнее в память тридцатипятилетнему Ивану Митрофановичу потому, что проходил он как раз мимо того памятника?

Впрочем, воспоминание это не первый раз ему являлось в нелегкие минуты, никому он его не поверял.

Величкин весь вздрогнул от оглушающе резкого автомобильного гудка. Поравнявшись с ним впритык, к тротуарной дорожке пристыл большущий, в голубом цвете грузовик. Распахнулась дверца, и из кабины на всю улицу оглашенно заорал голос водителя:

— Ванюшка! Величкин! Да я ж тебя с ходу признал, собацюру! Залезай сюда.

В кабину приглашал Колька Камышов, которого (надо же!) Иван Митрофанович вспоминал нынче поутру у старого тополя.

— Глядь, чешет по улице что-то знакомое, давлю на тормоза! — взахлеб, не скрывая радости, говорил без передыху Колька. — Я же тебя как-то по телевизору видел. Лежу вечером на диване, смотрю «Время» и тут услышал: «Будет выступать кандидат наук Иван Митрофанович Величкин». Шары у меня на лоб — гляжу и не признаю тебя.

Да я потом ребятам в своей автобазе с месяц мозги заколачивал: вот, говорю, со мной рядом, за одной партой, какой человек сидел. А они ржут в ответ — по тебе, мол, видно. Подождите, говорю, смеяться, еще не то услышите про Величкина. Точно я мыслю? — Камышов засмеялся, выказав обновленный во врачебном кабинете ряд чисто белых зубов. Толкнул Ивана Митрофановича в бок.

— Чего ты такой кислый?

Величкин поведал ему о своих заботах.

Колька Камышов выслушал и спросил:

— Деньги на уголь при тебе? Давай их сюда.

— Зачем машину попусту гонять, — возразил Величкин.

— Чего там ошиваться по кабинетам? — не слушая, гудел Камышов. — Проблемы строить. — Тут же высказался, как он намерен действовать: — На обед сейчас не поеду, лишнюю ходку сделаю, а к вечеру заскочу в райтоп, глядишь, никакой очереди не будет, колхозные машины уже загрузятся, пожалуй.

Пересчитав бумажки, спросил:

— Ничего, если грузчикам переплачу трояк-пятерку, чтобы уголь получше выбрали да попроворней накидали?

— Зря ты, Коль, все это затеваешь, — досадовал на себя Иван Митрофанович. — Втравил тебя.

…Утром следующего дня, натянув старенькую одежу, ссохшиеся в чулане сапоги-кирзачи, Величкин вовсю орудовал ведрами и похватно совковой лопатой загружал угольный закром. Рядом суетилась старенькая мать.

Колька Камышов все же добыл уголь.

От приглашения посидеть за столом, выпить, отказался:

— Месячник по безопасности движения проводится. Гаишники денно-нощно на дорогах…

Сказал, подавая на прощанье руку:

— Ванюш, утри ты им нос, столичным!

Петр Дмитриевич Чалый (1946–2024). Родился в селе Первомайском Россошанского района Воронежской области. Автор двенадцати книг прозы. Более тридцати лет работал корреспондентом воронежской областной газеты «Коммуна». Публиковался в журналах «Подъём», «Волга», «Наш современник», «Кольцовский сквер», «Воин России». Награжден орденом «Знак Почета». Дипломант форума «Золотой Витязь», лауреат литературных премий «Имперская культура» им. Э. Володина, «Родная речь», «Кольцовский край», всероссийского конкурса «О казаках замолвите слово», премии им. В.А. Белокрылова. Член Союза писателей России.

The post Утри им нос, Ванька! first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

О том, что в пионерский лагерь «Костер» должна нагрянуть делегация, слава Богу, предупредили заранее, но легче от этого не стало, ведь предстояло встречать не отечественных начальников, пусть и строгих, но всегда приходящих в растроганно-умиленное состояние при виде счастливой детворы, а неведомых заморских гостей, известных невозмутимостью, чопорностью и педантичностью.

Подданные английской королевы заехали в наши края надолго: они трудились на местной прядильной фабрике, устанавливая станки, купленные СССР в их же державе за фунты стерлингов. Сейчас уже сложно сказать, зачем нам в те годы понадобились пускать драгоценную валюту на заморские технологии изготовления сермяжного полотна из кудели, ведь все это было известно на Руси еще со времен сказки про трех девиц, возмечтавших охмурить царя Салтана.

Тем не менее, барабаны, резаки, челноки, а также прочие веретена, гребни, прясла и рогульки зачем-то были закуплены в Манчестере и доставлены на улицу Фабричную, а к ним прилагались специалисты-капиталисты, которые не спеша приступили к распаковке ящиков и вдумчивому изучению их содержимого.

Конечно, никакими лордами, пэрами, владельцами заводов, газет, пароходов эти наладчики не были, а имели, как тогда писали в анкетах, хотя и импортное, но рабоче-крестьянское происхождение. Тем не менее, увидев своеобразное к себе отношение (оно к иностранцам всегда у нас было немножко заискивающим, а уж если те из капстраны — и подавно) англичане быстро вспомнили описанные еще Киплингом колониальные замашки, сопутствующие тяжкому бремени Белого человека. То есть начали кривиться, покрикивать на черноземных мауглей, пытались высокомерно помыкать буфетчицами, не привыкшими к чужому хамству, и даже потребовали, чтобы в заводской гостинице им каждое утро бесплатно чистили туфли.

Для того чтобы поставить империалистов на место и по возможности перевоспитать, было решено для начала свозить их в пионерский лагерь и наглядно доказать преимущества советского образа жизни.

К подготовке мероприятия подошли основательно. Привычную надпись «Костер» над решетчатыми воротами заменил плакат WELCOME! Увидев латинские буквы, редкие местные бабушки с богатым жизненным опытом поначалу от неожиданности замирали в ступоре: неужели снова немцы?! Да нет, по телевизору ничего не говорили. Но все равно от этой надписи ничего хорошего ждать не приходилось, поэтому они оглядывались по сторонам, не видел ли их кто-нибудь, после чего быстро и тихо исчезали.

Недалеко от входа, сразу после аллеи с портретами пионеров-героев находился большой красочный стенд, подробно инструктирующий о действиях в случае применения НАТО ядерного, химического и бактериологического оружия. Из уважения к гостям эту агитацию вначале хотели временно спрятать на склад, но затем выяснилось, что подготовку к войне, похоже, начали именно с этой железной конструкции: ее бетонное основание уходило вглубь метра на три. Поэтому стенд искусно задрапировали кумачом и сделали еще одну отвлекающую приветственную надпись на английском языке, для того чтобы у гостей не возникало никаких сомнений в том, что им здесь действительно рады.

В столовую для торжественного ужина завезли армянский коньяк, копченую колбасу, шпроты и зачем-то сгущенное молоко.

Радисту, то есть повелителю танцплощадки и десятка лагерных громкоговорителей, дали распоряжение включить во время встречи гостей подходящую песню, и это внезапно оказалось серьезной проблемой. Ведь единственным имеющимся музыкальным произведением, в котором упоминалось что-нибудь английское, была композиция «от тайги до британских морей Красная армия всех сильней». Ветераны с хорошей памятью еще с готовностью вспоминали песню сталинских соколов, выражавших готовность дать достойный ответ на ультиматумы разных там керзонов и прочих чемберленов.

Перебрав возможные варианты, остановились было на «Гимне демократической молодежи». Помните? «…Эту песню не задушишь, не убьешь!» Но потом засомневались: а вдруг сэры расценят эти слова как предупреждение о нашей готовности к их пакостям. В итоге остановились на дружелюбной песне про улыбку, от которой всем светлей.

Остальную культурную составляющую, или как сейчас модно говорить, компоненту, обеспечивал мобилизованный подшефный Дом культуры имени Крупской. Его работники отловили по улицам беззаботных каникуляров и сколотили, как командиры из отступающих бойцов, какой-никакой хор. По счастью, не успели укрыться ведущие артисты драмкружка и большая часть танцевального ансамбля «Юность». Все они составили костяк концерта, который следовало разбавить местными лагерными талантами.

Искренне полагая, что британцы соскучились по родной речи, приоритет отдавался номерам с иностранным колоритом, хотя, конечно, идеологически выдержанным. Когда фантазия иссякла, дошла очередь до баяна и его хозяина — музыкального руководителя, сокращенно — музрука, носившего китель отставного сверхсрочника без погон, но с арфами в петлицах, а также отвисшие усы и прозвище Композитор. Если мифический Сержант Пеппер и существовал, то это был музрук, жалко только, что англичане его так и не опознали. Как, вы не знаете старика Пеппера, игравшего в оркестре Клуба одиноких сердец? Вы что?! Он так знаменит! Его именем названы водозаборная башня, пансион для душевнобольных, а также атомная подводная лодка класса «Трафальгар»!..

Впрочем, я отвлекся… Читать обязательные в таких концертах стихи вызвался Димка Рядцов из пятого отряда. Эта инициатива вызвала у старшей пионервожатой Лили удивление, потому что Рядцов считался шкодой и архаровцем, от него можно было ждать чего угодно, только не знания стихотворения, к тому же не из школьной программы.

Сложно сказать, чем объяснялось неожиданное рвение. Нельзя исключать того, что Димка поддался всеобщему творческому энтузиазму, и в нем проснулась жажда успеха, созвучная его имени. А может, жалко ему стало слез старенькой учительницы по литературе, которая только так вынудила его выучить стихотворение, натянула ответ перед комиссией на «троечку» и все-таки спасла его от второго года.

Впрочем, скорее всего, Димка рассчитывал получить в качестве благодарности амнистию от директора лагеря, в очередной раз заставшего его с папироской в туалете.

Честно говоря, торопилась старшая пионервожатая Лиля, спешила, не успевала. Поэтому не стала особо интересоваться этим номером самодеятельности. Как стихотворение называется? Кто поэт? Симонов? Константин Симонов? Про что? Про Родину? Как там начинается? А-а-а, знаю, пойдет. Слова-то помнишь? Ну хорошо, мне некогда, готовься. В конце будешь выступать, читай с выражением. Давай, Рядцов, не подведи перед зарубежными гостями…

В назначенное время англичан доставил заводской бело-красный «Икарус». В их честь вначале опустили, а потом снова подняли флаг на мачте, затем торжественно вручили заранее написанное письмо к английским сверстникам, которые в это самое время наверняка мыли стекла машин перед светофорами, расклеивали объявления или занимались за гроши какой-нибудь другой унизительной работой.

Для гостей провели экскурсию, показали спальные корпуса, теннис, разумеется, настольный, футбольное поле, турники, брусья, карусели, волейбольные сетки. На игровой площадке англичан больше всего заинтересовали огромные деревянные барабаны, по которым, сменяя друг друга, бегали детишки, да еще отталкивали друг друга в очереди.

— Куда идет провод? Какова мощность двигателя? — любопытствовали меркантильные иностранцы, а узнав, что даровая энергия выплескивается просто так — в воздух, — выразили крайнее удивление такой вопиющей бесхозяйственностью.

Затем настало время концерта, проходившего на открытой эстрадной площадке. Британцы вальяжно расселись на принесенных из столовой стульях, остальные — на деревянных лавочках с облупившейся краской.

Вначале хор под бравурный баянный аккомпанемент Композитора исполнил три песни Александры Пахмутовой и Николая Добронравова. Затем ансамбль «Юность» показал кадриль «Пятнадцать сестер», изображавшую дружбу советских республик. По какому-то неведомому сарказму, впрочем, тогда, разумеется, никем не понятому, юных танцорок, изображавших прибалтийские республики и солнечную Грузию, разыскать не удалось, наверное, они отдыхали с родителями на морях. Поэтому в их костюмы нарядили других девочек с наказом держаться тихо, в перепляс не вступать, а только притоптывать, прихлопывать, разводить туда-сюда руками, в крайнем случае, присоединяться к хороводу. Подмены никто не заметил, выступление вызвало дружные аплодисменты.

Затем британцы вежливо выслушали пересказ наизусть одной отличницей текста «Лондон — столица Соединенного Королевства» из школьного учебника английского языка Старкова и Диксона.

Драмкружок старательно и близко к сюжету сыграл отрывок из «Двенадцати месяцев». Правда, опять же, всех актеров собрать не смогли, быстро заменить отсутствующую часть Месяцев местными талантами тоже не получилось. Это дало Июлю — пионервожатой Юле повод для шутки, произнесенной на ухо физруку Саше-Августу, о том, что на сцене, оказывается, не двенадцать, а девять месяцев. Впрочем, подковырка выглядела символично-двусмысленной и никакого одобрения со стороны на всякий случай насторожившегося Саши не получила.

Драматические номера перемежались музыкальными: ансамбль из первого отряда исполнил под гитару песню Серафима Туликова на стихи Льва Ошанина «Ленин всегда живой». В английском переводе ее припев «Ленин вилл олвейз лив, Ленин вилл олвейз гив» звучал для русского уха как-то странно, почти антисоветски, и больше походил на какое-то заковыристое ругательство. Но все присутствующие, даже подъехавший инструктор из райкома, благожелательно улыбались и делали вид, что все происходящее абсолютно нормально, поскольку делается в единственном экземпляре, исключительно для зарубежных гостей и на широкой публике более никогда не повторится.

Вот так постепенно подошла очередь Димки Рядцова. Он стоял внизу, перед сценой и не волновался, размышляя сразу о многом: о предстоящем футбольном матче с соседней «Ракетой», о директоре, который рано или поздно наверняка выгонит его из лагеря за курево, а больше всего он думал о том, что в прошлые выходные родители к нему не приехали, потому что как раз разводились и, скорее всего, понадеялись друг на друга… Да чего уж там, по большому счету, он уже взрослый пацан, что с ним тетешкаться, пора привыкать к самостоятельной жизни…

Димка услышал свою фамилию и поднялся на сцену. Увидев множество людей, внезапно оробел, забыл слова стихотворения.

— «Касаясь трех великих океанов…», — громко шептала ему Лиля.

Димка вздохнул и громко произнес:

Касаясь трех великих океанов,

Она лежит, раскинув города,

Покрыта сеткою меридианов,

Непобедима, широка, горда.

Затем он снова забыл слова, впал в тоску и от отчаяния, сбиваясь и путая строфы, начал декламировать то, что смог вспомнить:

Вот где нам посчастливилось родиться,

Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли

Ту горсть земли, которая годится,

Чтоб видеть в ней приметы всей земли.

Англичане неожиданно заинтересовались странным чтецом, больше похожим на малолетнего хулиганистого кокни из какого-нибудь Ист-Энда, и стали просить переводчика объяснить им содержание стихотворения. Тот, как смог, начал переводить. Англичане немного успокоились: а-а-а, про природу…

Клочок земли, припавший к трем березам,

Далекую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком…

Глядя в самодовольные лица на первом ряду, Димка Рядцов неожиданно разозлился. Ему припомнился и директор, и родительский день, и едва не приключившийся с ним второй год… Конечно, англичане были в этом не виноваты, как не виноваты были немцы, французы и даже делавары с гуронами. Но зачем они все сюда приперлись? Чего им всем от него надо?

Димка медленно, громко и четко произносил строки:

Но в час, когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке…

Он взял в руку невидимую гранату, гневно потряс ею в воздухе, как это делают в фильмах про войну, схватил двумя пальцами за кольцо, выдернул его, размахнулся, при этом продолжал декламировать:

И в краткий миг припомнить разом надо

Все, что у нас осталось вдалеке.

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть… Но эти три березы —

Их, даже умерев, нельзя отдать.

Чтец выглядел убедительно и органично, произносимый им текст оказался ясен и без переводчика. Британские гости даже перевели дыхание после того, как граната в них все-таки не полетела. Они притихли, веселость их куда-то улетучилась.

Когда Димка спускался с эстрады, растроганный директор лагеря не только не вспомнил про папироску, но и прилюдно сравнил его с Дином Ридом, помните, был такой популярный американский творческий диссидент. А что? Дима Рядцов — Дин Рид — похоже…

Затем гостей позвали в столовую, где были и сервелат, и коньяк, и тосты за производственные успехи. Англичане как-то быстро набрались, хотя вовсе и не собирались много пить, но радости у них от этого не прибавилось.

Потом их, пошатывающихся, чтобы не пугать случайных лагерных обитателей, выпустили через заднюю калитку к подъехавшему «Икарусу» и, помахав вслед, с миром отправили на ночевку в гостиницу.

Через два дня директор опять застукал Димку Рядцова с тлеющей папиросой и, невзирая на декламаторские заслуги, все-таки выгнал из лагеря…

В следующий раз Димка воочию увидел британскую буржуазию не скоро, лет через тридцать. К тому времени он, как говорится, посмотрел мир с подкладочно-изнаночной стороны: отдал двухгодичный долг Родине, рубал уголек в Баренцбурге и даже щурился в местностях, приравненных к Крайнему Северу. В итоге стал Рядцов человеком больше известным в определенных кругах по прозвищу «Дин Рид»: занимался одновременно нефтянкой, лесом, зерном, рыбой, в общем, тем, что плохо лежит, растет и плавает. Да как занимался, по чуть-чуть: имел свою долю при продаже нефтепродуктов, списываемых как протечки при транспортировке. Казенный лес ему тоже почти что даром доставался, поскольку по бумагам значился как регулярно горящий на пожарах. Пшеницу, ту вообще никто никогда на нашей великой и обильной земле не считал, не говоря уже о рыбе в реках…

Однако настали времена, когда приспичило Дмитрию Николаевичу скрываться. И нельзя сказать, чтобы за ним какой-то серьезный криминал значился: как-то так само собой получалось, что собеседники, видя его глаза, ненавидящие весь мир, сами предлагали ему поделиться.

Но все равно: «Беги, Дин Рид, рви когти, пока не поздно», — шепнул ему на ухо кто-то из внезапно прозревших, то ли провидица Ванга, то ли начальник РУБОПа.

Прятаться ему было где, как говорится, «с Дону выдачи нет», особенно если это тот Дон, что протекает в графстве Южный Йоркшир. Имение под Шеффилдом-на-Дону, приобретенное года три назад на всякий случай, наконец, обрело полноценного хозяина-домоседа. Удачей было и то, что владелец соседнего особняка оказался русаком — пианистом с мировым именем. Правда, ему ради такого счастливого знакомства пришлось выучиться играть и на баяне.

Нечасто, раз в месяц, Дмитрий Николаевич, подвыпив, если сосед оказывался не на гастролях, звал его с баяном подальше на речной берег. Там он опять выпивал и пел. Думаете, про Красную армию и британские моря? И про это тоже. Но больше русские народные. Ностальгия, знаете. И еще, когда уж совсем прихватывало, взбирался на речной косогор и кричал оттуда всему миру то, что еще помнил из Константина Симонова: про последний час и про занесенную в его руке гранату…

Вот так и жил-поживал бы Дмитрий Николаевич до самого мирного упокоения в ямке, вырытой на месте вересковых пустошей, а ныне кладбищ, которыми славятся тамошние края.

Но внезапно пришлось снова вспомнить слова Аркадия Гайдара про беду, на этот раз действительно нежданную, поскольку явились к мистеру Ryadzsoff незваные британские комиссары в пыльных шлемах и объявили о том, что никакой он не почтенный трудовой эсквайр, а наоборот — русский мешочник и спекулянт, клоп-кровопийца на нежном теле британской буржуазии, а потому по суровым законам военного капитализма подлежит продразверстке и раскулачиванию одновременно. Из жилой недвижимости оставили ему только собачью будку, и то только потому, что оттуда порыкивала суровая зверюга — хозяйский алабай, связываться с которым комиссары не захотели.

Когтистый-копытистый британский паспорт порвали прямо на глазах, но не знали, что у Дина Рида предусмотрительно припрятаны кипрские ксивы, вид на жительство несуществующего государства Одувановых островов, причем с проставленными шенгенскими визами, а также, на всякий случай — патент рыцаря алчности ордена Святой Розамунды с собственноручной подписью великого командора Армена Бертольда фон Фалькенбрюка.

Кстати, наслаждения от наглого грабежа британская буржуазия вкусить не успела, потому как на следующий день уютный коттедж взлетел на воздух. И претензий по этому поводу предъявлять оказалось некому, разве что горящему в аду фашистскому маршалу Герингу: взрывчатка-то была здешней, от немецкой авиабомбы времен Великой Отечественной, пардон, Второй мировой войны.

И ведь сколько дорог вновь открылось перед Димкой Рядцовым, сколько путей! Солнечный Кипр зовет прокутить оставшиеся шальные деньги, после чего обещает матросскую робу и дальнее плавание, может, даже к Одувановым островам.

Плащ рыцаря алчности требует головокружительных подвигов, навроде конквистадорских походов или поисков сокровищ Атлантиды.

Разве это не заманчиво — продвигаться по бескрайним джунглям, прериям или пустыням вслед за пылающим фронтиром, не переставая благодарить среднюю школу за научение истинам жизни, а также навыки по сборке-разборке автомата Калашникова, записанные прямиком в мозолистое тело головного мозга.

Если уж на то пошло, можно вообще никуда не уезжать из старой доброй Англии, а по примеру Робин Гуда смастерить лук, арбалет или винчестер, что получится, и начать постреливать в обнаглевших тори и вигов, забредающих в Шервудский лес, или, скажем, на Пикадилли…

Напрасно, дорогой читатель, ты ждешь от меня заключительных нудных нравоучений или разъяснений о том, что же все-таки хотел сказать своей историей… Все дело в том, что автор сейчас занят кручинными размышлениями о том мгновении, когда у него самого окажется, если не последняя граната или последний патрон, то уж точно — последний глоток воды, и насколько он будет достоин того, чтобы светло и чисто вспоминать в этот момент о детстве, юности, речушке и своих трех березах…

МАЭСТРО БЕРЕНДЕИЧ

Эти необыкновенные истории можно было отнести к разряду выдумок и небылиц, если бы я сам не был их свидетелем, а иногда и участником. Случились они лет десять назад, когда ваш покорный слуга трудился в Межрайонном драматическом театре, изображая на вечерних провинциальных подмостках барских слуг, революционных матросов и датских могильщиков.

Да и на какие другие роли, скажите, можно было рассчитывать даровитому выпускнику Бутурлиновской театральной студии имени Всеволода Эмильевича Мейерхольда, если даже в его, то есть моем, дипломе в графе амплуа прямо было указано: клоун, шут, дурак, эксцентрик.

В это самое время свел я знакомство с мастером, простите, маэстро сцены Иваном Прокопьевичем Аношкиным по прозвищу Берендеич. Был он и в самом деле удивительно похож на обездоленного дремучего персонажа из оперы Римского-Корсакова — наследника царя, которому никогда не суждено взойти на лесной престол.

Ходил Иван Прокопьевич зимой и летом в синем застиранном халате, из верхнего кармана которого высовывался штангенциркуль, и стоптанных башмаках. На глаз возраст Берендеича определить было непросто. Говорили, что ему слегка за сорок, но выглядел он на все шестьдесят, был морщинистым и каким-то выцветшим. Непонятно, что было более неуместным: скрывающий лысину вечный коричневый берет с торчащим щенячьим хвостиком или глаза — добрые и печально-просящие, как у старого бродячего пса. И все это соединялось с почти детской наивностью, любопытством и искренней доверчивостью к театральному действу…

Обязанности у мастера-маэстро сцены были самые простые: починить театральную рухлядь вроде стула, стола или, скажем, царской короны, заменить лампочку, забить гвоздь. Да еще на случай какой-либо срочности, или, как в театре говорят, фарс-мажора, Берендеич весь спектакль дежурно дремал в кресле за кулисами, пристроив ящик с инструментами на верхнюю полку рядом стоящей этажерки.

Жил Иван Прокопьевич в пригородном селе своего имени, но не в Берендеевке, как вы подумали, а в Аношкине. Мне отчего-то кажется, что все тамошние аборигены звались Аношкиными. Семьи у него теперь не было: жена с маленьким сыном Толиком сбежала к какому-то выгодному городскому хахалю.

Видимо, на почве одиночества и общей принадлежности к отряду театрального люмпен-пролетариата сдружились мы с Берендеичем и даже иногда позволяли себе после спектакля уединиться в оркестровой яме, опрокинуть рюмашку-другую, после чего задушевно спеть песню про реку голубоглазую, березоньку пушистую, а иногда про то, что «дан приказ ему на запад, ей — в другую сторону»…

Так вот, про истории…

Имелась у нас в репертуаре, как в любом почтенном театре, шекспировская пиеса, а именно — «Отелло». Ревнивого мавра в спектакле играл титульный герой-любовник Вадим Захарович Пышнограев, в этом гриме удивительно похожий на Бамбулу — чемпиона Одессы и Экваториальной Африки по французской борьбе. Юной Дездемоной была Агафья Петровна Саломатина — актриса величайшего дарования и мать троих детей.

По складу характера они подходили друг другу примерно так же, как рогатка — оконному стеклу, а гвоздь в заборе — новым штанам сорванца. То ли из-за копеечной разницы в гонорарах, то ли по причине прошлых сердечных страданий, но не любили Пышнограев и Саломатина друг друга до ругани и свары.

Пиеса, конечно, Агафье Петровне сильно не нравилась, боялась она, что когда-нибудь Пышнограев ее задушит по-настоящему, но и молодых конкуренток она на сцену пускать не собиралась.

Вадим Захарович же в этой роли просто блаженствовал, особенно в четвертом акте, когда он громогласно обвиняет Дездемону в неверности, да еще при этом употребляет некоторые бранные слова, являющиеся синонимами «блудницы». Даже в переводе Бориса Леонидовича Пастернака и Михаила Леонидовича же Лозинского они звучат настолько емко, что рассказчик не рискует их публично повторить, опасаясь зоркого цензурного ока.

Вдобавок, выпив в перерыве пару стопок коньяку, Пышнограев окончательно вошел в образ, и, уже на сцене, обращаясь к Дездемоне, он от души прибавил к шекспировским образным выражениям пару своих, еще более аутентичных и доходчивых.

Агафья Петровна, естественно, приняла эту неприличную отсебятину на свой персональный счет, вспыхнула, рассердилась, и, в нарушение сценария, убежала со сцены, хотя уходить должен был наоборот Отелло. Вдобавок уже за кулисами Саломатина задела платьем шаткую этажерку, и стоящий на ней ящик с инструментами с размаху упал на голову дремавшего Берендеича. От неожиданной боли, да еще спросонья, тот взвыл, а затем громко и искренне, но прямо скажем, не выбирая выражений, высказал свое неудовольствие.

Зрители замерли, понимая, что согласно логике трагедийного лицедейства только что за сценой с Дездемоной произошла метаморфоза: в томной женщине в результате нанесенной обиды прорезался хриплый голос мужика, да еще с соответствующим лексиконом.

Пышнограев же в этот момент скорбно констатировал:

— Да, сильно изменилась Дездемона, невинности в ней прежней больше не сыскать!..

Эта фраза вызвала шум и фырканье в зале, затем последовали аплодисменты, причем хлопали исключительно немолодые мужчины, видимо, испытавшие чувство сострадания к собрату.

Пока Отелло ходил взад-вперед по сцене и тянул время, Агафью Петровну с трудом уговорили вернуться, доиграть спектакль, но в роли Дездемоны, да, кстати, Джульетты и Офелии тоже, она больше не выходила.

Иван Прокопьевич, конечно, сильно переживал о случившемся. Я, как мог, утешал его, аргументируя тем, что только он в этой истории пострадал не только морально, но и физически, да еще старался убаюкать его совесть рассуждениями о провидении, которое, несомненно, даст ему возможность загладить случившийся конфуз. И такой случай действительно вскоре представился.

Приближался очередной юбилей родной советской власти. В ожидании надвигающегося торжества настоящие рабочие коллективы готовили всамделишние подарки: разливали из огромных ковшей кипящую сталь, строили тысячи бесплатных квартир и новые станции метро, запускали в дальние уголки Солнечной системы космические корабли…

А вот сообщества скоморохов и дармоедов, навроде нашего театрального притона, которые только делали вид, что идут в ногу со строем трудящихся масс, репетировали в качестве презента пьесу «Ленин и печник». Ее сюжет уже толком не помню, да он и не важен. Самое главное, что была в этой постановке сцена, когда к Ильичу в Смольный приходят три ходока из Воронежской губернии.

…Ага, вижу недоуменные взгляды немногочисленных юных читателей. Специально для вас объясняю, что ходоки — это вовсе не туфли на модном каблуке, и не палки для ходьбы в Скандинавию и обратно.

Ходоками давным-давно называли, скажем так, выборных парламентеров, которым крестьяне поручали передавать властям прошения о нуждах и горестях. Император-батюшка и господа царедворцы таких народных персонажей, разумеется, не жаловали: кому понравится, когда вместо благодарности и восхвалений у них чего-то там просят, особенно денег. Вдобавок одеколонами ходоки прыскались редко, приходили в столицу чаще всего в лаптях и онучах. Засим их обычно для порядка слегка секли и отправляли восвояси домой.

А тут — революция, новая народная власть, которая просто не имеет права чураться крестьянских избранников. Поэтому Владимир Ильич был вынужден ежедневно принимать ходоков, соблюдая принятые на селе обычаи: посидеть, не спеша поболтать о том, о сем, выпить чаю, и только потом приступать к разговорам о деле. Прослышав о том, что в штабе революции теперь не только не используют розги, а, наоборот, ведут разговоры и даже чаевничают, в Петербург из деревень потянулись толпы жалобщиков и просто любопытствующих: каждому же интересно просто так покалякать за жизнь с самим Лениным.

Кстати, актера, хоть мало-мальски похожего на вождя пролетариата в труппе не оказалось, да и талантишка у наших, честно говоря, для роли Ильича не хватало. Поэтому из Москвы был выписан народный артист Яков Миськов, который специально два раза в месяц утром приезжал к нам на репетиции и вечером уезжал обратно. Играл он, действительно, бесподобно. Ленин у него выглядел точь-в-точь как настоящий, то есть, каким мы его знаем по кинофильмам с участием самого Миськова.

Так вот, в этом спектакле я играл роль второго ходока, был эдаким великовозрастным подпаском с кнутом, который все время восторженно говорит:

— Эвона какая теперь жизня хорошая настанет!

У первого ходока, уже известного вам Пышнограева, слов было побольше, а у третьего их совсем не было, он присутствовал так, для массовки. И вот в день премьеры этот самый третий ходок, то есть актер, его изображавший, не явился. Потом он буровил, что, мол, затряслись поджилки, забоялся ответственности, но я думаю, скорее всего, он просто запил. И самое главное, заменить его просто некем, потому что была занята в спектакле вся труппа.

Постфактум, по трезвом размышлении, наш режиссер Глеб Наумович пришел к выводу, что можно было к Ленину и двух ходоков послать, ничего бы не случилось, а тогда все думали: да как же, разве можно такую великую пьесу исправлять, сказано ведь в тексте три ходока, значит их должно быть не два, не четыре, а только три! Вдобавок в ложах и партере впервые объявилось областное партийное начальство, столичные искусствоведы и журналисты из центральных газет понаехали, у которых наверняка текст «Ленина и печника» от зубов отскакивает, а тут мы со своей самодеятельностью… В общем, у нас — аншлаг и полный ахтунг!

И вот, чтобы не отменять спектакль, режиссер велит срочно переодевать Берендеича в тулуп третьего ходока: ничего, мол, пусть столбом постоит, кулем посидит, все равно у него роль бессловесная. Разумеется, Аношкин испуганно начал махать руками и отказываться, но Глеб Наумович был безапелляционен: похлопал его по плечу, дал указание вживаться в роль, но необдуманно посоветовал ему как актеру-неофиту представить себе, будто все происходит на самом деле.

…Вначале все шло хорошо: заявились мы, ходоки, к Ленину. Правда, Пышнограев решил подколоть столичную штучку: с ходу предложил Ильичу деревенского самогончику откушать. Но Миськов оказался парнем бывалым: бутылку-то взял, и, скорее всего, один потом употребил, а на сцене мы вместе пили жидкий грузинский чай без сахара.

Иван Прокопьевич, как и положено, молчал, хлопал глазами, по всей видимости, изо всех сил вживался в роль, и уже потом, когда надо было уходить, неожиданно открыл рот:

— Вот что хотел сказать, Владимир Ильич, не все еще вы сделали! Ох, сколько дел у нас, просто невпроворот! И кругом — сплошные безобразия!

Миськов от неожиданности опешил, но быстро оправился и поддержал:

— Правильно, товарищ! Самодержавие оставило нам архитяжелое наследство. Нам всем надо работать, работать и еще раз работать!

— Эвона какая теперь жизня хорошая настанет! — произнес я заученную фразу и попытался потянуть Берендеича за рукав.

Но он оттолкнул мою руку и стал жаловаться на свою судьбу, причем совершенно искренне, без всякого подвоха, представляя, что и в самом деле беседует с близким ему по духу товарищем Лениным.

— Ох, сколько бы я мог сделать для нашего дела, Владимир Ильич, — говорил он, — да ведь только жилья-то у меня в городе нет, вот приходиться каждый день ездить туда-сюда на рабочем поезде.

— Обязательно буду ходатайствовать перед Совнаркомом и вашей губернской партийной ячейкой о выделении вам жилья, товарищ… Как вас зовут?

— Берендеич, — откликнулся Аношкин.

Народный артист не стал откладывать обещание в долгий ящик, покрутил ручку стоящего на столе телефона, снял трубку, и объявил:

— Барышня, соедините меня, пожалуйста, с Бонч-Бруевичем! Товарищ Бонч-Бруевич? Срочно по прямому проводу отбейте телеграмму в Воронеж от имени Совнаркома о выделении жилья крестьянину Берендеичу. Да-да, по моему личному указанию!

Происходящее было настолько естественно и органично, что в зале раздались аплодисменты, а один из ответственных работников райкома даже достал школьную тетрадь и стал записывать ленинские распоряжения, но потом осознал нелепость своего поступка, застеснялся и сделал вид, что обмахивается тетрадкой как веером…

После такого виртуозного актерского финта стреляный театральный воробей Ленин-Миськов решил окончательно распрощаться с ходоками, но не тут-то было.

— И еще, Владимир Ильич… Вот жена моя не разрешает с сыном видеться…, — опять стал жаловаться Берендеич.

Миськов и тут оказался на высоте. Поднявшись, он заложил левую руку за полу пиджака и объявил:

— Извините, товарищи ходоки, мне надо архисрочно писать для газеты «Правда» статью о ренегате Каутском… А с вашей супругой, товарищ Берендеич, я попрошу переговорить наркома Луначарского, он как раз направлен в вашу губернию проконтролировать ход продразверстки. Но и вы тоже со своей стороны должны убедить жену вступить в наш новый советский профсоюз, потому что профсоюзы, товарищи — школа коммунизма!

И все было бы замечательно, поскольку, как потом оказалось, никто из присутствующих в зале пьесу не читал и происходящее на сцене воспринимал как должное, но уже выходя, Аношкин не сдержался. Обернувшись, он вполголоса, но так, что в зале все услышали, попросил:

— Владимир Ильич, обязательно передайте товарищу Сталину, чтобы ни за что не верил собаке Гитлеру! Вы эту сволочь не знаете, но все равно Иосифа Виссарионовича предупредите, не забудьте…

Режиссеру и директору объявили по выговору, Берендеича не наказали, только упомянули в приказе. Первый и последний раз в жизни я видел такой пункт: мастера сцены Аношкина И.П. никогда ни в какой роли на сцену не пущать. Квартиры в городе, кстати, ему тоже не дали. Впрочем, секретарь театрального парткома поговорил с женой, и та пообещала отпустить Толика с отцом на детский спектакль.

Собственно говоря, детсадовских утренних постановок в нашем репертуаре было немного, всего три. Во-первых, «Красная шапочка», где я потел, пыхтел, но прыгал, поджав руки, в серой кроличьей шубе Зайца Белоуха.

Еще с успехом шел «Конек-горбунок», в котором мне пришлось штурмовать очередную карьерную вершину. В полном единодушии с жизненными мечтами и записью в дипломе, я играл диковинного всемогущего скакуна, мгновенно решающего любые проблемы. Впрочем, скорее всего, на эту роль я был утвержден по причине отказа от нее наших театральных корифеев, не готовых в соответствии с творческой концепцией режиссера прыгать вместе с главным героем по котлам со студеной водой, кипятком и молоком.

Третьим бессмертным шедевром гремела сказка «Садко», на которую, воспользовавшись служебным положением, Берендеич и привел Толика, бесплатно усадив его в первый ряд. Сам он во время спектакля должен был находиться за кулисами, чтобы в середине спектакля обеспечить превращение сцены в дно морское, владения Нептуна-Посейдона, куда, собственно говоря, и должен был попадать новгородский гусляр.

Сценография спектакля была эксцентричной и оригинальной, основывающейся, видимо, на собственных блаженных представлениях Глеба Наумовича об ином мире: после включения света детская аудитория лицезрела высокие табуретки, барную стойку и неоновую мигающую пропись над ней «Владения Царя Морского». За стойкой блестела чешуей упитанная русалка, разливающая в бокалы подводные напитки.

Вот в это вожделенное злачное место в ожидании прибывающего Садко и являлся Нептун-Посейдон. Его, естественно, сопровождала свита: тритоны, каракатицы и прочие восьминоги, ввиду скудости реквизита наряженные в купальные костюмы, маски для подводного плавания и спасательные круги.

В воскресные дни для выполнения плана и получения квартальной премии шли все три спектакля подряд. Спасение комично выглядевшей в красной шапочке и переднике Саломатиной было для меня легкой разминкой. Следом шел «Садко», во время которого я, как дисциплинированный актер, вживался в дружелюбно-конский характер своего героя и предлагаемые обстоятельства, накладывал грим и подушку, но так, чтобы не пугать детишек подобием Квазимодо или горбатого англо-саксонского злодея Ричарда Третьего, а также делал артистическую гимнастику, артикулируя стихи:

Кони-кони, иго-го!

Сколько пьете? Ого-го!

Тут из динамика раздался панический голос режиссера, срочно созывающий всех-всех-всех. Оказывается, ему показалось, что свита у морского владыки слишком маленькая, недостойная его статуса.

— Сойдешь за морского конька! — решил Глеб Наумович и похлопал меня по плечу.

…До этого дня Берендеич сотни раз за несколько секунд темноты благополучно выносил на крутящуюся сцену два высоких табурета, им же сколоченных, и вовремя исчезал. Но сегодня он замешкался, потому что обнаружил, что обронил трехрублевку, на которую в перерыв хотел сводить Толика в буфет.

Морского царя играл все тот же Пышнограев, который, конечно, актером был слабеньким, но поозорничать на сцене любил, кулебякой его не корми, дай прилюдно на сцене какую-нибудь проделку затеять, а тут она сама по себе устроилась. Увидел он ползающего по полу Аношкина в синем халате, вначале растерялся, а потом обрадованно говорит:

— Ага, вот и утопленничек у нас новый объявился!

Берендеич понимает, что со сцены ему теперь не улизнуть, смотрит одним глазом на Нептуна, другим на Толика: видит, тот застыл, аж не моргает.

А Пышнограев продолжает куражиться:

— Иди-ка сюда, покажи, что там это у тебя в руках? Подношение для морского царя? Ну-ка давай сюда! — раз, и выхватил трешку!

— Отдай, отдай! — бормочет Иван Прокопьевич, тянет руку, а Пышнограев лишь посмеивается. Да еще стащил с одного подданного маску и на Берендеича с размаху нацепил.

Тут из первого ряда раздался крик:

— А ну, чудище морское, поганое, не обижай папку!

Смутился самодержец, понял, что палку перегнул и объявил поданным, что утопленник, оказывается, еще живой, и нечего ему промеж них, морских жителей, делать! Он даже в порыве щедрости наградил Берендеича шубой с царского плеча, за которую ввиду отсутствия у рыб меха, сошла его мантия, перекрашенная из старой армейской плащ-палатки.

— А ну, русалки, водяные, сомы речные, страшилища разливные, держите этого горемыку, гостя незваного, кидайте обратно на сушу, к людям земным!

Тут вся морская челядь схватила Берендеича, уложила его в наградную накидку и собрались на счет «три» выбросить за кулисы. На счет раз он даже взлетел в воздух, но после второго подскока «шуба» дала дуба, то есть треснула, и Берендеич оказался на полу сцены.

Пришлось по царскому указу мне, «подводному Коню-горбуню», как высокопарно выразился Нептун, брать на себя почетную миссию доставки Ивана Прокопьевича к людям. Подсадили беднягу мне на спину, я и поскакал к выходу через весь зрительный зал под улюлюканье байстрюков. При этом, ухитрялся деревяшками на ладонях, изображавшими копытца, для правдоподобия отбивать подобие конского аллюра.

Исчезнувшую в кармане царя морского трешку Аношкин занял у меня, поэтому в перерыве он сидел с сыном в буфете, попивая лимонад с заварными пирожными.

— Папа, ты был лучше всех! — говорил ему Толик. — Даже лучше Садко, лучше клоуна в цирке! Ты — как космонавт полетел! Тебе больше всех хлопали!

…Зная Ивана Прокопьевича, я легко могу нафантазировать, что было потом.

Доставив сына домой, он скорым шагом пошел на вокзал, торопясь на дневную электричку, по дороге успел забежать в магазин, купить хлеба, сушек в пакете и никому не нужный полураздавленный творожный сырок.

В вагоне он сел на свободное место, снял засаленный берет, обнажив большую лысину с пересекавшим ее рубцом — кое-как заштопанным шрамом, пригладил редкие волоски на затылке и висках.

Электричка не спеша покатила по окрестностям, потихоньку собирая людей. Невесть для чего Берендеич стал рассказывать безучастному бородато-очкастому пассажиру напротив о том, как надо прыгать на батуте. На полустанке «шестьсот четвертый километр» бородатые очки вышли.

— Ну вот тебе и сикстин хандрид! — расстроенно вспомнил Иван Прокопьевич оставшиеся со школы слова, опустил голову, задумался, а потом незаметно для себя задремал.

В электричке ему всегда снился один и тот же сон. О том, что где-то в другой стороне лежит большая узловая станция, от которой в четыре стороны разбегаются дороги — одна к северным холодным морям, другая — к теплым южным, налево — в солнечные фруктовые края, направо — к Волге и Уральским горам. Где-то там его ждет девушка, которая работает на зефирной фабрике и пахнет клубникой и ванилью. И они обязательно поедут с ней вместе, а не так как получилось: ей в другую сторону…

…Берендеич стал клонить голову на соседа. Тот недовольно дернул плечом, Аношкин проснулся, поднял мутные глаза, но не узнал родной перрон. Хотя ни одна нога иностранного подданного никогда не ступала на эту землю, в окошке уплывало название, написанное латинскими буквами «Anoshkino»: железная дорога во время московской Олимпиады принимала транзитных иностранных болельщиков, которые зачем-то должны были знать, в какой точке бескрайней России они находятся в данный момент времени.

Иван Прокопьевич не разобрал эти письмена и снова задремал.

— Эй! — бесцеремонно толкнули его в бок. — Просыпайся!

Он поднял голову. Перед ним стояла тетка в синем плаще контролера.

— Билетик! — требовательно сказала она.

Берендеич достал из кармана смятый бумажный клочок.

— Эге! Тебе до Аношкина, а сам на Узловую едешь!

— А что, уже проехали? — забеспокоился Берендеич.

— Сейчас Дикое будет! — засмеялась контролерша. — Беги, может успеешь.

Иван Прокопьевич поднялся и под равнодушными взглядами пошел по проходу, а перед раздвижной дверью неожиданно громко запел: «Ух ты, ах ты, все мы — космонавты! На своей работе завсегда в полете!..»

В тамбуре он дождался остановки и вышел, забыв про сон, и думая о том, как через час дойдет домой, запустит в дом кота-гуляку, положит ему в миску деликатесный помятый творог, поставит на плиту позавчерашний борщ, а вечером попьет чаю с сушками, ляжет под теплое ватное одеяло и будет перед сном, не спеша, в подробностях вспоминать сегодняшний день.

ФЕЛЬДМАРШАЛ ВАЛЕРА

Среди многочисленных представителей нашего великодушного и простосердечного народа иногда встречается один тип, столкновение с которым вызывает замешательство и оторопь, сравнимые с неожиданным лицезрением медведя в соседском малиннике. Природа наделила таких людей неисчерпаемой энергией. Им, казалось, на роду написано быть фельдмаршалами или диктаторами, возглавлять конкистадоров, переходить вброд Гиндукуш или распахивать Калахари. Нет-нет, дорогие мои, я осведомлен, что Гиндукуш — горы, а Калахари — пустыня, просто воле этих людей подвластны любые свершения. Однако ветреная плутовка-судьба, наверное, в насмешку заставила их заниматься прозаическими делами, вроде выращивания капусты или разведения кроликов.

Да вот взять хотя бы историю, случившуюся позапрошлым летом, когда, начитавшись позднего Антона Павловича и раннего Алексея Максимовича, я возмечтал окунуться с головой в жизнь дачников, то есть провести лето в отвлеченных размышлениях, вечных чаепитиях и бесцельных прогулках в светлом льняном костюме и шляпе канотье по тенистым аллеям и заливным лугам, украшенным стогами и косарями.

Прослышав об этих грезах, тетка Лукерья сделала роскошное предложение: вспомнить еще и Льва Николаевича, если конкретнее — пожить на ее заброшенной даче в садовом товариществе «Гуманист», принадлежащему, как вы догадались, местной прослойке интеллигенции, заодно придать участку ухоженный вид, то есть поправить забор, скосить траву, спилить засохшие вишни.

Вскоре, прослышав о моем просвещенном времяпрепровождении, по вечерам пригородными поездами стали прибывать друзья, которые в соответствии с культурными традициями прошлых веков, рефлексируя, пили чай на веранде, вели высокоумные беседы о грядках и бороздах отечественной словесности, а также мироустройства в целом. Как говорится, от Шаганэ до шардоне. Один раз даже попытались разжечь старый самовар, но потом в силу беспомощности и отсутствия навыков пользования сапогом, все-таки включили электрочайник. Впрочем, это дало всплеск новой дискуссии о соотношении древнеархаики и неомодерники в мировоззрении современника, вывод, естественно, был сделан о необходимости достижения равновесия и всеобщей гармонии.

Наутро после пробуждения обнаружилось, что свет, то есть электроток на даче исчез. Размышляя о глубокой эвентуальной, полисинтагматической и лаже пиктографической связи освещения с просвещением, я пошел по окрестностям в поисках монтера. По моему представлению, его должны были отличать комбинезон, моток провода на плече и пассатижи в руках. Никого похожего не наблюдалось. Соседи, оторвавшись от леек и тяпок, с радостно-облегченным сочувствием уведомляли, что у них свет есть, после чего единодушно, как на выборах в Верховный Совет, отправляли к сторожу Валере и махали руками в неопределенном направлении, куда-то вдаль, быть может, даже за линию горизонта.

Вскоре я добрел до сторожки, где обитал, естественно, сторож. Он стоял к окну передом, ко мне, соответственно, задом и кого-то отчаянно ругал:

— Посмотрите на этого дармоеда! Вместо того, чтобы обеспечить должный порядок на вверенном ему объекте, он самоустранился и отдал инициативу противнику. Это привело не только к чувствительным потерям, но прежде всего — упадку морального духа, неверию в нашу несокрушимую мощь… В глаза, в глаза мне гляди, собака! Эге, да ты, случаем, не опопугаел? Ох, доведешь меня… Вот передам дело в трибунал, полетят тогда твои пендюрочки по барнаулочкам!..

В подтверждение этих слов кто-то за окном предупреждающе клацал, будто передергивал затвор трехлинейки.

Внезапно сторож обернулся и, казалось, не замечая меня, заорал в дверной проем:

— Стоять! Руки вверх! Кто такие? Куда идете?

Нарушителями оказались мои друзья, которые, не дождавшись утреннего чаю, бодрой рысью направлялись на станцию, чтобы успеть к электричке.

Валера учинил им форменный допрос, выясняя, кто они такие, зачем явились на охраняемый им объект, и не они ли на прошлой неделе умыкнули у него старую чугунную ванну. Робкие попытки взывания к правам человека и презумпции невиновности жестко пресекались тирадами о том, что он возглавляет здешнюю службу безопасности и никому не позволит бесчинствовать в столь сложное для страны время.

Пока сторож разглагольствовал, провожая ретирующихся гостей пожеланиями быстрой дороги, я смог его получше разглядеть. Это был еще не старый человек лет пятидесяти, крепкий и коренастый. Морщинистое лицо цербера напоминало гофрированный картон, каким обычно в магазинах перекладывают хрупкие предметы. Одежда относилась к модному стилю «кэжуал», то есть был он в подранном парусиновом плаще болотного цвета, а также старых туфлях на босу ногу.

— Здрасьте, — стараясь придать голосу фамильярность, решил обратить я внимание на себя.

— С дуба слазьте! — был мне ответ, не очень приветливый, но я так понимаю, привычный для хозяина.

Валера посмотрел на меня прозрачно-голубыми глазами, черты лица его заострились, морщины стали глубже, желваки заиграли.

— Это к тебе из города хиппи-гуппи наезжают, — определил он. — Ты вообще кто?

И когда я начал что-то мямлить, Валера безапелляционно определил меня «прохвессором», а затем, выяснив причину визита, огорошил сообщением, что электрик находится в больнице после операции по удалению «пендицида». Он даже доверительно поведал, что приступ случился в тот момент, когда монтер был на столбе, и только благодаря его, Валериным, энергичным действиям, «скорая» успела вовремя. Далее я выслушал пространный рассказ о том, что знания об удалении аппендицита, к сожалению, сторож имеет весьма смутные, поэтому электрику помочь прямо на месте не мог. Вот если бы у него заболел не правый бок, а горло, то он, Валера, вполне мог пригодиться, поскольку алгоритм операции по удалению гланд, вычитанный в отрывном календаре, запомнил очень хорошо: надо только получше «заморозить», а потом прихватить клещами и дернуть посильнее, чтобы «второй раз в глотку не лазить».

Вот тут бы мне и уйти, но сторож энергично заверил, что уж с такой-то пустяшной проблемой, как отсутствие света, справится враз. Приметив же легкую заминку, расценил ее как сомнение в способностях, возмутился и явно желая показать свои таланты, достал кусок провода, немного погрыз его, сцепил зубы и резким движением ошкурил. Затем с гордостью продемонстрировал оголенный алюминий, после чего спрятал огрызок в карман брюк.

— Только гардероб сменю, а то люди меня не поймут, — намекнул он на то, что мне лучше подождать на улице. Пока сторож переодевался, я осторожно заглянул за домик, чтобы выяснить, кого он так ругал, и обнаружил дремлющего пса в будке, прогонявшего назойливых мух щелканьем челюстей.

За дверью тем временем разглагольствовал Валера:

— Это ты меня вовремя застал, а то у меня на сегодня еще три контракта. Все языками чешут, будто я тут сплю, за что мне только деньги платят. А я и строитель, и МЧС, и нянька, и римский папа! Никому же ничего не нужно, только я один за весь электорат беспокоюсь, а, думаешь, это так просто?! Знаешь, какой у меня «ваторитет»?!.. Да на мне весь район держится!

Вышел сторож в точно таком же балахоне, только, похоже, недавно постиранном в синьке.

— Все починим! — бодро пообещал он. — Главное, чтобы был мир во всем мире, правильно?.. Сейчас поедем в сельпо.

— Зачем?

— Провода нужны — раз! Изоляторы — два! Изолента — три… Слушай, профессор, тебе свет нужен или нет?

Я что-то промямлил, что может быть не так все серьезно, но чужое мнение сторожа не интересовало.

Он выкатил из-за угла велосипед с таким видом, будто это был японский мотоцикл и даже сделал попытку его завести, ударив по педали. Затем опомнился и, несмотря на отчаянные протесты, все-таки заставил меня сесть на багажник сзади, объясняя, что так мы домчимся быстрее, а ждать, пока я доплетусь, он не намерен. Пришлось даже крайне неприлично растопырить ноги, чтобы не попасть сандалиями в спицы.

Каждому встречному дачнику сторож объявлял:

— Вот, прохвессора везу, надо ему свет дать. А то он чахнет, диссертацию сочинять не могет!

Мы ехали по проселочной дороге, с одной стороны которой стояла кукуруза, а с другой колосилась зерновая культура, которую опытный в аграрных делах Валера определил житом.

Затем он прибавил скорости и заорал подходящую к случаю песню про то, как он ходил с Буденным на рысях на большие дела. Я, конечно, знал, что рысь — вид конского аллюра, но у меня возникли легкие подозрения, что мой возница имел в виду некрупного лесного хищника. Уточнить возможности не представилось: вскоре сторож забыл слова и место куплетов в его голове заняли фантазии, которыми он поспешил поделиться. Явно представляя себя на месте крупного полководца, Валера старался перекричать ветер:

— В соответствии с приказом Ставки Верховного Главнокомандования… Ускоренным маршем выдвинулись вперед и под прикрытием огневого вала… Отважным броском захватили позиции противника… На его плечах ворвались в предместья и успешно овладели…

Какой поселок, провинциальный или, может быть, даже столичный город собирался захватить Валера, так и осталось неизвестным, потому что как раз в этот момент я вместе с велосипедом подпрыгнул на одной из кочек, но на багажник уже не возвратился, приземлившись прямо в дорожную пыль.

В этой непростой обстановке Валеру больше беспокоило то, что в результате аварии искривилась задняя ходовая его транспорта, теперь напоминая экспонат музея постапокалиптического искусства под названием «Багаж гуманизма на обочине цивилизации».

Мы зашли в авторемонтную мастерскую, чтобы отдать в починку велосипед, потом на почту за газетами, во все магазины и зачем-то в детский сад. По дороге Валера успел договориться о доставке ему бидона молока и его же продаже за ту же цену другому человеку, добыл кочерыжек для кроликов, направил к кому-то участкового врача, а также раздавал советы о природном земледелии, использовании самогона в борьбе со слизнями, а синей лампы, предназначенной для лечения насморка — в курино-инкубационном производстве.

Заодно, видимо, для того, чтобы я его не торопил, он вскользь, но весьма многозначительно предупреждал, что многое знает про наезжающих ко мне подозрительных «битлозов», которые водку не пьют, песни не горланят, а только постоянно о чем-то перешептываются, а значит, наверняка причастны к хищению его ценной чугунной ванны.

С происходящим меня примиряло то, что мой компаньон, похоже, действительно кумекал в электротехнике, по крайней мере, одна из дискуссий с местными была посвящена вопросам защиты от «блудящих токов», а другая — обсуждению дефицита неведомых мне «напружителей». Кроме того, я так думаю, для поднятия «ваторитета», сторож постоянно жаловался на отсутствие заземления из-за дырки в резиновом сапоге, а также пропажи с прилавков.

Валера, видимо, был хорошим человеком, потому что все встречные ему улыбались, здоровались и желали доброго пути.

— Да ты сегодня нарядный, на свидание, наверное, собрался! — подмигивали ему женщины.

— Некогда, мне еще культурку подымать, вишь, ток академику надо дать, уже сверху звонили, просили подмочь, а это, считай, второе ГОЭЛРО! — отвечал им мой каудильо.

Поскольку на отремонтированный велосипед я садиться категорически отказывался, Валера велел мне идти вперед и ждать у сторожки.

Он прикатил часа через полтора и, снимая с плеча новые черные резиновые сапоги сорок пятого размера, вначале похвалился, что добыл последние, а потом поинтересовался, есть ли у меня на даче хоть какие-нибудь инструменты. Не дожидаясь ответа, решил: «Хорошо, свои возьму».

Валера прихватил мешок с какими-то железяками, и мы бодрым шагом выступили на свершение трудового подвига.

— Проводка старая, истерлась! — с ходу определил эксперт, даже не заходя в дом.

— Истерлась? — не поверил я услышанному.

— Конечно! Второй закон Токинга в школе учил?!

Валера смотрел на меня таким уничижительным взглядом, что я не осмелился уточнить: Токинг — это имя или процесс, не говоря уже о содержании первого закона.

— Электроны ведь туды-сюды бегают! — снизошел сторож. — Тут асфальт за год расползается, а проводок — тьфу, с соломину толщиной!.. А ты что, не знал?! А еще лаурьят! Чему вас только учат?.. Будем менять!

Валера вытащил из мешка нечто, напоминающее согнутый лом или заводную рукоятку для старинного автомобиля.

— Это коловорот, — объяснил он. — Тока нет, поэтому дырки сверлить будем вручную.

Испытывая явное удовольствие от обучения, сторож ловко сделал отверстия в нескольких, похоже, наугад выбранных местах стены. Оказывается, он не был лишен поэтического дара и чувства юмора, потому что по завершении сверления выдал экспромт:

Погоди, профессор,

Станет сладким хрен!

Будет тебе токинг…

Насладившись видом моих бесплодных поисков рифмы к «хрену», Валера виртуозно завершил четверостишие:

Будет и модерн!

Удовлетворенно отметив, что древний ручной агрегат еще жужжит, сказитель Баян заставил меня не только с этим согласиться, но и попробовать инструмент в деле.

После этого, очевидно, утратив интерес, Валера велел отложить коловорот в сторону и многозначительно объявил, что сейчас будем искать в стене проводку.

— Может, она от розетки идет? — сделал я очевидное предположение.

— Это приманка для дураков! — отмахнулся он. — Не мешай! Лучше смотри и запоминай.

Валера вытащил из кармана уже известный мне огрызок провода и начал водить им туда-сюда.

— Вот здесь! — обозначил он точку посреди стены и протянул мне гвоздь. — Бей!

— Зачем!

— Бей, я тебе говорю! Вопросы потом задавать будешь!

— Как ты забиваешь?! — вскричал он, только я замахнулся молотком. — Надо шляпкой вниз! Так лучше будет держаться!

Я сморщился, закрыл один глаз и ударил по гвоздю. Незамедлительный результат в виде отвалившегося куска штукатурки расстроил бы любого, только не Валеру.

— Отлично! — восхитился он. — Видишь, сразу полдела сделали!

— Каких полдела?

— Площадку для проводки расчистили, но ею займемся потом!

— Когда потом?

— Потом, потом… Когда хвост махнет быком… Кстати, пока не забыл… Давай-ка, полезай на столб!

Я попробовал было сообщить, что ничего не понимаю, не умею и не желаю никуда лезть, тем более что он сам обещал мне все сделать

— Лезь, я говорю! Что мне тут с тобой, целый день валандаться? У меня еще три контракта на сегодня! Молоко сейчас привезут!.. Кролики до сих пор не кормлены… Да что ты так трясешься?! Просто посмотришь, подключены провода или нет!

— Вдруг током стукнет, — я не погнушался даже признанием в трусости.

— Каким током?.. Для кого я новые сапоги покупал, для себя что ли?.. Если такой нервный, я тебе заземление сделаю: проводом обвяжу. И еще для верности можешь резиновый коврик взять, я видел, он у тебя рядом с душем лежит… Да если и стукнет током, что с того?.. Не переживай, меня раз десять било, и ничего, только помолодел! Кожей новой оброс, седина исчезла напрочь, зубы новые выросли! Ха-ха! Вот кого не било током, тот закусит шлакоблоком!

— А может, ты сам слазишь? — попробовал я.

— Это что это мы на «ты» перешли? Ты че, прохвессор?! Давай лезь, минутное дело! Тебе свет нужен или мне?!

Здраво рассудив, что расстелить на столбе коврик, а тем более встать на него у меня вряд ли получится, я его брать не стал, а вот на безопасном «проводном заземлении» сторож настоял. Он обмотал меня несколько раз проволокой вокруг пояса, длинные концы которой действительно воткнул в песок. Затем я надел сапоги, на них какие-то железные штуковины, похожие на серпы, и полез на столб, стараясь не глядеть вниз.

Валера подбадривал меня снизу, описывая ситуацию, что называется, с земли:

— После часовой артподготовки мы перешли в наступление войсками фронта… Взломали оборону противника… Успешно отразили контрудары превосходящих сил… Вышли на оперативный простор, после чего бросили в прорыв свежие бронетанковые и механизированные части. Наша авиация, имея полное превосходство в воздухе… Эй, авиация, как ты там?.. Але-нормале?

На самом верху ноги в довольно великоватых сапогах затряслись, и я понял, что у меня два выхода: лететь к земле или постараться как-нибудь задержаться наверху. В общем, я благополучно застрял, будто котенок, которого мамка не научила сползать вниз.

Надо признать, что оставшийся на подстраховке Валера использовал все средства для скорейшей эвакуации: вначале энергично дергал «заземлительный провод», а когда я кое-как от него избавился, стал пытаться сбить меня подручными предметами. Устав, он прибег к тактике приманивания, призывая спуститься за «напружителями», забытыми на земле.

…«Аварийка» не скоро, но все-таки приехала. Районные электрики поднялись ввысь на люльке и спасли меня. Заодно все починили. Оказалось, в доме просто выбило пробки.

Пока я приходил в себя, лежа в тенечке, Валера утешал:

— Не переживай, вот вчера бабе Нюре тоже новую проводку делал, но у нее хоть свет был… Вначале… Начал дырку в деревянной стене пробивать, чтобы провод протянуть, а у меня только перфоратор и сверло по бетону, вот угол крыши и обвалился, вечером пойду чинить. Кстати, профессор, давай ко мне в компаньоны, а? Перекури и подходи к бабе Нюре, там тоже на столб придется лезть, ты-то у нас теперь с опытом.

…А вчера у меня от холодного кваса заболело горло. Теперь боюсь, как бы про это не прознал Валера.

ЛИЦЕНЗИЯ НА ДРАКОНА

Принимать ненужные подарки с видимым удовольствием — тоже искусство. Никита Ефимович им владел, и когда дети вручили на день рождения инкрустированный перламутром посох, шляпу с остроконечной тульей и какой-то пригласительный билет, он даже глазом не моргнул, а прилежно от всей души благодарил и восторгался. В крайнем случае, думал он, клюка пригодится в походах за грибами, чтобы разгребать листву и хвою, а в шляпе жена может загорать на даче.

И даже когда дети объяснили ему, что благодаря приглашению он сможет попасть на конвент, то есть слет, ролевиков-сказочников в каком-то Средиземье, Никита Ефимович заверил, что давно мечтал побывать на курорте в этих дальних краях.

Дети — это дочь и зять, которые были ребятами неплохими, начитанными, добрыми, но было у них одно на двоих легкое умственное завихрение: страдали они чересчур глубокими погружениями на сказочное дно, там и познакомились, а потом поженились. Себя они называли как-то чудно — то ли толкинистами, то ли толкачистами, а может, вообще — толканистрами. Одним словом, к этой категории неформальной толкающейся молодежи Никита Ефимович мог отнести себя исключительно в том плане, что был поклонником песен Валентины Толкуновой.

О приглашении именинник, разумеется, вскоре забыл, но в одно воскресное утро нежданно явились дети, подняли его с постели и почти принудительно отвезли на железнодорожный вокзал, не забыв дать в дорогу посох и шляпу.

В кассовом зале диктор то и дело объявлял:

— На первой платформе продолжается посадка на экспресс «Эльфийская стрела», поезд следует через Касторную-Авалонскую. Внимание отъезжающим, на станции Эльсинор остановочная площадка сегодня закрыта!

Сказочным экспрессом оказался обычный дизель-поезд, в будние дни развозящий по пригородным станциям рабочий люд после ночной смены, а сегодня почти пустой ввиду воскресного дня. По перрону туда-сюда бегали дети и мало чем от них отличающиеся родители — молодые люди в плащах с капюшонами, вооруженные мечами, луками, некоторые даже были в рыцарских доспехах. Девушки через одну носили длинные белые парики, подростки обрядились в камзолы и башмаки с пряжками.

В вагоне Никиту Ефимовича сразу причислили к артели волхвов, странствующих по сумеркам, скорее всего, имея в виду пыльные стекла поезда. Потом, разглядев обручальное кольцо, с уважением объяснили его владельцу, что это — амулет небывалой силы, кольцо Всевластия. По мнению Никиты Ефимовича, подлинным всевластием в их семье обладала супруга, но он решил, что со своим уставом в басурманский монастырь лезть нечего.

Поезд проследовал со всеми остановками до какого-то захудалого полустанка без имени и отчества, с номером на вывеске, будто у узника, приговоренного к отбытию здесь пожизненной дислокации. Как было объявлено, в обратном направлении рейс ожидался только в семь вечера, что практически обнуляло возможность быстрого дезертирства.

Сразу за перроном в чистом поле был разбит палаточный городок, меж шатров бродили собаки, кони и один верблюд.

Молодые люди сразу бросились фехтовать-рубиться между собой на огороженом загоне, девушки завели заунывные песнопения и хороводы, а людей посолиднее, вроде Никиты Ефимовича отправили на творческую встречу с профессором, прочитавшим интереснейшую лекцию про драконов Курской магнитной аномалии, во время которой многие слушатели с удовольствием подремали.

Потом были объявлены средневековые состязания с главным призом — лицензией на добычу дракона. Никита Ефимович сам не понял, как оказался одним из судей — Великим Седым Магом. Вначале он робел, но потом освоился, поддался общему азарту, тряс посохом и даже иногда грозил отступникам от правил честной игры самым страшным волшебным чардовством.

Соревнования начались с того, что в загон выпустили домашнюю утку, и по ней со всех сторон начали пулять из луков. В ошалелой вопящей птице мгновенно проснулась генетическая память, она вспомнила свое дикое прошлое, изо всех сил хлопая крыльями, тяжело взлетела, перемахнула через ограду, а потом рванула со всех перепонок куда глаза глядят, так ее и видели. Впрочем, на обед все равно подали жаркое из дичи, а также эль и вересковый мед производства местной пивоварни.

Еще были сражения на деревянных мечах и пластиковых лопатах для уборки снега. Состязание по переносу громадного бревна живо напомнило Никите Ефимовичу картину первого коммунистического субботника на станции Москва-Сортировочная. Гвоздем программы стал турнир конных рыцарей. Участники, для безопасности одетые в хоккейную форму, бодро трусили навстречу другу на пони, держа наперевес волшебные копья, рассыпающиеся в опилки и стружки от первого же удара.

Впрочем, победителя в схватках определить не удалось, претендентов оказалось двое. Один был рыжий здоровяк с двусторонним топором, весьма похожим на настоящий. Другой — верзила в белой черкесске и метательными ножами на груди вместо газырей.

Первый громко обзывал другого оркаганской шестеркой, а тот его в ответ — нацгульским прихвостнем. На взгляд Никиты Ефимовича, поведение молодцев было чересчур театральным, но кто эту чернокнижную шпану знает…

Дабы не доводить дело до членовредительства, встал главный судья — заместитель по политико-воспитательной работе, как послышалось, великого мага Парамона. Он объявил ничью, а лицензию на дракона — глянцевую бумагу с вязью — предложил вручить Никите Ефимовичу, как он сказал, за сивость головы, а также преданность делу чародейства и большой вклад в достижения магического хозяйства. Разумеется, о его конкретных заслугах дельное вряд ли кто-то мог сказать, включая самого арбитра, но с очевидной сивостью никто не спорил.

Натужно улыбающийся Никита Ефимович воспринимал происходящее как шутку. Он, раскланиваясь налево и направо, выслушал жидкие аплодисменты, взял бумагу, и под марш «Тролли в Тироле» проследовал в старый облезлый «УАЗ», рассчитывая в качестве награды вскоре оказаться дома.

Но вместо этого его завезли в какую-то чащобу, подвели к домику, огороженному частоколом, нажали на кнопку звонка и оставили одного.

Минуты через полторы к Никите Ефимовичу вышел небольшой лысый мужичок лет шестидесяти в калошах, джинсах и телогрейке, накинутой на голое тело. Он протянул руку и произнес слово, похожее на пароль:

— Мармыжиус.

— Что-что?

— Мармыжиус. Звать меня так.

— Что за редкое имя? — удивился Никита Ефимович и, поскольку оно ему кое-что напомнило, поинтересовался: — А к станции Мармыжи Курско-Воронежской железной дороги вы случайно не имеете отношения? Видите ли, пару раз мимо проезжал, и…

— Родовое гнездо там наше было, — хмуро сказал мужичок.

— А знаете, я догадывался! Название у станции какое-то странное, что-то с ним не все в порядке…

— Ладно, дело прошлое… Чего там у тебя?

Он взял из рук Никиты Ефимовича лицензию, повертел в руках:

— Ишь, ты! Ну, проходи.

Однако, закрыв калитку, Мармыжиус преобразился. Отбросив и до того едва заметные следы любезности, он прижал гостя к забору и, прищурив глаза, начал запугивать:

— Че сюда приперся?! Да ты знаешь, кто я?! Я — грандис антигуманус бестиус! Да я сейчас кровь тебе пущу! Сожру за один проглот! Стоит мне только пальцем щелкнуть, в дракона перевоплотиться, и пощады не жди! Проклянешь тот день, когда на свет явился!

Никита Ефимович от такого напора опешил и, между нами говоря, немного струсил, но потом догадался, что сказочная игра продолжается, скорее всего, даже под видеокамерами, и негоже пятиться ему, только что получившему высочайший манифест. Он выкатил грудь колесом и гордо заявил:

— Успокойтесь, гражданин! Между прочим, я — Великий Седой Маг из самого Средиземья!

— Да хоть из Черноземья…

Следующую тираду Никита Ефимович попытался произнести как можно более грозным голосом, впрочем, не скрывая иронии:

— Меня уполномочил сам товарищ поролон… То есть Парамон Великий! Документ — вот он, у вас в руках! Или вы собираетесь вероломно нарушить все конституции, мировые законы и уложения, включая правило упавшего бутерброда?

Мужичок сразу сник, поежился под телогрейкой, и буркнул:

— Да вижу я, вижу, что лицензия есть… Деваться некуда, пошли…

Мармыжиус привел гостя в сарай, в центре которого стояла обагренная кровью плаха с воткнутым в нее топором. Никита Ефимович ощутил тревогу и почувствовал опасность. Хозяин ударом по топорищу ловко ухватил инструмент, очистил место, встал на колени, положил голову на колоду.

— Эй, товарищ, вы чего?!

Не поднимая головы, мужичок забормотал:

— Чего-чего… Старый я! Превращаться в дракона перестал, огонь в потрохах закончился. А у тебя — лицензия… Меня, может, не сегодня-завтра в Красную книгу включат… Еще про толерантность какую-то говорят… Что ждешь, бери секиру, руби молодецкую голову, да и дело с концом!

— Ты чего, сдурел? Не буду я тебя рубить!

— Правда не будешь?

— Не буду!

Мармыжиус поднялся:

— Ну тогда пошли… Хотя нет, погоди…

Он достал из кармана телогрейки телефон, потом взял оглоблю и вручил ее Никите Ефимовичу.

— Вот, подержи… Да нет, не так, повоинственней, лицо позлобнее. Ага, хорошо… Сейчас еще раз щелкну, потом подчистим, подмажем, фотографии выйдут что надо. Заодно диплом тебе вручу. Какой-какой… победителю дракона!

— Зачем он мне?! Да не побеждал я никого!

— Чудак-человек! Как это не побеждал?! Вот именно, что победил, а потом благородно сохранил жизнь… Я ведь последний из рода Мармыжиусов…

Они зашли в дом, где хозяин достал из шкафа грамоту в роскошной деревянной резной рамке, а потом предложил:

— Давай, за знакомство!.. Заодно продезинфицируем.

Они дернули по стопке самогона, настоянного на пахучих травах.

Мармыжиус окунул в бутылку стилет, затем уколол острием палец.

— Зачем?! — попробовал ухватить его за руку Никита Ефимович.

— Без печати недействительно! — остановил его потомок рептилий, выдавил кровь и капнул на грамоту.

Они выпили еще. Никита Ефимович, икнув, высказал неодобрение:

— Ну ты, брат, и работенку себе нашел!..

— А что делать? Как говорится, завербовался в циклопы — один глаз долой…

Никита Ефимович напирал:

— А если завтра ухарь явится, который топориком махнет?

— Все равно когда-нибудь кто-нибудь к кому-нибудь придет, — философски отвечал Мармыжиус.

— И что, ты будешь просто так сидеть, очередного идиота вроде меня в гости ждать?

— Уеду! — насупившись, отвечал хозяин. — В Мармыжи уеду, на родину!..

До обратной электрички оставалось больше часа. Пьяноватый Никита Ефимович шел к станции, чувствуя умиротворение от завершающегося выходного, предвкушая удивление своих новых сподвижников и радость детей. На его указательном пальце блестел подарок — перстень с большим красным камнем, похоже, из лотка цыганской бижутерии. На телефон вскоре потоком посыпятся фотографии, самой эффектной будет та, где он, словно Самсон, раздирает рот какой-то жуткой змееподобной твари.

Тем временем за забором Мармыжиус задвинул засов и пошел в дом, потирая шрам на шее, который в последнее время что-то ныл, ведь так непросто каждый раз из-за какой-то лицензии отращивать новую голову.

Игорь Васильевич Серебряков родился в 1967 году в Воронеже. Окончил факультет журналистики Воронежского государственного университета. Работал корреспондентом областной газеты «Молодой коммунар». Публиковался в журналах «Подъём», «Петровский мост», в региональных изданиях. Живет в Воронеже.

The post Кое-что о Дине Риде, трех березах и британской буржуазии first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Автор

В начале двухтысячных мои издательские дела были на подъеме, все шло как нельзя лучше. Однако все чаще меня стала беспокоить одна вещь, а именно — недостаток знаний в области бизнеса. Рынок насыщался, конкуренция возрастала, ситуация требовала, как говорят профессионалы, развития новых компетенций. Бизнес-образование в ту пору было сплошь иностранным. Особенной популярностью у молодой наглой офисной поросли пользовалось МВА, что расшифровывалось как «Master of buisness administration». Отметя совсем уж несообразные предложения, я выбрал более или менее приемлемое, отвез туда документы и оплатил требуемую сумму.

В сентябре новый учебный год стартовал, и я на целых четыре семестра снова стал студентом.

Надо сказать, публика здесь подобралась довольно специфическая. Учащаяся делились на две большие, практически не пересекающиеся группы. Первую составляли люди, работающие топ-менеджерами, либо имеющие свой собственный бизнес. Как и я, ощутив нехватку знаний, о которых у нас в стране до недавнего времени понятия не имели, они пришли за необходимым инструментарием. Люди эти были уже состоявшимися, свободными и даже где-то расслабленными.

Во второй группе наблюдалась совершенно иная картина. Это была в основном молодежь. Злая, постоянно напряженная. В глазах большинства из них читалась открытая и непоколебимая готовность идти к поставленной цели по головам. В основном это были менеджеры среднего звена, которые надеялись в результате обучения получить серьезное продвижение по службе. Общаться с ними было трудно, да и разговаривать особо было не о чем. А вот со многими из первой группы мы даже подружились.

Алексей работал коммерческим директором фирмы, производящей бытовую химию — гели, шампуни, жидкое мыло, пену для бритья и прочую необходимую в быту дребедень. Несмотря на довольно прозаический род деятельности, он обладал чувством юмора, был не прочь пропустить после учебы стаканчик-другой, так что мы сошлись с ним довольно близко.

Впрочем, через непродолжительное время знакомства стала заметна одна странная особенность его характера. В нем словно уживались одновременно два человека. Один — веселый, жизнерадостный, креативный, юморной, ответственный, надежный. Второй — злобный, жадноватый, обуреваемый самыми низменными страстями, не признающий никаких этических норм. Что удивительно, эти два персонажа никогда не смешивались. Один приходил на смену другому. Причем предсказать, кто именно придет в следующую минуту, было совершенно невозможно. Только что Алексей казался вполне нормальным человеком, как вдруг ни с того ни с сего начинал изощренно троллить кассиршу в магазине, официанта в ресторане, или нести какую-нибудь провокационную чушь при посещении, скажем, банка. Создавалось впечатление, что это ему кажется забавным, хотя со стороны выглядело ужасно.

В тот вечер лекции были особенно нудными. У нас появился новый преподаватель, который, старательно копируя манеру западных коучей, с ужимками и массой риторических вопросов изрекал банальности, причем с таким видом, словно сам только что их придумал. Слушать его было невыносимо, поэтому мы в перерыве собрали вещички и тихо улизнули из здания. Была зима. Шел снег, и мы предпочли поскорее добраться до заведения, где можно было в спокойной обстановке выпить пару кружек пенного. Отыскался уютный подвальчик, где мы и расположились за большим дубовым столом.

— В минуты, когда я слушаю пустое словоблудие, вроде сегодняшнего, меня невольно начинают одолевать сомнения: не зря ли я заплатил деньги данному заведению, — счел нужным я заметить.

— Это точно, — согласился Алексей. — Жаба поддушивает. Хотя вся наша продвинутая молодежь на занятиях. Пишут. Может, им нравится?

— Нет. Просто их жаба душит гораздо больше, чем нас.

Мы рассмеялись.

Я решил поддержать общегуманитарную тональность разговора:

— Их мир, да и само поле зрения настолько сужены, что они ничего не замечают вокруг. Как по канализационной трубе пробираются. Труба длинная и вонючая. Идут, стиснув зубы и зажав нос. Только где-то впереди маячит светлое пятно. Причем что за пятно — непонятно. А уж о том, что за пределами трубы, они понятия не имеют. Только в последнее время у меня такое ощущение, что именно там и находится настоящая, подлинная жизнь. И что занимаемся мы, если честно, какой-то ерундой. Тратим на нее драгоценные мгновения, отпущенные свыше. Посмотришь непредвзято, а вокруг столько необъяснимого и даже странного, что становится ясно одно — ни черта мы не знаем ни о мире, который нас окружает, ни о самих себе.

— Например?

— Да за примерами далеко ходить не надо. Вот хотя бы недавно со мной странный случай произошел, два или три дня назад. Хотя нет, тут надо по порядку. Во дворе, в котором я рос, была компания ребят. Мы, как водится, тесно общались, с кем-то дружили, с кем-то враждовали, хулиганили. Одним словом, все друг друга хорошо знали. Среди них был некто Толян. Парень без царя в голове, хотя и беззлобный. После армии пить начал, впрочем и до этого склонности имел. Одно время мы с ним вместе тусовались чуть ли не ежедневно, поскольку у него случился роман с моей одноклассницей. Потом наши пути разошлись. Я поступил в институт, и меня поглотили другие занятия. Впрочем, я встречал его еще несколько раз, когда приезжал к родителям на старую квартиру. Толян продолжал бухать и пробавляться случайными заработками. Короче, у него все шло в том же русле. Пару дней назад я снова оказался в районе Масловки. Закончив свои дела, тормознул какого-то бомбилу, сел, назвал адрес. Поехали. Минуты через три водила мне говорит:

— Привет.

Я взглянул на него. Совершенно незнакомый человек. Ни единой чертой ни о чем не напоминает.

— Не узнал? — продолжил тот.

— Нет вроде, — пожал я плечами.

— Я Толик. Толик Митрофанов.

Я вгляделся в лицо водителя. Естественно, люди со временем меняются. Какие-то черты становятся менее заметны, появляются морщинки и прочие признаки возраста. Но и в этом случае человека можно узнать. Даже если человек непрерывно бухал несколько лет, все равно базовые линии остаются неизменными. Даже при помощи пластической операции невозможно радикально изменить такие показатели, как ширина скул, высота лба, общие очертания подбородка… Но в том-то и дело! Передо мной сидел совершенно другой человек! Другой во всем — во внешности, в манере говорить, во взгляде. И утверждал при этом, что он Толик Митрофанов!

— И что ты ответил? — поинтересовался Алексей.

— Поначалу я растерялся. Затем предложил обменяться телефонами. Тот ответил, что он есть в социальных сетях, пиши, мол, туда.

— И что дальше?

— Ничего. Скоро приехали, я вылез, и он укатил прочь. До сих пор не могу понять, что все это значило.

— В социальных сетях искал?

— Искал. И даже нашел. Того Толика. Ну, пополнел немного, обрюзг. Но вполне узнаваем. Вот только все последние записи сделаны почти восемь лет назад. Одним словом, странная история.

— Это как посмотреть. Странная, если пытаться понять с логической точки зрения, или с той, которой нас учат в известном заведении, — Алексей махнул в сторону, где, по его мнению, располагался институт. — Но если посмотреть с другой… Например, Толик умер, а его душа вселилась в другого человека. Или его поработил какой-нибудь демон, радикально изменив внешность, — Алексей рассмеялся.

— Или что он попал в аварию, и его восстановили из частей трупов других людей. Как Франкенштейна, — решил я пошутить в ответ.

— Ну да. Ты прагматик. Гораздо охотнее поверишь в другую бредовую теорию.

— У меня в жизни было много случаев, когда в иное не поверить было просто невозможно. Про свою бывшую благоверную я тебе как-то рассказывал. Та еще ведьма… Но здесь другое. Я о настоящих, реальных ведьмах. А они, уверяю тебя, существуют. Поверить в это действительно трудно. И не потому, что разум упрямо твердит: «Такого не бывает». Нет. Тут страх. Сильный, иррациональный. Это как два мира с разными законами, разными способами восприятия. И на двух стульях сразу усидеть не получится. Для того чтобы поверить в тот, другой, нужно свой обычный мир полностью разрушить. Все, во что ты верил, что знал, что любил, чему тебя учили с детства. Это как камень в сказках, который лежит на перекрестке, и на нем написано: «Направо пойдешь — такая судьба будет, налево — совсем другая, а прямо — вообще голова с плеч». И если уж выбрал дорогу, назад отыграть не удастся. Впрочем, заглядывать за поворот мне все же иногда удавалось. Скажи, ты в жизни хоть раз встречал ведьму?

— Конечно. Не только у тебя бывшая была ведьма.

— Я не шучу. Я вполне серьезно. И не в переносном смысле.

— Судя по вопросу, ты ведьм встречал в большом количестве.

— Несколько раз пересекался. Ну, и потом кое-какую литературу смотрел. Знаешь, их очень легко узнать даже по внешним признакам. Во-первых, их существует две разновидности. Ведьмы низшие и высшие. Низшие, как правило, имеют тяжелую, иногда выдающуюся вперед нижнюю челюсть. Иногда у них в этой челюсти есть выступающие над другими зубами клыки. У них тяжелые руки и ноги, немного нарушена координация, из-за чего кажется, что их узловатые, жилистые конечности непропорциональны: руки длинны, а ноги — наоборот, коротки. Очень глупы. Недостаток ума восполняют хитростью и злобностью. Вообще во всем их облике есть что-то старушечье. Даже в сексе это ощущается. Я бы назвал это эффектом высохшего дерева. Взгляд у них пристальный, почти немигающий. Впрочем, такой же взгляд и у второй разновидности. Немигающий, гипнотизирующий. Только эти умные, ухоженные. Худые, стройные, грудь не более второго размера. Как правило, имеют длинный пальцы с наманикюренными ногтями. Тщательно следят за своим внешним видом, ходят в фитнес, делают пластические операции. Очень часто работают, ну, или подрабатывают фотомоделями. Холодны и расчетливы. К семейной жизни не стремятся, детей заводить не хотят. Но даже если это делают, то любви к детям не испытывают, относятся, скорее, как к собственности. Впрочем, «любовь» для них вообще пустое слово. У них другая система координат. На мужчин производят магнетическое воздействие. Виртуозно умеют молчать. Невербалкой владеют в десятки раз лучше, чем речью. Часто занимаются йогой, интересуются эзотерикой, оккультизмом. Их вообще привлекает все, что связано с возможностью манипулировать людьми. Прекрасно мимикрируют. Если ведьмы низшие делают это довольно топорно, то у этих обычно в запасе целый арсенал масок — от деловой леди до девушки тургеневского типа. Как правило, у них есть один или несколько воздыхателей, которых они динамят, но от себя не отпускают, подпитываясь от них материально и энергетически. Этакая «консерва». Первый секс с ними обычно происходит по пьяни. Алкоголь снимает барьеры, а также желание постоянно вести игру в кошки-мышки, от которой они тащатся даже больше, чем от секса. Не жди от нее нежностей и сантиментов. К мужчинам в целом относятся как к используемому ресурсу. Впрочем, как и ко всем остальным людям.

Алексей рассмеялся.

— Прямо целое социологическое исследование. Диссертация. Только под последнее описание едва ли не половину всех баб можно отнести.

— Можно. Но настоящая из них — малая часть. Остальные лишь им подражают. Так сказать, формулу успеха считывают. Тут только обезьянничанье глупое получается. Без соответствующей энергетики — дуры дурами. А в принципе… классная диссертация получилась бы! По крайней мере, полезная… Знаешь что? — я посмотрел на Алексея. — Лучше я расскажу тебе одну историю. Лично со мной произошла. Причем недавно. В начале октября я ездил на Гоа. Про этот бездельный отдых для балбесов со всего света я был наслышан. Про наших дауншифтеров, практически переселившихся туда под предлогом духовного самосовершенствования, мне тоже рассказывали. Про транс-дискотеки не трезвонил только ленивый. В принципе, я ожидал увидеть что-то вроде Дурацкого острова из «Незнайки на Луне». По дороге из аэропорта в автобусе я познакомился с парнем, которого звали Виталик. Он был тоже заточен на позитив. Так что наши настроения совпали. Я ему про психологию, он мне про страны, в которых успел побывать. В общем, коммуникация завязалась вполне прочная. Поселились мы в одной гостинице и потом повсюду болтались вдвоем. Мы легко заводили знакомства, общались со всеми исключительно позитивно, практикуя разные психологические штучки и приемы, вроде разрыва шаблонов, якорения и тому подобного. Под конец мы так раздухарились, что с нами начали приключаться забавные случаи.

Во дворе отеля, где мы жили, был бассейн. Вокруг него росли пальмы и прочие образцы местной флоры. Днем обычно стояла нестерпимая жара, а здесь, в тени, можно было вполне сносно коротать время. Возле бассейна на шезлонгах почти всегда кто-то возлежал. Обычно это были дамы.

Мы только что вернулись из поездки в соседний городок и теперь обсуждали увиденное. Внезапно взгляд Виталика привлекла молодая красивая женщина, в изящной позе лежащая на шезлонге. Не прошло и пары минут, как рядом с ней нарисовался какой-то накаченный бугай, золотая цепь на шее которого недвусмысленно говорила о сфере его деятельности. Бандос, видимо, заметил наш недвусмысленный интерес к его даме, но до конца не был уверен, поскольку не слышал, о чем именно мы говорили. Наконец он решил показать, кто в доме хозяин. Нырнув с бортика в воду, он ушел на глубину и, проплыв вдоль всего бассейна, вынырнул недалеко от того места, где располагались мы. Увидев это, Виталик, недолго думая, сорвался с места и с криками «Ух ты! Вот это да! Как круто!» подбежал к мужику. «Как вы этому научились?» — услышал я его восхищенный вопрос. Мужик, не ожидавший такой реакции, растерялся — все же не случайно мы практиковались в такой вещи, как разрыв шаблона. Увидев же, что в собеседнике нет ни агрессии, ни какого-либо двойного дна, охотно пошел на контакт. Похоже, его достала необходимость все время «держать лицо», и он истосковался по обычному человеческому общению. Оказался и вправду бандосом из Уфы. Женщина была его новой молодой женой, с которой он приехал сюда в свадебное путешествие. Минут через двадцать общения бандос настолько проникся к нам, что в дальнейшем, встретив где-нибудь в баре или у того же бассейна, обычно подходил и говорил: «Пойдем пообщаемся».

Я рассказываю это к тому, что с любым человеком из этого мира, даже с бандитом, при желании всегда можно найти общий язык. Но не с теми, кто принадлежит миру другому. В этом мы смогли убедиться буквально через пару дней.

Где-то на побережье, по слухам, располагался очень красивый пляж, и мы решили посетить его. Даже машину заказали на завтрашнее утро. Сегодня обедать мы собирались в ближайшем ресторане и договорились встретиться с Виталиком у бассейна. Закончив дела в номере, я спустился вниз. Виталик был уже на месте и даже оживленно беседовал с какой-то девицей, расположившейся в шезлонге у бассейна. Здесь же присутствовал бандюган из Уфы с женой. Я подошел. Виталик, как выяснилось, разговаривал не с девицей, а со своим старым знакомым. Девица лишь молча наблюдала за ними. Пристально, практически не мигая. Что-то мне показалось знакомым в этом стрекозьем взгляде.

«Вот, знакомься, это Таня», — представил мне Виталик девицу и принялся дальше разливаться соловьем о том, как мы несколько дней назад ездили в соседний штат. Минут через десять бандюган засобирался и вместе с женой отправился куда-то обедать.

Мы остались втроем. Виталик продолжал беспечно щебетать, девица молчала и лишь изредка коротко отвечала на вопросы, обращенные прямо к ней. Не монотонно или скучно, а так, словно на секунду вдруг выглядывала из-за дерева. Во время разговора взгляды, естественно, обычно бывают обращены на говорящего. Виталик опять что-то пел про местные красоты. Я случайно взглянул в сторону и поймал на себе пристальный немигающий взгляд. Неподвижный, пронизывающий. В этот момент я заметил у нашей новой знакомой такую особенность, какую не встречал ни у кого более из людей. Дело в том, что у нее была двойная радужка. Не в том смысле, что внутри она была темнее, а снаружи светлее, образуя мягкий градиент. Нет. Это была именно двойная радужка. С обводкой. Вначале шел черный зрачок, потом радужка зеленого цвета, темная обводка, а потом еще одна радужка, уже каряя. Это было настолько странно, что я даже растерялся. Придя в себя, не смог не поинтересоваться на этот счет.

«У нас в семье это встречается, — ответила Таня. — Еще у бабушки было. Она слыла колдуньей».

Мы посмеялись. После чего Виталик вдруг пригласил ее назавтра поехать с нами на пляж. Я удивился, что он не посоветовался со мной, но промолчал.

Я так до конца и не понял, что привлекло Таню в нашу компанию. Возможно, та фонтанирующая энергия, которой мы буквально искрили, когда на пару взаимодействовали с окружающими. Уже после этого разговора у меня зародились смутные подозрения. В уверенность они превратились, едва мы утром уселись в машину и двинулись в путь. Я сидел впереди, рядом с водителем, они вдвоем сзади. Примерно минут пять все было очень мило, а потом началось то, что я уже научился распознавать очень хорошо благодаря своему прошлому жизненному опыту. Виталик, как всегда, без умолку болтал. Дама слушала, но на полную катушку включила невербалку. Похоже, Виталик поплыл уже тогда. В дальнейшем наша спутница действовала безошибочно.

Когда мы приехали, тут же сходу попыталась перехватить инициативу: шла, вырвавшись вперед, чтобы мы были вынуждены идти следом и подсознательно отдали и в другом инициативу. Прием известный. В шезлонге на пляже принимала живописные соблазнительные позы. Что-то спрашивала у одного, а когда тот начинал отвечать, не дослушав, задавала вопрос другому, показывая, что отдает предпочтение именно ему. Одним словом, умело провоцировала на конкуренцию.

Нужно отдать должное, делалось все мастерски. И мне стоило большого труда не поддаться на провокации. Виталик же влип по полной программе. Началось с того, что он предложил ей пойти поплавать вдвоем. То есть то, чего она добивалась — разделить — у нее получилось. Самое забавное состояло в том, что она, похоже, понимала, что я вижу и отслеживаю, что она делает. Было ощущение, что мы идентифицировали друг друга и теперь ведем молчаливый поединок, в котором несчастному Виталику досталось роль не просто статиста, но своего рода буфера. Единственным правильным решением было не давать ей того, чего она хочет.

Однако эта борьба, особенно принимая во внимание совершенно одуревшего Виталика, сильно выматывала. Виталик же был полностью подавлен. Ходил за ней, как хвостик, пытаясь любым способом привлечь еще большее ее внимание, ловя каждый жест, каждый взгляд. До сих пор я его еще ни разу таким не видел. Пытаться объяснить что-либо человеку, находящемуся практически в состоянии гипноза, было бесполезно. Он бы не только ничего не понял, но даже не услышал бы. Любая моя попытка в данном направлении была бы воспринята как намерение ввязаться в конкуренцию. Виталик был полностью заточен на данный сценарий. Таня, судя по всему, расставив эту ловушку, терпеливо ждала, изредка поглядывая в мою сторону с едва заметной усмешкой.

Решив максимально дистанцироваться от ситуации, я сходил пообедать, потом искупался на другом конце пляжа. Затем говорил с людьми по поводу аренды жилья, задавал вопросы по бизнесу. Одним словом, не обращал ни на Таню, не на Виталика никакого внимания.

Таня, видя, что со мной не получается, продолжала плющить Виталика, который с видом бессмысленного зомби повсюду таскался за ней. Когда он отлучился ненадолго в туалет, я повернулся к ней и спросил:

— Что ты с ним сделала?

Та с наигранным удивлением ответила:

— Что сделала? Я? Ничего.

Я усмехнулся:

— Знаю я вас.

— Это кого?

Я хотел ответить «ведьм», но промолчал.

— Я просто тебя уважительно на «вы» называю.

Не скажу, что все эти выкрутасы добавили мне хорошего настроения. На Виталика было жалко смотреть. Похоже, Таня видела, что хотя бы мое настроение ей удалось испортить, и это давало ей легкую сатисфакцию.

Наконец мы вернулись в гостиницу. Дама ушла к себе в номер, а мы пошли к бассейну.

— Ну что, дружок? — спросил я. — Облажался по полной?

Виталик даже как-то вздрогнул. Видя, что тот по-прежнему ничего не понимает, я начал объяснять. Надо отдать ему должное, въехал в ситуацию он почти сразу.

— Мне казалось, что что-то не то, — признавался он. — В первую очередь по твоему поведению… Я чувствовал, что мной манипулируют, но мне это было даже приятно. Лишь бы быть рядом, лишь бы быть с ней… Во что бы то ни стало. Со мной еще никогда такого не происходило. Я полностью потерял волю. У меня даже под конец начала непроизвольно возникать эрекция… Блин! Вот ведьма!

Разъяснив Виталику, что к чему, я увидел, что энергетический захват ослаб, а потом и вовсе ушел. Постепенно мы вернулись к прежнему драйву. Мы опять травили анекдоты и смеялись.

Тут появилась Таня. Увидев нас в таком состоянии, она очень удивилась. И тут прокололась. Изумленно глядя на меня (не на Виталика!), она произнесла:

— Что-то ты как-то слишком быстро восстановился.

Услышав эту фразу, даже Виталик обалдел от столь полного подтверждения всего сказанного мной ранее.

— Ни фига себе! — невольно вырвалось у него.

Таня запоздало поняла, что проговорилась.

— Я вовсе не то имела в виду! — добавила затем, прокалываясь окончательно.

После этого Виталик пару дней ходил полностью обалдевший. Сказал, что такого экспириенса у него еще не было. С Татьяной я больше не общался, а Виталик вообще шарахался от нее, как от чумы. Через день мы уехали путешествовать по Южному Гоа.

Некоторое время Алексей молчал. Потом рассмеялся.

— Да, история убедительная. А вообще встречается и не такое…

— Слушай, что-то нам пиво долго несут, — перебил я его. — Пойду, посмотрю.

Я встал и подошел к барной стойке.

— Прошу прощения, — обратился я к бармену. — Мы заказывали пиво. Времени прошло уже минут десять — пятнадцать, а нам все не несут.

Бармен обернулся.

— Официантка отлучилась. Через минуту подойдет.

Его взгляд упал на мою руку, лежащую на стойке.

— Какие у вас интересные кольца, — заметил он.

На мизинце и безымянном у меня были надеты два серебряных кольца, заказанных у ювелира. В то время я увлекался древней славянской мифологией, поэтому на одном был изображен знак бога Велеса, а на другом — орнамент «цветок папоротника».

— Да, кольца неплохие, — кивнул я.

Бармен протянул вперед руку и чуть поднял манжету рубашки. На запястье красовалась татуировка, изображающая «черное солнце». На другой руке был «коловрат» и какая-то руническая надпись.

— Понятно, — я кивнул.

— А я так и подумал с самого начала. Сразу видно, что наш, — улыбнулся бармен. — Сейчас все будет. Я сам принесу, — добавил он.

Я вернулся к столику.

— Представляешь, — сказал я Алексею. — Благодаря кольцам за своего приняли, — и я рассказал ему о бармене.

Не успел я закончить, как бармен сам подошел к столику, поставил перед нами две кружки, улыбнулся и весело мне подмигнул.

— На ловца и зверь бежит, — сказал я, когда бармен отошел.

— Это точно. Только иногда такого можно словить… — отозвался Алексей.

— В смысле?

— Так и быть, я тебе одну историю расскажу… Хочу сразу предупредить: это мне не померещилось и не приснилось, не пригрезилось после чрезмерной выпивки. Все от первого до последнего слова — правда.

— Уже интересно, — я сделал приличный глоток из кружки.

— Было это лет восемь назад. Я жил тогда в Бирюлево. Рядом с домом у нас были гаражи. Я там часто торчал, поскольку купил старенький «Форд» и пытался его довести до ума. Доводить там было что, поскольку купил я эту развалюху довольно дешево. Соседом по гаражу у меня был некто Серега. Он тоже ковырялся в гараже почти каждый день — пытался реанимировать поржавевшую «девятку». Через какое-то время мне удалось починить «Форд», и буквально же на третий день я попал в историю с автоподставой. Сделано все было грамотно, не подкопаешься. Выставили мне такую сумму, что не дай бог. Заплатить я ее не мог, поэтому бандюки стали прессовать меня на отъем машины. Что делать, я не знал. И вот как-то раз я поделился своим горем с дядей Васей — то ли местным сторожем, то ли смотрящим за гаражами. Это был суровый мужик с насупленными бровями и колючим волчьим взглядом. Его здоровенная квадратная фигура внушала всем страх и невольное почтение. Что я вдруг с ним разоткровенничался, понятия не имею.

Тот окинул меня внимательным взглядом.

— Через час зайди в мой бокс. И захвати бутылку беленькой, — сказал он.

Я сходил в магазин, после чего явился в его бокс. Дядя Вася привычным движением вскрыл пузырь и разлил его содержимое по стаканам. Мы выпили. Потом еще. Все это происходило в полном молчании. Наконец дядя Вася устремил на меня свой колючий взгляд.

— Ты, кажись, парень свой, — сказал он. — Тебе к Меркелю надо.

— Это фамилия такая?

— Нет, погоняло. У него ружье есть фирмы «Меркель». Говорят, больших денег стоит.

Я удивился такой странной логике, но только пожал плечами.

— И где его найти?

Дядя Вася взял телефон и набрал номер. После этого с минуту что-то в него бубнил.

— Сегодня вечером зайдешь в кафе «Встреча». Знаешь, где находится?

— Знаю.

— У него там сегодня что-то вроде дня рождения.

— Что-то вроде?

— Ну да. Когда у него день рождения на самом деле, никто не знает.

Я снова удивился, но лишь пожал плечами.

Часам к семи я собрался во «Встречу». Незадолго до выхода ко мне зашел Серега и стал просить в долг аккумулятор, что стоял у меня в гараже. Решив, что провожатый мне на сегодня явно не помешает, я сказал:

— Пойдем со мной. По дороге доскажешь, что тебе нужно. Заскочим в одно местечко, а потом пива выпьем.

Серега, в виду халявного аккумулятора, а тем более халявной выпивки, тут же согласился.

Скоро мы подошли к кафе. Возле него стояло десятка два припаркованных не самых дешевых автомобилей. Судя по всему, этот Меркель был каким-то местным авторитетом. Что он мог потребовать взамен за свое покровительство, я понятия не имел.

Внутри оказалось довольно значительное количество людей. Дамы в вечерних нарядах, мужчины тоже при параде. То ли день рождения, то ли корпоратив какой-то — непонятно. В центре за столиком сидел мужчина лет сорока с тонкими усами и зачесанными назад темными волосами. Внешне он походил на мафиози или наркобарона времен сухого закона в США, какими их обычно изображают в кино. Вместе с ним за столиком сидели еще три девицы — красивые, ногастые, в длинных платьях с открытыми декольте. На входе в зал дежурил метродотель, и я сказал ему передать Меркелю известие о своем прибытии. Тот подошел к столику и прошептал виновнику торжества что-то на ухо. Меркель взглянул в мою сторону и поднял руку. Я подошел. Серега жался возле.

Возникла пауза. Меркель внимательно разглядывал меня. Вдруг одна из его спутниц привстала.

— Авеша! — воскликнула она изумленно.

— Точно, авеша, — повторила другая.

Тотчас по залу пронеслось: «Авеша! Авеша!»

— Выходит, дядя Вася не обманул, — проговорил Меркель. — Проходи, усаживайся. А беде твоей мы поможем.

— Спасибо, — я запнулся. — Я тут с приятелем. Мы с ним вместе пройдем?

Меркель приподнял бровь и посмотрел на Серегу. Тот как-то сразу сжался под его взглядом.

— С этим нельзя, — ответил Меркель брезгливо. — Он же собака.

— В каком смысле? — не понял я.

— В самом прямом.

Внезапно Серега закрыл лицо руками и медленно опустился на четвереньки. Потом, вытянув шею вверх, протяжно завыл. Я был настолько ошарашен, что не мог произнести ни слова. Вокруг раздался смех.

— Пусть подождет там, — сказал Меркель, указав на вход. — А ты вон туда садись, — он указал на столик, за которым сидела жгучая брюнетка.

Я подошел. Брюнетка тут же протянула мне руку для поцелуя.

— Стелла, — представилась она.

О чем мы говорили, я не помню, потому что у меня из головы не шел Серега. Что с ним стряслось? Почему он вдруг начал себя так странно вести?

— Я вижу, ты совсем меня не слушаешь, — сказала Стелла. — О приятеле своем беспокоишься. Пойдем, я тебя отсюда выведу. Не готов ты еще.

Она улыбнулась и пошла в коридор. Я двинулся следом. Скоро мы оказались в холле, где располагался гардероб. Серега сидел в углу на коленках, бессмысленно озирался по сторонам и чуть слышно скулил.

— Теперь бери своего друга и уходите отсюда.

Я поднял Серегу, кое-как одел и вывел на улицу. Мы довольно быстро дошли до дома. Всю дорогу Серега молчал. Молчал и я, потому что попросту не знал, что сказать.

Дома я некоторое время приходил в себя. Я не мог понять, что это было. Галлюцинация? Гипноз? Кто все эти люди? И что такое авеша?

Через час в квартире зазвонил звонок. Это была жена Сереги.

— Что с ним произошло? Где вы были? — начала она орать прямо с порога. — Пришел, сразу выпил полбутылки водки, а теперь воет и бьется головой о стену!

Я схватил куртку, наскоро обулся и бросился к соседнему дому. Жена не солгала. Серега был в полном неадеквате. Лицо его было в крови, на голове виднелось несколько порезов. Увидев меня, он притих.

— Я его на улицу выведу. Там ему наверняка полегчает.

Я выволок Серегу на лестничную клетку.

— Идиоты! — донесся сверху голос жены. — Нажрутся всякой дряни, а потом дурку вызывать нужно!

Хлопнула дверь. Услышав это, Серега внезапно встрепенулся и с рычанием бросился по ступенькам вниз, головой вперед, туда, где располагалась чугунная батарея. Ударившись о нее, он обмяк и затих.

Кое-как я вытащил его во двор. Снегом вытер кровь с лица, надел шапку. По всему выходило, что его нужно вести обратно, во «Встречу». В конце концов, смогли из него дурака сделать, так пусть теперь вернут все на место.

Мы шли по темной заснеженной дороге. Навстречу никто не попадался. Только какая-то старуха, увидев нас, остановилась и молча уставилась в нашу сторону.

— Ну и куда ты его тащишь? — спросила она, когда мы проходили мимо. — Ему в церковь надо, а он тащит…

— Вы что-то знаете об этом?

Старуха, более ни слова не говоря, повернулась и пошла прочь.

— Вы вообще кто? — крикнул я вслед, но не получил ответа.

Скоро мы добрели до кафе «Встреча». На двери висел замок, а внутри, похоже, никого не было. Машины с парковки тоже куда-то пропали. Между тем Серега, пользуясь тем, что я его отпустил, сполз вниз, стал на четвереньки и залаял. Затем задрал морду вверх и протяжно завыл. Я поднял его и поволок прочь. Церковь в районе была одна, и добираться до нее пришлось с полчаса. Калитка в ограде была заперта. Однако неподалеку я увидел в ограде дыру: один прут был выломан. Мы пролезли в дыру и подошли к церкви. Возле самого входа в храм стояла скамеечка. Серега сел на нее и буквально в следующую секунду заснул. Я боялся, как бы он не замерз, но все мои попытки разбудить его оказались безуспешны. Я просидел рядом почти до рассвета, периодически проверяя, дышит он или нет. Ранним утром появился церковный служка, который, смерив нас недовольным взглядом, отпер дверь. Я попросился внутрь погреться. Тот нехотя впустил. Еще часа полтора мы провели внутри, прежде чем Серега проснулся. Он абсолютно ничего не помнил о произошедшем. Последним его воспоминанием было, как мы отправились на какую-то встречу. Я не стал ничего объяснять. Сказал лишь, что встреча не состоялась, что мы взяли бутылку водки, выпили ее, а затем он отключился. Я довел его до дома, потом сам отправился спать.

Алексей остановился.

— И что? Ты больше не встречал этого Меркеля?

— Нет. Через полгода мы переехали на другую квартиру. У жены умерла бабка и оставила ей трешку в девятиэтажке на «Речном вокзале». Удивительно то, что автоподставщики меня больше не беспокоили. Исчезли. Как корова языком слизала.

— Выходит, они взамен так ничего и не попросили? Я имею в виду всю эту странную компанию.

— Нет, — пожал Алексей плечами.

— Очень… необычная история.

Я помолчал.

— А что такое «авеша»?

Алексей снова пожал плечами.

— Понятия не имею. Пытался найти, но так ничего и не нашел.

В это время к столику подошел бармен. Подмигнув мне, как старому знакомому, он спросил:

— Может, еще по кружечке?

Под его взглядом мне стало неуютно.

— Нет, спасибо. Нам уже пора…

Оставив ему чаевые, мы вышли на улицу.

— Значит, говоришь, точно ничего не померещилось? — спросил я через некоторое время.

Алексей усмехнулся.

— Нет, не померещилось. Да ты не напрягайся. Я бы сам не поверил, если б кто рассказал.

— Да… — протянул я. — Все-таки определенно нас не тому учат. Не тому.

Невесело рассмеявшись, мы пошли к метро.

С того времени прошло более десяти лет. Остается лишь добавить, что с Алексеем мы скоро поругались и прекратили общение. Уж очень мне надоел все чаще и чаще вылезающий из него на свет божий Мистер Хайд.

Того бармена я больше никогда не видел, хотя заходил в подвальчик потом еще несколько раз.

А совсем недавно я все же смог найти в интернете, что означает «авеша». За последние десять лет интернет вообще сильно разросся. Вот что я прочел:

АВЕША. В индуизме — личность, которая по своей природе не является воплощением бога, но наделена им некими качествами или энергией для выполнения определенной миссии. В йоге — использование чужого тела (от простого влияния до полного обладания им).

Что из этого верно, я так и не смог до конца понять.

Игорь Олегович Родин родился в 1965 году в городе Москве. Окончил Московский педагогический институт им. Ленина, аспирантуру Института мировой литературы РАН. Второе высшее получил в сфере бизнеса. Прозаик, поэт, переводчик, драматург. Автор многих книг, выпущенных в ведущих издательствах страны: «Вече», «АСТ», «Эксмо», «Педагогика-пресс» и др. Победитель литературных конкурсов им. Крылова, Достоевского, Куприна, Блока. За вклад в литературу награжден ведомственными медалями. Член Союза писателей России. Проживает в Москве.

The post Авеша first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».

Месяц июль. Все кусты отцвели.

Летние дни, как и жизнь, все короче.

Что-то с годами вращенье Земли

стал я сильней ощущать, между прочим.

Так же, как травы, деревья, цветы,

чувствую остро земное вращенье…

Даты, прощанья, погостов кресты

слишком свое ускоряют движенье…

Нет уж поблизости лиц дорогих.

Скрыло их где-то вращенье земное.

Мир, что меня окружает, без них

жизненно движется вместе со мною.

Птицы в лесах, на ромашках шмели

чувствуют, слышат движение это…

Скоро и мне успокоиться где-то

даст круговое вращенье Земли…

* * *

Снова звезд холодных россыпи

плавит красный окоем…

Мы все ближе, ближе к осени

с каждым августовским днем.

Снова блеск вечерней лунности

все беззвучней и грустней.

И все дальше мы от юности,

от большой весны своей.

Зыбкий миг туманной алости,

след закатной ворожбы…

Мы все ближе, ближе к старости

с каждым окликом судьбы.

Да, в сердцах померкнут вскорости

ласки, слезы, соловьи…

И все дальше мы от горечи

невозвратности любви…

* * *

Серебрится листьями белая ветла.

В середине августа жизнь еще светла.

Жизнь еще не кончилась перед той чертой…

Ласточки высокие вьются надо мной.

Ласточки веселые, сизые крыла…

В середине августа жизнь еще тепла.

Звуки воробьиные в зарослях кустов.

А рябина красная — лакомство дроздов.

К лепесткам цикория ластится пчела.

Середина августа. Жизнь еще мила.

Греет солнце спелое травяной покров.

Никому не хочется скорых холодов.

Надо мною кружатся белых два крыла…

Середина августа. Долгой жизнь была…

* * *

Поле щедрым светилом согрето.

Ветер веет нежданным теплом.

И сентябрь — продолжение лета.

Но желтеет каштан под окном…

Видеть солнце — сердечная радость.

День и этот уйдет не спеша.

Ласка глаз, губ некрашеных сладость…

Но исполнена грусти душа…

Звездный мир и прекрасен, и вечен.

И к себе манит он неспроста…

Путь к высокой мечте бесконечен.

Но дорога судьбы прожита.

А с небес — столько теплого света!

Мы идем по траве босиком.

Но сентябрь — окончание лета.

И каштан порыжел под окном…

* * *

Осенний парк, осенний свет,

октябрь, круженье листопада…

И мне сейчас, на грусти лет,

другого времени не надо.

Остывший парк уходит в сон.

Прохлада. Тишь. Листвы шуршанье…

Янтарным сном заворожен,

огнем кленовым окружен,

лелею на сердце прощанье.

Игра цветастого костра…

Берез оранжевые свечи…

Прощанья светлая пора.

А значит, будет сладость встречи…

И мне сейчас на грусти лет

другого времени не надо.

Осенний парк, осенний свет…

Октябрь. Шуршанье листопада…

ЭТОТ ДЕНЬ

Это знаковый день в природе.

Ждешь, как чуда, его не зря…

Ах, как жаль мне, когда проходит

день тринадцатое ноября!

Что-то есть в этом дне такое,

не сравнимое с днем другим…

И небесное, и земное

им связалось узлом тугим

в сердце хрупком и даже стало

хоть каким-то щитом от бед…

В этот день становлюсь я старше

всех своих пережитых лет.

И молюсь я, чтоб свет пролился

чуть подольше на мир земной,

чтоб на час этот день продлился

и побыл бы еще со мной…

Но свершается сдвиг в природе,

землю инеем серебря…

И в мгновенье, как жизнь, проходит

день тринадцатое ноября…

* * *

Январь остался позади,

хоть снег поскрипывает хрустко.

Но странный ток шумит в груди —

и радостно, и тут же грустно.

Уйдет метели кутерьма

и ветра зябкое дыханье…

Но все ж — уходит не зима;

уходит жизни колыханье.

Холодных дней унылый бег

мы переносим, словно бремя.

…Вернутся в мир мороз и снег.

Но где ты будешь в это время?..

ПРЕКРАСНАЯ АННА

            Памяти военкора Анны Прокофьевой

Нельзя таким красивым погибать.

Таких на гибель посылать не надо.

Она детей могла бы нарожать,

для наших глаз — и солнце, и отрада.

Жестокий этот мир несправедлив,

он выбивает лучших непрестанно.

В себя влюбила всех, соединив

и жизнь, и смерть, улыбчивая Анна.

Незабываем каждый репортаж

в ее экипировке камуфляжной.

Армейский этот серый камуфляж

ей был к лицу, прекрасной и бесстрашной.

Она глазами, голосом своим

осталась здесь, уйдя в миры иные,

навек отныне став еще одним

неотразимым символом России1.

ЮНЫЙ ОГОНЬ

Никакая февральская вьюга

не остудит в душе те года.

Мы когда-то любили друг друга,

и казалось — уже навсегда.

Нас свела подмосковная школа,

нашу тайну надолго сокрыв…

А в открытом окне радиола

изливала бессонный мотив…

Был уже для тебя неминуем

всех подруг удивленный укор…

Запаленный твоим поцелуем,

тот огонь не угас до сих пор.

И в армейские годы разлуки

долетали в сибирскую даль

той манящей мелодии звуки,

согревая в январь и февраль.

Это было в истаявшем веке.

Мне глаза прикрывает ладонь…

Жизнь не гаснет, пока в человеке

все струится тот юный огонь.

Мы когда-то любили друг друга…

И на пройденных лет рубеже

ледяная февральская вьюга

тот огонь не задула в душе…

* * *

Вот и эта зима прожита,

вот и эта взята высота

на пути к запредельному свету…

Позади проливные снега,

и февральских заносов пурга,

и бредущая горечь по следу.

Первый мартовский день растопил

горький снег, что я сердцем испил

до краев за мертвящую зиму.

Жизнь еще не иссякла в груди.

И нахлынет еще — подожди —

то, что грезилось невозвратимо…

Запах трав и небес бирюза,

птичий гомон, ночная гроза —

все опять, как и прежде, вернется…

И в оттаявшем сердце моем,

зимним, долгим объятое сном,

неизбывное чувство проснется…

СТРАСТНАЯ ПЯТНИЦА

Сегодня умер Бог.

Два дня до воскрешенья.

Два дня, чтоб каждый смог

душой достичь прощенья.

За то, что мир — во зле,

в огне, в тисках порока,

за то, что на земле

казнили люди Бога.

Чтоб не накрыла тень

тот Свет, сошедший Свыше,

чтоб Он на третий день,

воскресший, нас услышал.

1  17 апреля 2025 г. Анна Прокофьева награждена Орденом мужества. Посмертно.

Валерий Васильевич Хатюшин родился в 1948 году в городе Ногинске (Богородске) Московской области. Служил в ракетных войсках в Сибири. Работал на строительстве КамАЗа и газопровода «Север—Центр». Окончил Высшие литературные курсы при Литинституте им. А.М. Горького. Автор более пятидесяти книг поэзии, прозы, критики и публицистики. Лауреат отечественных и международных литературных премий. Член Союза писателей России. Главный редактор журнала «Молодая гвардия». Живет в Москве.

The post Оклики судьбы first appeared on Ежемесячный литературно-художественный журнал «Подъем».