меню

(473) 228 64 15
228 64 16

Во мне слишком много моря…

АЛЕКСАНДРА ВЕРЕТИНА

Стихи (Предисловие Вячеслава ЛЮТОГО)

 

Стихам Александры Веретиной присущ своего рода нравственный почерк, когда все события окружающего мира и взаимоотношения людей поверяются авторским чувством правды, справедливости и милосердия. Ее строки ассоциативно весьма сложны. Ту или иную поэтическую коллизию поэтесса представляет читателю как свод сопутствующих обстоятельств — ярких, драматичных, представленных живо и чрезвычайно индивидуально. Собственно, так и пишется интимная лирика, однако плотность образов у этого автора исключительно велика. И необходимо напряженно следить за мыслью и эмоциями поэтессы, чтобы итоговый слепок ее души, представленный в стихотворной форме, завладел и твоим сердцем.

Художественное зрение ее лирической героини способно увидеть людей и пространство в мельчайших деталях. Творческое существование автора здесь, кажется, балансирует на грани жизни и смерти: любовь — отсутствие любви; дружба — предательство; доброта — исчезновение доброты… Одновременно, в ее строках живет этическая оценка происходящего, отсутствует обвинение и озвучивается только укоризна.

Многообразие отблесков реальности и мифа у Веретиной — в основе самой ткани ее стиха, в которой разговорной речью поверяются многие высокие смыслы — причем безо всякого циничного снижения, как это порой принято в модернистской литературе. Лирическая героиня с некоторым сомнением примеряет к себе высокие образцы, потому что считает себя малодостойной фигурой. По существу, здесь все стихи — о трудном духовном пути, на протяжении которого выясняется нетленность и живое присутствие идеала в грубой реальности.

Русский язык в поэзии Веретиной многообразен, его формы порой как бы играют друг с другом, порождая новые смыслы, однако в этом нет ничего от той легкомысленной и безответственной игры в слова, которой сегодня увлечены многие молодые стихотворцы.

Поэтический стиль Александры Веретиной, вбирая в себя творческие наработки русской лирики последних десятилетий, замечательно соединяет в себе и умение сказать длинно, по-городскому подробно, и способность уронить скупые слова, единственные в своем роде, как это принято в традиционной отечественной поэзии. Примечательно, что стихи поэтессы, как представителя молодой поросли воронежской литературы, часто близки людям старших поколений. И это — очевидное свидетельство весомости авторского таланта, способного соединять времена.

 

Вячеслав ЛЮТЫЙ

 

 

ИХТИС1

 

Иногда — но не часто — когда мне совсем темно

(расползается волокно, обнажая дно,

все опоры ложатся по принципу домино) —

Он приходит. Садится. Смотрит с особым смыслом.

Говорит: «Не ной. Я — не Ной, но ковчег за мной».

Он затягивается сквозь кашель (табак дрянной),

И я чую арктический холод его спиной,

На которой — отметины «крест не донес до Лысой».

То есть, как бы на это еще посмотрел Господь…

Но сейчас мне семь смертных грехов не страшны, не спорь,

Если есть и восьмой, он — весь мой, я возьму восьмой! —

Но оставьте меня в моем непокое! С болью

Каждый миг в мою память вгрызается, как фреза:

Он берет меня за подбородок, глядит в глаза,

Говорит: «Выходи. Отсюда. И лучше — за-

меняй кому-то солнце собою».

Это близко к спасенью. Но кто тут меня спасет…

Он хватает меня в объятья, почти трясет:

«То есть, мне можно даже так?» (ему можно все!)

Но я зло усмехаюсь в ответ. Выставляю палец —

Безымянный. На правой. Который хранит ожог.

И, казалось бы, тут до развязки один шажок…

Он склоняется. Дальше (я молча глотаю шок) —

Дует на руку, как ребенку. В восторге пялюсь,

Потому что в нем тьма того, что зовется «свет»!

Потому что в нем смелость смеется, что смерти нет.

Я пыталась пойти поперек, заявляя: «бред!»,

Только пу сердцу просится этот разрез — продольный.

И не надо накладывать швы! Таковы дела,

Что я помню, откуда вышвырнута была.

Он уходит потом, уходит… Но два крыла

На моей спине — отпечатки его ладоней.

 

* * *

 

Рокот рождается в глубине, набирая все больше мощи.

Во мне слишком много моря. Как столбик ртути,

Оно поднимается, ищет путь, заполняет грудь, и

Сердце сдается. Наверно, ему так проще.

Море ломает кости. Его из меня не выгнать,

К этому не привыкнуть. Боюсь итога.

Море зудит в каждой поре. Его слишком много —

Не выпить, не выплакать и не выплыть.

Я не вмещаю. Оно не прощает и не щадит —

Рвется наружу с прокрутами, лупит в горло,

Вдох перерезав. Покуда в песок не стерло,

Лезвие упираю в трахею, что твой бандит.

Море в суставах скрипит. Сто историй в его просторе

Отшелестело, и голос со временем огрубел.

Губы мои — соль и мел, свет не мил, снег не бел,

Кровавый туман в глазах.

Тысяча децибел.

Во мне слишком много моря.

 

* * *

 

Утром ты получаешь отдельный ключ.

Это — когда ты не ждешь ни побед, ни выгод,

Это — когда понимаешь, что свет колюч,

Тьма — милосердней; она оставляет выход.

 

Ты не смогла быть хорошей, а мир хотел

Строить святого из самой негодной глины

(что-то из физики, про притяженье тел,

что-то другое, про «клин вышибают клином»)…

 

Это — когда выходя из его двери,

Вспомнив святых, что отцветшие губы сжали,

Ты так устанешь носить свое «нет» внутри

(ты никогда не просилась на их скрижали)!

 

Ты не смогла быть хорошей — и черт с тобой,

Хватит блуждать меж огней и агоний агнца!

Это — когда ты решишься в последний бой —

И обнаружишь его восходящим к танцу.

 

Ангелы в небе хмурятся и скорбят,

Как по ножам ты шагаешь, молясь неслышно.

Это — когда выбор делает сам себя,

Ты не сумеешь понять, почему так вышло.

 

Перед чертой — слишком больно и горячо…

Может быть, глупо бороться, не зная — с тем ли?..

 

Так — от ладони, ложащейся на плечо,

Падаешь в траву, вжимаясь спиною в стебли.

 

Это — когда над богами и над людьми,

Шквалом дыханья сметает святые лики,

Это — когда, обмерев, принимаешь мир

Ночью взахлеб в раздавленной землянике,

 

в запахе горького дыма, в слезах, в поту,

в тяжести теплой, к земле придавившей крепко…

Так не на свет ты рождаешься — в темноту! —

кстати, в рубашке (чужой, как нарочно — в клетку).

 

Там, где закатишь истерику и зрачки

за горизонт (что разорван, как тот напульсник),

там, где к лопаткам прилипшие стебельки

слишком похожи на шрамы (да ну и пусть их!) —

 

там ты встаешь, ожидая удара в грудь

(бьется в нее только сердце, тревожно сжавшись)…

Это — когда ты не можешь в глаза взглянуть,

и предпочла бы в них даже не отражаться.

 

Свет беспощадно ползет по сырой траве,

плачет взахлеб в раздавленной землянике,

он продирался сквозь страх в твоей голове,

дрожь в твоем теле, боль в твоем громком крике,

 

свет не готов простить тебя, свет — не брат,

он наточил лучи, он — борец за правду,

как под ножом, распадаешься аккурат

на монумент тишины и на страх «что завтра»?

 

Это — когда ты готова узнать «умри!»

в вашем почти вавилонском речесмешенье —

 

Ты получаешь ключ от его двери —

И надеваешь вместо креста на шею.

 

1 Ихтис (др.-греч. — рыба) — древний акроним (монограмма) имени Иисуса Христа, состоящий из начальных букв слов: Иисус Христос Божий Сын Спаситель. Часто изображалась аллегорическим образом — в виде рыбы.

 


Александра Александровна Веретина родилась в поселке Анна Воронежской области. Окончила Воронежский государственный педагогический университет. Работала воспитателем в детском саду. Автор трех книг стихотворений — «Мимо…», «Наскальная поэзия», «Местонеимение». Участница Воронеж­ских областных совещаний молодых литераторов (2010, 2016). Лауреат Исаевской премии молодым литераторам Воронежской области. Живет в поселке Анна Воронежской области.