меню

(473) 228 64 15
228 64 16

Под корой

АНАТОЛИЙ АВРУТИН

Стихи

 

ДУХОВНАЯ КРОВЬ

 

В поэзии Анатолия Аврутина странным образом переплетаются счастье и горе, надежда и отчаяние, яркий свет — и даже не тьма, а сумрак, поглощающий линии и цвета всего живого, одновременно заглушая звуки неумолка­ющей жизни. Это сочетание противоположных начал делает его стихи тревожными, они будоражат душу и заставляют ее ценить всякое мгновение неуловимого бытия.

Взгляд поэта внимателен к деталям, предметы у него имеют вес и форму, у них есть своя индивидуальность. И в то же время его лирический герой кажется существом из другого мира, ветер непостижимой судьбы занес его в наше время и пространство. И он принял их как родину, почувствовал тепло струящейся в жилах крови, которая берет исток в сердце матери. А его давние предки мерцают в памяти именами, событиями, лицами — и это также кровь, только духовная.

Образность строк Аврутина легка и свободна. Поэт может соединять вещи, отстоящие друг от друга довольно далеко, помещать их в тело стиха, и уже там они трепещут, размывая границы лирического высказывания. Притом позволяя льющейся вдохновенной речи облекать плотную действительность и делать ее совсем неоднозначной. Ведь именно такой, не­отвратимой и холодной она бывает, когда человек вписан в нее безоглядно, без намека на какую-либо дистанцию между одинокой душой и бездной рационального социума.

Анатолий Аврутин — художник метафизический. В таком определении нет философской темноты и неопределенности. Для него несомненен Бог, бесценна человеческая жизнь, горька память о прошлом. В художественном пространстве его лирики можно найти много иных акцентов и определений. Однако эти три относятся к числу важнейших, они роднят современного автора с художниками преж­них лет – вне зависимости от давности. Такая преемственность дорога и поэту, и читателю. Потому что каждый из них теперь не одинок.

Вячеслав ЛЮТЫЙ

 

 

 

* * *

 

Средь вселенского накала,

Впереди высоких вод,

Что-то тайное звучало,

Подпирая небосвод.

 

Очищали эти звуки

Весь внимающий распах

И от боли, и от муки,

И от горечи в зрачках.

 

И внимало божье око

Гулу, шедшему извне,

Чтоб светло и одиноко

Раствориться в тишине.

 

От листвы ржавела бровка,

Божий свет сдувало с плеч…

И по зернышку, неловко,

Но проклевывалась речь.

 

* * *

 

Не смогли, не вышли, не дотопали,

Не посмели лишнего посметь.

И стоят-скрипят два чахлых тополя

В том ряду, где Родина и смерть.

 

Им еще скрипеть под непогодиной,

На ветру лечить радикулит,

Снова безответно бредить Родиной —

Той, что под корою и болит.

 

Так болит, что кипень белопенную

Впору им совсем не замечать,

А привычной дрожью подколенною

Липкий страх советует молчать.

 

Не кивать на долю незавидную,

Не кивать ни ныне и ни впредь.

И скрипят стволы радикулитные

Да листва торопится слететь.

 

* * *

 

    «…что русский исход тяжелей, чем еврейский исход…»

                                                                     Надежда Мирошниченко

 

А время кричало в пустом и безветренном поле,

Что русский исход тяжелей, чем еврейский исход.

И аист кружил… Он в полете не думал о воле —

Не думает вовсе о воле свободный народ!..

 

И что-то мешало идти и не думать о бренном,

И что-то велело укрыться в свое забытье.

А это Россия торопко струилась по венам,

В висках выбивая росистое имя свое.

 

И что-то гудело в далекой, нехоженой чаще,

Да так, что казалось — вот-вот и уже бурелом…

Но аист летящий, но аист о чем-то кричащий,

Взрезал беспросветность своим осторожным крылом.

 

И вроде светлело… Все больше являлось народу —

Следили за птицей, чубы к поднебесью задрав.

И вброд перешли они стылую черную воду,

Что в скользких обломках несла очертанья держав.

 

И даль содрогнулась… И что-то вдали заалело.

И плечи не гнулись под вечное: «Мать-перемать…»

А тело болело… Да в венах Россия гудела,

И в тромб собиралась, готовая сердце взорвать…

 

* * *

 

Хоть и солнечно, иней белеет,

Ну а листья летят и летят

Над пустой и безлюдной аллеей —

То ли вкось, то ли вкривь, то ли в лад…

 

И с какой-то неясною силой

Изменяя их стылый полет,

Ветер северный, ветер унылый,

Об оставленных гнездах поет.

 

Он поет, разбиваясь о сучья,

Быстролетно обшарив дупло,

В нем какая-то хитрость паучья,

Для которой пространство мало.

 

А листва, а листва заревая,

Среди парка, что грустен и нем,

Все кружится, полет продлевая,

Все кружится, не зная зачем…

 

* * *

 

                                        Валерию Хатюшину

 

Мы пришли в этот мир

Из холодных квартир,

Где под примус скворчала картошка,

Где за стенкою жил отставной конвоир,

Все приученный слушать сторожко.

Где динамик хрипел от темна до темна

И нигде его не выключали —

Вдруг внезапно объявят, что снова война

И по радио выступит Сталин?..

Этот круглый динамик меня одарил

Знаньем опер, столиц и героев.

Душу «Валенки» грели,

«Орленок» парил,

И танкистов-друзей было трое…

А Утесов хрипел нам про шар голубой,

Но мы знали — объявят тревогу,

И пойдем «на последний, решительный бой»,

Так что, «смело, товарищи, в ногу…»

А теперь ни динамиков нет, ни святынь…

И давно нет в быту керосина.

Телевизор посмотришь: «Нечистая, сгинь…»

Где был дух, там одна Хиросима.

Слышу старых друзей голоса из-под плит —

Им так больно, что мир разворован!

И отрада одна — белый аист летит

Все же выше, чем каркает ворон…

 

* * *

 

Чуть курчавится дым от воткнутой в салат папиросы,

Не идет разговор… И не пьется… И мысли не в лад.

Все ответы даны… Остаются все те же вопросы:

«Что же делать теперь?..» И, конечно же: «Кто виноват?»

 

Да, характер таков у смурного от жизни народа,

Все: «Авось, перебьемся… Авось, доживем до поры…»

Будут мед добывать, а себе не останется меда,

Воздвигают палаты, а хаты кривы и стары.

 

Угорая в чаду, что дарит позабытая вьюшка,

Все боятся чего-то и вечен тот давящий страх.

Но наутро из хаты — чуть свет! — выбегает девчушка,

И сама, как росинка, и солнце несет в волосах.

 

И ее узнают и деревья, и рыбы, и птахи,

И листок золоченый все тщится в ладошку слететь…

Крикнет: «Папа, гляди!..» И отцы забывают про страхи,

И шеломистый купол на Храме спешит золотеть.

 

Засочится смола вдоль недавно ошкуренных бревен,

Мужики пожалеют, что вечером слабо пилось…

— Кто виновен? — спроси. И ответят: «Никто не виновен…»

— А что делать-то нужно? — Так выживем, людцы… Авось…»

 

* * *

 

Первое августа. Завтра Илья.

Серым дождям ни конца, ни начала.

Сохнет-не высохнет стопка белья,

Что накануне жена настирала.

 

Лето на позднем своем рубеже,

Сколько Илью ни зовите Илюшей…

И поселяется осень уже

Первого августа в стылую душу.

 

Значит, мне старые книги листать,

В небе выискивать светлые пятна.

Значит, мне с птицами вдаль улетать,

Точно не зная — вернусь ли обратно?..

 

 

* * *

 

Узколицая тень все металась по стареньким сходням,

И мерцал виновато давно догоревший костер…

А поближе к полуночи вышел отец мой в исподнем,

К безразличному небу худые ладони простер.

 

И чего он хотел?.. Лишь ступней необутой примятый,

Побуревший листочек все рвался лететь в никуда.

И ржавела трава… И клубился туман возле хаты…

Да в озябшем колодце звезду поглотила вода.

 

Затаилась луна… И ползла из косматого мрака

Золоченая нежить, чтоб снова ползти в никуда…

Вдалеке завывала простуженным басом собака

Да надрывно гудели о чем-то своем провода.

 

Так отцова рука упиралась в ночные просторы,

Словно отодвигая подальше грядущую жуть,

Что от станции тихо отъехал грохочущий «скорый»,

Чтоб во тьме растворяясь, молитвенных слов не спугнуть…

 

И отец в небесах…

И нет счета все новым потерям.

И увядший букетик похож на взъерошенный ил…

Но о чем он молился в ночи, если в Бога не верил?..

Он тогда промолчал… Ну а я ничего не спросил…

 


Анатолий Юрьевич Ав­ру­­тин родился в 1948 году в городе Мин­ске. Окончил Белорусский государственный университет. Главный редактор журнала «Новая Немига литературная». В 2005–2008 годах — первый секретарь правления Союза писателей Беларуси. Лауреат международных премий им. С. Полоцкого, Э. Хемингуэя (Канада), «Литературный европеец» (Германия), многих российских и белорусских литературных премий. Автор более двадцати поэтических книг. Живет в Минске.