меню

(473) 228 64 15
228 64 16

Месяц тишины

СТАНИСЛАВ НИКУЛИН

Стихи. (Предисловие Валерия ЧЕРКЕСОВА, Михаила КАМЕНЕЦКОГО)

 

ЗРЯЧЕЕ СЕРДЦЕ

 

26 сентября 2017 года исполнилось бы 80 лет поэту Станиславу Никулину.

 

У поэта Игоря Таяновского (он жил в Великом Новгороде и несколько лет в Воронеже, приезжал и в Белгород) есть стихотворение о «прелестях» жизни поэта в провинции. Рассказывая почти о райском бытовании, он, в частности, пишет, что «хорошо посылать стихи в журналы самотеком: ты им пошлешь, они тебя пошлют». Это, конечно, ирония, но в советские времена так случалось часто. При каждом журнале и издательстве были литконсультанты, которых еще называли «убивцами», они-то и определяли судьбы провинциальных, и не только, поэтов. Отметив что-то положительное в присланных рукописях, «убивцы» обычно начинали один из абзацев словом «к сожалению», тем самым вынося приговор автору.

Примерно такой ответ я ожидал из журнала «Подъём», когда осенью 1982 года послал свою поэтическую подборку в это издание. Основания на неуспех были. В Белгород я приехал недавно, в местной литературной среде еще не прижился, а в Воронеже и вовсе был никому не известен. Но каково же было мое удивление, когда пришел ответ из редакции. Вот он: «Здравствуйте, Валерий! Ваша подборка произвела на меня радостное впечатление, хорошо, что в Белгороде появился такой интересный поэт. Стихотворения «Простор», «Отъезд», «Есть небо и поле…» будут опубликованы в ближайших номерах журнала. Завотделом поэзии Станислав Никулин». И в марте 1983 года состоялась моя первая публикация в «Подъёме», с тех пор я постоянный автор журнала.

Стас (мы вскоре перешли на «ты») публиковал мои стихи, прозу и публицистику часто, а также тексты Владимира Молчанова, Станислава Минакова, Дмитрия Маматова, Михаила Дьяченко, Татьяны Рыжовой и других белгородцев, хотя в 80-е годы никто из нас еще не был членом писательского Союза. Для него важным было качество материала, а не регалии и звания авторов. Однажды он рассказал по телефону, что один из поэтов, к тому времени уже издавший несколько сборников и принятый в Союз писателей, прислал подборку, которая Никулина не устроила. И он, естественно, вернул ее автору. Тот возмутился и настрочил гневное письмо в Воронежский обком КПСС. Стаса вызвали «на ковер», дали указание напечатать стихи жалобщика. И он это сделал, но в подборку включил только стихотворения из уже изданных книг обиженного.

В конце 1987 года Никулин приехал в Белгород, тогда-то мы впервые пожали друг другу руки. Он собирался составлять сборник «Слово о бойце», в который должны были войти стихи о войне не воевавших поэтов — родившихся незадолго до войны, во время нее и уже после Победы. Такая книга увидела свет в 1990 году в Центрально-Черноземном книжном издательстве, в ней напечатаны произведения двадцати белгородских авторов.

В тот приезд, помню, мы сидели в квартире писателя-фронтовика Леонида Григорьевича Малкина. Была застольная дружеская теплая беседа, во время которой Стас больше слушал, чем говорил, хотя он как гость, казалось, мог вести себя и по-другому. Уроженец села Михайловка, что на Тамбовщине, он окончил филологический факультет Воронежского университета, в нем чувствовалась врожденная интеллигентность, свойственная лучшим представителям русского крестьянства.

Тогда Стас взял большую подборку моих стихотворений, и она вышла в июнь­ском номере «Подъёма» за 1988 год. Семь стихотворений, в том числе триптих «Над «Словом о полку Игореве», «Былинное», «Он и она», «Из детства», которые я до сих пор считаю своей поэтической удачей. Причем, публикация была сопровождена автобиографической справкой и фотографией — так в номере был представлен только я.

Иногда мы перезванивались, переписывались, обменивались книгами. У меня хранятся сборники Станислава Никулина «Надежда», «Земные голоса» и вышедший к его 60-летию сборник «На расстоянии сердца» с такой надписью: «Валере Черкесову — светлому и душевному человеку со многими хорошими пожеланиями. Стас. 22 декабря 2007 года».

Сохранились и три письма, написанные пером. Привожу их с небольшими сокращениями. Первое датировано 11 июня 1992 года: «Да, Валера, времена настали не лучшие. А куда деваться? Жить-то надо… Хотя все мы и Россия — Богом забытая. Может, и года в том виноваты, что радости никакой нет и, наверное, у нас уже не будет. А прошлым (ведь было там хорошее) не наживешься и не надышишься. Да и слово родное в тягость стало — не пишется и не хочется писать. И вспоминается только «Я б хотел забыться и заснуть…». И тогда, и сегодня, и завтра люди страдали, страдают и будут страдать. Не для покоя и счастья рождаются они на земле. Это — не их, не наш удел. И все-таки — пиши. Я, правда, понял, что это не главное в жизни. Сердечный привет Малкину, Жуковскому, Шаповалову, Молчанову».

Второе он отправил 14 декабря 1998 года: «Рад был твоей весточке: ведь сейчас многое не надо человеку — одно доброе слово, да и хватит. С остальным — дело сложнее. Забот по горло, но твою просьбу выполняю сразу — высылаю журнал с твоими стихами. Правда, не знаю, когда ты его получишь. С деньгами на пересылку в журнале туго. Большой привет Молчановым».

Третье письмо датировано 28 апреля 2005 года: «Дорогой Валера, спасибо за сборник «Крестный путь». Обязательно прочитаю, как освобожусь. Сейчас доделываю 11 и 12 номера за этот год. Журнал выходит с трудом: денег нам на типо­графские расходы не дают. Обеспечивают только скромный гонорар и скромную зарплату. Наш директор постоянно ходит с протянутой рукой, чтобы набрать нужную сумму на выпуск очередного номера. А стихов присылают и приносят много. Буду крутиться и выбирать лучшие. Будь здоров. Привет всем ребятам». Как видим, Стас в каждом письме передавал приветы белгородским писателям, с которыми встречался во время приезда к нам, ибо, как понимаю, ощущал душевное родство.

Из писем также понятно, что Никулин и в самые трудные для «Подъёма» годы жил журналом, в то время он стал ответственным секретарем, на котором лежала вся работа по формированию номеров. И с ней Станислав справлялся. «Подъём» выстоял, остался заметным в литературном пространстве, в том числе и потому, что не снизил свой уровень, печатая лучшие образцы поэзии и прозы не только авторов, живущих в Центральном Черноземье, но и всей России.

В 2005 году в Воронеже увидела свет антология стихов о войне «Шел солдат…», в нее вошли стихотворения поэтов Центрального Черноземья, воевавших и не воевавших. Ее составил Станислав Никулин. Когда книга вышла, он позвонил мне и сказал, что у него есть авторские экземпляры, и он может передать сборники в Белгород. Несколько раз я ходил на автовокзал, встречал автобус с его посылками. Так антология оказалась в библиотеках нашего города. За составительскую работу Стас был удостоен международной литературной премии «Прохоровское поле», но на ее вручение поэт не смог приехать: в то время он уже тяжело болел.

Весной 2011 года я отправил Станиславу свое «Избранное», но он не успел его получить. В этой книге есть стихотворение, посвященное моему старшему товарищу:

Когда отойдешь от болезни,

и взгляд обострится, и слух —

услышишь в просторах небесных

печальные светлые песни

закатов и скорых разлук.

 

И слов еще не понимая,

мелодии станешь внимать:

вот осень звенит золотая,

зовет перелетная стая…

Не стыдно и зарыдать!

 

Валерий ЧЕРКЕСОВ,

член Союза писателей России

 

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

 

Если бы Станислав Никулин не был талантливым лириком и не написал бы ни одного стихотворения, поэзия все равно посчитала бы его своим за ту огромную подвижническую работу, которую он совершил, собрав сочинения поэтов Воронежского края, отредактировав и составив три коллективных сборника, ценность которых будет возрастать из года в год.

Это, прежде всего, книга стихотворений о Воронеже «Есть город в России» (2004). Совокупное творчество, своеобразная картина родного города, признание ему в любви. Во второй книге, «Шел солдат» (2005), собраны стихотворения 149 поэтов-фронтовиков и детей войны — летопись дней и событий Великой Отечественной и военного тыла, основным лейтмотивом здесь можно назвать строку из стихотворения Адольфа Беляева: «Я помню все, я видел это сам…» Заслугу Станислава Никулина в деле издания этих книг трудно переоценить. Но был еще и двухтомник «Земная колыбель» (2008), в котором он собрал стихи нескольких поколений поэтов Воронежского государственного университета. Три объемные книги всего за четыре года, притом, что в это же время поэт активно работал над собственными стихами, вошедшими в сборник «На расстоянии сердца» (2006).

Он не был «громким» поэтом. Его стихи спокойны, как течение нешироких речек Воронежского края, и так же нежны и светлы, трепетны и благодатны. В наш век всеобщей суеты и спешки они нужны каждому, чтобы окунуться в них, почувствовать их благотворную чистоту и ласку.

Он из поколения детей войны, поэтому его стихи о войне и военном времени так пронзительны и достоверны. Его поэзия — это признание в любви к родному краю, к каждой травинке и дереву, к селу Михайловка Шпикуловского района, к Воронежу. Говоря о них, поэт от своей малой родины обращает взор в дали дальние, осознавая всю необъятность Отчизны, убеждая нас в том, что от родного угла, как от истока, начинается большая Родина — Россия.

Минуло шесть лет, как он ушел. И нельзя не упомянуть о верной спутнице поэта Зое Алексеевне Никулиной, которая делает многое, чтобы сохранить память о нем: публикует его стихотворения, издает книги. Я уверен, что строки Станислава Никулина, искренние, душевные, опубликованные в этом номере журнала, запомнятся каждому, кто неравнодушен к поэзии.

 

Михаил КАМЕНЕЦКИЙ,

член Союза российских писателей

 

 

* * *

 

Сентябрь мой,

месяц тишины и

лета светлой паутины,

твои созревшие рябины

огнем и горечью полны.

 

Сентябрь мой,

месяц тишины

души моей и вдохновенья,

я захожу в твои владенья,

где дали все еще ясны.

 

Сентябрь мой,

месяц тишины,

необъяснимого покоя —

как бы привал перед борьбою,

где дни и ночи холодны…

 

* * *

 

Беспечной юности черты

не пощадила наша зрелость.,.

Какой была красивой ты,

и как легко тогда мне пелось!

 

Всходила тайная звезда

и затмевала все собою,

и даже черная беда

нечерной виделась бедою.

 

Но много августов твоих

и сентябрей моих сгорело,

и горький дым летит от них,

летит к звезде осиротелой.

 

Недолгий или долгий путь

отпущен нам, о том не знаю.

Но я не огорчен ничуть,

что ты теперь совсем другая.

 

Пришла пора — стареем мы

и незаметно, и незримо.

Неуловим приход зимы,

как связь времен неуловима.

 

ПЯТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

 

Как томительно-сладко

вспоминаю порой

старый вальс, танцплощадку,

шумный сад городской!

 

В белых платьях невесты,

робки взгляды ребят.

Духовые оркестры

по России гремят.

 

Не исчезла усталость,

было не до одежд,

но уже начиналось

время новых надежд.

 

И под небом, и в зале,

и в Москве, и в глуши

нам оркестры играли

старый вальс от души.

 

И девчата пьянели

от любви и весны…

И без страха глядели

в завтра дети войны.

 

ПОСЛЕВОЕННЫЕ ПЛАКАЛЬЩИЦЫ

 

Она зашлась, как будто горе

ей не чужое, а свое —

и вот уже другая вторит,

и вот уже ведут вдвоем:

 

«Отходили резвы ноженьки,

отмахали белы рученьки,

отсмеялись уста сахарны.

Глубока твоя могилушка,

без окошек домовинушка…»

 

А он лежал, лицом спокоен,

под темнотой закрытых век,

известный пахарь, бывший воин, —

ну, в общем, русский человек.

 

Рыдали бабки и солдатка

среди сельчан своих, родных…

Как нужно жить самим несладко,

чтоб так вот

плакать за других!

 

У МОГИЛЫ НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА

 

Речей и слов

не надо броских,

ты просто молча здесь постой.

Не всем лежать

у стен Кремлевских,

но всем лежать в земле сырой.

 

Живут они в сердцах и песнях,

ушедшие в последний бой.

Россия,

стала ты известней

от неизвестности такой.

 

В твоих исканиях и взлетах,

в твоей судьбе так велики

и безымянные высоты,

и безымянные стрелки.

 

У времени на перекрестках

немало полегло солдат…

Не все лежат

у стен Кремлевских,

но все за них в земле лежат.

 

СВЕТ МАТЕРИНСКИЙ

 

Эта боль все острей и острее,

не проходит и спать не дает:

мама, мама, ты стала седее

и от времени, и от невзгод.

 

На веку ты узнала такое,

что совсем не досталось другим,

но улыбкой твоей золотою

я всегда от худого храним.

 

Я пришел к тебе

в час непогожий

посидеть у печного огня.

Знаю, ты и сегодня поможешь,

как никто, успокоишь меня.

 

За окошком отчаянный ливень —

и от этого как-то грустней…

Чтобы в жизни

тебя осчастливить,

мне не хватит всей жизни моей.

 

ЧЕРНУШКА

 

Я глаз таких не видел у зверей:

они полны нездешнею печалью,

они живут другой какой-то далью,

где все совсем не так, как у людей.

 

Кто ты тогда?

И чья в тебе душа

мне не дает давно уже покоя?

Когда встречаюсь снова я с тобою,

гляжу в глаза —

и трудно мне дышать.

 

Когда же угадаю твой каприз —

каприз, он ведь бывает и собачий, —

то радостный, то приглушенный визг

сравним, скорее,

с жалобой иль плачем.

 

Нет, видно, не дано тебя понять,

задумчивая добрая Чернушка.

Давай-ка лучше почешу опять

или поглажу беленькое брюшко.

 

Беда уйдет от нас за окоем,

как прочь уходят и дожди, и вьюги…

Мы станем думать каждый о своем,

а будет выходить —

что друг о друге.

 

* * *

 

Не считал, не мерил,

сколько пройдено,

честно, не оглядываясь, жил,

не кривил душою перед Родиной

и перед любимой не кривил.

 

Я не знал ни скупости, ни зависти,

перед правдой

взгляд не отводил.

Вызрели не все, конечно,

завязи —

значит, просто не хватило сил.

 

Только то,

что сделано и начато,

что давно развеялось, как мрак,

болью непридуманной оплачено…

И простите,

если что не так.